Не помню, где читал я, что в туманном Прошедшем, когда столько совершалось, Присочинялось и воображалось, Задался некто необъятным планом — Все мироздание вместить до точки В единый том и, тяжело и много Трудясь над книгой, подошел к итогу И шлифовал слова последней строчки. Но только по случайности, из теми Вдруг выхватив глазами закругленный Рожок луны, он понял, посрамленный, Что позабыл луну в своей поэме. Пусть выдуман рассказ, но из былого Он нам доносит что-то вроде притчи О том, как безнадежен наш обычай Свою судьбу разменивать на слово. Суть ускользает. Этой потайною Ущербностью отмечена любая История, увы, не исключая И всех моих перипетий с луною. Где в первый раз я видел диск чеканный? Не помню. Может, в прежнем воплощенье Из греческого старого ученья? Во дворике у смоквы и фонтана? Есть в жизни среди многого, что было, Часы других отрадней и роднее, — Таков был вечер, когда вместе с нею Смотрели мы на общее светило. Но ярче виденного въяве света Огонь стихов: не знавшая пощады Та dragon moon из колдовской баллады И месяц, кровеневший у Кеведо. Луна была кровавою и алой И в Иоанновом повествованье — Той книге ужаса и ликованья, Но все же чаще серебром сияла. Оставил Пифагор своей рукою Посланье кровью на зеркальной глади, А прочитали (по преданью), глядя В луну, как будто в зеркало другое. Все злее и громадней год от года Волк, скрывшийся за чащею стальною, Чтоб наконец расправиться с луною В заветный час последнего восхода. (Об этой тайне помнит Север вещий, И в тот же страшный день светил померкших Опустошит моря нечеловечий Корабль, что слажен из ногтей умерших.) В Женеве или Цюрихе, к поэтам Причисленный судьбой, без промедленья Я принялся искать определенья Луны, себя измучив тем обетом. Трудясь без отдыха, как все вначале, Я истощал реестрик небогатый, Боясь, что у Лугонеса когда-то Янтарь или песок уже мелькали. Из кости, снега (и другого сора) Сменялись луны, освещая строки, Которые, конечно же, в итоге Так и не удостоились набора. Мне чудилось: поэт между живыми — Адам, что с несравненною свободой Дарит вещам земного обихода Единственное подлинное имя. От Ариоста я узнал чуть позже, Что на Луне есть все, чему возврата Нет, — канувшее время, сны, утраты И обретенья (что одно и то же). Я различал трехликую Диану — Итог Аполлодорова урока; Гюго дарил мне серп златочеканный, Один ирландец — черный символ рока. Пока же, наклонясь над этой бездной, Вылавливал я луны мифологий, Я мог увидеть, вставши на пороге, Ежевечерний диск луны небесной. Теперь я знаю: есть одно земное И ей лишь подобающее имя. Разгадка в том, чтоб, не томясь другими, Смиренно называть ее луною. И не перебирая под рукою Метафоры, одна другой неверней, Гляжусь в таинственный, ежевечерний Диск, не запятнанный моей строкою. Вещь, слово ли, луна — один из знаков В запутанном Писании вселенной, Куда включен любой земной и бренный Удел, неповторим и одинаков. Она — всего лишь символ меж иными, Судьбой ли, волей данный человеку, Который только по скончаньи века Напишет свое подлинное имя.