Игрушечный, тесный, как сдвоенный зеркалом сад, воображаемый город, ни разу не виденный въяве, ткет расстоянья и множит дома, до которых не дотянуться. Внезапное солнце врывается, путаясь в тьме храмов, тюрем, помоек, дворов, лезет на стены, искрится в священной реке. Стиснутый город, расплющивший опаль созвездий, перехлестывает горизонт, и на заре, полной снами и эхом шагов, свет расправляется паветвью улиц. Разом светает в тысячах окон, обращенных к Востоку, и стон муэдзина с вознесшейся башни печалит рассветную свежесть, возвещая столице несчетных божеств одиночество истого Бога. (Только подумать: пока я тасую туманные образы, мой воспеваемый город живет на своем предназначенном месте, со своей планировкой, перенаселенной как сон, — лазареты, казармы и медленные тополя, и люди с прогнившими ртами и смертной ломотой в зубах.)