Борисов Александр Анатольевич

Борисов Александр Анатольевич

 

Борисов Александр Анатольевич

 

Прыжок леопарда.

 

Книга первая.

Окончательный вариант

#doc2fb_image_03000001.png

 

   От автора

   Излишне, думаю, напоминать, что все персонажи, живущие в этой книге, вымышлены. Их сходство с реально существующими людьми - дело случая. В первую очередь, это касается Вальки Ковшикова. Такого повара не было, нет и не надо.

 

Часть 1. Что мы есть? - рысичи!

 

   Глава 1

   Атомная подводная лодка медленно поднималась из глубины. Чуткие щупальца сонара осторожно процеживали поверхность, заполняя динамик привычными звуками: посвистами касаток, скрежетом мойвеных стай и приглушенным стуком далекого норвежского берега.

   - Тихо? - почему-то шепотом осведомился командир.

   - Тихо, - так же шепотом отозвался акустик.

   - Стабилизация сто метров... поехали!

   Из приоткрывшегося контейнера, к далекому солнышку, радостно рванулся пластиковый шарик, цвета бутылочного стекла, увлекая за собой тонкий стекловолоконный кабель.

   Приснувшая на зябкой волне гагара, с шумом рванулась в сторону от невесть откуда появившегося странного предмета.

   Через долю секунды сработала система самоуничтожения. Радиобуй лопнул гулким пузырем, а лишенный плавучести кабель бережно втянулся на глубину.

   Очередной сеанс связи прошел удачно. Любой командир БЧ-4, "отбарабанивший" свое с траверза Нордкапа, где все радиоволны сходят с ума, испытывает законное чувство гордости. Надежная все-таки штука - "Акула-2ДП"!

   Вслед за сигналом подтверждения, из радиоприемного устройства "Каштан", как карта из рукава шулера, с треском вылетела серая лента с прожженной посредине, черной неровной линией. Ее тот час же подхватил шифровальщик и скрылся в своей "конуре".

   - И слова доброго не сказал, паскудник, - лениво обиделся "бычок", - ну, что ж! Примерно с таким настроением и мы подпишем этому грубияну акт на списание этилового спирта.

   Никто из них пока не догадывался, что лодке приказано поменять курс, что окончание "автономки" откладывается на неопределенный срок.

   Точно такая же серая лента "всплыла на поверхность" и в Главном штабе Северного флота. Ровно через двенадцать секунд, что гораздо быстрей норматива, информация легла на стол командующего в виде расшифрованной депеши.

  Тот, не читая, пододвинул ее ближе к собеседнику и даже прихлопнул ладонью, как бы подчеркивая весомость последних слов:

   - Я все понимаю, Виктор Игнатьевич! Да, ваша просьба равносильна приказу. Звонок из Москвы был. Не станем также принимать во внимание ряд объективных причин: износ механизмов, усталость людей и прочее, прочее, прочее. Это старые песни. Я вынужден их исполнять по долгу своей службы - мы люди военные и правильно понимаем значение слова надо. Но все-таки... скажите мне просто, как человек - человеку: не слишком ли это, как бы помягче сказать... несоизмеримо? Нейтрализация атомным подводным крейсером какого-то долбанного СРТ?! Неужели у вас в Конторе нет никаких других вариантов?

   Высокий гость удовлетворенно кивнул и в очередной раз закурил без разрешения.

   - Варианты, адмирал, удел математиков. А мы - практики с творческим складом ума. Скажу даже больше, открою вам небольшую тайну. Речь идет не о каком-то, как вы изволили, выразиться, "долбанном СРТ". Речь идет о вполне конкретном человеке. О человеке, который должен быть под нашим полным контролем прежде, чем сможет оказаться на берегу. И нет у меня на сегодняшний день задачи важней.

   - Тоже мне, Штирлиц! - мысленно усмехнулся хозяин просторного кабинета, - с начала визита ни разу не удостоился назвать меня по имени-отчеству. Забыл, наверное. Интересно, как же он дальше будет выкручиваться?

   А вслух произнес:

   - Он так опасен?

   - Опасен? - как эхо повторил человек в штатском, - несомненно, опасен. Плюс ко всему, он столь же непредсказуем. Информация, адмирал, не для широкой огласки. Я посвящаю вас в суть вопроса исключительно для того, чтобы вы тоже прониклись важностью предстоящей работы...

   Виктор Игнатьевич помедлил, испытывающе посмотрел в глаза визави.

   - Представьте себе человека, который знает принцип действия "летающей тарелки", три способа лечения рака... и вообще... много чего знает. Подозреваю, что все. Представили?

   - Представил. Маленький рост, большие глаза, лысый череп, никогда не знавший растительности, телепат. Ну, что там еще? - "истина где-то рядом"!

   - Вот уж нет, товарищ командующий! Это не инопланетянин. И даже не посланник из будущего. Уникум, о котором я говорю, рожден самой обычной, земной женщиной. Если верить анкетам и метрикам - от самого что ни на есть усредненного советского гражданина. Чуть ли ни алкоголика. Он пеласг, лукумон. Еще точнее - Последний Хранитель Сокровенного Звездного Знания - так он когда-то письменно сформулировал свою данность на этой Земле. Сам до конца не знаю смысла этих понятий. Что они означают: звание, титул, национальность? Но я в это верю. Если отбросить все сверхъестественное, наш подопечный смог бы достичь вершин в любой избранной сфере человеческой деятельности. Но! Но вынужден скрывать от окружающих свой нечеловеческий интеллект.

   - Он нарушил Закон?

   - Обошлось, слава Богу, без уголовщины. Но сам факт его бытия - это полное отрицание всех существующих в мире законов, в том числе - и физических. План утвержден, сбоев быть не должно. В противном случае, как ни цинично это звучит, я б предпочел, чтобы этот самый хранитель был похоронен на дне Норвежского моря. Пусть даже вместе с тем самым "долбанным СРТ" и его ни в чем не повинным, экипажем. Да, товарищ командующий! Есть у меня полномочия отдавать и такие приказы. Но что-то заставляет уйти от столь радикальных мер. Что-то, или кто-то...

   Чокнулся, - подумал, вдруг, адмирал, - точно чокнулся! Меньше всего он был готов к разговору на столь скользкую тему и совершенно не представлял, как вести себя дальше.

   - Можно вопрос? - произнес он после некоторых размышлений, - если не положено, можно не отвечать...

   - Почему же? - улыбнулся человек в штатском. Он, видимо, хорошо представлял, что творится в смятенной душе адмирала. - Вам, - и еще раз подчеркнул, - вам постараюсь ответить.

   - Вы сами... встречали его когда-нибудь, так сказать, лично?

   - Мы не просто встречались. Мы долгое время сотрудничали. Наши дороги плотно пересеклись

  на одном из торговых судов. Он был тогда практикантом. Подрабатывал матросом-уборщиком. А я... наша "фирма" предпочла морской способ доставки людей для выполнения одной деликатной работы за рубежом. Честно признаюсь, он нас тогда очень и очень выручил. А мне, лично, вылечил радикулит. Похоже, навсегда вылечил... тьфу, тьфу, тьфу!

   Московский гость трижды постучал по столу костяшками пальцев и для чего-то добавил:

   - Его, кстати, зовут Антон.

   - Расскажите! - в глазах командующего наконец-то прорезался интерес.

   Виктор Игнатьевич достал очередную сигарету, с удовольствием прикурил ее от фирменной зажигалки "Зиппо", откинулся на спинку мягкого кресла и взял в руки пепельницу, выполненную в виде диковинной рыбы, раскрывшей огромную зубастую пасть.

   - Насколько я понимаю, адмирал, - начал он после некоторой паузы, необходимей для выполнения всех вышеуказанных манипуляций, - симптомы этой поганой болезни, вам хорошо известны. Так вот, приступ был одним из самых жестоких, случавшихся со мной за все прожитые годы. Я лежал пластом в корабельной каюте, как говорится, в полной апатии. Тело мое, даже в бессознательном состоянии, никак не могло избрать для себя положения, при котором боль не так ощутима. Его попросту не было. По малой нужде, стыдно признаться, "ходить" приходилось в раковину умывальника. И то, ценою долгих страданий. Умывальник, кстати, был в полуметре от койки.

  Похожий на воробья судовой эскулап едва успевал пожимать плечами. Его "гремучие" мази, уколы риоперина, мешочки с горячей солью и прочее колдовство не только не действовали - мне, наоборот, становилось еще хуже. Старший группы уже поставил вопрос о моей эвакуации самолетом из ближайшего порта, чем сильно озадачил Москву.

   По "судовой роли" - официально заверенным спискам экипажа - я числился мотористом-газоэлектросварщиком, и уборка моей каюты не входила в обязанности матроса-уборщика. Но, учитывая мое беспомощное состояние, Антон пришел сам. С пылесосом, ведром и тряпкой.

   - Ваша каюта буквально кричит от боли, - заявил он с порога, - а я знаю одно очень старинное народное средство. Такое, что через час будете прыгать. Если хотите, можно попробовать.

   Я вышел из коматозного состояния только лишь для того, чтобы взглянуть на эдакого нахала. С виду - обычный парень. Как у нас говорят, "без особых примет". С такими внешними данными без проблем допускают к экзаменам в разведшколу. Ну, может быть, лоб чуточку высоковат, да глаза слишком умны.

   - Ну что ж, попытайся, - сказал я без всякой надежды в голосе, - глядишь, у тебя и получится...

   - В чем, лично я, сомневаюсь! - закончил он за меня и весело рассмеялся.

   Без особых усилий он поднял меня, как ребенка и бережно поставил на ноги в самом центре каюты, где, как он пояснил, "проходит силовой кабель электропитания грузовых механизмов". Потом опоясал куском медного провода, "в качестве заземления" и отступил к двери.

   Я оказался напротив иллюминатора и не мог проследить за дальнейшими манипуляциями. Помню только, что хрюкнул от смеха, представив себе, как это делалось "в старину": крепостных мужиков с самодельной динамо-машиной, медные пояски... и вдруг!!!

   Вообразите себе мое состояние: вдруг я почувствовал, как теплые сухие ладони, минуя мою черепную коробку, мягко обняли полушария мозга! Мне тогда показалось, что я начинаю сходить от боли с ума.

   - Успокойтесь, - сказал он тихо и буднично, - ничего страшного не произошло. Сейчас я аккуратно обойду мозжечок и вплотную займусь вашими болячками. Для начала уберем соляные наросты с шейных позвонков. Вы слышите, как они осыпаются?

   Я все отчетливо слышал. Слышал, как чуждые руки хозяйничают в недрах моего тела. Это даже покруче, чем стоять под ножом. Потрясение было столь велико, что боль отошла на второй план.

   Это ж надо, - сказал я себе, - сопливый мальчишка, играючи проникает в тренированный мозг разведчика! А есть ли гарантия, что он не прочтет в нем столь же легко то, что тщательно скрыто даже от себя самого? В любом случае - это опасность!

   Он был наивен, очень наивен. И еще не постиг главного: нельзя в этом мире жить и делать добро, не нажив по пути сотню-другую лютых врагов. Но ему было только лишь девятнадцать...

   - Сейчас будет очень больно, - заранее предупредил мой "народный целитель", - я буду освобождать нерв, ущемленный между семнадцатым и восемнадцатым позвонками.

   Боль вспыхнула в голове огненным шаром, но уже через миг лопнула, как радужный, мыльный пузырь.

   - Вот и все, - констатировал он, не без гордости. - Эта операция называется "разрез". И я что-то не слышал, чтобы кто-либо после нее произносил вслух слово "радикулит".

   - Спасибо тебе, парень! Как ты все это делаешь? - психологически контратаковал я.

   Он заметно смутился, пробормотал под нос что-то нечленораздельное, типа "на вахту пора" и вышел вон, позабыв про ведро, тряпку и пылесос.

   - Вот вкратце и все, - Виктор Игнатьевич ввинтил в пепельницу окурок, дотлевший до самого фильтра, глянул в глаза собеседника. - Впечатляет?

   - Не то слово! Вот бы задействовать этого... экстрасенса еще на один сеанс!

   - А что, товарищ командующий? - это мысль! В случае успеха протекцию гарантирую. А что для этого надо? Правильно: дисциплина. А именно - точность и полнее отсутствие всяческой отсебятины. Как говорил товарищ Андропов, "дурак - это еще не беда; беда - коль дурак с инициативой!"

   "В чем - в чем, а в отсутствии инициативы тебе не откажешь!" - мысленно отпарировал адмирал. А "рыцарь плаща и кинжала" целым рядом направленных телодвижений показывал, что уже собирается уходить.

   - Если вопросов нет, будем прощаться! - вслух подтвердил он свои намерения. - С головой окунаюсь в рутину, которую на языке рапортов принято называть "дополнительным обеспечением запасных вариантов". Вам также рекомендую все прочие дела оставить на потом. А на досуге, если на таковой останется время, вот! Ознакомьтесь!

   На стол легла тонкая стопка соединенных скрепкой листов, которую с самого начала беседы старый разведчик так и не выпустил из рук. Как ружье, что в конце первого акта не может не выстрелить.

   - Эти бумаги изъяты при тщательном обыске одной из московских квартир, - пояснил он уже на ходу, предвосхищая запоздалые вопросы командующего. - Там наш объект останавливался, приезжая в столицу. Это, разумеется, копии. И, к сожалению, только лишь то, что удалось восстановить нашим специалистам. Судя по содержанию, он сам еще до конца не постиг всех возможностей своего феномена. Но сколь далеко он шагнул сейчас, можно только догадываться.

   - Дурдом какой-то! - думал адмирал, сопровождая посетителя до дверей. Перестройка, ускорение, гласность! Теперь вот, пеласги, хранители, экстрасенсы, ведьмаки, колдуны... рушится страна!

   Он проводил неприятного гостя до порога приемной. Сдал, как положено, с рук на руки сопровождавшим того серым личностям. Облегченно козырнул на прощание. Попутно успел удивиться предрасположенности человека к мимикрии. Можно, оказывается, быть совершенно невидимым, если, даже, со всех сторон, ты окружен флотскими офицерами в парадной форме, выдержанной в черных и желтых тонах.

   - Под паласом они сидели, что ли? - вслух удивился командующий, когда гости вышли на улицу.

   Вернувшись в свой кабинет, он долго сидел за рабочим столом, обхватив руками седую голову.

   - Черт бы побрал этих гэбэшников! - выпалил он в сердцах. - Это же надо! Беседовали не более часа, а устал, как будто вагон кирпичей разгрузил! И, главное, не поймешь, то ли Ваньку валяет, то ли, в самом деле, что-то серьезное...

   Перевалив все, что связано с этими мутными делами на широкие плечи начальника особого отдела, дополнительно подтвердив его полномочия, командующий, наконец, остался один. Рука сама потянулась к рукописи, оставленной гостем на краешке рабочего стола. Через мгновение он скользил внимательным взглядом по волнам легкого, убегающего почерка.

 

   Глава 2

   Когда я появился на свет, дед посадил у реки в конце огорода веточку ивы. Посадил сразу после полуночи, при красном свете железнодорожного фонаря, "позыченного" для такого случая у знакомого путевого обходчика. Он знал, когда я приду в этот мир и ждал, боясь не дождаться. Двенадцать мучительных лет таскать в голове осколки снаряда, чуть не похоронившего его под Сталинградом - это очень и очень много. Даже для него, для Хранителя. А на Земле свирепствовал месяц белояр, розоватой пеной клубился абрикосовый цвет, шел 746З-й год от Сотворения Мира. Почти сразу же пошел дождь, то, чуть утихая, то, вновь переходя в ливень. Молнии вспыхивали так часто, что напоминали рвущееся из-за туч солнце. В их свете воздушные пузырьки солдатскими касками плавали в необъятных лужах, а речка грозилась выйти из берегов.

  Когда под порывами ветра упала старая яблоня, дед надел дождевик и выкопал из-под оголившихся корней бочонок дубовой клепки. Унес в дом. Там изрядно хлебнул зеленой, дурманящей жидкости, выскочил на крыльцо и кричал, грозя кулаками сумасшедшему небу:

   Живы еще чады Владыки Земного Мира,    Великого Властителя Велеса,    За Веру, за мощь за Его, радеющие,    Не позабывшие имя Его!    У ветра спросят:    Что вы есть? - рысичи!    Что ваша слава? - в кудрях шелом!    Что ваша воля? - радость в бою!    Что в вашем сердце? - имя Его!

   Я родился в стране вулканов, где в ежесекундной вековой борьбе изнемогают все четыре стихии, терзая мою неокрепшую психику приступами необъяснимой болезни. Ни с того ни с сего, чаще всего пасмурным днем, в голове раздавался повышающийся до визга звон. Легкие переполнялись кислородом настолько, что невозможно становилось дышать. И я не дышал, а только вибрировал телом в такт этому звону. Откуда-то, из черной холодной бездны, нарастал огромный огненный шар. Накатывался, как возмездие, застилая собой горизонт, потом - подминая все сущее. Я сжимался в маленький, пораженный ужасом дрожащий комочек боли. Крик застревал в горле. Пот и слезы текли по лицу. И я припадал к тому, кто успевал подхватить меня на руки. Да так, что не оторвать...

   Такие приступы случались все чаще и чаще. Врачи дружно разводили руками, выслушивая рассказы взрослых о внешних симптомах болезни. Меня же никто ни о чем не расспрашивал. Да я ничего и не сумел бы объяснить. Весь этот ужас существовал тогда где-то за гранью моего понимания. Потом нашелся гениальный эскулап, справедливо посчитавший, что никто ничего не потеряет, если он посоветует непонятному больному просто поменять климат. Вот тогда, наконец, родители и вняли неоднократным увещеваниям деда. Дети, мол, воспримут грехи и слабости наши, и "щадя их, держи в отдалении".

   Это было незабываемое путешествие! Через всю страну я был препровожден в маленький южный городок и в определенные звездами сроки, ступил на порог дома, которому суждено было стать отчим.

   Первое же лето буквально ошеломило жарой. Весь этот зеленый мир существовал под знаком всепроницающего солнца и света в моей душе. Приступы прекратились. Я бегал в трусах, босиком по мягкой прохладной пыли. Вот только сильно страдал от ожогов. Но вечером возвращался с дежурства дед и снимал боль. Кажется, я полюбил его еще до того, как впервые увидел. И он отвечал тем же, но обращался со мной, как с взрослым, как равным себе. А еще, потихоньку, исподволь, учил понимать суть.

   - Тошка, - говаривал дед, когда мы сидели вдвоем в зарослях виноградника, и пили холодный компот, - а ну-ка представь, что ты - бабочка.

   Я закрывал глаза и старательно прислушивался к внутренним ощущениям. Все мысли улетучивались. Оставались лишь плещущее через край, ни с чем несравнимое счастье полета и железная сила инстинкта, влекущая в этот полет.

   Не представляю, как все это выглядело со стороны, но, возвращая меня в реальность, дед оставался доволен.

   - Когда-то, - пускался он в поучительные размышления, - все люди, сызмальства, учились подражать животным, птицам, растениям...

   - Зачем?

   - Чтобы лучше их понимать. Чтобы легче было охотиться, различать лечебные травы...

   - А людям? - перебивал я, - людям тоже подражали?

   - Только воинам чужого, враждебного племени. Потому их и брали в полон, даже, если не было толмача, понимавшего новый язык. А как иначе составишь представление о целом народе: на что способны, в чем сила, слабость, как на сечу идут, не дрогнут ли? Если да, то в какой момент? Есть ли уязвимые места в тактике, индивидуальной подготовке?

   - И мы всех их потом побеждали? - заряжался я воинской гордостью.

   - Мы до сих пор не поняты, а значит, непобедимы! Потомки великого племени утратили Звездные Знания, но до сих пор славятся "непредсказуемой русской душой". Мы Иваны, не помнящие родства, зовущие "мамой" сиротскую корку хлеба. Нация с усеченным, тысячи раз переписанным прошлым. Но даже в таком, исковерканном виде, это прошлое подавляет. Заставляет бояться и ненавидеть. Наша Троица - пот, кровь, да неволя. Наши святцы - история войн на своей территории. Одни нас хотели покорить, чтобы понять, другие, - понять, чтобы покорить. Дальше всех пошли самураи: стали копировать у себя мелочи нашего быта. Отсюда у них внешний вид боевого искусства: стиль богомола, стиль обезьяны, стиль змеи... Вид, но не суть. Они не смогли оторваться от привычного, приземленного. А потому, до сих пор далеки от звезд.

   - А мы близки?

   - Мы близки. Скоро и ты научишься заряжаться энергией Космоса, овладеешь секретами времени, сможешь им управлять только силой своего разума.

   - Скоро - это когда?

   - Скоро - это осенью.

   - У-у-у!

   Кажется, я был способным учеником. Иногда, от нечего делать, я пристраивался "в кильватер" человеку, к которому испытывал интуитивную антипатию. Старательно копировал жесты походку, потом проникал в его внутренний мир: читал скучные, взрослые слова, срисовывал образы и картины, постепенно вживался в них. И вдруг, представлял, что спотыкаюсь и вот-вот упаду...

  Когда "объект", матюгаясь, поднимался на ноги, восторгу моему не было предела.

   Как-то за этим занятием меня и застукал дед. Тогда я впервые узнал, что такое "березовая каша". Очень неприятная штука. Даже, если заблокировать боль.

  Впрочем, дед, или, как его еще называли, Степан Александрович, и сам был хорош. Он никогда не выписывал газет. А между тем, ежедневно появлявшийся в три часа пополудни хромой почтальон, исправно закладывал в наш деревянный почтовый ящик "Правду", "Гудок" и "Сельскую жизнь". То ли потому, что воевали на одном фронте, то ли опять виновато дедово "колдовство"?

  Ознакомившись с прессой, он разносил ее ближним соседям, по принадлежности, привычно ругая почтовое ведомство, которое "вечно все путает". Я ему этим глаза не колол. Ведь взрослым не делают замечаний. Дед очень любил читать, но не мог позволить себе что-нибудь выписать. Он тащил нас с бабушкой на свою мизерную пенсию. А она почему-то не получала совсем ничего...

   Осень! Я ждал ее пуще Нового Года! И вот, наступил этот день. Дед привел под уздцы лошадь, запряженную бричкой. Лошадь была рыжей и очень смирной, с белой звездой во лбу. Звали ее Лыской и мы друг другу очень понравились.

   Бабушка Лена собрала нас, как на Северный Полюс. Столько пирожков напекла, что, кажется, за месяц не съесть! Сумка, да еще и целый мешок!

   Выехали на рассвете, пока не так жарко. Дед держался за вожжи, а я клевал носом, потому, что первый раз в жизни проснулся за час до рассвета...

   Когда под колесами громко захлопали настилы деревянного моста, солнце стояло уже высоко. Мост был длинный, с высокими перилами и заботливо отряженной пешеходной дорожкой. На другой стороне реки начинался хутор. За хутором приютился погост. К нему дед и правил.

   Около старенькой деревянной часовни остановились. Дед сноровисто распряг Лыску и, стреножив, пустил пастись. Минуту-другую он постоял, выбирая нужное направление и решительно шагнул через беззубый заборчик. Я тащил тяжелую сумку с припасами и еле поспевал за ним, уверенно лавировавшим между бессистемно разбросанными частоколами оградок. Даже могильные кресты в изумлении разводили руками.

  У расползшегося, придавленного временем холмика, дед присел на траву. Он долго смотрел в никуда, шевеля беззвучно губами. Когда я подоспел, он взял у меня тяжелую сумку, расстелил под крестом рушник и выложил на него первую попавшуюся закуску. Налил "мензурку" и опростал. А мне есть не хотелось. До сих пор, спустя много лет, и крошки не могу проглотить на кладбище. Наверное, еще не пора.

   Вот и тогда я только глазел во все стороны. Здесь всюду кипела жизнь. Из полого железного креста припадали к земле дикие пчелы. Им тоже, наверное, нравились пирожки со сладким повидлом. На акации у часовни хрипло горланило воронье. Где-то на той стороне дурными голосами орали козы...

   Дед "приложился" еще пару раз, и тихо запел какую-то грустную, тягучую песню, исполненную еле сдерживаемой внутренней мощи. А я опрокинулся на спину, пропускал сквозь себя слова и рисовал на глубоком голубом небе причудливые образы, навеваемые мелодией. Песня еще звучала, когда налетевший откуда-то ветер поднял, закружил над моими глазами успевшую нападать листву. Потом, как это обычно бывает на юге, изо всех небесных закутков высыпали тучи.

   - Это не ты песнею своею дождь накликаешь? - спросил я, когда "акын" сделал короткую паузу, чтобы наполнить очередную "мензурку".

   - Это он, - показал дед кивком головы, - говорит, что будет с нами, пока не вернемся домой. - И снова кивнул в сторону креста.

   Я в недоумении огляделся:

   - Ты не пугай. И так страшно. Он это кто?

   - Мой дед. Ты представляешь? У меня когда-то тоже был дед.

   - Разве он до сих пор не умер?

   - Как не умер? - умер. Ста семнадцати лет от роду. В день, когда получил "похоронку" на меня. Что же его заставило больше поверить бумажке, чем сердцу?

   - Значит, тебя... чуть ли не похоронили?

   - Видишь дырку? - спросил дед, указывая на углубление над переносицей. Оно было затянуто шелушащейся красной кожей. - Так вот: там, внутри, три осколка. Доля миллиметра в сторону любому из них - и смерть. Понял? Там стреляло все: небо, земля, деревья... и даже вода.

   - Ты мог бы замедлить время, чтобы уйти...

   - Куда, глупыш? - дед ласково потрепал меня по стриженой голове. - Замедлить время - то же самое, что выдать себя. Посеять панику, вызвать ненужные слухи и, в конечном итоге, оказаться на допросе у "особистов". А там разговор короткий. В лучшем случае - лесоповал.

   - Зачем же тогда ты лез в самое пекло?

   - А как же? И ты бы полез. Мы - рысичи, значит - воины! Порядочность, честь, чувство долга - для каждого воина эти понятия святы! К тому же, у меня есть такая способность... восстанавливаться, насколько это возможно. И выживать. Даже после такого ранения. Весь персонал эвакогоспиталя считал, что оно смертельно...

   Вечерами все сильней холодало. Постепенно горные кряжи заполнили горизонт. Дорога все круче стремилась наверх изнурительным тягуном. За два с половиной дня мы успели посетить еще пару могил. Ночевали в открытом поле, пропитались дымом костра. Вприкуску со свежим воздухом все казалось замечательно вкусным. Потому и домашняя снедь решительно улетучилась. Разве что дедов бочонок булькал еще достаточно басовито.

   В сельмагах, встречавшихся на пути, мы теперь покупали хлеб. Все остальное - рыбу, зайцев и "заблудившихся" кур - добывал дед. На ночь он хитро запутывал озерные камыши с выходом в сторону мелководья. А утром мы вместе хватали руками жирных, неповоротливых карпов и небрежно выбрасывали на берег. Излишки улова я убирал в мешок из толстого джута. Дед перекладывал рыбу свежей крапивой, чтобы она подольше не "засыпала". С зайцами было похуже. Не бегают они по ночам. Только один попался в силок из капроновых нитей.

  Итак, мы доехали, нисколько не похудев. Лыску поставили на подворье у бабушки Оли - дальней родственницы по трудноуловимой линии. Гости в горной глуши - нечаянная радость. Поэтому разговор затянулся. Невыносимо скучный разговор двух взрослых людей о погоде, о видах на урожай, повседневном житье-бытье...

   Я выскользнул за открытую дверь. Огненная черепаха солнца устало клонилась к рваному горизонту. Где-то внизу шумела река. Шум этот кашлем отдавался в ущелье, небрежно раскроившем горный хребет. По левой, отвесной его стороне кое-где чудом повырастали огромнейшие деревья. Они, как за жизнь, цеплялись за щели и трещины щупальцами обнаженных корней. И так от подножия - до самой вершины. Чуть выше, под самыми облаками, парили орлы.

   Правый берег реки казался почти пологим. Над ним поработали люди. Примерно по центру горы была вырублена рукотворная ниша. По этому "тоннелю в разрезе" деловито сновал паровоз "кукушка". Он тащил за собой несколько игрушечных вагончиков. Кавалькада, время от времени, скрывалась в брызгах, летящих через нее, водопадов.

   Вскоре меня покликали "вечерять". Посидев за гостеприимным столом соответствующее правилам приличия время и отдав должное кулинарным изыскам хозяйки, мы стали собираться в дорогу. Оделись как можно теплей. Захватили с собой удочки и прочие ингредиенты, необходимые для ухи. Дед, между делом, раздобыл где-то в сарае алюминиевую фляжку солдатского образца. Наполнил ее жидкостью из бочонка.

   Мягкая вечерняя прохлада, сопровождавшая нас до ущелья, огрызнулась откровенным холодом. Шпалы узкоколейки были проложены очень неровно. Быстрого, размеренного шага не получалось. У меня сбивалась "дыхалка". А идти по обочине дед не рискнул. Мало ли что? В горах не бывает сумерек, сразу же - ночь.

   - Ты будешь приходить в эти места уже без меня, - сказал он, остановившись, чтобы я перевел дух. - Так что запоминай главные ориентиры. Даже если пойдешь по другой стороне, они пригодятся. Учись все, всегда, с первого раза запомнить.

   - И тогда я стану последним Хранителем?

   - Если станешь.

   - А почему "последним"? Интересно, кому же последний сможет передать что-нибудь, если он самый распоследний последний?

   Вопрос, по моим понятиям, получился довольно каверзным. Хоть я задал его просто так, чтоб немного потянуть время, и еще хоть чуток отдохнуть.

   - Ты оставишь все, что мы сохранили, людям.

   - Как оставлю? Возьму и отдам?

   - Время покажет как. Но это будет не скоро, в канун Утра Сварога.

   - А это когда?

   - Давай посчитаем, - дед ненадолго задумался, - если отбросить сегодняшний день, то ровно через двести сорок семь лет по земному календарю. Это же надо!

   Мне показалось, он сам удивился тому, что сказал.

   - А утро? Когда же наступит утро? - в нетерпении выкрикнул я.

   - Это, Антон, зависит только от двух человек - от меня и тебя. Если хочешь точнее, запомни: двадцатое декабря две тысячи двенадцатого года.

   - Это сколько ж мне будет?

   - Сколько б ни было - все твои.

   - А если со мной вдруг что-то случится, знания не исчезнут? - осознав, что такое, возможно, я съежился и застыл в ожидании слова.

   - Не говори глупостей! - дед ни с того ни с сего рассердился. - Не для того двенадцать поколений Хранителей несли свою ношу сквозь долгую ночь! Если б ты мог только представить, сколько людей на земле родилось, и сколько еще родится, только лишь для того, чтобы во время тебя поддержать!

   Мой рот раскрылся от изумления:

   - Люди рождаются ради меня? Что, ради меня одного?!

   - Я не совсем правильно выразился, - теперь уже дед прислонился к скале, присел поудобней на корточки, закурил. - Видишь ли, Тошка, все в мире взаимосвязано. И люди приходят в него, чтобы исполнить свою данность на этой земле. По большому счету, вся наша планета и звезды вокруг нее - единое игровое пространство. Все в этом пространстве гораздо сложней, чем в объемных шахматах, в которые люди еще не умеют играть. Есть только две силы, способные осмысленно двигать фигуры на этом гигантском поле. Два разума, два интеллекта, схлестнувшиеся в напряженной борьбе. Они друг от друга по разные стороны, но в пространстве - они везде.

   Я слушал, раскрыв рот, затаив дыхание.

   - Это я образно выразился, - продолжал дед, - что они "по разные стороны". Всяко бывает. Они переплетаются, плавно перетекают друг в друга и, даже, представляют собой единое целое. Причем, не в каком-то одном месте, а во многих одновременно. Разные принципы у них, бесконечно великих. И совершенно непохожие способы ведения борьбы. Борьбы без сроков и правил, где каждый ход просчитан и точен потому, что необратим. Тот, что для нас выше - это Добро, или Явь. А тот, что царствует на Земле - Навь - Вселенское Зло. Только и это вовсе не значит, что один исповедует добро и только добро, а другой, соответственно - зло. Когда любое из действий просчитываются на миллионы ответных реакций, все средства борьбы хороши. Они моделируют ситуации, заставляющие людей совершать немыслимые поступки, очень тонко влияя на инстинкты и подсознание. Иной потом разводит руками, да чешет в затылке: "Сам не пойму, и как оно вышло?! Бес, понимаешь, попутал..."

   В разверзшейся пасти ущелья каждый звук порождал эхо. Я сидел на коленях у деда, зарывшись лицом в пропахшую дымом, фуфайку и совсем ничего не боялся. Даже этой, не очень понятной сказки. А он продолжал:

   - В чем же прелесть этой игры? В том, что каждый из тех, кто пришел в этот мир, был и будет всегда уверен: он свободен в своем выборе и сам совершает поступки. Каждый мнит себя главной фигурой. Чуть ли ни эпицентром, вокруг которого свершается то, что действительно достойно внимания.

   - Неужели никто из них ни о чем не догадывается? - удивился я.

   - Посуди сам, - дед старательно раскурил погасшую папироску, потом почему-то выплюнул и достал из пачки другую. - Посуди сам: одному из Великих, для каких-то далеких целей однажды понадобится, чтобы Колька Петряк, например, стал редактором на краевом радио.

   - Нет, не получится! - отпарировал я, - Колька хочет стать космонавтом!

   - А кто его будет спрашивать, коли другого такой вариант тоже устраивает? Влюбится Колька в Танюху из соседнего дома. И поедет с ней за компанию, поступать, например, в МГУ... что, невозможно такое?

   Тут я понял, что крыть совершенно нечем. За Танькой из соседнего дома я тоже готов хоть сейчас на край света!

   - Уж поверь мне, Антон, мечты очень редко сбываются. Если написано на роду, Колька редактором будет. Хоть ненадолго, но будет. А уже на дальнейшее есть у Великих свои варианты событий. После целого ряда "случайностей", "совпадений" и "неувязок", которые одновременно являются и звеньями каких-то других комбинаций, Колька получает образование, устроится на работу. Разве он может догадываться, что вся его прошлая жизнь, весь путь по карьерной лестнице - всего лишь прелюдия, а нужен он, по большому счету, ради одного какого-то часа?

   Когда этот час придет, одинокая женщина, единственная из многих, вдруг почему-то вспомнит, что у одной из подружек скоро праздничный юбилей. К этому ее подведут другие цепи воздействий. Как же давно мы не виделись! - скажет она про себя. - Надо бы Светку поздравить, песню для нее заказать. Она тоже ни за что не поверит, что телефонный звонок в редакцию - это не ее прихоть.

  Вот и все. Круг замкнулся. Дальше можно моделировать все что угодно: встреча, свадьба, совместное путешествие. Или другой вариант: просто телефонный звонок. Но что-то неуловимое в голосе этой женщины заставит нашего Кольку подумать о той, другой, которую он когда-то очень любил. Заставит вспомнить день встречи и песню, под которую они танцевали. И опять он будет уверен, что это его личные, никому не доступные воспоминания. Посчитает, что этот голос, мелкий дождь, аромат духов, мимолетно дохнувший из прошлого - следствие, а не причина.

   Не нужно быть великим провидцем, чтобы угадать его действия. Он зайдет в дискотеку, попросит доставить к себе в кабинет пластинку с нужной мелодией, пару раз, для души, прослушает песню и включит ее в одну из ближайших программ. Да еще со словами: "своя рука, мол, владыка". А уже кто-то третий, услышав ее по радио, пойдет на работу другой дорогой и попадет под автобус...

   Ситуация, которую я развернул - одна из тончайших паутинок величайшей сети причинно-следственных связей, многократно дублирующих друг друга. Ты хоть понял, насколько все это сложно?

   Вот это я точно понял.

   Дед тяжело поднялся на ноги и, болезненно морщась, принялся растирать раненую ногу. Пора было идти дальше.

   - Так значит, не мы куда-то идем, а нас куда-то ведут? - выдавил я сквозь надутые губы.

   - Никто никого никуда не ведет, - усмехнулся дед, - если не хочешь, можешь остаться тут.

   Он обнял меня за плечи и слегка потрепал по щеке:

   - Ты шибко, Антон, не расстраивайся. Все, что я рассказывал, нас с тобой не касается. Мы ведь тоже... в какой-то степени, игроки. Не гении, конечно, но кое-что еще можем. Пошли, что ли?

   - А можно еще вопрос?

   - Можно, если только один.

   - Мы с тобой за добро или зло?

   - Гм-м... видишь ли, - дед почему-то замялся, - пока что мы друг за друга.

   - Это, дедушка, не ответ.

   - Понимаешь, Антон, есть еще один, самый Великий, третий игрок. Но он сейчас, скажем так, отдыхает. Ведь еще не закончилась ночь...

   - Ночь Сварога! Это Сварог?

   - Сварог - это только лишь имя. Одно из имен.

   - Но что, же тогда, что?! - я в нетерпении топнул ногой. - Что еще может быть, помимо добра и зла? Пока не ответишь, никуда не пойду!

   - Правь!

   - Правь? Что такое правь?

   - Ну, ладно! Если коротко, Добро считает, что день - это хорошо, а ночь - плохо. Зло утверждает, что ничего кроме ночи, и не должно существовать. А Правь знает, что за ночью должен приходить день и если этот круг разрывается, то все в этом мире не так. Понял? Пошли, почемучка! Обещаю тебе, что больше никогда ты не будешь задавать таких глупых вопросов...

   Перевернув последнюю страницу, адмирал поймал себя на мысли, что делает это с большим сожалением.

   - Кто бы ты ни был, - прошептал он в неизвестность, - но я искренне желаю тебе удачи!

 

Глава 3

   - Четвертый десяток на промысле, второй пароход добиваю, а такую "беду" вижу впервые, - пробурчал капитан.

   Если Иван что-то сказал - значит, что-то случилось. Если сказал больше трех слов - значит, это уже не что-то. На мостике мы были вдвоем, и я счел невежливым промолчать:

   - Какую беду?

   Севрюков стоял опершись на массивный блок управления и мрачно взирал на промысловую палубу. Был он в очках с затемненными стеклами, пижаме и мягких тапочках. Я примостился рядышком, глянул и офигел: рыбный мешок, поднимаясь по слипу, сам по себе подпрыгивал. На морской выпуклый взгляд, улов был намного больше обычного.

   - Наверно, акула, - выдвинул я гипотезу, - а может, и две...

   - Слетай, посмотри, - попросил Иван. - Сельдяная акула вальяжна, покладиста. С какого бы хрена ей так подпрыгивать?

   Я выскочил на крыло и лихо слетел по трапу. Над порталом нависла белая ночь. Осколки припайного льда стремились на юг, толкая друг дружку подтаявшими боками. Истошно орали глупыши, клуши и чайки. Матросы уже "подсушили" мешок, взяли его на удавку. Тралмейстер "раздергал" последний узел и рыба хлынула в ящик.

   Ох, и знатная треска на Шпицбергене - крупная, мощная! "Камуфляж" на спине выцветший, бледный, как у дембеля за сто дней до приказа. А пузо - белее снега. Эк она пританцовывает! Я запрыгнул на железный приступок, приподнялся на цыпочках, сунул нос в "закрома" и чуть не столкнулся с огромной усатой рожей, огромной, как дембельский чемодан.

   Грузовая лебедка громко сказала "Вау!" и вниз полетел тяжелый гачек со стропом:

   - Чвяк!!!

   - Атас, мужики! - крикнул Валера Сапа, управлявший той самой лебедкой и пулей слетел с "пьедестала".

   - Ма-мо! - раздельно выдохнул кто-то.

   - Вэ-э! - свирепо взревела рожа, выплевывая трещину. - Вэ-э-э!!!

   Тяжелый железный ящик заходил ходуном, рыба в нем забурлила и на гребне "волны" всколыхнулось упругое тело. Это был матерый морской лев.

   Обгоняя друг друга, мы хлынули в разные стороны.

   - Вэ-э-э!!!

   Ловко орудуя ластами, зверюга изящно прогнулся и спрыгнул на палубу. Настил отозвался долгим нутряным гулом.

   - Пошел вон, педераст! - крикнул Валера Сапа, запуская в него старым алюминиевым противнем.

   Незваный гость обиделся окончательно и буром попер на толпу. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, была в нем заряженность на скандал, решимость разобраться со всеми по суровым законам Арктики: прав тот, кто больше по габаритам. А чтобы себя подбодрить, лев ругался, как пьяный матрос, которого сняли с бабы. Слава Богу, у него не хватило ума подняться на мостик и потребовать объяснений у Севрюкова.

   - Оставьте его в покое! - сказал капитан по "громкой". - Перебесится - сам уплывет.

   Иван заблуждался. В мире дикой природы редко встречаются лохи. Осознав себя хозяином территории, оккупант оборзел. Для начала он наведался в ящик, плотно позавтракал, а потом разлегся на палубе и уснул. Жрал он сравнительно мало. Но часто. А если и спал, то держал ухо востро. Попытки включить транспортерную ленту или просто выйти на палубу решительно пресекались. Фабрика встала.

   - Иван Алексеевич! Дай же ж ты мне пистолет! Я его, гада, убью! - кровожадно вращая зрачками, рычал Сашка Прилуцкий, наш бессменный рыбмастер. - "Шишнадцать" часов рыба без обработки! Еще чуть-чуть - и хоть за борт смывай!

   Нам всем почему-то казалось, что в сейфе у капитана обязательно хранится оружие, хоть каждый из нас не раз "нырял" туда за похмелкой.

   Если судно не ставит трал, тому может быть только две причины: либо порвался в клочья - либо забился "под жвак". О своей "головной боли" Севрюков распространяться не стал - боялся насмешек, но тем самым, нагнал еще больше туману. Слухи о том, что Иван опять хорошо хапнул, переросли в уверенность. В наш квадрат хлынули конкуренты. И, как оказалось, не только они.

   - "Четырнадцать сорок четвертый", я - "Флотинспекция-семь", трап с левого борта, приготовьтесь принять катер с комиссией на борту!

   Больше всего на свете Иван не любил проверяющих всех мастей. В любом другом настроении, может быть, он и сдержался. Но сейчас допустил сразу три серьезных ошибки: во-первых - отозвался не сразу, во-вторых - не пытался скрыть своего раздражения, а в третьих... а в-третьих - так прямо и ляпнул, что "этого делать не стоит".

   ...Высокие гости ступили на борт в районе второго трюма. Им повезло. Представитель дикой природы эту местность не контролировал. Зверюга был здоровым прагматиком и держался поближе к жратве.

   Тот, кто пытался учить сантехника, как правильно меняют прокладки, примерно догадывается, что было дальше. Старший инспектор крепко завелся. В каждом его движении сквозила неприкрытая жажда показать наглецам Кузькину мать.

   - Так, это у нас кто? - толстый прокуренный палец ткнулся в живот Прилуцкого.

   - Это у нас технолог, - честно признался Сашка.

   - Очень приятно, инспектор Божко. Скажите-ка мне, товарищ технолог, что следует делать, если в улове случайно окажется такая, допустим, особь, как белокорый палтус?

   Вопрос был с глубоким дном. Белокорый палтус - редкая рыба, занесенная в Красную книгу. Промышленный вылов ее категорически запрещен. Правила рыболовства сурово гласили: если поймал хотя бы хвоста - выбрасывай за борт. Дохлая особь, живая - без разницы - за борт и все! Но буквально в канун нашего рейса, в правила внесли изменения. Безвозвратно уснувшую рыбину можно было пускать в обработку.

   В этом плане Прилуцкому повезло. Здесь же, в районе Шпицбергена, мы буквально два дня назад поймали один экземпляр - огромную камбалу пяти с половиной метров длиной и весом под четыреста килограмм. Поэтому Сашка был просто вынужден очень основательно просветиться. К телефону был вызван главный технолог промбазы и грамотно атакован вопросами. Как обрабатывать рыбу? Следует ли ее потрошить? Можно ли снять филе и морозить его порционно, по десять килограммов в брикете?

   Отдел обработки был поставлен в тупик. Технолог взяла короткий тайм-аут, но клятвенно обещала "все как следует уточнить и к вечеру дать ответ в письменном виде". И действительно, подробные разъяснения поступили. Со ссылкой на ГОСТ, Сашке предписывалось заморозить рыбину целиком: с головой, в потрошеном виде.

   Теперь в руках у Прилуцкого были одни тузы. Он все разложил по полочкам и даже позволил инспектору поближе ознакомиться с радиограммой.

   - Насчет обработки вопросов нет, - усмехнулся Божко. - Но ты, старший технолог, не сделал самого главного. О каждом подобном случае нужно ставить в известность ближайшую инспекцию рыбнадзора. Саенко, запиши в протоколе: в правилах рыболовства товарищ ни в зуб ногой.

   Молодой "подмастерье" раскрыл толстенную папку и что-то там черканул.

   Сашка пытался вежливо возмутиться, но инспектор отрезал:

   - Я же сказал: больше вопросов нет! Для меня предельно понятно, откуда растут ноги у этого бардака. Но чтобы быть объективными до конца, мы проверим еще и орудия лова. Пригласите сюда тралмейстера. Пусть проводит меня на корму.

   Вовка Мышкин сразу вспотел. Пришел черед отдуваться ему. Прекрасный специалист, он всегда начинал заикаться при виде любого начальства и с огромным трудом облачал свои мысли в слова.

   - Вы там это... осторожнее! Такое, понимаете дело...

   - Мы ни в чьих наставлениях не нуждаемся, - оборвал его песню инспектор. - Будем делать то, что считаем нужным. Разумеется, в рамках своих полномочий. Кто мне покажет трал?

   - Я покажу! - надо же, все-таки вырвалось...

   Человек - животное стадное. Но всегда, в любом коллективе встречается морда, что лично тебе неприятна. Неприятна - и все. С первой встречи, с первого взгляда. Умом-то все понимаешь: и мужик ничего, работящий, толковый. И друзей у него не меньше, чем у тебя. А сердце - поди ж ты! - не принимает. Что особенно интересно - и к тебе такой человек тоже относится настороженно.

   Откуда оно, это чувство? Из каких глубин генетической памяти? Голос крови как будто предупреждает: держи ухо востро! Это воин чужого, враждебного племени. Когда-то его предки шли с оружием в земли пращуров. Убивали детей и женщин, угоняли коней и скот...

   В общем, этот Божко мне сразу же не понравился. И повел я его в наш "живой уголок" самым кружным путем: через фабрику, "пять углов" и матросскую раздевалку.

   Инспектор сначала поднюхивал носом. Потом нос заложило. Он сердито сморкался и ронял сквозь желтые зубы: "Бардак! Бардачина!". Саенко - напротив: смотрел вокруг с искренним интересом. В душе он, наверное, был моряком, а в начальство подался по той лишь, простой причине, что делать ничего не умел.

   По крутому узкому трапу мы поднялись на палубу и прошли мимо фальштрубы в сторону рыбодела.

   - Вот он, трал! - указал я рукой и украдкой взглянул на мостик.

   Севрюков, как всегда, находился в состоянии мрачного созерцания, но где-то на донышке глаз прорезался интерес. Рядом с ним ухмылялся Сашка Прилуцкий. А поодаль, на заднем плане, уныло повесил нос несчастный Володя Мышкин.

   - Посмотрим, посмотрим!

   Инспектор нагнулся и припустил вдоль мешка неровной собачьей рысью. Щуп мелькал в его правой руке, как челнок у швейной машинки. "Помогайло" Саенко столь же лихо записывал результаты замеров.

   А лев в это время ужинал. Пользуясь отсутствием пистолета, он вел себя, как житель Москвы в магазине "Дары природы". Харчами перебирал: с головой зарывался в ящик и черпал от самого дна покрупнее, да посвежее.

   То ли он не сразу расслышал голоса на своей территории? То ли просто оторопел от такой беспросветной наглости?

   - Вэ-э! - сказал он довольно мирно и спрыгнул на палубу.

   - Ве-е?! - сказало в штанах у инспектора.

   - Вэ-э!!! - заревел лев, выдвигаясь вперед.

   Куда подевались солидная величавость и едкий, менторский тон! Обгоняя друг друга, Божко и Саенко просквозили по трапу на мостик.

   Я спрятался в фальштрубе и, сидя на грязных фуфайках, смеялся, как сумасшедший.

   - Где капитан?! - доносилось с начальственной высоты. - Я не вижу здесь капитана! Здесь какой-то дачник в пижаме! Вы у меня положите рыболовный билет!

   Ох, трудная это наука - ладить с таким начальством!

   Высокие гости убыли восвояси. Катер скакал по короткой волне. Инспектор сидел на руле и махал кулаком в такт своей гневной речи. До нас доносились только обрывки фраз.

   - Ва - шу - мать! - раздельно летело над морем! - Вы - у - ме - ня!

   Больше никто ничего не расслышал. Наше судно всплеснуло винтами и пошло, набирая ход, курсом на чистый зюйд.

   Представитель дикой природы сильно обеспокоился. Он, то носился по палубе, то снова нырял в ящик. Когда очертания скалистого берега сравнялись со срезом кормы, зверюга не выдержал и съехал по слипу в море с огромной трещиной в зубах. Вахтенный штурман еле успел застопорить ход, чтоб не порвать его лопастями. Сволочь он, конечно же, сволочь, но тварь бессловесная. Не то, что этот Божко!

   Через час пришла телеграмма. Иван собрал экипаж, и коротко изложил ее содержание: Нам надлежало следовать в порт и ждать там дальнейших оргвыводов.

   Себя Севрюков считал, чуть ли ни главным виновником всех наших бед. Он был человеком дела, говорить совсем не умел и не смог привести ни единого довода в свое оправдание. Пришлось оказать содействие.

   Я начал свое выступление с мрачной трагической фразы:

   - Нас оскорбили в нашем же доме!

   Тот, кому доводилось писать "объяснительные", знает примерную схему, как грамотно "переводятся стрелки": в прологе я перечислил полный пакет проколов, допущенных флотинспекацией. И не просто так перечислил, а сослался на конкретные документы. В шлюпке, на которой они "пригребли", отсутствовал магнитный компас. Не был поднят и государственный флаг. Да и сами инспекторы почему-то забыли надеть спасательные жилеты. Тем самым грубейше нарушили такие-то исходящие, с такими-то подписными.

   Иван ухмыльнулся:

   - Что было, то было.

   Затем я напомнил собранию, что здесь же в районе Шпицбергена нас трижды проверило норвежское военное судно. И что? Представители чуждой, враждебной цивилизации никаких нарушений не обнаружили. Хотели, но не смогли.

   - Может, есть у кого-то причины сомневаться в их компетентности? - Я сделал долгую паузу. Все промолчали. Причин, как я понял, ни у кого не нашлось. - А вот компетентен ли инспектор Божко? Это, по меньшей мере, вызывает сомнение.

   Ключевая, ударная фраза. И она прозвучала как раз к месту. По мере моего выступления правая бровь на лице капитана поднималась все выше. Теперь же застыла на месте, как будто ее заклинило. А я предоставил слово рыбмастеру.

   - Шишнадцать лет рыбу морожу, - Сашка почесал переносицу, - а в такой переплет попадаю впервые. Что только в трале не попадалось: семга, омары, камчатский краб. Вся красная книга, считай, и перебывала. Вышвырнешь за борт или ну, это... (народ понимающе захихикал), если не видит никто. Но чтобы о каждом случае сообщать рыбнадзору? Когда же тогда работать? Нету такого в правилах. И никогда не было.

   - Утверждение инспектора голословно! - Я бережно подхватил Сашкину мысль, поставил ребром и очистил от праздных хихонек. - Кроме личных амбиций Божко за ним ничего не стоит. Что будем делать, толпа?

   - Сам-то что предлагаешь? - подал голос Володя Мышкин.

   - Попробуем рассуждать вслух. Положение наше аховое. Судно снимается с промысла. Под вопросом выполнение плана. Отсюда до Мурманска четверо суток холостого пробега. А это прямые и косвенные убытки судовладельцу в лице государства. Раз так - будут искать виновных. Промолчим - найдут среди нас. Заклюют, заплюют, затопчут. Предлагаю выстрелить первыми.

   - Как это, "выстрелить"?

   - Обратиться с коллективным письмом в обком партии, ЦК профсоюзов. Поднимем побольше шума, привлечем прессу. Так, мол, и так, на наших плечах продовольственная программа СССР. Мы несем трудовую вахту "Пятилетку - в четыре года", на двести процентов перекрываем план. А тут какой-то Божко! Сам ни хрена не знает, а берется вершить суд и расправу. Это, братцы мои, не банальное самодурство. Это уже самая натуральная политическая диверсия! И мы, как достойные граждане великой страны... ну, и так далее и тому подобное. Ты как, Иван Алексеевич?

   - Идите вы к черту! - капитан отмахнулся рукой и от нас и от мрачных мыслей. - Делайте, что хотите. Да смотрите, чтоб хуже не было!

   Телеграмма получилась что надо. Я спихнул ее на Киевский радиоцентр. Так больше гарантий. Слишком уж высоко сидят адресаты. В Мурманске она бы дошла не дальше начальника смены.

   Коллективизм в нашей стране всегда поощрялся весьма избирательно. В футболе или хоккее? На субботнике или воскреснике? Это, как говорится, всегда с дорогой душой! А вот все, что касается трудовых коллективов - с этим сложнее. Только в рамках починов, подрядов и праздничных демонстраций. Экипажи судов раз или два в году тщательно перетасовывались. Первый отдел тайно внедрял одного или двух внештатных сотрудников. Попросту говоря - стукачей. Зачем? - а чтобы люди подольше притирались друг к другу. Чтобы не было даже намека на междусобойчик, подобный тому, который устроили мы.

   Имя зачинщика (я был в этом стопроцентно уверен) станет известно уже сегодня. Органы подавления, как и враги, не дремлют и тоже работают круглосуточно. Если б причиной конфликта был шкурный вопрос, мне бы крепко не поздоровилось. Оставалось надеяться на систему. Там, где звучит слово "идеология", здравый смысл вообще отдыхает.

   Между нами и промыслом сразу выросла полоса отчуждения. Вчера еще с нами общались, ободряли, выражали сочувствие. Теперь сторонились, как прокаженных. Эфир был полон каких-то полунамеков, какой-то недоговоренности. По множеству косвенных признаков мы поняли: телеграмма дошла. Я чувствовал себя лейтенантом Шмидтом на палубе легендарного броненосца.

 

   Глава 4

   - Х-х-ого! Четырнадцать сорок четвертый! - изумился дежурный диспетчер, лишь только мы объявились на рейде. - Здорово, Иван Алексеевич! Становись, дорогой, на якорь и жди до утра. Разбираться решили на трезвую голову.

   - Что там хоть слышно? - закинул удочку капитан.

   - А ничего не слышно. Ох, намутил ты, Иван Алексеевич, ох, намутил! Да, чуть не забыл: на берег никому ни ногой. В отношении вас указания строгие.

   Был ранний погожий вечер. Последние вскрики лета были особенно страстными. На улицах изнывали оголенные тетки. Душа жаждала праздника. Но близость желанного берега, самым паскуднейшим образом, оказалась в прямой пропорции с его недоступностью.

   Ну, здравствуй, Мурманск! Обреченный на неизвестность, шлет поклон и снимает шляпу!

   Пограничники и таможня как будто бы нас и ждали. Подошли, тут же взяли в работу. Очень быстро закончили все формальности. С людьми говорили подчеркнуто вежливо. В душе, как мне показалось, немного жалели. Не менее строгие указания были, по всей вероятности, у них, но страна уже рушилась.

   Катер, в котором прибыли стражи советской границы, мы "забросали рыбой". А Иван Алексеевич... он не смог отказать тем, кто встал за него горой.

   - Я никого не видел! - мрачно сказал капитан. - Но если к восьми утра кого-то не будет на судне, лишу КТУ.

   - Айда со мной, - подмигнул Сашка Прилуцкий, - не пролетишь!

   Остальное уже было делом техники. Через пару часов мы нализались, как бобики. До звона в ушах.

   Начало я помню. В ресторан "Дары моря" мы проникли с черного хода. Директор еще была на работе. Мы вломились в ее кабинет. Сашка начал рассказывать про белокорого палтуса и нашел очень благодарного слушателя. Разговор затянулся. Вместе с Таисией Марковной мы перекочевали за служебный столик, который таинственным образом стал наполняться выпивкой и закуской. Вдобавок ко всему, в карманах у нас зашевелилась копейка. Потом мы, помнится, танцевали, с кем-то дрались и прятались от милиции в кабинете Таисии Марковны. Оттуда разъехались на такси. Сашка с директоршей, а я - с той самой смазливою официанткой, которая нас обслуживала.

   Очнулся черт знает где, с чугунной башкой. На журнальном столике передо мной лежала велосипедная камера. Было без пятнадцати семь.

   - Проснулся? - какая-то тетка положила передо мной портновские ножницы, суровые нитки и моток медицинского пластыря. - Здесь все, что ты просил. Кофе будешь?

   Я тупо уставился на нее. Потом на эти предметы. И так несколько раз.

   - Ты хотел налить сюда водки, - пояснила она.

   Услышав знакомое слово, я встрепенулся:

   - Где водка?

   - Где же ей быть? - в холодильнике.

   Это порадовало. Но пришлось выпить пару стаканов, прежде чем до меня дошло.

   Когда подошло такси, я встретил его в боевой готовности. Упругий резиновый шланг был приторочен к поясу. Остальное, чтоб не болталось, пришлось прикрепить к ноге лейкопластырем.

   Да, новый день начинался удачно. Мне удалось основательно прибодриться. Я был на взводе, на кураже и в самом прекрасном расположении духа прошел через первую проходную. Тетка-милиционерша простучала меня со спины, живота и боков. Потом ее руки захлопали ниже. Нащупав резиновый шланг, она покраснела, посмотрела на меня с уважением и кротко сказала:

   - Ой! Извините...

   Где-то на дне моей обнищавшей душонки шевельнулись остатки совести. Сокровенные Звездные Знания, в области их применения, деградировали вместе со мной.

   У первого причала маялись наши - группа из пяти человек во главе с Сашкой Прилуцким. Как сказал бы Иван, будь он в дурном настроении, "все больные, хромые и хитрожопые".

   Сашка окинул меня страдающим взглядом:

   - А катер ушел.

   - Как ушел?!

   - Так время ж перевели. Следующий будет не раньше обеда.

   - Тогда доставай стакан.

   Пили в глубокой задумчивости.

   - Да хрен бы с ней, с премией, - сплюнул Валера Сапа, подводя наши мысли к общему знаменателю. - Будет она, не будет - а Ивана мы, братцы, подставили.

   - Это точно, - вздохнул Прилуцкий.

   Ощущения безысходности у меня почему-то не было. Ну, не может везение так быстро закончиться. Нужно всего лишь что-то придумать. Какой-нибудь нестандартный ход. И тут я заметил на кирпичной стене у проходной служебный телефон-автомат.

   - Как по нему позвонить? - спросил я у общества.

   - Выход в город через "девятку", - пояснил кто-то.

   - А ну-ка плесните для храбрости.

   Я вживался в знакомый образ с каждым последующим шагом.

   Дежурный диспетчер ответил сразу.

   - Здравствуйте! - выкрикнул я и сразу же зачастил, по-соломбальски окая и глотая окончания слов. - Вас беспокоит Архангельское областное радио, редакция морских передач, редактор Владимир Лубенцов.

   В трубке чуть слышно хрюкнуло. Кажется, проняло.

   А я продолжал с еще большим напором:

   - Нас интересует АИ-1444. Скажите пожалуйста, кто там сейчас капитан, как у них с планом и где находится судно?

   - Вы что, хотели бы взять интервью? - последовал встречный вопрос. (Все почему-то так и считают, что любой журналист для того и рожден, чтобы сутками брать интервью.)

   - Это было бы очень неплохо, - честно признался я.

   - Так идите скорее на первый причал, - будто бы удивляясь моему недомыслию, снисходительно молвил диспетчер, - там стоит катер "Ласточка". Он вас доставит на рейд.

   Вот те раз! - у меня засосало под ложечкой. Первый причал находился от нас метрах в пятнадцати. Стоящий там катер "Ласточка" был разъездным. Он возил капитана рыбного порта, другое начальство, а также почетных гостей. Мы только что пили водку на глазах у его экипажа.

   - Погнали, толпа, - вымолвил я весьма неуверенно.

   - Не дрейфь, - прошептал Сашка Прилуцкий, - рыбы у нас навалом: шесть таких катеров забросаем ящиками.

   Мы были уже в зоне слышимости.

   - Подходят шестеро человек, - доложил капитан "Ласточки" и щелкнул тангентой, как каблуками. Видимо, он решил, что люди, потребляющие с утра, несмотря на пьяный Указ, могут быть только большими начальниками.

   - Вези их на 1444-й, - донеслось сквозь шумы, - и жди, сколько скажут.

   Нас разместили в шикарном салоне, отделанном красным деревом. Через пару минут по трапу спустился матрос с подносом. Он поставил на стол шесть чашечек кофе и глубокое блюдо, полное бутербродов.

   Катер чуть слышно подрагивал. За переборкой шелестела волна. Кое-кто из наших начал посапывать.

   Как потом оказалось, после разговора со мной диспетчер не успокоился. Он вызвал на связь нашего капитана:

   - Иван Алексеевич! В общем, такое дело, к тебе едет корреспондент!

   Не ожидавший подвоха, Севрюков выпрыгнул из пижамы, облачился в парадный френч со значком КДП на груди и рявкнул по громкой:

   - Вы что, охренели?! Корреспондент едет! А ну-ка убрать, выдраить, вычистить!!!

   Из тех, кто остался тогда в строю и взялся за швабры, с перепою да недосыпу, нам многие потом попеняли...

   Иван встречал почетных гостей как положено, у парадного трапа. Оглядев сверху вниз палубу "Ласточки", он выделил меня из толпы:

   - Ты, что ль, корреспондент?

   Я, молча, развел руками: не хотел, мол, но так получилось.

   Не знаю, что он почувствовал, облегчение или досаду? Иван отвернулся и небрежно махнул рукой капитану шикарной посудины:

   - Езжайте! Он пошутил. Это наш начальник радиостанции.

   Я молча поднялся по трапу, вытер холодный пот и ужом проскользнул в каюту. Водки, хоть много ее никогда не бывает, оставалось еще порядком. Я закрыл полиэтиленовой крышкой почти полную литровую банку и хотел, было, спрятать ее подальше...

   - Руки вверх!!! - грянуло за спиной.

   Я вздрогнул и прижал водку к груди. По спине потекла струйка холодного пота. - За малым, не уронил!

   - Гы-гы-гы! Что, испугался?

   Это старпом. Славика Шелудько я знаю давно, но никак не могу привыкнуть к его солдатскому юмору. К спиртному он равнодушен, но жить без "приколов" не может.

   -Тут к тебе КГБ приезжало. Верней, не к тебе, а по твою душу! - брякнул старпом и отступил на шаг, ожидая ответной реакции.

   - Брешешь!

   - Гадом буду! - Славик перекрестился, - век не жрать икры пинагора! Только вы с погранцами отвалили от борта - они и нарисовались! Три таких агромадных убивца! Тот, что постарше, как глянет в глаза! Я, грешным делом, чуть в штаны не наклал! Думал, что это по поводу нашего обращения...

   - А почему ты решил, что именно КГБ?

   - Так они честь по чести представились, предъявили удостоверения. Сначала тебя спрашивали, потом про тебя, потом попросили ключи...

   - Какие ключи?

   - Известно какие. От каюты твоей ключи, а еще от радиорубки, агрегатной, трансляционной. В общем, отдал им всю твою связку.

   - Что хоть искали? - В потаенном уголочке души шевельнулось смутное подозрение.

   Старший помощник пожал плечами:

   - Может, чего и искали, да только ничего не нашли!

   - Они сами тебе об этом сказали? - спросил я с наивозможным сарказмом.

   Скрытый смысл Славик не уловил. Шутки свои и приколы он вырабатывал только на экспорт. Что же касается импорта, то здесь иногда возникали проблемы.

   - Да нет, - пояснил он на полном серьезе, - я же присутствовал!

   - О чем хоть они спрашивали?

   - О чем они могут спрашивать? - усмехнулся старпом. - Кто такой, да откуда? Давно ли работаем вместе? Не замечал ли чего странного? Я, понятное дело, сказал, что все мы придурки, ты тоже не исключение, но, как говорится, - в пределах разумного. А еще поинтересовался, чем вызван визит представителей столь высокой инстанции и что их конкретно интересует.

   - Ну, ты, Иваныч, даешь!

   И тоном, и всем своим видом я выразил самое неподдельное восхищение.

   - А то! - Шелудько подкрутил усы. Как и все моряки, он любил прихвастнуть. - Крыть кагэбэшникам нечем, они тут и карты на стол! Так, мол, и так, сигнальчик такой поступил, что в море, чуть ли ни круглые сутки, у вас по трансляции крутятся запрещенные песни. Ты что-нибудь понял? Соображаешь, в чей огород камешек?

   Еще б я не соображал! На душе стало спокойнее. Поэтому я произнес без особого выражения:

   - Вот суки! - и, подумав, спросил, - так чем это дело закончилось?

   - А ничем! Я все им популярненько объяснил, что в море по радио не всегда поймаешь "Маяк" или, скажем, "Атлантику". У нас, для таких вот случаев, когда ничего не слышно, есть трансляционный магнитофон и единственная кассета к нему. На одной стороне Владимир Высоцкий, на другой - популярные песни советской эстрады. Эту кассету мы возим с собой лет уже семь или восемь. Не помню уже, кто ее притащил. А начальник радиостанции тут не при чем. Так ты представляешь? - эту кассету они изъяли! Нельзя, мол, транслировать песни Высоцкого, которые не записаны на пластинках фирмы "Мелодия".

   Я еще раз сказал: "вот суки!" и пошел отсыпаться.

 

  Глава 5

   Слухи о том, что в Мурманск приехал корреспондент, не заглушишь ящиком мороженой рыбы! Дошел он таки и до высоких инстанций. Те, что хотели нас показательно выпороть, решили по мирному "разрулить ситуацию". Руководству АРКС было спущено резюме: "Слишком умные! Пусть в море идут, и работают!". Отход был назначен на раннее утро. А пока, с начальственных глаз долой, "Новоспасск" утащили к причалу плавмастерской "Двина".

   На судне, как на хреновом барском дворе, всегда найдется работа: мелкий ремонт, бункеровка, погрузка картонной тары, транспортировка в ресторан "Дары моря" нашего белокорого палтуса.

   Нас с Прилуцким это дело вроде бы не касалось - обоих призвали в кадры перед светлые очи непосредственного начальства. Но, как люди ответственные, мы не могли допустить, чтобы рыбу в кабак доставил кто-то другой.

   События начинали раскручиваться по знакомой спирали: кабинет Таисии Марковны - волшебный служебный столик. Основательно выпив и закусив, я решил разорвать этот порочный круг и отправился в кадры, требовать отпуск.

   - Антон, - взмолился групповой инженер, - три парохода на выбор и все на отходе! Выручи, сделай еще хоть маленький рейс, а потом отдыхай - будет тебе отпуск сразу за три года!

   - Здрасьте! - опешил я, - зачем же тогда вы мне прислали замену?

   - "Вы прислали"... да если бы я прислал! - взвился Попов. - Пошли они на хрен! Ходят тут всякие, давят авторитетом: этого убери, того замени, а людей я возьму, да из кармана достану! Так да или нет?

   С Евгением Селиверстовичем я никогда не спорю. Он ко мне только с добром - я к нему тоже. Мужик он хороший, хоть и держит нас в "черном теле". Главное - горой за своих.

   - Который из этих трех уходит последним? - спросил я из чисто практических соображений.

   - Последним? - "Норильск". У него сегодня Регистр. Рейс - сорок пять суток, на донные породы, под соль.

   Групповой инженер знает, что я за рублем не гонюсь, но все же счел нужным предупредить. Еще бы! Под соль - это пролет.

   - Ладно, годится.

   - Тогда я пишу направление... на сегодня?

   - На завтра!

   - Ну, хорошо, на завтра. Ты только к отходу не опоздай! И вообще... сколько можно тебе говорить: в таком виде сюда ни ногой?!

   - В каком "таком виде"?! - вполне натурально "обиделся" я.

   Селиверстович "брал на понт". Он был сам постоянно "вкинутым", ничего учуять не мог.

   - Ладно, пошел вон! У тебя уже трезвого вид, как у пьяного! Дождетесь, возьмусь я за вас!

   ...К обеду я нализался, как бобик. Было дело, что там греха таить!

   Некоторые из сознательных граждан задаются вечным вопросом: отчего моряки пьют? Скажу как эксперт: не от хорошей жизни. Восемь часов вахты, восемь часов подвахты и еще четыре часа, если рыбы невпроворот. Плюс ко всему, в море бывают моменты пострашней самого лютого шторма. Ни с того ни с сего, например, пароход обрастает льдом. Этот процесс довольно стремителен. Тонкий антенный канатик на глазах превращается в лохматый манильский трос. Если не принять срочные меры, судно обречено. Как айсберг, подтаявший снизу, оно теряет остойчивость. Следует "оверкиль" и общая смерть в ледяной воде. Вот почему - день ли, ночь на дворе - капитан объявляет аврал. И все, кто способен "держать оружие", машут кайлом, как стахановцы. Устал - не устал - вперед!!!

   Вернешься в каюту после околки - мокрый, продрогший, убитый. "Сейчас бы сто грамм!" - думаешь, а сто грамм-то и нет! Вздохнешь, отогреешься чаем. Только что-то в голове все равно отложилось. И таких вот, "сейчас бы сто грамм" - несколько раз за рейс.

   Когда возвращаешься в порт, в голове благие надежды. Ну, что моряку нужно для полного счастья? - купить на базаре стакан семечек, выпить бутылочку пива, да покушать пельменей. Ан, нет! У меня, например, никогда "срасталось". Чаще бывало так: "пивка для рывка, водочки для заводочки" - и понеслась!!! Поперло из подсознания то самое "сейчас бы сто грамм". Полгода не пил человек, много ли ему надо на грешную душу? Глядишь и "поплыл"! А таксисты, официанты, лихие бабенки, ушлые люди со стороны - все берут под опеку, все хотят напоить, опоить. Все знают, как лучше твоими деньгами распорядиться! Налетают, как чайки на рыбный мешок. "Штука" в кармане, две - растащат - ничего не останется! Очнешься в каком-нибудь кабаке, в незнакомой компании, выйдешь на шумный балкон, вытащишь из кармана пучок "трояков" - и швыряешь их вниз, как листовки:

   - Здравствуйте добрые люди! Порадуйтесь за меня: я живым из рейса вернулся!

   Не зря говорят: "В чем отличие моряка от ребенка? - хрен побольше, да умишка поменьше"!

   В общем, пьяный в дымину, я вернулся на свой пароход: собирать вещи. "Новоспасск" стоял у плавмастерской "Двина", вторым корпусом к какому-то чумазому "рыбачку". Прикатил я туда на такси, в полной уверенности, что сейчас глубокая ночь. (Поди разберись, если солнце за горизонт не заходит?) Даже расплатился с таксистом по двойному, ночному тарифу. А раз такая оказия - с собой прихватил ящик пива и шесть "пузырей" водки.

   Водку я рассовал по карманам, а пиво понес впереди себя. Но только ступив на трап, с тоской обнаружил, что совсем ничего под ногами не вижу - мешает ящик!

   Сейчас грохнусь, - мелькнула мыслишка. Пока я ее думал - и точно грохнулся!

   Ящик рассыпался, зазвенел. По железной палубе "рыбачка" потекло, запенилось пиво.

   Надо же! Девять литров - коту под хвост! - чуть не заплакал я, догоняя две уцелевших бутылки. - Хорошо хоть водка не пострадала!

   - Эй, угости пивком!

   Вот сволочь! У человека горе, а он еще и подкалывает!

   - Пошел на ...! - внятно сказал я прямо в чумазую морду, что вынырнула из трюма. И протрезвел.

   К моему удивлению, кругом было людно. (Еще бы, разгар рабочего дня!) Начальство в погонах с широкими лычками брезгливо отряхивало форменные штаны, гоняя по пальцам пивную пену.

   - Свинья! - мысленно произнес седовласый гигант с шевронами капитана-наставника.

   Критику я проглотил, счел ее справедливой: и правда, свинья! Это же надо, восемнадцать бутылок! Хорошо хоть не водки!

   Шагая на борт "Новоспасска", я выронил сразу две "беленьких" - выпали из карманов. Их подхватил на лету тот самый чумазый тип:

   - Бутылочку не продашь? - спросил, возвращая пропажу.

   - Ты что?! - возмутился я, - если кто-то узнает, что Антон на "Двине" водкой торгует - заплюют и правильно сделают! Рад бы помочь, да никак не могу. У нас на борту полна хата голодных ртов. И вы расстарайтесь, раз припекло. Зашлите кого-нибудь на "железку".

   - Тут видишь какое дело, некого посылать. Регистр у нас.

   - Регистр?! - (Так, так, так, что-то мне это напоминает!) - А как называется ваша посудина?

   - С утра называлась "Норильск".

   - Во! - меня осенило, - а ты кто такой?

   - А я старший механик.

   - "Дед", значит... ну, ладно, если не врешь, загляну.

   Заглянул я к нему с литрушкой в кармане. Сразу предупредил:

   - Не продаю, угощаю.

   - Заметано.

   Звали стармеха Леха Рожков. Жил он в стандартной каюте, но довольно зажиточно. В узкую щель между переборкой и рундуком умудрился втиснуть холодильник "Морозко", а на синий линолеум пола постелил, хоть и старенький, но настоящий ковер. Это говорило о том, что "дед" в экипаже - человек постоянный. А значит - свой, Архангельский, не вербованный, не лимитчик. Пил он тоже по-нашему: без закуски. Стакан хватанул и сказал:

   - Зашаило.

   - Ты у себя? - одновременно со стуком, в каюту протиснулся рыжий приземистый хлопец в рыбацком свитере.

   Это мне не понравилось. Ни "здравствуйте", ни "приятного аппетита" (хоть я и не представляю, как аппетит может быть неприятным), а сразу:

   - Ну, что там у нас с КИПами?

   "Что нам у нас с КИПами", было мне совершенно по барабану. Пока Леха оправдывался, я позволил себе задуматься о насущных делах. Дел было много. Перенести вещи, как следует "затовариться" водкой и, пожалуй, самое главное - зацепить бабенку без комплексов, чтобы было над чем попотеть.

   - Это наш капитан, - обращаясь ко мне, наконец, пояснил стармех.

   - Какой такой капитан, - встрепенулся я, - случайно не Витька Брянский? (Именно эта фамилия фигурировала в моем направлении).

   - Виктор Васильевич Брянский. А что? - насторожился рыжий.

   - Так, ничего... садись, капитан, выпьем!

   - Не пью, - он хотел сказать, не пью с алкашами, но передумал.

   - Тогда мы с тобой не сработаемся!

   У него округлились глаза:

   - Ты вообще-то откуда, прохожий?

   Нервы у него тоже ни к черту. Надо понимать, обижает.

   - Я то?! - мой голос напрягся и зазвенел в предвкушении драки. - Я вообще-то начальник радиостанции, а также акустик и навигатор - все в едином лице. Хотел пойти на твой пароход. Думал, здесь работают люди.

   - Направление покажи.

   Я плюнул в ладонь и скрутил ему дулю:

   - Может тебе и диплом предъявить, чтобы ты из талона решето сделал, дурак гребаный?

   Витьку перекосило. Он решил ухватить "пьяного наглеца" за шиворот, выволочь, как щенка, с вверенной ему территории и вышвырнуть на причал. А хренушки! Когда я на взводе, мысли людей для меня - открытая книга. И это бесит еще сильней.

   Не глядя, я поймал его за запястье и швырнул на диван. Швырнул через спину, по высокой, крутой траектории. Он удивленно хэкнул, но тут же вскочил, сжав кулаки.

   Стармеха, как своего, я двинул локтем под дых. (Легонько, "любя", чтобы только не путался под ногами). Той же самой рукой зарядил Брянскому "в дыню". Хорошая драка у моряков - обязательный ритуал. Это продолжение пьянки, одна из ее составляющих. Но я ни разу не видел, чтобы кто-то на судне схватился за шкерочный нож.

   - Наших бьют! - донеслось от матросской "четырехместки".

   - Наших бьют! - отозвались с борта 1444-го.

   Прорываясь к "пяти углам", я "мочил" и своих и чужих. Чья морда мелькнет в "перекрестье прицела" - тот и попал.

   - А ну прекратить!!!

   Белой холодной глыбой, над побоищем возвышался Иван Алексеевич Севрюков.

   И все прекратили. Народ смущенно попятился: "чего это мы?"

   - Морконя, опять нажрался? Ну-ка заприте его в каюте, водку конфисковать!

   А что? - этот запрет!

   - Я больше не ваш, Иван Алексеевич.

   - Вот как? А чей?

   - Направили на "Норильск".

   - Кого присылают, Иван Алексеевич, кого присылают?! - причитал Брянский, утирая сопатку. - Нет, сейчас же иду в кадры!

   - Охолонь!

   Капитан Севрюков для Витьки авторитет. Для него океан - как собственный огород. Чтобы когда Севрюков вернулся в Мурманск без плана? - такого ни в жизнь не бывало! Витька знает, он сам начинал под крылом у Ивана: сначала матросом, потом - третьим штурманом. Есть у старого капитана целая куча только ему известных, укромных "нычек", где в самую лихую годину можно снимать неплохой урожай.

   - Ты его, главное, в море вывези, - сказал он тихо и флегматично, без эмоций и ударений, как будто бы про себя, - там он нормальный. А спрячете водку, уберете одеколон из артелки - будете с рыбой.

   - Вы что, Иван Алексеевич? - Витька был изумлен, - вы что, хотите сказать, что этот хмырило умеет ловить рыбу? И как, интересно, выглядит весь процесс?

   - Хрен его знает как, - пожевал губами Иван, - но будете с рыбой...

   Водку мою, понятное дело, конфисковали - Севрюкова никто не посмел бы ослушаться. Вот только проспаться мне так и не дали. Пришел новый радист и начал качать права: моя, мол, каюта - освобождай! Я обиделся, тут же собрал вещи, и перешел на "Норильск", поскольку напрочь забыл, что учинил там драку.

   Ох, Брянский повеселился!

   - Вон отсюда, ханыга! - орал он, как потерпевший, указуя перстом на трап. И все норовил пнуть меня ботинком под зад. Его изо всех сил удерживали Леха Рожков и высокий патлатый парень с повязкой вахтенного матроса.

  - Ты чемодан на причале оставь, - улучшив момент, прошептал "дед", - я его потом к себе занесу.

   Пришлось повернуться к Витьке спиной, пошаркать ногами по вымытой пивом палубе и сказать, чтобы он услышал:

   - Пойду-ка отсюдова, а то еще люди подумают, что я тебя знаю!

   Впереди были сутки свободы и шанс на реванш, а в кармане - сберкнижка. За три года без отпуска на нее что-то много "накапало".

 

   Глава 6

   "Двина" - это ад для советского рыбака, - место безденежья и черной ремонтной пахоты. Прешься к семи часам на морской вокзал: не выспавшийся, с похмелья, садишься на рейдовый катер и только-только успеваешь к восьми. Можно доехать автобусом, но это намного дольше - через Колу, вокруг залива. В автобусе не покуришь, не поблюешь. К тому же, от остановки придется спускаться вниз - целых полкилометра по крутой, разбитой дороге. Летом терпимо, а зимой в гололед? Есть, правда, еще один вариант: не успел ни туда, ни сюда - изловчись и поймай "мотор". Удобно, но очень накладно. В лучшем случае - четвертак; в худшем - таксист скажет: "Плати-ка, браток, за туда и обратно". А откуда такие бабки, если ты на ремонте? - оклады у нас смешные. Настоящие деньги водятся только в море, если, конечно, сумеешь их взять.

   Но с другой стороны, когда ты вернулся с рейса, нет на земле места прекрасней, чем та же "Двина"! На плавмастерской отсутствуют проходные. Там нет ни ментов, ни начальства, а есть кореша и свобода. Нужно вывезти "левую" рыбу? - без проблем, подгоняй грузовую машину. Нужно затовариться водкой? - загружай сколько влезет в багажник. Не пускают в гостиницу с пьяной бабенкой? - тащи ее на "Двину". Здесь всегда можно рассчитывать на свободную койку и на помощь друзей.

   К последнему катеру, уходящему в Мурманск, редко приходят местные жители. Зато собирается вся мастерская: рабочие, тетки из ведомственной столовой, экипажи ремонтных судов. В каютах остаются лишь те, кому некуда ехать и нечего пропивать, ну и естественно - вахта.

   Стараясь ступать потверже, я плелся к причалу. Где-то на полпути меня обогнал тот самый патлатый парень. Был он в чистой цивильной одежде, причесан и тщательно выбрит. Наверное, сменщик приехал заранее.

   - Не газуй! - крикнул я в широкую спину, - поплавишь подшипники!

   Он чуть не споткнулся и сразу же сбавил ход. Узнав, улыбнулся:

   - А, это ты! Старший механик просил передать, если увижу, чтобы за вещи не беспокоился. Он занес чемодан в радиорубку.

   Тоже мне, повод для беспокойства - грязные носки да рубашки. Надо будет, в артелке еще наберем. Было, конечно, приятно, что дела мои сдвинулись с мертвой точки, но это такие мелочи!

   - Завтра отход, - сказал я о самом главном, - водки поможешь купить?

   - А что, много надо?

   - Сколько упрем.

   - Не вопрос.

   ...В сберкассе на улице Траловой я снял полторы тысячи. Здесь же поймал "частника".

   - Поехали на "Больничку", - вдруг, предложил мой добровольный помощник. - Я там вырос и знаю всю местную шелупонь.

   Предложение было дельным, так как сулило ряд перспектив.

   - Рули, - сказал я ему и вырубился.

   Меня разбудили у магазина. Туда мы проникли через служебный вход. Парень шел впереди, а я "прикрывал тылы". Перед дверью с табличкой "Главный бухгалтер" он еще раз спросил:

   - Четыре ящика хватит?

   - Возьми еще россыпью несколько штук. Выпьем с тобой за знакомство.

   Обратно мы вышли богатыми, как арабские шейхи. Нас провожали грузчики в синих халатах и дородная рыжая тетка - та, что "жила" в кабинете с таким полезным названием.

   - Счастливо тебе, Игорек! - щебетала она. - Пусть все у тебя будет нормально! Если что... если надумаешь возвращаться, мы всегда будем рады!

   "Каждая хата своим горем напхата", - вспомнил я старинную поговорку. Люди сходятся и расходятся, как слова в походя брошенном предложении. И за каждым случайным взглядом - человеческая судьба. Только тот, кто сумеет понять это все изнутри, когда-то напишет историю нашего времени.

   Грузчикам я "зарядил" по флакону, хоть они и отнекивались. А тетке, пока я спал, Игорь умудрился купить букетик цветов. Это хорошо. Это правильно. Когда на земле улыбаются люди, у ангелов в небесах меньше проблем.

   Нормальный пацан этот Игорь, - думал я, садясь в погрузневшие "Жигули", - жаль, что вербованный!

   - Ну, что, погнали ко мне?

   - Конечно, погнали! Дело святое, как не отметить?

   Частник попался с понятием. Он честно мотался по городу, честно ждал, сколько скажут и даже помог с выгрузкой. За все накладные расходы, включая моральный ущерб, он честно "слупил" четвертак.

   Мой добровольный помощник жил в деревянном доме, на втором этаже. Обстановка в квартире типичная холостяцкая: все покрыто легким налетом пыли. Разместились на кухне, втроем: на последнем этапе к нам подключился сосед Игорька по лестничной клетке - молодой выпивоха и баламут. Он лучился подобострастием. Все рассказывал бородатые анекдоты, над которыми сам же заискивающе хихикал и тем самым мешал разговору двух взрослых людей. Я сделал ему небольшое внушение. Он все с полуслова понял, ослабил свое присутствие и тихо сидел в углу, набирая вес.

   - Тебя ведь Игорем кличут? - уточнил я, когда все замолчали.

   - А ты Антон, - уверенно констатировал он. - Я знаю, ребята болтали...

   - Ну, со знакомством!

   Что там болтали ребята, я уточнять не стал. Замечу без лишней скромности, что входил я тогда в пятерку самых узнаваемых лиц нашей конторы по линии разгильдяйства. Рассказы о моих похождениях обрастали авторским домыслом и в самых веселых красках расходились наряду с анекдотами.

   - Это правда, что ты любого мента можешь загипнотизировать? - не унимался Игорь.

   - Конечно, брехня! - поморщился я. - Не так дело было.

   - А как? - в унисон встрепенулись мои собутыльники.

   - Я ведь раньше работал в Архангельске, в пароходстве. Там вместо порта лесозаводы, на проходных вахтеры. Чаще всего - тетки в фуфайках. Ночь-полночь: никто у тебя документов не спросит, а тем более - не станет обыскивать. Хочешь - проезжай на такси, хочешь - иди пешком. В общем, привык. Думал и в Мурманске так. И вот, перед Новым Годом, я получил направление. Иду на первую проходную: как обычно, с парой "флаконов" в правой руке. Тут мент - проверяет удостоверение:

   - Что несешь?

   - Водку.

   - Раз водку - поставь туда! - и пальцем в подсобку тычет.

   Захожу, а там канцелярский стол на десять персон. Открываю, смотрю: все забито битком. Справа водка, слева - коньяк. Взял я оттуда четыре бутылочки "Белого аиста", рассовал по карманам пальто, а на свободное место водочку свою притулил - погромче, так, чтобы звякнуло. И опять к турникету.

   - Поставил?

   - Поставил.

   - Тогда проходи.

   Ребята на пароходе за головы похватались: "Как ты пронес?!". А я ничего не пойму, сам себе думаю: "Чего они так удивляются?"

   Игорь трезво смотрел на вещи. Отсмеявшись, он все-таки решил уточнить:

   - Я тоже ходил через первую проходную. Там всегда четыре мента, а перед Новым Годом наряды удваиваются. Остальные что, тоже ничего не заметили?

   - Тут тонкий момент, - пояснил я самым убедительным тоном, - они даже мысли не допускали, что кто-то их посмеет ослушаться.

   - Повезло тебе! - Игорь вдруг помрачнел. - А я вот, на проходной погорел.

   - С рыбой попался?

   - Хуже! Понимаешь, отход через сорок минут, объявлен сбор экипажа. Я и прикатил на такси, только-только от праздничного стола. Мент видит, что "клиент" с чемоданом и давай на бабки раскручивать:

   - Сколько выпил? - честно скажи.

   Ну, думаю, честно скажу - пропустит.

   - Литр, - говорю, - на троих.

   - Пойди, проветрись с полчасика. Потом пропущу.

   Времечко поджимает, а денег, как назло, ни копья - жена подчистую выгребла. Послонялся, покурил под забором... смотрю по часам - пора. Я снова туда:

   - Пропусти!

   - Еще, - говорит, - погуляй.

   Какие тут гульки - еще не хватало на отход опоздать! Плюнул я и на другую проходную поперся. А мент это дело просек, заранее туда позвонил: так, мол, Вася, и так, сейчас подойдет морячок с чемоданом, пол литра в нем точно сидит. Если денег не даст, можешь смело вызывать вытрезвитель. В общем, там меня уже ждали:

   - Ну, что ж ты, парниша, тебя же, как человека, просили: пойди погуляй. Теперь не взыщи!

   "Воронок" поджидал за углом. Вышли оттуда дородные хлопцы, взяли под белы рученьки - и на Фадеев Ручей! Утром, когда отпустили, звякнул в диспетчерскую, а пароход-то тю-тю!

   Игорь скрипнул зубами, сжал кулаки, не выдержал, и заплакал.

   - Представляешь? - воскресный день. Где искать правды, кому чего объяснять? Я и поперся домой, да лучше б, наверное, не приходил...

   Я, молча, налил два стакана, а третий поставил в мойку: сосед по лестничной клетке мирно храпел в углу. Скучно ему было, не интересно. Ведь мы говорили о жизни, а он привык - исключительно о себе.

   Водка не забирала - просто лилась, как вода. И всплывала со дна души грусть в ее чистом виде:

   Ох, жизнь моя - не утеха!    Все жму по ней, как на ралли.    Фальшиво-холодным смехом    Меня тормознуть старались:    Куда тебе, в одиночку?    По малому, незаметно,    Сорвешься, дойдешь до точки    И сдохнешь, как все поэты.    Судимы ли те, кто судит?    Теперь - это злая память.    Плевать, что никто не будет    Мой финиш встречать цветами.    И пусть, ты уже не слышишь,    Но я говорю с усмешкой:    Из Пешкова Горький вышел,    Из горя не выйду пешкой!

   - Не выйду! - Игорь стукнул кулаком по столу. - Землю грызть буду, но встану там, где упал! Представляешь? - они даже дверь на ключ не закрыли! Настолько были уверены, что я в море ушел. Захожу, а за этим вот, самым столом сидят голубки - в самом что ни на есть, нигляже, уставшие, только что из постели. Отмечают праздник любви. Пепельница моя блестит чистотой, в ней - гондон свежевыстиранный, с капельками воды. Экономные, суки! Даже водочку пили ту, что намедни я не допил. Из тех стопарей, что жена доставала только по праздникам. Как мне потом рассказали, они год уже хороводились. Я на вахту - а сменщик в постель! И - главное - все соседи молчок!

   - Как это все?! - спящий проснулся. - Вспомни-ка, что ты сделал, когда я твою Маринку сучкой назвал? Ты мне три зуба выбил! Тебе расскажи - а ты бы поверил? Нет, ты бы поверил?

   - Поверил, - неуверенно выдавил Игорь.

   - Ха! Он бы поверил! А она бы разделась перед тобой до гола: "Посмотри, дорогой, как я хороша! Тебе не кажется, что люди нам просто завидуют? А когда ты уходишь в рейс - тот же Вовка ломится ночью в дверь... даже днем не дает прохода! Наверно считает, что я такая, как все". И что? Да ты бы за мной с ножом по всему району гонялся!

   Ну и дела! - удивился я. - После литра на грудь, даже сосед становится человеком. А мыслит-то как широко и масштабно! Нет, пора подводить итоги:

   - Встали, черти! Стаканы на уровне орденов! Не мы ль моряки, не наши ли жены - бляди?!

   Пьянка втроем пошла веселей, но ненадолго - Вовка сломался, упал со стула и мы прислонили его к холодильнику.

   - Слушай, - внезапно спросил Игорь, - ты эти стихи, что читал тут недавно, случайно не сам написал?

   - Я разве читал? - значит, допился!

   - Ну, ты даешь! Как его? - вспомнил: "Не выйду пешкой!" А я еще думал: чудак человек! На хрена ему это море?! Сидел бы за чистым столом, водил пером по бумаге, да денежки заколачивал! Что смеешься? Прочти еще раз.

   Пришлось прочитать.

   Игорь выпил. Понюхал кусочек хлеба.

   - Ты знаешь? - сказал он, - в тему! Будто бы про меня. Только все складно и сжато, без ахов, и без соплей. Но многое приходится додумывать самому. Нет, понимаешь, целостности картины. А меня тогда, как будто заклинило. Что было, помню довольно смутно. Но только того хмырилу я до лестницы на кулаках протащил и пустил по наклонной. А жена - не будь дурой - к соседям. И давай в ментовку названивать: в квартире, мол, пьяный дебош. Те и рады стараться: приехала опергруппа, меня, как сусленка, сборкали, доставили в КПЗ. Дальше - показательный суд и пятнадцать суток. Когда вышел - в доме хоть шаром покати: ни жены, ни вещей. Из мебели - один унитаз. Остальное все чисто: вилки, ложки, тарелки, кружки - все забрала. Нет, вру: оставила эмалированный тазик - наверное, в машину не помещался. Только она донышко в трех местах гвоздями проковыряла, чтоб, упаси Господь, не воспользовался! Ну и еще в углу - старый матрац со следами ее месячных, двое моих трусов и три майки. Это все я потом на помойке спалил.

   Из тралфлота меня поперли по модной сейчас, "пьяной" статье. А это - считай - "волчий билет". Куда только ноги ни бил: и к "трескоедам", и в "Севрыбпромразведку", и в "Севрыбхолодфлот", и в Беломорскую базу гослова. Картина везде одна:

   - Специальность?

   - Тралмейстер.

   - Стаж работы по специальности?

   - Три года в тралфлоте.

   Покрутит кадровик носом:

   - Знаете что? Приходите завтра, в это же время!

   А сам садится на телефон:

   - Слушай, Вася, тут человечек пришел - из твоих бывших. Ну-ка проверь, что там у него за кормой?

   Тот книгу приказов посмотрит:

   - Пьяница и дебошир. В свете последних веяний, гони его поганой метлой!

   В общем, ходил, ходил... потом друзья надоумили:

   - Ты лета дождись. Это последний шанс. Летом нехватка кадров и люди на вес золота.

   Пристроили меня грузчиком в магазин. Конечно, не море, но жить можно. Мебелишку кое-какую купил, бельишко, посуду. Весь личный состав перетрахал! С утра прихожу:

   - Зульфия, Гюльнара, Гюльчитай, чаю!!!

   И те понеслись на цырлах...

   - Что ж ты, едрен батон, - я вспомнил, вдруг, о делах, - пару штук Гюльчитай сюда не позвал? Где была твоя голова?!

   - Действительно, где? - всполошился Игорь. - Сколько сейчас времени?

   - Двенадцатый час.

   - Двенадцатый час? Вовка, вставай!

   - В чем дело? - не понял Вовка.

   - Поехали по блядям!

   Сосед по лестничной клетке решительно встрепенулся, как старый полковой конь при звуках походной трубы:

   - По блядям? - это дело! А сколько сейчас времени?

   - Время наше. Вставай, раззява, я уже вызываю такси.

   Ребята работали дружно и слаженно, как опытный экипаж при отдаче невода. Похоже, что это дело у них на "Больничке", было поставлено на поток:

   - Ты водочку не забыл?

   - Не забыл.

   - А стакан?

   - И стакан на месте.

   - "Мотор" под окном - погнали! Ты с нами, Антон, или здесь подождешь?

   - Конечно же, с вами, куда мне от коллектива?

   Шанс на общий успех, по моим подсчетам, был близок к нулю, но мои собутыльники так не считали:

   - Шеф, к "десятке" на блядоход!

   Я бы на месте таксиста, как минимум, растерялся. В сетке Мурманских координат этот загадочный пункт был для меня откровением. Но "шеф" - он на то и "шеф", чтобы знать о Мурманске все. Таксист привычно кивнул и дал по газам.

   "Десяткой" оказалась столовая номер десять. Днями она кормила своих клиентов, а по вечерам - спаивала, так как работала в качестве ресторана. Справа входа таксист развернулся, сдал назад, "выбирая позицию" и выключил зажигание. Было похоже, что он не впервой принимает участие в, подобного рода, спецоперациях.

   К шапочному разбору мы подъехали не одни. В режим ожидания также включились четыре УАЗа с мигалками, вставшие по периметру.

   Вскоре захлопали двери, выбрасывая "на ловца" первую партию "спецконтингента". Конфликты, тлевшие внутри заведения, неистово полыхнули на свежем воздухе: "Ага, твою мать!!!" От громких, невнятных слов, перешли непосредственно к делу. Народ торопился получить удовольствие, сверх оплаченного по счету. Попадали первые сбитые с ног, испуганно взвизгнули бабы. На шум подоспел "второй эшелон" и тоже включился в работу. Из широких дверей "десятки", как с хоккейной скамьи оштрафованных, в самую гущу событий летели все новые участники драки. Редкие марьяжные пары, прижавшись к стене, осторожно обходили побоище.

   Наконец, подключились менты. Ливонской "свиньей" они вклинились в действо с самого незащищенного фланга. Резиновые дубинки гуляли по спинам и головам строителей коммунизма, обращая их в бегство. Тех, кто остался лежать на земле, доводили до нужной кондиции, а потом загружали в отсеки.

   УАЗы уехали с планом. Только тогда из дверей показались самые осторожные, за ними - самые пьяные.

   Игорь заерзал на месте:

   - Вовка, смотри внимательно!

   - А что тут смотреть? - отозвался сосед по лестничной клетке, - пока ничего подходящего.

   Мимо нас, как в немом кино, проплывали фигуры и лица. И все подвергались нещадной критике:

   - Эта стара.

   - Та кривобока.

   - У блондинки лошадиная морда.

   Таксист, как ответственный за успех, тоже делал дельные замечания:

   - Эту я знаю.

   - Здесь можно кое-чего намотать.

   Ряды претенденток таяли на глазах.

   Наконец, на крыльце появилась пьяная в хлам бабенка. Возле нее кружились пятеро мужиков, тоже в изрядном подпитии. Сил на драку у них уже не было. Они молча тащили подружку в разные стороны. Наверное, для того, чтобы было на что опереться при неровной ходьбе.

   - Наша Маша, - скомандовал Игорь, - Вовка, вперед!

   - Ах, ты сука! - мрачно сказал Вовка, подходя вплотную к "объекту". И вдруг, ни с того ни с сего, "залепил" ей пощечину. - Опять нажралась? Мать с отцом глаза проглядели, валерьянку стаканами пьют, а она все празднует? А ну-ка пошла домой!

   Мужики "чухнули" в стороны.

   "Наша Маша" была озадачена: что, мол, за строгий "сродственник" объявился в ее семье? Она неуверенно перебирала "копытами", а у самых дверей такси и вовсе принялась тормозить. Но Игорь был на подхвате. Он ловко зацепил ее за ноги и подруга влетела в салон, как покойник - ногами вперед. Увидев под носом стакан со спиртным, вовсе повеселела: праздник еще не закончился, все у нее впереди.

   Что мы потом с ней делали? - помню довольно смутно. Но что-то, наверное, делали. Потому, что последствия были.

 

   Глава 7

   Утром Вовка ушел на работу. В тот самый водочный магазин, где Игорь когда-то "всех перетрахал". Там он работал грузчиком, но судя по ориентации, в число этих "всех" не входил. Мы еще раз "поправили голову" и еще раз "прошлись по кругу". А потом объявился вчерашний таксист: дескать, машина подана - пожалуйте на "Двину".

   - Сколько?

   - А вы, - говорит, - вчера за все заплатили.

   Надо же? - а я и не помню.

   Водки стало меньше на ящик. Пока мы ее загружали в багажник, дама "причипурилась", на бегу хватанула стакан и сказала, что едет с нами.

   Вот это патриотизм! Ведь дать моряку - все равно, что помочь Родине!

   В машине ее окончательно развезло. Так она и уснула: задница на сидении, а все остальное - в районе моих ботинок.

   ...Наплевав на "кирпич" и все остальные условности, шеф нас доставил к самому борту плавмастерской. Тут и возникли первые осложнения: королева изволила почивать. Просыпаться решительно не хотела, не смотря на пощечины и потоки холодной воды. Даже сидеть на причале могла только лежа. Плюс ко всему, она позабыла надеть трусы и тем самым, поставила нас в очень неловкое положение. Под короткой юбчонкой такое богатство скрыть мудрено. Было восемь часов утра. Народ поспешал на работу и всяк норовил что-нибудь посоветовать. Я отправил Игоря за подмогой. Сам же, остался сторожить нажитое.

   И тут появился... даже не Витька, а самый, что ни на есть, Виктор Васильевич Брянский. Был он в парадном картузе с "крабом" английского образца и форменном "спижмаке" с золотыми шевронами.

   - Товарищ начальник радиостанции, - сказал он подчеркнуто сухо. - Девайте это куда хотите, приведете на пароход - буду звонить в милицию.

   Под словом "это" он имел в виду явно не водку.

   Я принял пассаж Брянского за первый шаг к примирению. Витька хотел сказать: "Я признаю тебя членом своей команды, но ты еще окончательно не прощен".

   Ну, падла, попомнишь!

   - Что будем делать? - спросил Игорек, выступая из-за угла.

   - Ты слышал?

   - Конечно, слышал.

   - Что делать, что делать, - я сплюнул от злости, - водку на пароход, а это... Это мы кому-нибудь отдадим. Где там стоит "Инта"?

   - Не знаю, не видел.

   - А мы?

   - Слева второй причал, первым корпусом.

   - Ладно, погнали...

   "Нашу Машу" я взвалил на плечо. Несмотря на пышные формы, была она легенькой, как невеста. Вот только меня немного штормило. Как говорят англичане, "He is a little beat on the wind". Увидев, что мне тяжело, кто-то из токарей по-доброму посоветовал:

   - Ты ее пока на верстачок положи. Верстачок-то свободен, Васька сегодня в отгуле.

   - Ничего, своя ноша не тянет.

   "Инту" я нашел в самом конце плавмастерской. Сдал подружку по описи, в хорошие руки. Мы, как-никак, тоже в ответе "за тех, кого приручили". В тот же вечер ее нарядили в штаны и фуфайку с красной повязкой, надели на голову шапку и поставили на вахту у трапа. Сам я, правда, того не видел, поскольку проспал почти целые сутки.

   Витька помнил наказ Севрюкова. Не успел я подняться на борт, как подвергся первым репрессиям. У меня, по приказу Брянского, изъяли всю водку. И - главное - не подкопаешься: есть, де, "Устав службы на судах флота рыбной промышленности", есть Закон о борьбе с пьянством и алкоголизмом и, кроме всего прочего, СРТМ "Норильск" уже месяц как "зона трезвости". В присутствии капитана я нетвердой рукой подписал декларацию (денег нет, оружия нет, наркотиков нет, а водки и не было), а потом меня отвели в каюту и закрыли на ключ. Я пробовал выбить филенку, вылезть в иллюминатор, но ничего не вышло: "чтоб исключить возможность побега", боцман заранее "все укрепил".

   Разбудила меня таможня: в каюту ввалился хмырь в униформе и начал пытать: нету ли у меня чего-нибудь "запрещенного к вывозу за границу".

   Судно стояло на рейде. На часах - четыре утра. Я страдал от страшного "сушняка" и еле шевелил языком.

   - Покажите карманы.

   Я показал.

   Больше всего на свете мне хотелось холодной воды. Но в графин помещается только два литра и он был пустым, как моя голова.

   Таможенник обследовал спичечный коробок и опять попросил:

   - Отойдите, пожалуйста, в сторону.

   Есть на свете такая профессия - копаться в чужом белье. Мало иметь талант, этому делу нужно упорно учиться, перенимать опыт старших товарищей. Только тогда стажера допустят к свободному поиску. Тот, кто работал в моей каюте, был настоящим докой.

   - А это у вас что такое? - спросил он спокойно и сухо.

   Я не поверило глазам: под матрацем, в районе подушки лежала... бутылка водки!

   - Мой ты родной! - я, кажется, прослезился, - Давай-ка ее поскорее сюда!

   Никогда еще я не пил напитка вкусней и полезней! Я высадил пузырь "из горла", не глотая. Даже таможенник - уж на что мурманчанин - и тот удивился. Естественно, меня развезло. Я уткнулся носом в подушку. Не уснул -провалился в прошлое...

   Этот город облокотился на берег Днепра как "Мыслитель" Родена на правую руку. Сделав широкий шаг на пути от деревни к городу, он как-то притух и с тех пор пребывал в сильнейшем недоумении: "Шо ж робыть?"

   Назывался он с покушением на столичность - Новомосковск. И было в этом названии что-то от копченого сала.

   Попал я туда по недоразумению. Прилетел самолетом в Днепропетровск, а в тамошней городской справке дородная тетка, ошалевшая от жары, слишком вольно истолковала содержимое адресной книги. Вот и верь после этого в безупречность статистики. Это по ее милости мне пришлось стоя трястись в дребезжащем пригородном автобусе, а потом, прикусив язык, долго искать местный аналог столичных "Черемушек". Так назывался пяток скомканных на пустыре пятиэтажек. Зрелище унылое и безнадежное.

   Впрочем, все, как галушки сметаной, было щедро приправлено неповторимым украинским колоритом: розариями и палисадниками, крохотными заборчиками и ладненькими скамеечками. Что можно покрасить - было одето в самый веселый цвет и укрыто от летней жары зарослями дикого винограда. В другом состоянии духа я бы это обязательно оценил.

   Друга Тараса на месте не оказалось. Пришлось ждать. Но только под вечер выяснилось: тот, кто пришел - сто лет мне не нужен. Обычный однофамилец, вернее - тройной тезка. Вот так. Трижды не повезло. Только зря потерял время.

   Последний обратный автобус давно ушел без меня. И самые ближайшие мои перспективы начинались со слова "завтра".

   Переночевать мне, естественно, тоже никто не предложил. Спасибо что не потравили собаками. И торчал я на пыльной скамейке как клизма, забытая в заднице. Нужно было искать гостиницу или что-нибудь в этом роде. Но ноги не шли.

   Человеку, позавтракавшему за далеким Полярным Кругом, очень трудно представить что такое плюс тридцать в тени. Так что с одеждой я тоже не угадал. Зато через пот дошло, почему на лагерной фене цивильный пиджак называется "лепень".

   Раздевшись по пояс, я в смятении закурил и начал осматриваться.

   Прямо передо мной развалился "Универсам" - маленький небоскреб на высоком фундаменте. Он тоже прилег. Потому что ему, как и мне, надоело стоять. Интересно, есть ли там холодное пиво? И с чем здесь вообще "борются"? С пьянством или с Указом про пьянство?

   Судя по лицам целеустремленных прохожих, "горилка" поблизости где-то была. Но ее продавали совсем в другой стороне. Оттуда как раз тяжело выгребал инвалид в облупившейся черной коляске, чем-то похожей на вечный двигатель.

   Инвалид счастливо жмурился. Порой он откидывался на спинку сидения, роняя на грудь густую шапку волос. Притаренная в ногах бутылка играла на солнце ликующим бликом. Был он, как истый хохол, кареглаз и носат. На вид - лет восемнадцати-двадцати, если не меньше. Год-два долой, страдание старит... совсем ведь пацан!

   Все это я "срисовал" чисто автоматически.

   Коляска давно миновала скамейку где я пребывал в тоскливой нирване. Наверно, мой взгляд задержался на ней несколько лишних мгновений - парень вдруг изогнулся, дернул плечом как после удара булыжником в спину и бросил "в обратку" яростный режущий взгляд, откуда-то из-под мышки. Мол, не замай!

   Только этот мощный заряд ушел "в молоко": наткнулся на равнодушие и сонное созерцание.

   Инвалид секунду помедлил. Потом, наконец, что-то решил. Коляска развернулась на месте и подъехала вплотную ко мне.

   - Курыть нэма? - спросил он ломающимся баском. На слове "нэма" дал петуха и закашлялся.

   Я протянул ему порядком осиротевшую пачку.

   - Ого, "Ватра"! А шо цэ за сигарэты такие? - Парень признал во мне пришлого и "размовлял" в понятной для "москаля" форме.

   - Сигареты как сигареты. В Мурманске на каждом углу продают, - не слишком охотно пояснил я.

   - Во! А я все гадаю, кого же ловчее спросить: Мурманск - то Север, чи Заполярье?

   Хороший вопрос. Знать бы еще, в каком объеме на него отвечать.

   - Ты что, в школу никогда не ходил?

   - Когда-то ходыв, - паренек обозначил шутливый поклон. - А як обезножив, пенсию мне назначилы. А де же ты, дядечку, бачив, шоб пенсионеры в школу ходылы?

   Я, молча, достал сигаретку. Покрутил, разминая табак. С деланным наслаждением, закурил. Отвяжись, мол. Видишь, не до тебя?

   Но навязчивый собеседник никуда не спешил. Он нашел свободные уши и настроился на обстоятельный разговор. Ему было наплевать, слушают его или нет.

   Да я и не слушал. У каждого в жизни хватает проблем. Решить бы свои. Но фрагментарно, время от времени, вникал в грустную сагу. А он от волнения все чаще переходил на "ридную мову":

   - Батько, кажуть, первым выскочыв из машины тай в кювете сховався. А с ненькиной стороны двери заклинило. Я вот теперь гадаю: мож, то вона нас пыталась оборонить? Та я ничего и не чув. Спал на заднем сидении, тай годи. Проснувся от выбуха. Ненька вже не кричала. Ее наповал осколками посекло. А Ганка в пеленках пылает как факел! Тут люди...

   Многих слов я не понимал. Но восполнял пробелы картинками из его памяти.

   - Ганке шо, - в унисон звучали слова, - морду пожгло, руки, живот, да кое-чего пониже, по бабской части. А мине крепко машиною придавило. И ноги есть - а, поди ж ты, не ходють...

   - Ты что, завидуешь ей? - мысленно спросил я. Жестоко спросил. Честно говоря, не хотел. Как-то само вырвалось.

   Сначала он ничего не понял:

   - Ты што, дядьку?! Типун тебе на язык!

   Потом спохватился:

   - Гля! Ты вроде молчишь... а кто же тогда спросыв?

   - То совесть твоя спросила.

   - Со-о-овесть? - на его переносице выступил пот, - та н-и-и...

   Он испугался. Замкнулся и замолчал.

   Вот так! Взял и обидел калеку. Человек тебе душу открыл, а ты в нее как мент в коммуналку. Даже не вытер сапог. Нехорошо как-то вышло, очень неловко. Сердце заныло неуютно, тревожно.

   - Хорошая у тебя сестра? - Слова как протянутая рука. Как призыв к примирению.

   - Ганка-то? - просияв, отозвался мальчишка и почему-то сплюнул, - очень хорошая, но до того, падла, вреднючая! Мурцует меня, почем зря: знает, что не поймаю, а если поймаю, то сдачи не дам. Добрый я. А она над моей добротой издевается. Давеча вот, собаку мою отравила. Ласковая была животина, умная. И жграла мало...

   Вместе с остатками хмеля из парня выходили украинизмы:

   - Я вот гроши тут себе на коляску копил. Где люди подали, где сам... по плотницкой части. А как накопил, все бабуле отдал. И наказал: "Ты лучше пальто Ганке купи. Грэць с ней, с новой коляской! Я и в старой пока похожу..." Так собака моя ей чем-то не угодила...

   В шоколадного цвета глазах, как в лужах, плескались слезы. Он вытер их полой пиджака, высморкался сердито и пояснил:

   - Мерзнет она без пальта. Там, где пожгло - там и мерзнет.

   Было видно, что сестренку свою он любил. Любил, не смотря ни на что.

   - Отец что, совсем вам не помогает? - спросил я на всякий случай, хоть и знал уже примерный ответ.

   - Батьку ж тогда в тюрьму посадили. Мол, не помог, семью в опасности бросил. Там он и сгинул. Справку прислали. Написано "туберкулез". Только люди болтают - повесился...

   Только теперь я увидел мальчишку. Всерьез. Целиком. Всем сердцем. По-настоящему.

   ...Побелевшие пальцы, сомкнувшиеся на вытертых рукоятках. Латаные штаны без морщин на коленях. Обида на донышках глаз... Господи! За что ж его так?!

   Боль сама по себе способна убить, если она превысит допустимый порог. Наша кровь идентична по составу морской воде. И содержит в себе всю таблицу Дмитрия Ивановича Менделеева. Даже те хитрые элементы, которые еще не открыты. Вот почему человеческий мозг не всегда управляется разумом. Боль, как красная кнопка, включает автономную систему самозащиты. И эта система способна (практически мгновенно) синтезировать в нашей крови соединение любой сложности. Даже чистую, без примесей, воду. Организм всегда успевает себя защитить. Если сильно "прижмет" - немеет пораженный участок тела. А если и это не помогает, человек теряет сознание.

   Здесь уникальный случай Веками проверенная система не сыграла сигнал "отбой". Ее "заклинило". Наверное, потому, что мальчишка спал. А когда проснулся, получил мощнейший эмоциональный шок. До сих пор в нижней части его позвоночника перекрыт канал энергетики, что ответственен за питание нижних конечностей. Скоро этот канал за ненадобностью отомрет и ноги начнут усыхать...

   - Ганка, она ведь бывает хорошая, - рассуждал между тем инвалид, - когда в зеркало на морду свою не глядит. Давеча вот говорит: "Давай, Василь, я тебя москаляцькой едой угощу". Как его... что-то забувся... гренки, чи хренки? На кухню пийшла, дымищи в хату понапускала, уси пальцы пообожгла... я попробовав... а то жареный хлиб! Ой, не можу... жареный хлиб!

   В конце каждой фразы его голос подпрыгивал до фальцета. Вытирая слезы, он взглядом своим приглашал посмеяться и меня. А потом опять начинал хохотать. Да так, что патлатая голова моталась из стороны в сторону, обнажая худую кадыкастую шею с беззащитно пульсирующей жилкой. Шею, на которой ни разу не побывало ни одного полновесного мешка картошки, притыренного с колхозного поля.

   - Эх, кабы б мои ноги ходили! - сказал Василь, отсмеявшись. И задумался. Улетел на крыльях мечты.

   - Ты бы сестренку свою по всей хате на кулаках протащил! - хмыкнул я, возвращая его на землю. А сам с интересом следил за его ответной реакцией.

   - Та ни, дядьку, - ласково улыбнулся Василь, - что ж я, не понимаю? То ж вона не меня мурцуе, а свое треклятое прошлое. Ни! Я б тогда, дядьку, як кинь працював! Собрав бы гроши... такие гроши, чтоб Ганке зробылы пластычную операцию. Хай вона будэ як ненька-покойница - красива, та весела. А мож самому в фельдшера податься? Оно и дешевле выйдэ?

   Ты посмотри: такой молодой, а уже хохол! Ну что ж, этот город не так уж плох, если в нем рождаются добрые люди. И я приехал сюда не зря.

   Когда входишь в чужой организм с намерением что-либо в нем изменить, будь готов к жестокому сопротивлению. Даже если человек находится в коме, его система самозащиты будет решительно отвергать все, что приходит извне. Нужно обладать беспристрастностью робота и полностью отрешиться от чуждых эмоций. А свои - и подавно держать на замке. Иначе труба: или прихватишь чужое - или забудешь свое.

   - Василь, - тихо сказал я и глянул в его глаза, а потом медленно, осторожно поднялся с надоевшей скамейки и стиснул в ладонях его виски, - скажи, ты действительно не чувствуешь ног?

   Капельки пота выступили на его лбу, извилистыми ручьями потекли по лицу, искаженному гримасою ужаса. Зрачки закатились. Тело обмякло. Теперь мы с ним -

  единое целое.

   Для начала я подключил его к своей энергетической системе. Попробовал размять омертвевшие ноги. Они отзывались, но очень слабо. Заныли пересохшие вены - вот-вот порвутся, как будто они скручены из тонкой папиросной бумаги. Когда по ним хлестанет полноценный поток крови - мальчишка будет орать. Мотор-то у него сделан на семерых. Качает так, что брызги летят!

   Так, смотрим дальше: гипертрофия левого предсердия. Это не страшно. Годочков до девяноста хозяин "мотора" точно протянет. Если, конечно, бросит пить и курить, если будет делать зарядку, побольше ходить, а еще лучше - бегать. Правда, ходить Василю придется учиться заново. Ему еще много чему нужно учиться....

   Все, Васька, хана твоей пенсии! Осталось всего-то заблокировать боль да немного "подзарядить аккумуляторы".

   Легкого импульса оказалось достаточно. Система сама пришла в норму. Ничего серьезного в мире не произошло. Все так же немилосердно свирепствовало солнце. Где-то недалеко полыхал реактор Чернобыля - "мирный атом в квартиры советских граждан!" Прошла всего-то доля мгновения. Карегрудый воробей не успел даже толком вываляться в пыли, а Васька прийти в себя.

   Трясущимися пальцами я достал последнюю сигарету. Она мгновенно потемнела от пота.

   - И мене закуры-ы-ть, - бабьим голосом вывел мальчишка, покачиваясь из стороны в сторону. Кажется, сейчас у него начнется истерика.

   Я молча, показал ему дулю, порылся в кармане, достал и протянул четвертак:

   - Не барин! Сходи да купи. И спроси там холодного пива.

   Он недоверчиво ощупал свои колени. Потом посмотрел мне в глаза.

   - Чай не безногий! - со злобой добавил я и презрительно сплюнул. А мысленно закричал, - ну, что ж ты сидишь? - иди!

   И он, наконец, поверил. Решительно подтянулся на руках, неуклюже выполз из коляски и встал на ноги. Потом сделал первый неверный шаг, другой, третий... обернулся, шатаясь, вернулся назад. Глаза его ничего не видели - сплошные горькие слезы.

   - Ой, дядьку, - сдавленно прошептал он, - ой, дядьку!

   И сорвался на крик:

   - Ой, дядьку-у-у!!! Ой, дядечку, дядечку! Как же... как я перелякався! Я думав... я думав ты меня хочешь вбыть!

   Я подхватил Василя на руки, долго баюкал и успокаивал, как младенца. А он уткнулся в мое плечо мокрым носом, плакал, икал и всхлипывал, вздрагивая всем телом.

 

   Глава 8

   ...Когда я очнулся, солнце светило во всю - такое же, как тогда: яркое бесшабашное. Во рту было сухо. Организм активно протестовал - требовал законные двести грамм. Простынь была мокрой от пота, каюта закрыта.

   Вот бы наяву окунуться в тот благостный день из далекого счастливого прошлого, когда я не пил запоями! Добрести до "Универсама", зарядиться пивком. А там - чем черт не шутит! - уплотнить это дело бутылкой "Спотыкача". В общем, поправить голову и быстренько вернуться обратно.

   Попутно я вспомнил, что дома у Игоря мне также снился Василь. И тогда я проснулся в тот же самый момент, когда бережно отодвинул мальчишку, молча, встал со скамейки и ушел в сторону слепящего солнца.

   Вот уж далось оно мне, это солнце! Как говорил дед, попало вороне говно на зуб!

   Телефон не работал.

   - Э-э-э! - закричал я и стукнул ногой в переборку, - дайте воды, сволочи!

   В семь тридцать утра открыли мою каюту. Судя по очертаниям берега, мы были в районе Североморска - крутились на девиации. Стеная и охая, я принялся ползать по палубе, раскидивать сети антенн. Занятие тупое и муторное, если делать его в одиночку. Особенно, в моем состоянии. Медный канатик цеплялся за все, что угодно и мне приходилось мотаться от бака к корме. Но на помощь пришел Игорек и к обеду мы с ним пошабашили.

   - Ты как? - спросил я его.

   - Почти отошел, а ты?

   - А я подыхаю. Трясусь, как осиновый лист. Скоро на связь выходить, а чувствую - не смогу. Ты вчера на продукты не ездил?

   - Ездили все матросы. Куда ж без меня?

   - "Резьбовой коньячок" в артелку не получали? (Надежда умирает последней).

   - Взяли шесть упаковок: три "Цветочного" и три "ДМШ". ("ДМШ" - одеколон "Для мужчин"). Только не радуйся: капитан приказал занести все это дело к нему в каюту. Когда, мол, экипаж протрезвеет, тогда и начнут выдавать на руки.

   - Вот гад, кругом кислород перекрыл!

   - Значит, тебя и без шила оставили?

   - Без какого еще шила?

   - Ну как же, вчера, перед самым отходом, заехал на рейдовом катере ваш групповой инженер, с каким-то хмырем. С собой привезли большую молочную флягу.

   - В шахту не лазили? - быстро спросил я.

   - Там они втроем и крутились: их двое и наш старший механик. Я еще, грешным делом, подумал: в систему спирт заливают. Ну, как обычно, после ремонта. Не знаю как здесь, а у нас в "Тралфлоте" такой негласный закон: по литру тому кто льет, литр капитану и литр радисту. А то что осталось - в шахту. Я знаю, сам в этом деле однажды участвовал.

   - У нас по-другому: по литру всем... кроме меня.

   Вот попал, так попал! - думал я, имея в виду "Норильск". - Всяк норовит уколоть побольнее. Ну, Селиверстович, удружил!

   Игорь все прочитал по моим глазам:

   - Есть у меня почти полный флакон "Шипра". Может быть, принести?

   - Он еще спрашивает! Только смотри, чтоб никто не заметил, а лучше... я тебя здесь подожду.

   - Ты что, на обед не идешь?

   Меня чуть не вывернуло. Я сплюнул вдруг ставшую пресной слюну и, задыхаясь, выдавил:

   - Не говори при мне это слово.

   С флаконом в кармане жить стало немного легче. Ты, вроде, еще не выпил, но можешь в любой момент. Есть у тебя впереди хоть какая-то перспектива.

   Четыре кусочка сахара я "стрельнул" в каюте у повара. У него же спросил:

   - Слышь? А спирт тяжелей, или легче воды?

   - Кажется, легче, а что?

   - Да так, ничего...

   Шансы были не велики. Но если вода тяжелее спирта, а нас еще не штивало, почему б не попробовать?

   Переодевшись в робу, я взял пустой деревянный ящик от гиросферы и поставил в него литровую банку с крышкой. Туда же положил сахарок и пластмассовый кембрик. Кружку, "фунфырик" и ключ "на семнадцать" рассовал по карманам. Так, чтоб не звенело.

   ...В шахте было прохладно и тихо. Мерно всхлипывала лампочка эхолота. Я быстро "накрыл на стол". Все, что было в зеленом флаконе, выцедил в кружку. Одеколон - тот же спирт. И пить его нужно умеючи, лучше - не разбавляя. Сначала глубоких вдох, за вдохом десяток глотков, мелких и частых - и сразу же - долгий выдох. На следующем вдохе можно закусывать сахаром, или "занюхивать мануфактурой" - кто как привык.

   Весь "золотой запас" я вылакал в два присеста. Потихонечку забрало. Кайф от пойла тяжелый и мутный. А куда бечь? - это все-таки лучше, чем совсем ничего. Первый раз за сегодняшний день, я закурил. Спасибо хотя бы на это!

   Крышка люка была "расхожена" и открылась почти бесшумно. Внизу была длинная лестница, ведущая к днищу судна, а рядом - система приводов поворота и спуска сонара. Я прислушался. Судя по звуку, вибратор работал хреново, с заметными перебоями. Как сердце с хорошего бодуна.

   Под широкой железной пробкой плескалась заветная влага. Я сделал четыре полноценных глотка и пустил ее самотеком. В банке запенилась мутная жидкость с хлопьями ржавчины. Но градус в ней был и, честно скажу, неплохой градус! Примерно такой, как у "Стрелецкой".

   Толцыте, мужики и обрящете. И отверзется вам от щедрот.

   ...Брянский жил напротив меня: чуть вправо - и дальше, наискосок. Оттуда, как раз, выносили стармеха. Он был уже на бровях. В капитанской каюте стоял "гай-гуй". Отмечали отход, как положено в "зоне трезвости". Громко играла музыка. Алла Борисовна Пугачева пела про "седого погромщика". Было грустно. В душе росло смутное подозрение, что эти счастливые люди пьют за мое здоровье.

   Я ввалился в радиорубку, включил передатчик и взял чистый бланк. На бумагу легли стандартные строчки служебной радиограммы: "Мурманск АРКС диспетчеру = Вышли Кольского. Следуем район промысла. Связь открыл".

   Дальше шла подпись. И тут я с ужасом обнаружил, что, напрочь забыл фамилию капитана. Попробовал ему позвонить - трубку никто не брал. Сходил, постучался в дверь. Мне оттуда сказали:

   - Свободен!

   Это ж надо, допился! И фамилия, вроде, простая? Какой-то, вроде бы, лес, воспетый в народных песнях? Точно какой-то лес! Там еще водятся волки.

   Ничтоже сумняшеся, я дописал на бланке: "КМ (Капитан) Тамбовский".

   Так телеграммку и "запулил".

   Покончив с делами, я заглянул на мостик.

   - Ты как? - вежливо справился вахтенный штурман.

   - На десять процентов уже человек.

   - Отходи. Послезавтра будем на промысле.

   Перо самописца уверенно жгло бумагу, отражая рельеф дна. Я коснулся запястьем "стола". Шибануло, но очень слабо. М-да, сигнальчик-то никакой! Даже лампочка еле "плямкает"... ничего, завтра починим.

   В каюте я закрылся на ключ, достал заветную банку, пропустил содержимое через фильтр. После двойной очистки, жидкость облагородилась до светло-коньячного цвета.

   Кто-то ломился в дверь, матерился голосом капитана, но я не открыл, а тоже сказал:

   - Свободен!

   Чего волноваться? Ведь боцман заранее все укрепил...

   Я выжрал все до глотка, но уснуть долго не мог. Сначала в башку стучались стихи: пара матерных и небольшое цивильное. Потом меня обуяли мечты. Я представил, как сегодня же брошу пить. А потом "отбомблю" положенный срок на этой вот, сраной коробке. И будет мне заслуженный отпуск за три беспросветных года! И приеду я в город Архангельск: в новых джинсах и кожаном пиджаке. И в доме, что напротив тюрьмы, мне позволят увидеться с дочкой. И случится такое чудо, что ее от меня прятать не станут и никто не будет кричать, что мои появления раз в году ребенка травмируют. Что она после встречи со мной, ночами не спит. Что пора бы одуматься, все простить и вернуться в семью...

   И сон мне приснился светлый-пресветлый: будто бы мы гуляем по набережной. На Анютке огромный розовый бант, а я для нее покупаю много-много конфет и игрушек...

   ...Новый день начался с конфуза. На шахте висел огромный амбарный замок. В кладовке под полубаком прилежно копался "дракон" - готовил к выдаче спецодежду. Увидев меня, сочувственно улыбнулся.

   Это не он! Эх, знать бы, кто заложил!

   Я поднял глаза на мостик. Расплющив нос о стекло, на меня смотрел капитан: поднимись, мол.

   - Ну, Моркоша, уел! - сказал он с шутливым поклоном и сделал вид, что снимает шляпу. - Жаль, вчера ты мне не попался. Ведь я, грешным делом, хотел тебе морду набить!

   - Это еще за что? - набычился я.

   - За твою телеграмму.

   - Какую еще телеграмму?

   - Которую ты вчера диспетчеру отослал. Или не помнишь?

   - Ну, было такое дело. А что в ней такого, в той телеграмме?

   - Ты и правда не понимаешь?

   Я, и правда, не понимал:

   - Слушай, Виктор Васильевич, перестань говорить загадками.

   - Ты подпись какую поставил? - уже с интересом спросил Витька.

   - Будто не знаешь, "капитан Брянский".

   - А здесь что написано?

   Я глянул, и охренел: это же надо какой "прокол"! Тут, если "засек" контроль, просечкой в талоне вряд ли отделаешься.

   - Это что ж получается? - я пытался собраться с мыслями, - телеграмма того, не дошла? Вроде как, аннулирована?

   - Лучше бы не дошла! - Брянский тяжко вздохнул. - Диспетчер ее прочитал и успел уже всем растренькать. "Тамбовский" теперь, по твоей милости - это моя новая кличка.

   - Может быть, пронесет?

   - Куда там! - Витька вздохнул и махнул рукой. - Вчера "Снежногорск" вызвал на УКВ и ехидненько так: "Пригласите на мостик капитана Тамбовского!" Нет, это уже навсегда! Ты, кстати, куда собрался?

   - В шахту, "Палтус" лечить.

   - А что с ним?

   - Пока не знаю. Буду смотреть усилитель. Скорее всего - оконечный каскад.

   Брянский долго смотрел мне в глаза. Смотрел с явным сомнением. Наконец, произнес:

   - Не знаю, не знаю... по мне - так нормально работал прибор. Когда выходили в район промысла, заряжали в него рулон японской бумаги. Ну, сам понимаешь, качество! Вся рыбка под нами - как на ладони. Никогда без плана не приходили. Есть у меня в сейфе еще два рулона, сейчас покажу...

   Бумага и правда, была шелковистой и гладкой, с красивым орнаментом по лицевой стороне. Один экземпляр уже побывал в работе, в режиме "белая линия". То, что я там обнаружил, внушало доверие.

   - Ну как? - произнес капитан с плохо скрываемой гордостью. - Тебе вот, такую бумагу ни в жизнь не достать!

   Что верно, то верно! Даже спирта - и того не достать!

   - Ай да бумага! Вот это бумага! Ах, какая бумага!!! - повторял я на все лады, пока Витьку не перекосило.

   - Да ладно тебе! - отплюнулся он стандартной Архангельской фразой.

   - Ключ от замка у кого?

   - Какого еще замка? - не сразу врубился Витька.

   - Большого навесного замка, которым закрыли шахту, - пояснил я как можно вежливей.

   - Зачем он тебе?

   - Я ж говорю: "Палтус" лечить. Откуда ты знаешь: может быть, мы уже по рыбе идем?

   Аргумент не подействовал.

   - А мне почему-то кажется, - с нажимом сказал Брянский, - что ты собираешься голову свою подлечить и опять, как обычно, нажраться! Хватит, пора отходить!

   - Ты меня в море вывез? - спросил я с таким же нажимом.

   - Вывез, - подтвердил Витька.

   - Ну, вот. А здесь я нормальный! (Спасибо тебе, капитан Севрюков!) Как ты мыслишь: сколько воды помещается в емкость "Палтуса"?

   - Литров, наверное, триста-четыреста, - навскидку прикинул Брянский.

   - Шестьсот пятьдесят, - уточнил я, добавив чуть-чуть от себя, - и сколько же туда спирта залили?

   - Слушай, я все понимаю, - заюлил капитан, - но знаешь... с замком как-то спокойнее.

   - Ладно! - я cбросил последний козырь, - давай провожатого.

   ...Провожатым назначили боцмана Березовского. Ключ от шахты был, как раз, у него. "Дракон" смотрел на меня с подозрением и все время крутил носом - чего-то поднюхивал. На правах хозяина территории, я тут же его привлек в качестве "тыбика": "Ты бы убрал тот железный ящик"; "Ты бы здесь поддержал"; "Ты бы это подал". Боцман охотно слушался. Был он родом из военных матросов и еще не забыл понятия "дисциплина".

   Девяносто процентов всех неисправностей находится визуально, если, конечно, знать: где искать. Я выдвинул блок усилителя мощности - и вот вам пожалуйста! В глаза мне смотрели два мощных сопротивления реостатного типа. Эмаль на них почернела и вздулась, а местами - отвалилась совсем. Я выкусил пассатижами оплавленный провод, осторожно ослабил крепления и сунул "вещдок" Березовскому:

   - Задача ясна?

   Он посмотрел на меня с уважением, как алеут на шамана, но все-таки заартачился:

   - Н-е-е, мне сказали здесь.

   Пришлось повторить:

   - Сейчас ты пойдешь к капитану и покажешь ему эту хреновину. Пусть попросит электромеханика найти у себя две точно таких же. Иначе будем без рыбы. Ты ведь в море вышел не на прогулку?

   Боцман пулей взлетел по трапу.

   - А можно, - спросил он уже с палубы, - я сразу к электромеханику?

   - Как, ты еще здесь?!

   Он еще не успел дойти до надстройки, а я уже "припадал к источнику".

   Ржавчины стало меньше. Наверное, за ночь успела осесть. Но пойло явно теряло градус. Нужную стадию пришлось добирать количеством. Зарядившись, как следует, я снова наполнил литровую банку. На всякий пожарный случай.

   Березовский пришел через полчаса, грустный-прегрустный. Я встретил его с сигаретой в зубах и летом в душе.

   - Нет у него такого, - молвил боцман трагическим шепотом.

   - Это надо ж какая беда! Придется поставить свои...

   Все что нужно, я достал из ящика с ЗИПом. Паяльник был наготове. В общем, процесс "лечения" длился минуты три. Потом мы с "драконом" приступили к эвакуации: все расставили по местам, закрепили по штормовому. На обратном пути он нес деревянный ящик с "прибором для поиска неисправностей".

   - Осторожнее, черт, не кантуй! - покрикивал я. - Стекло не разбей!

 

Глава 9

   Результат моего шаманства превзошел ожидания. Перо прожигало бумагу насквозь, а сигнальная лампочка загоралась в полный накал. Я убавил приемнику прыти, проверил сигнал на слух. Теперь и в толще воды шевелилась какая-то жизнь.

   - Ты что, на собрание не идешь? - лениво спросил вахтенный штурман. - Я два раза уже объявлял.

   - Какое еще собрание?! - хотел возмутиться я. - Мне приемник нужно настраивать.

   В голове была куча доводов, один объективней другого, но Брянский пришел и опять все испортил:

   - Морконя, особое приглашение?

   В тесном салоне молча скучал экипаж. Люди сидели плотно, как патроны в обойме. Каждый размышлял о чем-то своем. Только "дед" выделялся на общем фоне. Он принес из своей каюты широкое, мягкое кресло и устроился в нем довольно вальяжно.

   Ох и любит наш старший механик жить со всеми удобствами! Вот так же, наверное и вчера, на подхвате у Селиверстовича - снял, падлюка, пенки с чужого спирта - и "до сэбэ"! Ну, как же, он заработал! И, главное, нет, чтоб с хозяином поделиться! Ползай теперь по шахте, давись ржавчиной!

   Лелея в душе законное чувство обиды, я встал у порога.

   Витька прошел вперед, занял место за единственным свободным столом. Не спеша, разложил по листкам конспект своей "тронной речи" и, как подобает начальству, откашлялся.

   - Присутствуют все, кроме вахты. Всего - двадцать семь человек. Предлагаю голосовать: кто за то, чтоб открыть собрание?

   Все были, конечно же, "за".

   - Нужно избрать рабочий президиум, - суконным тоном продолжил Витька. - Ваши предложения по составу? Называйте кандидатуры!

   Я тут же заполнил паузу:

   - Президиум из двух человек. Предлагаю Рожкова и Березовского!

   Все почему-то заржали.

   - Будут другие кандидатуры? - ухмыляясь, спросил Витька.

   Других кандидатур не было.

   - Предлагаю голосовать.

   Руки взметнулись вверх. "Дед" был, естественно, "против", но воля народа - закон. Леха занял почетное место в президиуме, а я - его шикарное кресло.

   Потихоньку смешки поутихли, запахло казенной рутиной. Из пассива избирался актив. Киномеханик, библиотекарь - эти должности хуже взыскания. "Видик" в море работает круглосуточно. Даже во время обеда на экране крутая порнушка. Фильмы крутят кому не лень. Кассеты рвутся, а то и совсем исчезают. Книги тоже пока в цене. Их берут, дают почитать соседу... и куда потом все девается? - этого не вспомнит никто. В остатке всегда головная боль. Вместо чистого отдыха на берегу, обладатели этих "званий" пропадают в обменном фонде, пишут пространные "объяснительные", а потом платят за все в пятикратном размере из своего же, заметьте, кармана.

   Деньги что? - тьфу! Времени жалко.

   Прения были жаркими. Самоотводы не принимались. В процессе таких вот выборов очень легко сводить старые счеты и наживать себе новых врагов.

   Еще хуже обстояли дела с должностью предсудкома. Профсоюзный бос, по версии из ЦК, должен быть обязательно коммунистом. А партийцев у нас в экипаже, так получилось, не было. Был, вернее, один, но его увезли еще с рейда, с белой горячкой. Одел мужичок костюм и при галстуке, с дипломатом, шагнул через борт. Хорошо, успели поймать:

   - Ты, Петрович, куда?

   - В магазин, за водкой.

   - За водкой? Тогда понятно. Вызывайте "скорую помощь".

   Короче, судили, рядили и в итоге на должность выдвинули меня. Стармех подкузьмил: у радиста, де, есть пишущая машинка и вообще, "все равно ему делать нечего".

   Многие, кстати, так и считают, что начальник радиостанции - это "матрос с дипломом". Между тем, на моей совести прогнозы и карты погоды, "навигационные извещения мореплавателям", прибрежные предупреждения. (Это чтоб судно не занесло туда, где падают обломки ракет, где дрейфует "предмет, похожий на мину".) Есть еще контрольные и циркулярные сроки, летучка, совет капитанов, служебная и частная переписка, телефонные переговоры. Помимо всего прочего, с пятнадцатой по восемнадцатую и сорок пятой по сорок восьмую минуты каждого часа, каждый из нас обязан прослушивать частоту пятьсот килогерц: не терпит ли кто бедствие; не звучит ли в эфире знаменитый согнал "SOS"? Неисполнение всех этих требований в должном объеме карается в судебном порядке. А также в ином... как офицер ВМФ, давший присягу, о тонкостях умолчу.

   Есть у меня для всего этого целая куча мудреной аппаратуры. Два с лишним десятка наименований. Все должно крутиться, вертеться, работать в автономном режиме и быть в безусловной исправности.

   Уже впечатляет? - тогда поехали дальше. За мизерную доплату радист исполняет обязанности электрорадионавигатора. На его широких плечах - лаг, эхолот, радиопеленгатор, гирокомпас, пара локаторов и системы питания к ним. Если что-то забарахлит - штурман сразу сходит с ума. Ведь исправность этого оборудования - главный залог безопасности мореплавания. Только боцману все это до лампочки. Фал с гачком, пропущенный через блок на бакштаге, он крепит к лебедке из рук вон плохо. При сильном и встречном ветре веревка цепляется за антенну локатора и "клинит движок". В лучшем случае "вылетают" предохранители, в худшем - меняется двигатель.

   Да, чуть не забыл, мы же еще добываем рыбу! В зависимости от способа лова (донный трал, пелагический трал, кошельковый невод и т. д. и т. п.), есть в моем арсенале "приспособы" и для этого дела: "Сарган", "Палтус", "Кальмар", выносные вибраторы и лебедка. Это на промысле самое главное. Парочка "пустырей" - и тебя, умного и красивого, матросы смайнают за борт.

   Ну вот, пожалуй и все. Если что-то забыл - только по мелочам: радиотрансляционная установка, система служебной и громкой связи, УКВ радиостанция, антенны, аккумуляторы, шлюпочные радиостанции... (Ну, это на случай, когда уже всем "кильдык").

   Но муторнее всего бумажная волокита. Для каждой "железки с начинкой" имеется свой формуляр. Ресурсы моточасов, отказы и неисправности, профилактика и регламентные работы - все это должно быть отражено. А как же иначе списывать спирт, выпитый Селиверстовичем? Отчетность у нас - превыше всего. Чем больше бумаги - тем чище заднее место.

   На все про все у радиста шестнадцать часов в сутки, включая отдых и сон. Почему не двадцать четыре? - да все потому, что деньги, которые мы получаем, насчитывают от пойманной рыбы. Улов делится на паи. У матроса первого класса ровно 1 пай, у капитана - 2, у стармеха - 1,9, у радиста - 1,47. (За обработку электрорадионавигатора кидают еще две десятки, итого - 1,67). Поймали, допустим, тонну трески - это матросу бутылочка водки "по-старому: три рубля, шестьдесят две копейки на пай. Капитану, естественно, вдвое больше. Поймали тонн двадцать? Значит, "рогатый" кладет в свой карман семьдесят два рубля и сорок копеек.

   Если реально, то за каждые сутки каждый из нас "загребает" побольше, чем школьный учитель за месяц работы. Вот почему, когда рыба идет, все принимают участие в ее обработке: две подвахты по четыре часа. У радиста ночная подвахта с четырех до восьми утра, а дневная - с шестнадцати до двадцати.

   Но этого мало - просто выйти на палубу. Нужно еще и что-то уметь. А по мне - нужно работать так, чтоб ни одна падла глаза не посмела колоть. Лучше уж быть "матросом с дипломом", чем "гребаным пассажиром".

   Я покинул собрание в новой должности, с разрешения общества. Поджимали дела, приближался контрольный срок. С запыленной "Доски почета" ухмылялся Леха Рожков. Был он в новеньком черном костюме и белой рубашке с галстуком. На лацкане пиджака - знак "Ударник коммунистического труда".

   Он же пришел ко мне и после собрания:

   - Ты пойдешь на обед?

   - Не знаю.

   - Если съешь первое и второе, я налью тебе полный стакан спирта.

   Над таким предложением стоило поразмыслить.

   - А можно перед обедом? - спросил я на всякий случай.

   - Нет, только после. Так сказал капитан.

   - Чистый, не разведенный?

   - Обижаешь, дерьма не держим.

   - Годится.

   - Тогда пошли.

   Я сидел за столом, бледный и мокрый. Пот потоками лил по щекам, стекал по спине. Казалось, что этот проклятый суп будет вечно плескаться в моей "неразменной" миске. Пару раз порывался уйти, но мысли о полном стакане спирта и о том, что пройдена уже половина дистанции, придавали упрямства. Желудок протестовал, отзывался болезненной тяжестью. Время от времени я поднимал глаза, чтобы скрыть скупую слезу. Этот проклятый обед длился сорок минут, а мне показалось - вечность.

   - Все? - пробубнил я, еле шевеля языком.

   - Нет! Ты котлетку прожуй. Вот так, а теперь проглоти! А то - знаю тебя: в ближайшую урну выплюнешь.

   - Сволочь ты, Леха! - сказал я ему, придя за "наградой". - Неужели не видишь, что мне уже не до пьянства? - отойти бы!

   - А что тебе для этого нужно?

   Вопрос прозвучал. Было видно, что "дед" его задает не из праздного любопытства.

   - Что нужно? - задумался я. - Стакан-полтора на ночь, чтоб уснуть и спокойно выспаться, а завтра с утра - в баньку.

   Теперь задумался Леха:

   - Ладно, скажу капитану...

   Я ушел от него с полной бутылкой спирта, но пить пока больше не стал - общее дело превыше всего.

   ...Усилитель приемника "Палтуса" - это семь идентичных каскадов на лампах "6Ж1П". Я припер их полную шапку и довольно невежливо потеснил Витьку у самописца:

   - Отойдите от гробика.

   Капитан молча посторонился, но не ушел, а с искренним интересом следил за моими манипуляциями.

   Я убавил сигнал до минимума, чтобы перо, проходя по бумаге, рисовало на месте грунта светло-серую, невнятную линию и начал менять лампы на первом каскаде. Уже на втором десятке одна из них "выстрелила" полноценною черною полосой. Я снова убавил сигнал и продолжил замену. Еще один экземпляр показал себя лучше других. Лампу "лидера" я откладывал в нагрудный карман, остальные бросал в общую кучу. Не факт, что они никуда не годятся. Лампы, как люди. У каждой - свой, внутренний стержень, свои "заморочки". Любая из них на каком-то другом этапе, может, вдруг, оказаться на голову выше других.

   Честно скажу, я люблю свои "железяки". Приступаю к ним с лаской и добрым словом: "Что, дядька, опять заболел? Потерпи, сейчас помогу!" Интересные они, эти "бездушные" существа. Взять, к примеру, два равноценных "Саргана". При стандартной "начинке" и абсолютной похожести - у каждого свой норов. Откуда? Не от тех ли людей, что дают им жизнь на конвейере? Если прибор искалечен, если он паяный-перепаяный, жди в ответ стопроцентной подлянки. Вот и приходится холить его и лелеять, в надежде на то, что когда-то и он отзовется к тебе добром. Наверно и мы, радисты и навигаторы, тоже оставили в них частичку себя.

   Долгая все-таки песня - настройка приемника. Пока каждая лампа прогреется, войдет в оптимальный режим, проходит секунд пятьдесят. Я убил на него целых четыре часа, пропустил циркулярный срок, но зато этот "Палтус" будет теперь лучше японского.

   В толще моря кипела жизнь.

   Стая трески похожа на запятую, которую пишет правша левой рукой. У пикши, хоть она из семейства тресковых, совершенно иные повадки. И рисунок совсем другой - в виде маленькой детской панамы со скошенным левым ухом. Если стая четко очерчена - значит, она мигрирует. Если "хвост" запятой прорисован пунктиром, или легкою рябью - рыба скоро ляжет на дно. Витька знает эти приметы не хуже меня. Просто он давно их не видел.

   - Какой здесь характер грунта? - спросил я у него.

   - Песок и обломки скал.

   - А если уйти правее?

   - Глинозем и мелкий ракушечник.

   - Может, рискнем?

   - Ты думаешь, будет рыба?

   Витька настроен скептически. Я это сразу понял и не стал ни на чем настаивать:

   - Ха, рыба! Кому и три тонны - рыба...

   - Ну, наглец! - изумился Брянский. - Ты что, на десять настроился?

   Я ничего не ответил. Я просто ушел, тихо прикрыв за собой железную дверь. "Мавр" свое дело сделал - в душе капитана теперь поселилось сомнение. И если чуть-чуть подождать, оно обязательно пустит ростки.

   Мы ставили трал уже через час. Старший "майор" суетился с линейкой, следил, чтобы не было перекоса, а Игорь стоял на лебедке и тщательно вымерял ваера.

   - Завтра баня! - просветил я его.

   - Это дело, порадую мужиков! - Он сделал обратный реверс. - Сам-то как, отошел?

   - Процентов на пятьдесят.

   - Ты чаще бывай на палубе, - посоветовал Игорь, - свежий воздух лучше бальзама. Посмотри: никто из матросов давно уже не болеет.

   Я кивнул и поплелся на камбуз. Как-то вдруг, захотелось "бросить чего-нибудь в топку". Что конкретно, я пока не решил. Запах пищи по-прежнему вызывал отвращение. Но первая мысль о еде - это уже прогресс.

   Повар готовил макароны по-флотски. Я взял в холодильнике банку томатного сока, кусок колбасы и чистый стакан - коктейль "Кровавая Мэри" готовится в чистой и прозрачной посуде.

   На скамье у "пяти углов" матросы из вновь заступающей вахты "наводили" ножи. Шкерочный нож - это хлеб рыбака, его гордость, "визитная карточка", продолжение правой руки.

   От сортира несло "резьбовым коньяком". Выходит, не только я похмелялся одеколоном. Праздник был, да весь вышел. Начались рабочие будни. Господи, как оно все обрыдло!

   Коктейль я готовить не стал - очень сильно дрожали руки. Просто хлопнул четверть стакана и прилег на диван. Нутро отозвалось приятной истомой. Зашаило! Но вздремнуть мне не дали. Без стука вломился стармех:

   - Морконя, ты здесь? А ну, поднимись на мостик!

   Спокойный, основательный "дед" вел себя очень странно. В чем дело, не уточнил и столь же внезапно исчез.

   Я был заинтригован.

   Около "Палтуса" собрался рабочий консилиум: старпом, капитан и Леха Рожков. Честно скажу, там было на что посмотреть.

   В одном из рабочих режимов, сигнал поступает на самописец с небольшою задержкой. Над отражением дна рисуется белая линия. Чуть выше нее - все остальное, что "слышит" сонар в толще воды. Если рыба, по каким-то причинам, вдруг сбивается в мощную стаю, прибор принимает ее за грунт и награждает белой короной. Но только такой белой короны я еще никогда не видел!

   - Что скажешь? - озабоченно спросил капитан. - Отворачиваем?

   - Сколько у нас ваеров? - быстро спросил я, пытаясь в уме подсчитать, когда же вся эта махина окажется в нашем мешке.

   - Девятьсот пятьдесят. Через десять минут наткнемся.

   - Поточней бы наткнуться! Это рыба. Проходим ее - и сразу подъем трала.

   - Не успели поставить и сразу подъем?! - возмутился старший помощник.

   - Иначе порвемся в клочья, - поддержал меня Брянский, - мешок подвсплыет, встанет "свиньей", увеличится скорость судна - вот он и пойдет кувырком... давай три звонка!

   Было без пятнадцати восемь. Заступающие на вахту давились липкими макаронами:

   - Сволочи, не могли подождать!

   - Ни хрена о людях не думают!

   - Наверное, мешок развязался, или порыв...

   Кто-то дернул меня за рукав. Я оглянулся.

   - Много там рыбы? - тихо спросил Леха Рожков.

   - Порядком. Метров тридцать на пятьдесят. Это то, что прибор "зацепил". А как мы ее пройдем? - левее, правее...

   - Может, того, за удачу?

   Предложение было столь неожиданным, что я растерялся:

   - Дача взятки должностному лицу, в заведомо беспомощном состоянии?

   - Пойдем, у меня есть!

 

   Глава 10

   Организм набирал обороты. После стакана "казенки", наконец, получилось поужинать. Даже руки почти не тряслись. Я поднялся на мостик в приподнятом настроении. Витька стоял на правом крыле с микрофоном наизготовку.

   - Последняя марка, - рявкнул тралмейстер.

   - Вижу.

   Доски еще елозили по воде, а глупыши, клуши, поморники, чайки сбились в большую, галдящую кучу. Сегодня они голодными не останутся! Из пучины таинственных вод светло-зеленым пятном поднимался наш донный трал. А в нем - "Архангельский хлеб", "трящочка", подарочек от деда Нептуна.

   Самые голодные птицы рванулись с неба на глубину, за кусками горячей печени. В этот самый момент, что-то меня подхватило и вынесло на крыло. Я чуть не споткнулся о комингс и врезался в капитана. Но он этого не заметил. Наклонясь над фальшбортом, мы оба молили удачу: только б мешок не лопнул, не развязался...

   Да, самая азартная в мире игра - это рыбный промысел!

   Доски "прилипли" к борту. И вот наконец, огромная "дура" всплыла на поверхность. Эдакая сосиска на шесть дележных стропов, расстоянием от надстройки до полубака. Сейчас небольшой излом - и плакали наши денежки!

   Улов подтащили к борту и сыграли аврал. Тащили мешок, как репку в известной сказке: и грузовыми стрелами, и гаком через турачку, но больше - "пердячим паром".

   Я потом специально справлялся, ходил, пересчитывал бочки: с учетом усолки, утруски, за минусом голов и кишок, у нас получилось чистых семнадцать тонн.

   Судно легло в дрейф. Все свободные от вахт и работ махали ножами. Вышел к тралу и капитан. Он ловко пошкерил четыре трещины, разрезал у них желудки и пристально осмотрел содержимое. Потом встал за общий конвейер. Витька тоже не пальцем деланный, сразу видно - ученик Севрюкова.

   Я встал перед ним на рубку. Под левой рукой резиновый круг, в правой - головоруб. Это массивный топор с очень короткой ручкой и очень широким лезвием. Хватаешь трещину за глаз, давишь под нижнюю челюсть, пока не раскроет жабры - и вжик! Движение от себя - надрезаешь колтык, движение на себя - легким косым ударом лишаешь ее головы.

   Дело довольно простое, вот только таких "вжик" должно быть не менее сотни в минуту. Иначе получишь в морду. Хороший рубщик должен обеспечивать рыбой, как минимум, трех человек. Недаром в ходу анекдот с бородой. Хохол в деревню письмо пишет: "Мама, папа! Я теперь матрос первого класса. Рублю сто двадцать голов в минуту. Заработаю кучу денег и приеду в деревню в отпуск". А те ему отвечают: "Сынок! Поезжай лучше к теще в Киев. В нашей деревне тебе работы - от силы на пять минут".

   - Слышь, морконя? - сказал капитан, вытирая лоб рукавом. - С меня причитается.

   - Спасибо, уже не надо, - ответил я совершенно искренне, - все ненужное вымыто потом. Разве что завтра, для аппетита?

   - А ты все равно зайди.

   Через два с половиной часа на палубе было чисто. Матросы смывали за борт остатки кровавого пиршества, рыбмастер возился с бочками, а боцман майнал их стрелами в трюм. Мы снова поставили трал, утюжили все тот же квадрат.

   На вечернем совете подбивались итоги дня. Короткие выступления по ранжиру: за начальником промрайона - капитаны судов промразведки, за ними - "Тралфлот" и далее, по нисходящей. Мы - колхозники - в последнюю очередь. Картина у всех одна и в целом, довольно безрадостная:

   - БМРТ "Лунь": квадрат 1134, глубины 400-650, скорость полтора-два узла. За три с половиной часа - две с половиной тонны.

   Громче всех плакал наш Витька. Дескать, порвали трал, стояли, чинились. Сейчас, мол, меняем квадрат в поисках рыбы. Насчет этого он молодец: "если хочешь жрать за двух - не лови хлебалом мух!" А то налетят конкуренты пестрой, голодной стаей, установят рекомендованные курсы тралений. И ходи между ними, как Бобик на поводке - никакого тебе творчества!

   Эфир опустел. Мы с капитаном остались одни. Он с опаской отодвинулся от приемника, как будто бы там, на той стороне эфира, кто-то сможет его случайно подслушать и вполголоса произнес:

   - Наша рыба мигрирует на "Медвежку". Я проверил желудки и сверился со старыми записями. Даже помню примерный маршрут. Севрюков в таких случаях "садился на голову" стае. Может, и мы попробуем?

   Так и сказал: "мы попробуем" - мелочь, а, черт побери, приятно!

   - Ладно, - озаботился Витька, - пойду, накажу штурманам, чтоб языком с корешами не трекали...

   Вот так мы и работали: черпали из глубин по потребности и пахали, как прокаженные - без бани, без нормального сна. Иной раз десять раз передумаешь: то ли сходить на ужин - то ли поспать лишние полчаса? Прошло каких-то семь дней, а из трюма достали последнюю тару. Рыба шла, перла, как ненормальная, а мы ее пластали "под соль" и бондарили в бочки. На "помойке" у Медвежьего острова такая удача - редкость. Матерясь, чтоб не сглазить, боцман наращивал рыбный ящик и расширял запасной рыбодел. На палубе круглосуточно стучали ножи. Даже погода ни разу не подвела. Короткое полярное лето чтило нас своей благосклонностью: плюс четыре по Цельсию, в море легкая зыбь, в небе незаходящее солнце. Что еще надо советскому рыбаку?

   А потом подошел норвежский "вояка", погрозил спаренной пушкой, выслал катер с комиссией на борту. Оттуда, пожалуй, все и пошло! Эх, знать бы, где упадешь!

   Этих инспекторов мы давно уже знаем. Примелькались за годы работы. Бабенка лет тридцати, да два молодых парня. Все в ярко-оранжевых комбинезонах, с улыбками на всю морду. По-нашему ни бум-бум! Не хотят, охломоны, приобщаться к великой культуре!

   Я выступал в качестве переводчика.

   - Please keep your trawl! - глядя на капитана, по-английски сказала Кристин.

   - Трал подымай, Виктор Васильевич! - смеясь, продублировал я, обнимая ее за задницу. И шепнул в покрасневшее ушко, - Крыся, пойдем в каюту? У нас целых сорок минут!

   Крыся не против. Ей нравятся русские мужики: несчастные, "измордованные ГУЛАГом". Она прижимается ближе. Где-то там, под холодной синтетикой, трепетно бьется сердце норвежского офицера. В другое бы время, в другой обстановке - она б с дорогой душой! Но нельзя - подчиненные "вломят". Мне тоже нельзя, но я бы рискнул! Поистине, этот мир полон условностей!

   Ее подчиненные со складными линейками давно копошатся на палубе: ныряют в ящик, оценивают улов, тщательно вымеряют средний размерный ряд. Тупая, бессмысленная работа. Русский мужик не стал бы уродоваться: написал бы что-нибудь "от балды". Дураку ясно: трещины что надо, одна к одной!

   Витька все замечает.

   - Скажи своей сучке: сейчас подниму! - вздохнул он и дал три звонка.

   Капитан на рыбацком судне - не великая шишка. Вот сейчас, например: окажись в трале "рубашка" - кусок мелкоячеистой дели - и быть нашему Витьке в следующем рейсе опять матросом. Вот так вся карьера: чреда падений и взлетов.

   Наш трал был в полном порядке. Не подкопаешься: размер ячеи - семьдесят восемь. Это на три сантиметра больше, чем надо. Вот только рыбы в нем было до неприличия мало: тонна от силы.

   Я, конечно, сказал все, что думаю: и об этой норвежской женщине и обо всех ее близких родственниках. Крысю перекосило. Что-то из русского матерного, она поняла.

   - Mister captain!

   - Господин капитан, - перевел я с английского.

   - Вы вели незаконный промысел в экономической зоне Норвегии. Прошу подписать протокол.

   - Нет! - Витька покачал головой. Эту фразу он выучил наизусть от длительного употребления всуе. - Наше правительство не признает законность этих границ.

   - Так и запишем, - привычно кивнула Кристин, - от подписи отказался. Разрешите фото на память?

   Через десять минут гости убыли восвояси. "К едрене матери на быстром катере". Новая вахта поставила трал.

   - Ну-ка глянь!

   Брянский склонился над эхолотом. Под пером самописца дымилась бумага. Черные, жирные линии у самого дна сложились в неровный прямоугольник.

   - Что скажешь? - спросил капитан, потирая руки.

   - Что скажу? - "обломал" я его. - Пока не поздно, сворачивай, иначе порвемся. Это не рыба - это затонувшее судно.

   Вахтенный штурман метнулся к штурвалу:

   - Полный ход, десять градусов вправо!

   Как ни странно, на палубе никто не расстроился. Кое-кто даже обрадовался. Матросы ведь тоже люди. Им на промысле тяжелее всего. Несмотря на рыбацкую одержимость, каждому хочется отдохнуть.

   Даже Игорек улыбался:

   - Антон, включи, пожалуйста, музыку - все веселей!

   - Ладно, включи, - разрешил капитан, - ну, как на такого сердиться?

   Я смотался в "трансляционную". Поставил кассету, щелкнул тумблером "Верхняя палуба". Над просторами громыхнуло:

   "Было время, был я беден

   Без причины, просто так..."

   Ушла рыба, мать ее за ногу!

   На вечернем совете "прорезался голос" у начальника промрайона:

   - Отношение к учебным тревогам на судах "Севрыбы", прямо скажу, безобразное! "Прошу обратить внимание... принять меры... усилить контроль..."

   Чего это он? - еще не конец месяца?

   Наконец, ФНП выдохся:

   - Я вот тут, подготовил циркулярную радиограмму, - произнес он довольно мстительно, - ясность, исполнение подтвердить!

   - Что делать-то будем? - мрачно спросил Витька, - добираться здесь, на помойке, или опять в поиск?

   - Сходи-ка ты, пару часов вздремни, - посоветовал я. - Утро вечера мудренее...

   В радиорубке пришлось просидеть добрых четыре часа. От имени капитана, я подтвердил прием циркуляра, потом "наведался на Мурманский радиоцентр: там было для нас что-то срочное. Со связью в районе "Медвежки" всегда хреновато, но телеграммку я выцепил:

   АИ-0039 КМ Брянскому=

   Получение настоящей срочно следуйте Мурманск тчк Аренда норвежской фирмой "Joachim Grieg", Bergen.

   Везет дуракам и пьяницам! Здесь каждое слово на вес золота: что такое "аренда норвежской фирмой" знает даже ребенок - это валюта!

   Я поднялся на мостик. Осчастливил старпома. Хотел позвонить капитану, но Петрович отговорил:

   - Что зря человека будить? Через двадцать минут подъем трала - проснется и сам. Иди-ка, "добытчик", в люлю. На тебе уже морды нет! Посмотри на досуге в зеркало - это же тихий ужас!

   Я добрался до "люли" и мгновенно "отъехал"...

   Но поспать так и не довелось. Тишина взорвалась, по мозгам шибануло наотмашь! Я подпрыгнул на койке. На тоненькой переборке, в районе моей головы, надрывался звонок громкого боя. Три длинных сигнала: буква "о" - "спасательный круг" - человек за бортом!!!

   - Да что ж ты, скотина?! - я думал, что это старпом ударно проводит в жизнь указания ФНП и так возмутился, что чуть не заплакал.

   - Вставай! - дверь решительно распахнулась. - Игорь Баранов утоп!

   Такое не опишешь красиво. Все захлестнули эмоции. В чем был, я помчался на палубу. Там уже гомонила толпа. Внизу, на воде, болтался спасательный круг. Кто-то из сопливых мальчишек водил по воде багром - пытался его достать. С фальшборта прыгал стармех, обвязанный вокруг пояса веревочной боцманской выброской. Я поднял с палубы что-то тяжелое и сиганул следом.

   Когда человек тонет, тело его "зависает" метрах в трех-пяти от поверхности и остается там, пока не начнется процесс разложения. Раздувшись как бочка, оно всплывает, но ненадолго. Лопается желудок, что-то еще внутри - и море берет свое.

   Так должно быть всегда, но так не было: внизу подо мной стремительно падало вниз что-то оранжево-желтое, по цвету напоминавшее рыбацкий костюм Игоря. А дальше, на глубине... холод... смерть... зловещая, темная, беспощадная масса. Оттуда, из бездны, вырвалась черная точка и, ускоряя движение, пошла на меня. Мелькнула у глаз... ударила по коленке. Я выронил ставший ненужным железный лом, в висках застучало. Метрах в трех от меня выгребал на поверхность Леха Рожков с глазами, полными ужаса. Высоко-высоко над его головой изгибалась кромка воды.

   Я был босиком, в трусах и летней тельняшке. Это, наверное, и спасло. Теряя сознание, я вцепился руками в нижнюю ступеньку штормтрапа. Вместе с нею меня и выдернули.

   - Тащите, тащите стармеха! - орал я, хлебая воздух, как будто не видел, что он уже рядом со мной.

   Леха был в полном ауте. Его растирали одеколоном, давали понюхать ватку с нашатырем...

   - Я оперся на чьи-то руки. Сделал шаг на чужих, деревянных ногах и зашелся в приступе рвоты. Когда с глаз сошла пелена, громко захохотал: как детский кораблик у игрушечной пристани, о борт СРТ колотилась... рабочая каска Игоря! Так это ее я так испугался?!

   И вдруг... иссиня-черное мощное тело бесшумно скользнуло по гладкой поверхности. Мне оно показало только широкую, плоскую спину с четко очерченной выемкой позвоночника и сравнительно небольшим плавником. Скользнуло - и без всплеска ушло в глубину...

   Касаток, акул и китов, причем, самой различной "модификации", я в своей жизни видел достаточно. Скажу вам, как на духу: это не то!

   Я все понимаю: да, люди не рождаются с плавниками. Да, они не бывают метров под десять ростом и, как минимум, два в ширину. Прошу вас, не смейтесь над моряком, склонным к "зеленому змию". Но мне до сих пор кажется, что это была спина человека. Вот режьте меня, бейте, но это была спина человека!

   А тогда я подумал, что рядом со мной Игорь. Вернее - его душа. Что она захотела со мной попрощаться и за что-то сказать: "прости". Как мог я, безбожник и матершинник, даже удумать такое?!

   Потом меня завернули в теплое одеяло и оттащили в каюту. Я выглушил "из ствола" остатки трофейного спирта и уснул. Лишь только проснулся - увидел под носом стакан. Его протягивал "дед", сидевший на ящике с водкой. Мы долго молчали и пили не чокаясь, пока не дошли до черты откровенности:

   - Ты тоже видел... там, в глубине, или мне оно показалось?

   - Как все случилось? - спросил я, отодвигая стакан.

   - Мы с капитаном на мостике были, - тупо бубнил Леха, уставившись в одну точку. - Глупо так обосрались... на ровном месте. Подняли последний трал, тонны три засыпали в ящик и - полным ходом - на Мурманск. Рыбмастер пошел бочки бондарить, а лебедку не разъединил. Старший майор с матросами трал привязали, сняли доски с цепей. Стали их крепить по-походному. Гачок завели, затянули петлю на турачке... Игорь стоял на нижней подборе, за фалом следил, чтоб случайно надстройку не поцарапать. Сам же и крикнул: "Давай!"... Ну, боцман и "дал"! Рванул за рычаг - подбора, как та рогатка, и стрельнула Игорьком. Гаком по голове - и за борт. А судно на полном ходу. Капитан сразу на разворот, вышел в нужную точку. Боцман кинул спасательный круг. Довольно удачно кинул. Метров десять всего надо было доплыть. А Баранов не смог. Меньше минуты на воде продержался: в метре от круга как закричит - и камнем на дно!

   Аренда наша закончилась не начавшись. Трое суток мы рыскали галсами в этой проклятой точке - искали Игоря. Свидетельство о его смерти писали и вновь переписывали. То перепутаем отчество, то не сходится время, то сотые широты...

   Витька был задумчив и строг. Это первый "исход гранит" в его профессиональной карьере. Из Архангельска, Мурманска и Москвы нас бомбили гневными телеграммами. Мы, как могли, отплевывались, пока не вошли в порт.

   У причала "Норильск" уже ждал другой капитан - Сергей Павлович Мачитадзе. Комиссия сменяла комиссию: допросы, свидетельства, подписи. Четверо суток Витька сдавал дела, потом его отправили в отпуск, подальше от начальственных глаз.

   На следующий день из Тамбова приехал брат Игорька за вещами и документами. Звали его, как и меня, Антон.

   Мы с тезкой укрылись в матросской четырехместке, пили и плакали. Я все ему рассказал. Все, кроме того, как мы с "дедом" прыгали за борт и что под водой увидели.

   Естественно, прозвучал главный вопрос:

   - Кто виноват?

   - Формально, или по правде?

   - По правде.

   - По правде - сам Игорек. Он ведь в рейсе матросом был, а матросов не допускают к лебедке.

   - Но он же тралмейстер, мореходку заканчивал?

   - Если тралмейстер - помни, что ты тралмейстер и следи за режимом работы лебедки до самого последнего жвака. Игорь... он ведь всех приучил, что лебедка всегда на нем.

   - Он ведь совсем не умел плавать, - давился слезами Антон, сидя на койке брата, - зачем он пошел в море, зачем вообще выбрал такую профессию?

   - Я тоже совсем не умею, но разве это причина? Если что - в Арктике не поплаваешь. Тот, кто умеет - тот дольше мучается. Конец все одно один: без могилы, без отпевания...

   - Почему без могилы? - удивился мой тезка, - брата похоронили.

   Тогда удивился я:

   - Где?

   - В Тамбове, на кладбище.

   - Да ты что?!

   - Серьезно. Мать со свидетельством в церковь пошла, к батюшке. Все ему рассказала. Так, мол, и так: в Мурманск на пенсию не наездишься. Да и кто меня вывезет на место упокоения? Батюшка вынес какой-то сверток, завернутый в белую тряпочку и наказал: "Схороните в гробу. Это и будет могила вашего сына. У Бога земля одна".

   ...С пьяной, распухшей рожей, к Селиверстовичу я не пошел. Он тоже был деликатен. Не беспокоил, не кантовал. Был еще долгий, трехмесячный рейс, на нервах, на автопилоте. Мы загорали на южном побережье Шпицбергена, когда просочился слух о том, что нашли Игорька. Дескать, какой-то "Омуль" Беломорской базы гослова достал его донным тралом. Тело было без правого сапога, лицо объедено рыбами. Опознали его в порту, по одежде. Но в Тамбов Игорька почему-то не повезли. Схоронили за счет "конторы", на кладбище Дровяного. Совсем недалеко от "Двины".

 

   Глава 11

   Менялись орудия лова, менялись люди. Валька Ковшиков успел отгулять отпуск, и снова вернуться на судно. Брянского понизили в должности, послали старпомом на какой-то другой пароход. Обо мне как будто забыли.

   - Некем менять, - сказал Селиверстович. - Старая гвардия вся при деле, а те, кто к морю не успел прикипеть, подались в кооператоры. Те же самые деньги - только с доставкой на дом. Ты подожди: как только твой друг Тарас из отпуска выйдет - сразу же осчастливлю.

   В общем, не жил я - вычеркивал год из жизни и даже не подозревал, каким сокровенным местом ко мне повернется судьба. Внешне все складывалось удачно. В кармане зашевелилась валюта, в кои веки случился заход в Исландский порт Окюрейри, где я - сбылась мечта идиота! - урвал себе "тачку".

   По дороге домой, я мыл рыбную фабрику. Каустик, щетки, жидкое мыло да две руки - это и весь мой боевой арсенал. Старший рыбмастер придирчив и строг. Мы, кстати, зовем его просто: "рыбкин" или технолог. Так вот, этот рыбкин сует свой прыщавый нос в каждый заплеванный угол. Прошлый раз проверил платком чистоту транспортерной ленты.

   - Что за дела, Антон? Договаривались без халявы.

   Пришлось уже в третий раз повторять пройденное.

   Если честно, таких чистых фабрик никто еще ни разу не видел. Не бывала она такой даже с постройки судна. Я драю ее третий день и знаю что говорю. Обычно пять человек выполняют эту работу за пару часов. И над ними не стоит технолог с платком - запросто могут послать. А я не могу. Карточный долг - это долг чести. Буду пахать обществу на потеху пока не придем в порт. Рыбкин найдет повод. Зол он на меня. Ох, как зол!

   Все знают, что они с дедом всегда играют "на лапу". То боцмана заставят выпарить бочки из-под соляры. То повара - перекладывать картонную тару. То рефмашиниста - ремонтировать для них автоклав. В общем, привыкли жить хорошо за чужой счет.

   Особенно жалко рефа. Обмануть Виктора Аполлоновича - все равно, что обидеть ребенка. Такой это человек. Под личиной бывалого моряка, в нем уживаются природная хитрость, наивность и житейская несостоятельность. Подшутил я как-то над ним. До сих пор стыдно. Постирал Аполлоныч рыбацкий свитер. Повесил в сушилке и на подвахту пошел. Четыре камеры выбил, упаковал. Ящики в трюм опустил. Я смотрю: подсыхает кольчужка. Сходил в прачечную, набрал банку воды. Освежил это дело. Ближе к обеду идет Апполоныч с работы. Пошатывается. Но свитерок щупает. Голосок у нашего рефкина бабий, визгливый. За километр слышно.

   - Да что ж это за дела? Не сохнет - и все!

   Мужики с диванов попадали. А мне интересно стало. С какого раза до человека дойдет?

   Отобедал, помнится, рефмашинист. Спать завалился. Я к его пробуждению еще пару раз повторил процедуру. И опять не увидел Аполлоныч подвоха. Вопреки ожиданиям, даже не матюгнулся. Молча забрал свой свитер, и повесил его сушиться над капом машинного отделения. В потоке горячего воздуха там все высыхает за пять минут. Ладно, думаю, объясним подоступнее.

   Ровно через четыре часа возвращается Апполоныч из реф отделения. Отмантулил свое на вахте. Отнянчил компрессора. Твердой рукой открывает машинный кап. А со свитера - ручьями вода. Он аж остолбенел. Ох, и визгу там было! Аполлоныч использовал весь арсенал нехороших слов, что выучил за долгую жизнь. А жаловаться пришел опять же ко мне:

   - Вот, не любят меня в экипаже. Не уважают...

   Тут я опять дал маху. Сказал, не подумавши:

   - Да ты что, дядя Витя? Как тебя можно не уважать? Завидуют тебе просто. Вот и творят мелкие пакости.

   Аполлоныч взглянул на себя с другой стороны. Повеселел:

   - Что ж мне завидовать? Чай не больше других заколачиваю?

   - Умный ты, дядя Витя. Оттого и завидуют. Глупого человека артельщиком разве поставят?

   В глазах Аполлоныча развеялись тучи. Он ушел, раздавшись в плечах, широко шагая по жизни. Через час вернулся обратно:

   - Я тут в артелку джинсы американские получил. Хотел для себя оставить, да немного великоваты. В общем, не надо?

   И так меня заканудило!

   Дальше - хуже. Мои "откровения" Аполлоныч воспринял за божий глас. Говорить стал весомо, тоном, приближенным к менторскому. Даже в части азартных игр посчитал себя истиной в последней инстанции. Пару раз попенял деду: дескать, кто ж так играет?! В общем, попал в сети, расставленные самим же собой:

   - Ну, покажи как надо!

   Присутствовал я на том избиении. Играют, к примеру, "не брать валетов". Рыбкин ходит под рефа с маленькой карты. Старший механик сидит в засаде. Казалось бы, что тут думать, если ты на второй руке? Какой идиот из-под валета с шелестопера зайдет? Один Аполлонович так не считает. Он долго смотрит в глаза технолога. Мол, знаю я вас! Потом усмехается и тузом - хрясь! Естественно, "получи приз". И пошли причитания:

   - Это же надо! Будто бы в карты смотрят! Нахватался, как сучка блох!

   Ну, и дальше в таком же примерно плане.

   Короче, попал Аполлонович. Сделали его как хотели. Я тогда еще затаил справедливое чувство мести. И время такое пришло. В прошлом рейсе старший механик был в отпуске. Я и "обул" рыбкина в расписного кинга. Когда до расчета дело дошло, хотел, подлеца, заставить физически потрудиться. Ну, там, покрасить радиорубку или убрать в помещении агрегатной. А потом подумал, подумал... делов там на один чих.

   - Давай, - говорю, - Вова, до захода в Кольский залив будешь завтрак мне в постель приносить.

   Вот там было кино! Мужики после вахты спать не ложились, чтобы взглянуть на его рожу. Аполлоныч для этого дела даже где-то поднос раздобыл. Так что счет все равно: один - ноль в мою пользу. Зрителей у меня на порядок меньше. Сильно не досаждают. Некоторые даже сочувствуют. Проиграл-то я глупо. Бросил карты на стол и сказал:

   - Все мое!

   - С чего это ты решил?

   - Здесь десять теоретических взяток.

   - Ах, теоретических? А вдруг ты с семерки пойдешь?

   - Нашел дурака - не пойду!

   - Откуда мы знаем? Ты уже карты бросил!

   Разве этих волков переспоришь? Записали мне выигрыш в минус.

   А уж как они препирались, на какой ниве меня использовать! В итоге сошлись на фабрике. Она, мол, самая грязная.

   Первые три часа там было не протолкнуться. Всяк норовил засвидетельствовать почтение. Да еще и сказать что-нибудь едкое. Ну, еще бы! Радист выполняет работу матроса. "Не умеешь головой работай руками!" Эту фразу я слышал не менее пятнадцати раз. Но вскоре интерес ослабел. Работал я с удовольствием. На шутки не реагировал. Научили добрые люди.

   - Если тебе на работе скучно, попробуй ее полюбить, - говорил первый мой капитан Юрий Дмитриевич Жуков. - В самом никчемном деле найдется своя прелесть.

   Попробовал. У меня получилось. Отвоевывая у грязи новые квадратные метры, я все больше склонялся к мысли: мудрые люди плохого не посоветуют.

   Юрий Дмитриевич давно на пенсии. Свой век по морям он отходил за двоих. Когда я, сопливым щенком, впервые поднялся на борт "Рузы", было ему шестьдесят пять. Я тогда глянул и глазам не поверил.

   Клетчатая рубашка, новые джинсы, тонкие щегольские усики, черные волосы зачесаны на пробор. В них только легкие искорки седины...

   Да этому мужику не более сорока! - сказал бы любой, кто видит его впервые. А ведь о нем еще Паустовский писал!

   При Жукове морские традиции соблюдались и чтились неукоснительно. Если на завтрак кофе и сыр - значит, пришло воскресенье. На обед будет куриная ножка с рисом.

  Медь на судне всегда блестела. На белоснежной надстройке - ни намека на ржавчину. И как-то так получалось, в экипаже всегда приживались только хорошие люди.

   Поднимется Жуков из-за стола:

   - Всем внимание! В течение этой недели капитаном на судне будет Федечка Митенев.

   Три года назад начинал Митенев матросом-уборщиком.

  Как бы сложилась его судьба, не попади он на "Рузу"? Присмотрел Жуков толкового паренька, заставил учиться. И стал Федечка - третьим штурманом. Имеет диплом ШДП. Датскими проливами без лоцмана ходит. Годика через два наберет нужный плавценз, и быть ему капитаном.

   Спасибо тебе, Юрий Дмитриевич! До сих пор добром вспоминаю этого человека. И не только его. По большому счету, судьба меня баловала. Посылала в попутчики много хороших людей...

   Стоп! Все, перекур. Что-то в последнее время я начинаю жить прошлым. Перебираю как четки годы, месяцы, дни. А что там ищу: успокоения, совета или защиты? Нехорошо это. Не к добру.

   - Антон! Да ты что, оглох?

   Я вздрогнул и обернулся.

   Рыбкин стоял в дверях и притоптывал ногами от нетерпения.

   - Работа есть. Иди. Капитан вызывает.

   - Я эту еще не закончил.

   - Матросы придут - доделают. Будем считать, что долг ты уже отработал.

   - Ты, Вова, не заболел? - справился я.

   - Ладно, хорош зубоскалить! Нужно подготовить и отпечатать бланки таможенных деклараций на ввоз в СССР транспортных средств.

   Ах, вот оно что! В порту Окюрейри Вова купил подержанный "Мерседес". Он теперь лично заинтересован.

  Это хорошо! Мой черед нервы мотать.

   - И много их нужно, не знаешь?

   - Ты что, разучился считать? - Рыбкин заметно занервничал. - Мы сколько купили тачек? Вместе с твоей - семнадцать. Значит, и бланков столько же надо. Ну, сделай еще пяток. На случай, если кто-то запорет.

   - Не, Вова, - сказал я как можно ласковей, - не запорет. - Испортить бланк - это значит, лишиться еще одной баночки пива. И потом, это что за словесные выпады: "вместе с твоей"? Она что, хуже других? Или это ты намекаешь, что за свою я пива не получу?

   - Антон, ты все еще здесь? Я же просил!

   За сутулой спиной технолога объявился капитан Сергей Мачитадзе. Он тоже имеет свой интерес, так как купил почти новую "Мицубиси".

   - Да вот, Сергей Павлович, выясняю: какие они, эти бланки? Я их и в глаза никогда не видел. Рыбмастер говорит, что тоже не знает...

   - Кому ты очки втираешь? - заголосил рыбкин - Ходил тут вокруг да около. На банку пива раскручивал!

   - Да ты что?! - изумился Сергей. По его сокрушенному виду я понял, что он играет на моей стороне.

   - Я бы на его месте две запросил.

   Он знает не хуже меня, что Вова мужик прижимистый.

   Мы вышли на палубу. Было солнечно и тепло. Судно шло полным ходом. За срезом кормы все еще высились вулканы и сопки Исландии. На грузовой палубе плотно стояли машины: "Тойота", "Ауди", "Полонез", польский "Фиат", "Мазда". На их утонченном фоне очень топорно смотрелись советские "Жигули", ухваченные по случаю нашим поваром Валькой Ковшиковым. Моя голубая "Субару" была пришпандорена выше. На полубаке. Среди грузовых стрел, брашпилей и лебедок.

   - Рисковый ты парень, Антон, - хмыкнул рыбмастер. - А если хороший шторм? Хлебнет твоя тачка соленой водички и попрешь ты ее на свалку.

   - Ничего, - усмехнулся я. - Железо гниет долго. Покататься успею. А это самое главное.

   - Значит так, - сказал капитан, как о чем-то давно решенном, - как только покинем пятнадцатимильную зону, свяжешься с "Тилигулом". Возьмешь у них образец бланка. Чтобы к завтрашнему утру все было готово. Что касается пива, то этот вопрос я беру под личный контроль. Не пролетишь.

   Я кивнул и поплелся в каюту.

   - Да приведи себя в божеский вид, - крикнул Серега. - Знаю тебя. Через надстройку прямо как есть и попрешься. Там, между прочим, люди уборку делают!

   Угу, а я, значит, не "люди". Ладно! Будет пиво - сочтемся!

   Пришлось идти вкруговую. Сначала наверх. Потом вдоль рыбодела на промысловую палубу. Там тоже стояли тачки. Боцман красил судовую трубу, стараясь не забрызгать свою. Ну, как не отдать старый должок?

   - Не можешь головой - работай руками! - сказал я, поднимаясь по трапу.

   Он промолчал. Тоже, наверное, ждет не дождется бланка.

   В каюте я переоделся. Хотел было бежать в радиорубку, да что-то остановило. Я сел на кровать. Открыл баночку слабоалкогольного исландского пива и закурил. Как будто почувствовал, что эти минуты покоя - последние. Что они поделили мою жизнь на "до" и "после".

 

   Глава 12

   Предчувствие надвигающейся беды пришло ко мне нежданно-негаданно. Чувства тоже материальны. Они, как и все в этом мире, изменяются во времени и пространстве. Всколыхнется душа на трагической ноте, войдет в резонанс на уровне атомов и частиц. И понеслась! Эту тяжесть не каждый сумеет вынести. Я ощутил ее на себе уже на пороге радиорубки. Сил осталось только на то, чтобы упасть в кресло.

   Знакомый, давно позабытый звон, заложил уши. Последний раз я слышал его в том незабвенном возрасте, когда нет-нет, да ложил в штаны. В легкие хлынул поток кислорода, тело на вздохе оцепенело, а нутро растворилось в воздухе. Я вцепился глазами в какую-то точку, стиснул зубы и ждал. Но огненный шар так и не появился. Звон постепенно сошел на нет, как будто, его и не было. Я вытер холодный пот. Попробовал отдышаться.

   Это они, горы, великие и непознанные в своем первородном величии. Время для них движется по шкале, приближенной к вечности. Их час - мой век. Они наблюдают окружающий мир в виде серых стремительных волн, замкнутых в четырехмерном пространстве. Что для них я в этом мире? - едва различимое уплотнение с частотой резонанса, приближенной к их восприятию. Вот они и пытаются со мной пообщаться на древнем, как Род языке, который мной безвозвратно забыт. Что им нужно, и нужно ли это мне?

   В палубном тамбуре кто-то о чем-то спорил. Уборка шла полным ходом. Пахло хлоркой и жидким мылом. Потихонечку отпустило. Я тряхнул головой, огляделся. Окружающие предметы стали приобретать привычные очертания. Но в тот же самый момент душа поперхнулась таким неподъемным комом безысходности и тоски, что я чуть не взвыл. И все повторилось сначала. Потом еще и еще. Приступ сменял приступ с беспощадной холодной цикличностью. Я больше не жил, а вычеркивал часы и минуты из жизни.

   Потом я заметил, что влияние гор становится слабей и слабей. Оклемался глубокой ночью. Ничего уже не хотелось. Ничего больше не радовало. Больше суток я просидел за столом, мучая передатчик и телетайп. Как не сломался? Как сумел пересилить себя? Как заставил перешагнуть через это огромное "не могу"?

   С той самой ночи я окунулся в далекое прошлое. Перелопачивал события, факты, слова. Народ, указывая на меня, молча крутил пальцами у виска. Ну, еще бы! Я перестал играть в карты. Ни разу не прикоснулся к своей серебристой тачке. Все остальные счастливые обладатели импортного металлолома драили их до зеркального блеска.

  Им это дело казалось особенно странным. Делегатом от общества прислали ко мне электромеханика Вовку Орлова.

   Он начал издалека:

   - Завтра приход.

   - Угу.

   - В твоей машине аккумулятор нормальный? Если что - можно подзарядить.

   - Не надо. И так сойдет.

   Вовка был озадачен. Пару минут он думал, потом зашел с другой стороны.

   - Ребята болтают, что ты из-за карт так сильно расстроился. Что с тобою, Антон? Ты вроде как не в себе?

   - Уснуть не могу, Вовка. Двое суток уже на ногах. Ты вроде бы рядом сидишь, что-то там говоришь, спрашиваешь. А мне кажется, будто с вершины горы только эхо до меня долетает.

   - То-то я и смотрю: глаза у тебя красные. Слушай, мне сестренка снотворное с собой положила. Индийское, на травах. Пару колес проглотишь - уснешь, как младенец. Сейчас притащу.

   Таблетки и правда, оказались что надо. Я прилег на диване в радиорубке, выключил свет и задраил броняшку иллюминатора. Микроклимат на все сто процентов соответствовал той самой ночи.

   ...Дышала холодом река... скальный выступ над шпалами узкоколейки...

   - Пошли, почемучка. Обещаю, что ты больше не будешь задавать таких глупых вопросов...

   Невозможно переписывать сны. Я знаю что будет дальше, но не в силах ничего изменить. Тело немеет. Последнее, что еще связывает меня с реальностью - постепенно умирающее чувство досады...

   По еле заметной тропинке мы спустились к зябкой реке. Долго собирали выброшенные на берег ветки плавника. Сырые дрова не хотели разгораться. Пока закурился дым костерка, мои зубы выбивали чечетку. Наконец, дохнуло теплом. Вынырнувший за облака лунный диск, неловко шлепнулся в воду. Разлился по перекату играющей светлой дорожкой. На скале, олицетворяющей противоположный берег, явственно высветился обозначенный полутенями крест.

   - Дедушка, - сказал я как можно ласковей. - Может быть, ты расскажешь, почему я не с мамой, а здесь?

  Он посмотрел на светящиеся в темноте стрелки хронометра и удовлетворенно крякнул.

   - Еще два часа до полуночи. Может, не стоит расстраиваться? Вскипятим лучше чайку?

   - Ну, расскажи, - я потянул его за рукав.

   - Мама хотела остаться с тобой, - неохотно ответил дед, - но не смогла. В нашем городе нет для нее работы. Вот ей и пришлось уехать обратно.

   - Это я знаю. Но ты сегодня сказал, что людей по жизни ведут. И меня тоже?

   - До поры до времени что-то в твоей судьбе предопределено. Я тоже заранее знал, когда мы с тобой встретимся. Нам с тобой помогают звезды без потерь пройти этот путь.

   - На Камчатке я сильно болел. Так задумано свыше, или...

   - Ты не болел, - перебил меня дед. - Это все из-за тамошних гор. Они еще молодые и глупые. Услыхали твой разум. Посчитали что ты такой, как они. И пытались с тобой пообщаться на языке звезд.

   Я зябко поежился:

   - Горы, они разве живые?

   - Конечно, живые. Как наша земля, горы, деревья. Как синь горюч камень.

   - Синь горюч камень? Разве он не из сказки?

   - Сказки тоже живые. Они отражение Знаний в простой и доступной форме. Пока их читают дети - человечество не умрет.

   Лицо деда было серьезным и строгим. Но я все равно не верил. Думал, что он шутит. Потому что такого даже представить себе не мог.

   - Ты его видел? - осторожно спросил я.

   - Кого?

   - Синь горюч камень.

   - Не только видел. Я был в Переславле. Жил рядом с ним около месяца. Было это после войны. Сразу после того же как выписался из госпиталя. Около камня я почти полностью излечился. Один из осколков вышел. Те, что остались, поменяли орбиту вращения. И больше не царапали мозг. Врачи посчитали это за чудо. Но больше всех радовался военком. Чтобы не порождать вредных слухов, меня тут же признали годным к строевой службе. Послали на фронт, от греха подальше. Довоевывать.

   - Какой он? Действительно горячий и синий? - Я был заинтригован услышанным. Даже о маме больше говорить не хотелось.

   - Действительно синий. Особенно после дождя. А осенью и зимой он светится по ночам. И кажется белым. Я стоял на камне босыми ногами. Было скорее тепло, чем жарко. - Дед снял с костерка котелок и засыпал заварки в закипевшую воду. - Да, вот еще что. В самые обильные снегопады он всегда остается открытым. Касаясь его поверхности, снежинки даже не тают. Они - исчезают.

   - Ты говорил, что все непонятное на земле имеет сакральную суть. В чем загадка этого камня?

   - Загадка? - дед удивленно вскинул глаза. - Испокон веков люди знали, что это Велесов камень. Там отдыхает его душа. Говорят, что он откололся от вершины горы Меру. Помнишь, я когда-то рассказывал о стране наших предков?

   - Где-то в открытом море закипает вода. Возникают в тумане контуры гор. Вырастают крутые вершины. Высятся башни и купола поднебесных храмов. И немеют рыбаки их увидевшие. И ходят легенды в портовых тавернах о призрачных островах Блаженства, где время теряет ход. О сказочном Беловодье - царстве справедливости и добра. О земле Санникова, до которой рукой подать, - по памяти процитировал я.

   - Ну вот, видишь? Ты сам во всем разобрался. Синь горюч камень - это частичка той самой страны. Он пришел вместе с ледником к подножию Ярилиного холма и стал местом земной силы.

   В такое было трудно поверить. Я глянул в глаза деду. Они были сухи и бесстрастны.

   - Ты не смеешься? Ну, как могут камни ходить, а тем более - плавать? У них ведь нету ни рук, ни ног...

   Он снял котелок с огня, усмехнулся:

   - Камни - древнейшая форма разумной материи. Они, как и время, были всегда. В этом "всегда" еще не было ни Великих, ни грешных. Никто не мог отщипнуть кусочек от вечности и сказать что это - столетие. Разум - порождение времени в камне. Суть его - стремление к совершенству. Он первопричина всего. Породив разум, беспристрастное время получило свой первый всплеск, первую вероятность...

   Чай пили из мисок, которые приготовили для ухи. Никогда больше он так не грел, никогда не казался таким вкусным. Недаром, один из притоков этой реки называется Сахарным ручьем.

   - Когда концентрация разума достигла критической массы, - продолжал рассказывать дед, - он вышел за пределы яйца. Это был Род - прародитель богов и творец мира. Он породил энергию взрыва и создал то, что люди нарекут Мирозданием. Он сам - живая, творящая мыслью, Вселенная. Все, что мы можем охватить своим разумом - лишь малая его часть. В "Книге Велеса" сказано: "Бог - един и множественен. И пусть никто не разделяет того множества и не говорит, что мы имеем многих богов". Все, рожденное Родом, несет в себе его имя. Это природа, родина, родители, родичи. Все и вся в этом мире друг другу кровные братья. Будь то боги, герои, люди и камни. А ты говоришь! Ходить - это значит, перемещаться во времени и пространстве. Уж поверь мне, камни это прекрасно умеют, ибо они тоже носители Знания и могут существовать в настоящем, прошлом и будущем.

   Дрова шипели, потрескивали. Язычки пламени вздрагивали. Невидимый в темноте чумазый паровозик тоже сорил искрами из высокой трубы. Он ковылял к выходу из ущелья чуть выше нас. Гулкое эхо долго скиталось, замирая по склонам...

   Я очень устал. И даже ненадолго вздремнул. Мне снились "молодые и глупые" камчатские горы. Вечный дымок над Ключевским вулканом. Пепел, серым снегом упавший на город. И первое землетрясение, которое мне довелось пережить.

   Вдруг тряхнуло. Комната будто повисла в воздухе. По белому потолку наискось пролегла неровная трещина. Стены раздались в стороны. Мать подхватила меня на руки. Бросилась вон на улицу. Ожидалось цунами. Уходя от гигантской волны, люди стремились в горы. С крыши дома падали кирпичи. На глазах распадались печные трубы...

   Кажется, я закричал. Дед прижал меня к широкой груди. Укутал полой видавшей виды фуфайки. То ли что-то рассказывал, то ли баюкал?

   - Взять тот же Велесов камень, Уж как с ним боролась церковная власть! И закапывали его и топили в Плещеевом озере. А он все равно возвращался к месту земной силы. Монах летописец вынужден был написать: "Бысть во граде Переславле камень за Борисом и Глебом в боярку, в нем же вселился демон, мечты творя и привлекая к себе ис Переславля людей: мужей и жен и детей их и разсевая сердца в праздник великих верховных апостолов Петра и Павла. И они слушаху его и стекахуся из году в год и творяху ему почесть..."

   Я поднял с земли небольшой валун. Показал его деду.

   - А этот булыжник? Он тоже носитель Знания?

   - Может да, может - нет. Невозможно судить о целом по какой-то его части. Представь, что копаясь на чердаке, кто-то найдет твой старый молочный зуб. Он тоже может спросить: "Это и есть Последний Хранитель Сокровенного Звездного Знания?"

   Крыть было нечем. Я подкинул дровишек в костер и спросил:

   - Где он сейчас, синь горюч камень, в будущем или прошлом?

   - В прошлом, - заверил дед. - Синий цвет - это цвет нави. А когда придет День Сварога, камень станет ослепительно белым. Но этого я уже не увижу.

   - Потому что скоро умрешь?

   - Все когда-нибудь умирают. Даже камни. Завершая свой жизненный путь, мы уходим к звездам. Но остаемся отражением на земле в какой-то иной вероятности. Ведь все мы - проявления первых богов, их усеченная копия. Хоть и каждый имеет свой персональный характер и внешне отличается от других. Что загрустил, козаче? - Дед снова укутал меня полою фуфайки и крепко обнял. - Это будет не так уж и скоро. Ты успеешь закончить школу...

   - Эти горы... они нас слышат? - тихо спросил я.

   Не знаю. Никогда не был горой, - засмеялся дед. -

   Наверное, все-таки слышат, хоть и живут в иных временных рамках. Во всяком случае, точно знают, что мы уже здесь.

   Костер затухал. Языки зеленоватого пламени трепетали, теряя силу. Холодало. Над рекой курился легкий туман. В нем вязли слова. Стены ущелья дышали вечностью. Время будто замедлило бег. Дед тяжело вздохнул. О чем-то задумался.

   - День Сварога, каким он будет? - спросил я, чтобы нарушить это молчание. - Хотел бы я своими глазами взглянуть на него.

   - Тогда я тебе не завидую! - откликнулся дед. - Лично я бы удавился с тоски после сотого дня рождения. Но встречались мне люди, жившие и подольше.

   - Расскажи! Хватит тебе все думать и думать.

   Дед достал из костра мерцающий уголек, подбросил его на ладони и прикурил.

   - Летом сорок второго, - уголек упал в воду и зашипел, - наша часть стояла на границе между Турцией и Ираном. Следили по рации за сводками Информбюро. Душой были рядом с защитниками Сталинграда. Но вряд ли предполагали, что большинство из нас поляжет именно там. Потом поступил приказ: оставить на позициях боевое охранение. Всем остальным походным маршем следовать через перевал. К месту другой дислокации.

   В горах строем не ходят. Вершину брали штурмовыми волнами. Кто первым придет - тот дольше отдыхает. Наш взвод держался кучно. Каждый вырубил себе по длинной упругой жерди. Незаменимая вещь в горах! И дополнительная точка опоры, и средство взаимостраховки, и самое главное - дрова.

   Взлетели мы орлами на перевал. Костер развели - кашу варить. Ниже нас облака, выше - звезды. Последние не вдруг подтянулись. Командир, как положено, выставил дозоры. Слышу:

   - Стой! Кто идет?

   Оказалось, местный. Чабан. Объяснился с командиром и к нашему костру подошел. Высокий старик, гордый. Бурка на нем, папаха лохматая, легкие сапоги-ичиги. Суковатый посох в руке, да кинжал на наборном поясе. Почтенного возраста человек, а глаза пронзительные, молодые, цвета глубинной воды. Борода по пояс, волосы из-под папахи по ветру...

   - Сколько ж лет-то тебе, отец? - спросил я с почтением.

   - Э, внучек, - сказал он с легким акцентом, - когда Бонапарт напал на Россию, было мне столько, сколько тебе сейчас. Воевал в казаках у атамана Платова.

   Пригласили его отведать солдатской каши. Отказался.

   - Я, - говорит, - лет уже пятьдесят ничего, кроме молока, внутрь не принимаю.

   Налили ему чайку со сгущенкой. Присел с нами, попил.

   - Не буду, солдатики, вас расстраивать, - сказал напоследок, промолчу. Хоть вижу, кому из вас скоро лютую смерть принимать. А ты, - повернулся ко мне, - и сам знаешь. Но чтоб спокойнее на душе было, помните: раздавит Россия коричневую чуму. Прямо в ее волчьем логове и раздавит. Только это не последнее испытание. Будет еще желтая чума. Она пострашней. Не вам ее останавливать у Большой Воды. Внуки-правнуки это сделают. Только тогда спокойно вздохнет Россия. Выпрямится и в силу войдет. Сказал и ушел, не оборачиваясь, по еле заметной горной тропе.

   Это ж, страшно подумать, сколько лет ему было тогда. Не нашего роду-племени человек, но мудр, понимал звезды.

   Дед вспоминал пережитое, а я переживал услышанное. Потом спросил:

   - Разве плохо жить долго?

   - Смотря как долго. Жизнь создана для тебя, пока ты молод и полон сил. Пока рядом те, кого любишь. И то, при условии, что и они в тебе тоже нуждаются. Боязнь смерти в сущности - то же самое чувство любви. Только любви не к себе.

   - А к кому?

   - К тем, кого боишься оставить, переходя в иное состояние. Самое страшное в жизни - полное одиночество. Но чем более человек одинок, тем меньше подвержен страху смерти. Если конечно - это не законченный эгоист. Одинокие живут прошлым. Пока не соединятся с теми, кто их в этой жизни покинул...

   Волчий тоскливый плач ударил по нервам. С ветки сорвалась ночная птица. Ударила крыльями в небо. Дед встрепенулся:

   - Кажется, нам пора. Готовь фонари.

   Все было так неожиданно! Я суетился вокруг костра. Все валилось из рук. Хотел запалить фитили, но лишь изломал несколько спичек.

   - Не спеши, дольше ждали.

   Дед отошел на пару шагов, к подножию той самой тропинки, по которой мы спустились сюда. Присел на корточки. Я нервно дышал ему в спину. Задыхался от волнения и восторга. Он прислушался. С силой толкнул ладонью внешне ничем не примечательную, глыбу известняка. Еще и еще раз. И вдруг, там внутри что-то лопнуло, загудело. Монолит открылся как дверь, обнажая широкий лаз. На волю вырвалось эхо. Дохнуло сыростью.

   - Робеешь? - спросил дед.

   - Конечно, робею, - признался я. - Только здесь, с волками ни за что не останусь.

   - Ну и добре.

   Мы брели по колено в холодной воде. С потолка капало. Сквозь стены сочилась влага. Мой фонарь почти сразу погас. Я несколько раз упал, больно ушиб коленку. Над головой насмешливо перестукивались мелкие камешки. Шумела река. Постепенно стало совсем сухо. Подземная тропа поднималась все выше и выше - к свету. Мягкие зеленоватые блики падали откуда-то с высоты, где начинали отсчет замшелые, высеченные в скальном известняке, ступени.

   На узкой неровной площадке лестница завершила свой правильный полукруг. Дед снова достал хронометр, зашарил в карманах в поисках спичек. Огонек на мгновение высветил его напряженный взгляд. Он тоже чего-то боялся. И вдруг, где-то внизу, что-то огромное заворочалось, загромыхало. Шум реки стал отчетливей и как будто бы, ближе.

   - Вот и все, - еле слышно шепнул дед.

   - Что все?

   - Ход под рекой завалило. Там, где мы только шли, теперь только вода и камни. Никто не сможет добраться сюда прежней дорогой. Все правильно: механизм был рассчитан ровно на тринадцать посещений. Колесо завершило свой оборот. Последний зубец вышел из паза. Символы, брат...

   - Пошли, дед! - меня уже колотило от холода, - я больше не чувствую ног!

   Низко склонившись, он шагнул в темноту. За порог, ведущий в пещеру. На всякий случай, я поступил так же.

   - Все что сейчас от тебя требуется, - дед слегка подтолкнул меня в спину, давая примерное направление в котором следует двигаться, - это сидеть, молчать и запоминать. И укутай, пожалуйста, ноги. Не ровен час, заболеешь.

   На ощупь я взобрался на высокое ложе из сложенных в кучу звериных шкур, теплых, мягких и шелковистых. Глаза постепенно привыкали к мягкому полумраку. Окружающие меня силуэты начали обретать очертания. Каменные сосульки, сбегающие с высоких сводов пещеры, придавали ей своеобразный шик. Другие, точно такие же, но насыщенного молочного цвета, поднимались от пола ввысь.

   Исполненный достоинства и величия, дед застыл у входа в пещеру. Его глаза были где-то далеко. Наверное, в прошлом. Потом он опустился на колени и бережно принял в руки обугленную суковатую палку.

   - Прамата! Священное дерево Бога Огня! - хриплым голосом крикнул он и продолжил, вставая с колен, поднимая ее как факел. - Агни Прамата, праматерь человеческого разума, освети этот алтарь! Все ли вы здесь, дети Пеласга?

   Его отчетливый торжественный голос еще отзывался эхом, когда в разных концах пещеры вспыхнули двенадцать бронзовых чаш на высоких массивных треножниках. Дед сделал неуловимое движение в мою сторону. Я шкурой своей почувствовал, как зажегся еще один, где-то за моею спиной. Я будто попал в старую волшебную сказку про Алладина. Каменные ниши, вырубленные в скале, вдруг оскалились клыками хищных животных. Огненные блики, пляшущие в пустых глазницах, делали их похожими на живых. Внизу вдоль неровных стен, вперемешку со сваленным в кучи старинным боевым оружием, в беспорядке стояли кувшины, амфоры, братины и прочие сосуды самых невероятных форм и размеров. Некоторые из них были опрокинуты или разбиты. А с возвышения за каменным алтарем нацелилась на меня небольшая фигурка припавшего к земле и готового атаковать леопарда.

   Ветка священного дерева полыхала у деда в руках. Он медленно опускал ее над моей головой. Я наклонялся все ниже и ниже, пока ничком не распластался на шкурах. Пламя торжествующе загудело. Приподняв голову, я самым краешком глаза успел заметить огненный столб, выросший над алтарем, и деда, выливающего в него густую, темную жидкость из широкого желтого блюда, похожего на поднос.

   Все перед глазами поплыло. Своды пещеры как будто разошлись. В образовавшийся широкий провал с шумом хлынули звезды.

   Я был подхвачен мощным потоком, скручен в спираль, выброшен и размазан по бесконечной Вселенной. Частичка Единого Разума сливалась с Великим целым, все еще помня себя. Я был бестелесен, но видел себя из-под сводов пещеры. Другие осколки моего потрясенного "я" смотрели на то же самое издалека, из множества разнесенных во времени пространственных точек. И все эти отображения сливались в причудливое одно. Нельзя сказать, что тело, оставленное на шкурах, было мне безразлично. Осознание своего я никуда не ушло. Оно отстранилось на второй план, как прочие земные заботы, стремления и надежды. Ничем не скованный разум, жадно впитывал информацию, общался с безликими тенями, продолжая фиксировать все, что происходило внизу.

   - Дети Пеласга! - торжественно говорил человек с пылающим факелом в правой руке. И эти слова накладывались на другие, звучавшие здесь до него. - Воители, Хранители и лукумоны! Драгоценная ноша Отца и Учителя нашего по-прежнему светит в ночи. Да не прервется нить человеческого разума, не разомкнутся ладони, согревающие ее. Оставим же последнему из Хранителей наши дары и наше благословение.

   Больше я не вникал, что там внизу происходит. Воспринимал сущее, как нечто само собой разумеющееся. Неосознаваемые импульсы завладели той частью моего существа, которая, когда-то мыслила, чувствовала, помнила и понимала. Образы, значения, эмоциональные всплески текли сквозь нее вихревыми потоками, вне законов времени и пространства. То что когда-то отождествлялось со мной, все больше вникало в изнанку и суть Великого Замысла, хотя и не находило для этого понимания привычных словесных значений, точных названий и образов. Понятия "вечность" и "миг" слились для меня в единое целое, ибо я был частичкой всего и всегда.

   И вдруг все окутало чернью. Осколки моей сути пришли в иное движение, стремительно закружились вокруг цементирующей их точки. Это был человек, в котором я сразу узнал своего деда. Он вынул щипцами из пламени пластинку с изображением леопарда и приложил к моей обнаженной груди. Вместе с болью пришло время. Мой разум был втиснут в земную систему координат.

   - Ну, все, все, - ласково приговаривал дед, растирая ожог резко пахнущей мазью. - Уже не больно! На-ка вот, выпей.

   В горло хлынул поток обжигающей жидкости, пахнущей дедовым бочонком. И я спокойно уснул. Без боли, без сновидений, без воспоминаний...

   Я очнулся на мягкой постели из свежесрубленных веток, пожухлой листвы и мягкого мха, с головы до ног укрытый синей фуфайкой деда. Она пахла дорогой, дымом костра, горечью табака и жареными семечками. Было еще темно. Где-то там, за горами, только лишь обозначилась розоватая дымка рассвета.

   Дед колдовал над костром. Шевелил обугленной палкой черно-красное пламя, умирающее в угольях.

   - Вставай, Тошка, пора завтракать, - и как он понял, что я проснулся?

   Пахло печеной картошкой. Но внизу, под тонким слоем земли, исходила обильными соками запеченная в глине курица. Как я это определил? - не знаю. Только этим волшебным утром я видел и понимал много больше обычного. Нужная и ненужная информация хлынула в мою голову, мешая сосредоточиться на чем-то одном. И я понял... вернее, не "я понял", а кто-то мудрый, живущий во мне, ненавязчиво посоветовал что-то в этом процессе познания систематизировать и фильтровать.

   Дед, как обычно, сидел на корточках, опираясь спиной на громадный обломок скалы. С другой ее стороны зиял чернотой широкий провал. Скала нависла над ним очень многозначительно, как школьная формула, которую только что вспомнили, но еще не успели произнести. Это и был последний оставшийся вход в нашу пещеру.

   Я огляделся. На этом горном плато лес рубили без выходных. Беспорядочно сваленные деревья плавно граничили с освобожденными от излишества бревнами. Те, в свою очередь, соседствовали с неподъемными круглыми плахами, еще не изведенными на дрова. У края обрыва теснились поленницы размерами с кубометр. А сразу от них далеко вниз простирался накатанный желоб. По нему и сплавлялся в долину конечный продукт.

   Работы у лесорубов было еще много. Об этом свидетельствовал добротный дубовый стол, установленный под раскидистой яблоней "дичкой" и пара широких скамеек на вкопанных в землю столбах.

   Ели мы почти по-домашнему. Дед печально посматривал на загубленный лес. Дуб, граб, бучина - деревья элитных пород. Но вырасти им довелось в месте глухом и малодоступном. По змеящейся кольцами узкой тропе на лошади сюда не взобраться. Даже верхом. Вот и шел этот ценный лес исключительно на дрова.

  До войны дед работал столяром. Рубанок в его руках мог творить настоящие чудеса. Вот он и переживал.

  Нет, так мне не думалось еще никогда. Без малейших усилий, помимо своей воли, я вникал в самую суть. Каждая клеточка тела дрожала от избытка энергии. Хотелось ее расплескать, проверить себя в деле. Но дед не спешил. Как бы ему намекнуть? Если так?

   Утро, мол. Скоро сюда по тропе поднимутся лесорубы. Наша пещера открыта, - сказать или не сказать?

   Я с надеждой посмотрел на него. Он в ответ усмехнулся. Наверное, не хуже меня знает, что звезды, ведущие нас по жизни, просчитали все варианты.

   - Баба Оля нас уже заждалась, - наконец, разродился я весьма обтекаемой фразой.

   Дед вытер пальцы о густую траву, потом о штаны и начал сворачивать самокрутку. Последнюю папиросу он выкурил прошлой ночью.

   - Вижу, солнечно у тебя на душе, - хитро улыбнулся он. - Ну, ладно, хвались козаче.

   - Чем хвалиться? - скромно потупился я.

   - Сумеешь ли ты для начала спуститься в долину по этому желобу? - Дед ожидал ответа - не действия. Это читалось в самой постановке вопроса.

   - Наверное, нет, - я с сомнением взвешивал шансы. - Ты бы точно не смог.

   - Вот как? А почему?

   - У берега над самой рекой доски подгнили. На скорости вряд ли проскочишь - там что-то вроде трамплина. И жесть в этом месте покрыта ржавчиной. Стала шершавой и тормозит.

   - Молодчага! - одобрил дед. - Давай-ка вернемся к костру.

   Я шел за ним гордо, уверенный в своих силах. Все в это дивное утро получалось легко и просто. Эх, жаль, что Колька Петряк не видит. Он бы от зависти лопнул. А Танька Митрохина...

   Почувствовав мое настроение, дед лукаво скосил глаза на осколок скалы, нависший над тайной пещерой.

   - Ну, это совсем просто, - раздухарился я, - Можешь даже не говорить!

   Махина была высотой в два моих роста, чуть больше в обхвате, но стояла она ненадежно.

   - Ну-ка глянь! - перебил меня дед. - Что там, в костре, картошка? Ты разве не всю вытащил?

   Я сдуру схватил рукой закопченный округлый голыш и скривился от боли.

   - Ах-хах-хах!!!

   Дед пошутил по-взрослому. Я понял его и простил. Ведь нельзя нарушать традиции. Когда-то давным-давно, на точно таких же приемных экзаменах и с ним сыграл ту же самую шутку его дед - старый Аким. Будем считать, что это - еще одно испытание.

   Блокировать боль я тоже теперь умел. И был настолько самонадеян, что не считал это очень большим достижением. Шагая к обломку скалы, я уже видел и понимал всю систему рычагов, стопоров и пружин. Знал, что нужно делать для того, чтобы открыть пещеру в следующий раз. Ведь это так просто! Нужно всего лишь найти точку приложения силы.

   Легкого толчка оказалось достаточно. Скала плавно продолжила остановленное движение и привычно опустилась на место. Туда, где всегда и лежала. Земля дрогнула. Глубоко под ногами загудели своды пещеры. С края обрыва сорвались мелкие камни. Покатились по склону, рождая лавину. Сработал и встал на взвод механизм противовеса.

   Вопреки ожиданиям, дед меня даже не похвалил. Лишь хмыкнул, пожал плечами, по-хозяйски прошелся вокруг обломка скалы. И вдруг, резко взмахнул правой рукой. От монолита откололся кусок размером с доброго поросенка и свалился мне под ноги. Я еле успел отскочить.

   В этом деле он был непревзойденный мастер. Чай он всегда пил вприкуску. Рафинада не признавал. Я, помнится, все удивлялся, когда он колол кусковой сахар. Повертит грудку в руке, бац! рукояткой ножа - и нужный кусочек уже у него во рту.

   Теперь и я это умел. Законы природы универсальны. Нужно лишь выбрать точку приложения силы, а скорость удара подскажет рука. Я легко покрошил этот камень, не касаясь его поверхности.

   - Сумеешь ли угадать, каким будет следующее задание? - уже с интересом спросил дед.

   Это уже игры со временем. Я сконцентрировался, как только мог. Собрал свои мысли в кулак и доверился им. Потом выделил из эталонного времени одиноко стоящую поленницу дров, переместил ее в ближайшую вероятность, распахнул линию перехода и резко выбросил правую руку ладонью вперед, к самому ее основанию. Поленья рассыпались, закувыркались в траве, но ни одно из них не упало с обрыва.

   - Ах, как нехорошо! - засмеялся дед. - Люди старались, работали, а ты вон чего натворил!

   Думает, что поймал, ну ладно! Я резко замкнул линию перехода. Поленница снова стояла нетронутой в своем эталонном времени.

   Ну, держись, совхоз, поквитаемся!

   Дед помрачнел. Не иначе, услышал:

   - Антон! То, о чем ты подумал - для Хранителя недопустимо! - Первый раз он назвал меня взрослым именем.

   - А что? - возразил я с обидой. - Они нас ловят по одному и бьют ни за что. Уже в кино без родителей не сходить. И вообще, их больше чем нас и было б по-честному...

   - Все, сядь! Ничего больше не нужно ни показывать, ни рассказывать. Я и так все хорошо понял, - жестко сказал дед. - Впрочем, нет! Сотри у себя со щеки этот шрам!

   Шрам был давнишним. Его я заполучил еще на Камчатке, когда ходить еще, толком, не научился. Перебегал дорогу перед раскачивающимися качелями, а они почему-то не остановились. Все зажило давным-давно, но место удара выделялось белым пятном на загорелой щеке и, как говорила бабушка, портило весь вид. Так что мне этот шрам было нисколько не жалко.

   - А теперь убери тотем!

   - Что за тотем?

   - Я говорю об этом! - Дед потянул за ворот моей рубашки. Пуговицы разошлись, и там я увидел... вожделенный предмет безнадежной зависти к деду - цветное изображение атакующего в прыжке леопарда. Точно такое же, как у него!

   - Жа-а-алко! - завыл я и захлебнулся слезами.

   - А мне вот, тебя жалко! Тотем - дело приходящее. Он вернется на грудь, как только голова поумнеет. А вот с ним на груди ты рискуешь не поумнеть никогда.

  Дед намекнул очень иносказательно, что меня могут убить. Кто и за что?

   Не переставая всхлипывать, я предал свою мечту. Изображение сначала выцвело. Потом исчезло совсем. Не осталось ни припухлости, ни красноты. Регенерировать новые клетки гораздо проще, чем блокировать боль.

   - Ты доволен? - спросил я довольно мстительно.

   Дед, роняя табак, сворачивал самокрутку. Во всех моих неудачах он всегда виноватил только себя. Иногда для проформы поругивал бабушку: балуешь, мол! Но сейчас... Кто помимо него, мог сполна оценить все величие этой жертвы?

   И мне, вдруг, стало его жалко. Так жалко, что я разрыдался в голос:

   - Прости меня, дед!

   Он все понял без слов. Да и зачем слова, если читаешь мысли?

   Потом мы вместе вспоминали о бабушке. Дед спросил, чтобы поднять мое упавшее настроение:

   - Как там наша Елена Акимовна? Пора бы нам ехать обратно. Самое время картошку копать. Что она там, интересно, стряпает? Не скучаешь по пирожкам?

   - Твоя курица намного вкуснее!

   Конечно, приврал. Но это была ложь во спасение. Ведь я до последней секунды надеялся, что дед, как обычно, простит и оставит мне Звездные Знания. Но тут я с ужасом понял, что невольно обидел бабушку. Нужно было как-то выкручиваться:

   - Я знаешь, как по ее пирожкам скучаю?! Только она ничего не печет. И вообще ее нет дома. Они с тетей Зоей на почте. В очереди стоят. Хотят за свет заплатить.

  Я видел это столь явственно, как будто касался руками складок широкой юбки.

   Дед впервые по-настоящему удивился. По-моему, он ничего этого не умел. Как Хранитель, я был повыше его. Ведь каждый из тех, чьи факелы пылали в пещере, подарил мне что-то свое, особенное, отличное от других.

   - А что делает бабушка Оля?

   Я сначала представил, а потом увидел ее, идущую по двору с охапкой сена в руках.

   - Лыску сейчас будет кормить. А потом собирается идти по соседям. Будет людей собирать, если мы через час не вернемся.

   - Интере-е-есно! - нахмурился дед. - Может, ты знаешь, что я собираюсь сделать?

   - Знаю, - сказал я, как ухнул с обрыва, - ты хочешь отнять у меня... все это.

   Ему стало не по себе.

   - Тошка! - сказал дед ласково и печально. - Ты уж прости меня, старого дурака. Всех нас прости. Я верил, я знал, что ты с честью пройдешь испытание. Но честное слово, надеялся, что ты станешь если не взрослым, то хотя бы мудрым и умудренным! Мне жаль, что ни я, ни другие, не дали тебе самого главного: хоть чуточку здравого смысла, благоразумия. А без всего этого, также как без стремления самому чему-нибудь научиться, ты не сохранишь Звездные Знания. И они тебя тоже не сохранят.

   Я все ниже и ниже опускал свою глупую голову. Как это больно - терять! Но больше всего мне было обидно за деда. Я так и не смог оправдать его помыслов и надежд.

   Он понял и это:

   - Не отчаивайся! Придет и твой вечер. Ты снова вернешься сюда и согреешься дымом костра. А потом пройдешь новое испытание, обретешь свое звездное имя и все, что утратил теперь. А может быть, даже больше. Я дарю тебе это утро, как сон. Ты будешь видеть его по ночам. Верить ему и не верить. И просыпаться, чтобы забыть. Но когда-нибудь вспомнишь все. И те, чьи факелы опять запылают в пещере, будут вести тебя к этому дню, к обретению новой истины. Я буду одним из них. Да помогут тебе Звезды!

 

   Глава 13

   Господи, как же я не хотел просыпаться! Но такая паскудная сущность у всех телефонов служебной линии: звонят очень редко, но так, что поднимут и мертвого. Сквозь тонкую щель под броняшкой иллюминатора пробивался солнечный лучик. Наверное, давно уже день. А я все равно не встану. Вот не встану и все!

   Только в покое меня не оставили. Кто-то прошел через палубный тамбур, посопел, потоптался у двери. Наверное, боцман. Точно, голос его.

   - Капитал велел передать. Через десять минут не выйдешь - буду ломать дверь.

   Вот так. Не хотелось, а надо. Придется нырять в свои старые тапки. А в сердце аукались отголоски дивного сна. Я заново прожил главную ночь своей жизни. Видел деда, как наяву. Разговаривал с ним. А еще мне приснилось, что я во сне спал. Кому рассказать - ни за что не поверят!

   Спотыкаясь, я поплелся в каюту. Поплескался над умывальником. Хотел было покурить, но судовой репродуктор все решил за меня. Он захрипел, прокашлялся и произнес голосом капитана:

   - Начальнику радиостанции срочно подняться на мостик!

   Как же, иду!

   В душе было солнечно и светло. От вчерашней хандры не осталось и облачка. Ах, горы, горы! Они и в Исландии молодые и глупые. Я взбежал по ступеням, потянул на себя железную дверь.

   На мостике было тихо и чисто. Так чисто, как будто бы это не мостик, а рыбная фабрика. Я так удивился, что тщательно вытер тапочки о влажную тряпку. И вообще, наш вечно чумазый "рыбачок" с иномарками на борту выглядел очень солидно. Ни дать ни взять - белоснежный круизный паром, место которому в людном Ла-Манше. Настолько все вымыто, вычищено и выкрашено. Даже неистребимый рыбный дух отдавал теперь свежестью краски, хозяйственного мыла и каустической соды.

   Безжизненно повисли ваера. На полу-вздохе застыл рыбопоисковый прибор. И только локатор, уже зацепившись за сопки залива, зажигал на зеленом экране белую кромку берега.

   Я бережно открыл крышку "Саргана". Убрал перо самописца с бумажного поля. И только потом поздоровался со всеми присутствующими.

   - Одно слово: радист, - ни к кому конкретно не обращаясь, произнес вахтенный штурман. - Выше метра не залезать, больше пивной кружки не поднимать.

   Матрос-рулевой подобострастно хихикнул.

   - Не думал я, что физический труд напрочь сшибает с катушек столь впечатлительные натуры! - якобы продолжая начатый разговор, ехидно вещал "сэконд".

   Я оставил этот пассаж без внимания - не то настроение.

   Капитан сидел на высоком лоцманском кресле. Вел беседу по УКВ с кем-то из встречных судов. Сдавал наше рыбное место в обмен на свежие новости. Выглядел он весьма непривычно в новом спортивном костюме и заграничных кроссовках. Побрился никак? Точно, бородку смахнул! Вот ведь, мода какая у рыбаков! С выходом в море всем экипажем стригутся налысо и прекращают бриться. А уже перед самым Мурманском начинают наводить марафет. Гадай теперь, кто есть кто?

   - Ты где пропадал? Сейчас почту ловить будем, - обронил Сергей Павлович в одну из коротких пауз, давая понять, что я им замечен, но весь разговор впереди - Тут дело какое-то мутное. Тебя напрямую касается...

   Я хотел уточнить, но не успел. Мачитадзе переключился на телефонную трубку:

   - Именно так и действуй, - поучал он какого-то олуха. - Прямо на развороте начинай поднимать трал. Иначе порвешь крыло. Там судно лежит на грунте. Еще со времен войны.

   На той стороне эфира понимающе хрюкнули.

   - Ну, давай! Если почта готова - забегаю в корму.

   На палубе суетился боцман Гаврилович. Он койлал поудобнее выброску - длинный линек с присобаченной на конце грушей из плотной резины. А по волнам уже прыгала объемная гроздь надутых воздухом полиэтиленовых пакетов, несущая в своих недрах полезный груз.

   - Ты тут, Володя, без меня покомандуй, - распорядился Витька, обращаясь ко второму помощнику. - Мы с Антоном пойдем, погуляем, по рюмочке хряпнем.

   - Что там еще за беда? - напрямую спросил я, когда мы спустились в его каюту.

   - Не знаю, с чего и начать. У тебя все в порядке?

   На такие вопросы нужно отвечать соответственно:

   - По сравнению с кем? Ты давай, не крути. Карты на стол!

   - Я, вообще, беспокоюсь о работе твоей. Залеты, проколы, напряженные отношения с групповым инженером и прочим начальством? Ну, как на духу: было?

   Пораскинув мозгами, я произнес:

   - Случались у Селиверстовича претензии по мелочам. Судно приходит в порт, навигационная камера сидит без работы, а у меня ничего не ломается. Еще группового коробило, что классность моя повыше, чем у него.

   - Нет, это не то.

   - Слушай, с каких это пор ты начал интересоваться внутренней кухней редиослужбы?

   - Ладно, не заводись! - Сергей Павлович почесал переносицу. - Тебе развести, или как?

   - Или как. Но сначала о деле.

   - У "Инты" шифровка для нас! - выдохнул Мачитадзе.

   - ???

   - С капитаном Крапивиным только что общался на УКВ. Он мне что, значит, шумнул? Ему в Мурманске строго-настрого наказали передать эту бумагу лично. Из рук в руки, минуя открытый эфир. Вот я и распорядился, чтобы упаковали ее вместе с письмами и газетами. Если что, мы эту почту можем запросто не поймать? Ушла под воду и все?

   - Ни хрена себе! - возмутился я. - При живом-то начальнике радиостанции такие секреты и сложности? Я, между прочим, подписку давал!

   - Вот я и спрашиваю. Может, ты перед рейсом чего натворил? Милиция там, вытрезвитель?

   - Кто из нас ничего не творил?

   Я подвел под ответ философский фундамент, поскольку еще не знал, что это аукнулось далекое прошлое, которое так хотелось забыть.

   Закуска была убогой, если судить по моему аппетиту. Кусочек вяленого ерша да горсточка соленой креветки. Спирт капитан хранил в бутылке из-под шампанского. Каждый налил соразмерно своим возможностям. Я молча проглотил свою порцию и закусил рыбкой. Желудок проснулся и потребовал полноценной жратвы. Экий нетерпеливый! Погоди, сейчас накормлю...

   Мимо открытой двери вразвалочку шлепал боцман с уловом в руках. Он глянул на нас с нескрываемой завистью и надеждой.

   - Бог подаст! - отрезал Сергей Павлович. - Давай сюда почту и чеши к чертовой матери. Кое-кому сегодня еще швартоваться.

   Ситуация мне напомнила анекдот времен Великой Отечественной. Его мне когда-то рассказывал Жуков. Прорвался в Архангельск американский лайнер из конвоя "PQ". На палубе музыка, смех. Пахнет выпивкой, жаренным мясом. И прет по фарватеру чумазый буксир с голодными русскими моряками:

   - Эй, на лайнере, супчику не осталось?

   - Пошел на ...!

   - Полный вперед!

   Байка пришлась как нельзя кстати. Гаврилович засмеялся, Мачитадзе задумался. Ну, как тут не вступиться за боцмана?

   - Что ты держишь мужика в черном теле? - сказал я Сергею Павловичу. - Это ж твой напарник по игре в "домино". Если приспичит, все равно ведь найдет.

   - Ну, ладно! Доставай что ты там наловил, - сказал капитан примирительным тоном.

   Вместе с тонкой пачкой свежих газет и сентябрьским номером "Агитатора" в запечатанном сургучами пакете было еще два письма. Одно из них мне - измятый конверт с плохо читаемым адресом. Почерк был мне неизвестен. Но это неважно. Целый ряд особых примет, незаметных для постороннего глаза, говорили о том, что это письмо побывало в руках человека, на помощь которого я всегда и во всем рассчитывал. За исключением одного случая.

   Давненько ты мне не писал, отец!

   Второе послание, судя по внешнему виду, содержало в себе шифровку. Конверт был весь в сургучных печатях и четко проштампованным штемпелем на лицевой стороне: "Совершенно секретно".

   Шкерочный нож нашелся на поясе у Гавриловича. Мачитадзе извлек послание и присвистнул. "Портянка" была в два с половиной листа машинописного текста. На каждой ее стороне теснились колонки цифр. Без бутылки не разберешься!

   По инструкции капитан должен сейчас выгнать всех из каюты и закрыться на ключ. Есть у него в сейфе несколько трафаретов. Он выберет нужный, выпишет на листок все, что ему выпало, и будет превращать цифры в слова. Работа дурная и муторная, как минимум, на пару часов. Потом он обязан спалить все бумаги в пепельнице. В остатке - чистая информация у него в голове.

   Все капитаны старой формации истово ненавидят шифровки. Такой вот, у них условный рефлекс. Во времена когда не было телетайпов такие портянки принимались из эфира на слух. Оператор радиоцентра заранее предупреждал: "SA"! Это значит, бланки радиограмм побоку. Вставляй, де, в машинку рулон бумаги, ибо текста немеряно. А где его взять? Наша промышленность может такие и выпускала, но не про нас. Вот радисты и выходили из положения. Сушили рулон электрохимической бумаги от факсимильного аппарата и распиливали ножовкой по размеру машинки. Отколотишь свое, оторвешь от рулона метра два готового текста и к капитану: получите и распишитесь!

   Уединятся они с замполитом. Один другого боятся, от инструкции ни на шаг. Из чего состоит "ЭХБ-4" я точно не знаю. В основе - рисовая бумага с химическими добавками. Но тлеет она как вата, а воняет - словами не передать! К каюте не подходи - так и прет из щелей! А внутри каково? Выползают хранители государственных тайн на свет божий. Глаза у обоих рачьи, на ногах не стоят, с радистом потом неделю не разговаривают.

   - Ну, что? - сказал я Сергею Павловичу. - Понял теперь, почему эту шифровку пропустили мимо эфира? Легкие твои пожалели! Если есть мощь в голове, разгадывай свой кроссворд. Я, лично, ждать не намерен когда ты меня начнешь выгонять пинками. Пойду, ознакомлюсь с последними новостями. Потом как-нибудь расскажешь: что, как и зачем. Пойдем отсюда, Гаврилович. Здесь больше не наливают.

   Боцман вздохнул и поплелся к пяти углам. Я по-гусарски сдвинул задники стоптанных тапок, сделал ручкой приветственный жест:

   - Виват, мой капитан!

   - Ничего я разгадывать не собираюсь, - сказал Мачитадзе моей спине. - Времени нет. Кто будет идти по заливу, третий штурман? После обеда в Мурманске будем. Если в шифровке действительно что-то важное, разыщут меня, вызовут куда надо и все объяснят на словах.

   Письмо жгло карман. Но я все равно спустился на камбуз, взял у повара две банки "собачьих" сосисок и кусок хлеба. Эти сосиски мы получили в Исландии в качестве благотворительной помощи. Ну, заграничный товар! Не банка - конфетка с яркой и броской надписью "Hot dog". Общество порешило, что это корм для собак.

   Запив содержимое баночкой слабоалкогольного пива, я, наконец, вскрыл конверт. Письмо было не мне, а какому-то тезке. Судя по тексту - шалопаю холостяку. Его доставала какая-то двоечница на предмет нерастраченных чувств.

   Скрытый текст был написан методом водяного давления. (Чем проще уловка - тем надежней она срабатывает) Я набрал теплой воды в раковину умывальника, окунул исписанный лист. Вопреки ожиданиям, проявились всего три цифры: семьсот девятнадцать. Ничего нового. Это значит, тайник с информацией ждет меня в прежнем месте. Но отец и так знает, что я его периодически проверяю. К чему эти сложности? Ладно, зайдем с другой стороны. Я включил настольную лампу, прилепил письмо на плафон. Почти сразу же стали проявляться слова.

   "Здравствуй, Антон! Скорее всего, меня уже нет. Ничего не выходит, даже попрощаться по-человечески. По всем признакам нашу страну ожидает тихий переворот, а я вынужден ставить не на ту лошадь. Будут бить по хвостам. По моим - в первую очередь. Архив я зачистил, но остаются люди. Ты понял о ком это я и знаешь, как следует поступить. Забудь о нашей размолвке. Прощения не прошу. Если бы все повторилось, я поступил бы так же. Ухожу с мыслями о тебе и Наталье. Позаботься о ней. Больше просить некого. Удачи тебе, сын!"

   У меня перехватило дыхание. Выбрасывая письмо, я чуть было не отправил за борт и смятый конверт. Но вовремя спохватился, отдернул руку. Осторожно разгладив его, я впился глазами в дату на смазанном штемпеле. Письмо поступило на почту ровно шесть дней назад.

   Может, успею на помощь? Да нет, вряд ли. Успеешь тут! - судно резко замедлило ход, отработало полный назад и шарахнулось в сторону. По правому борту поднималась из глубины черная громада подводной лодки.

 

Глава 14

 

   Я пулей взлетел на мостик.

   - Ты че, гондон?! - орал Мачитадзе в стационарный мегафон - "колокол", характеризуя, видимо, фигуру в черном прорезиненном реглане на борту АПЛ. - Ты че, гондон, картуз с крабом на башку нацепил? Думаешь, твоих ослиных ушей под картузом видно не будет?!

   "Гондон", весь окутанный клубами пара, указательными пальцами показывал на свои ослиные уши и мотал головой, давая понять, что совсем ничего не слышит.

   - Пятнадцать девяносто второй! - зычно донеслось из поднебесья. - Вы случайно не в Мурманск следуете? Застопорьте, пожалуйста, ход. Мы вышлем к вам катер.

   От такой беспросветной наглости Сергей Павлович онемел. Повисшая пауза черной грозовой тучей клубилась над его головой.

   - И как я успел отвернуть? - ломая спички и сигареты, прохрипел второй штурман. - Вот уж действительно: "Бойся в море рыбака и вояку-дурака!"

   Горячая грузинская кровь с новой силою забурлила в жилах нашего капитана.

   - "Вы, случайно, не в Мурманск следуете?" - он довольно похоже спародировал голос с подводной лодки. - Нет, падла! Из Мурманска! Везем вон, на палубе партию "Запорожцев" в океане топить. Чтобы вы, педерасты, в гости друг к другу почаще ездили.

   - Проект девятьсот сорок один "Акула", - по-хозяйски оглядывая подводный ракетоносец, пояснил второй штурман. - Когда-то служил на таком. Судя по внешнему виду и хамскому поведению командира, из автономки домой возвращается.

   - Сколько же в нем регистровых тонн? - с подозрением спросил капитан.

   - Почти пятьдесят тысяч.

   - Представляешь, с такой дурой поцеловаться?

   - Да он бы и не заметил.

   Катер с вояками на борту подходил с правого борта. Боцман готовил штормтрап.

   - Рыбы им надо, что ли? - предположил капитан, обращаясь ко всем, кто в данный момент находился на мостике. - Так нет ничего. Все в Исландии сдали. Что там у нас с приловом?

   - Килограммов триста ерша, да полтонны зубатки, - отозвался второй штурман.

   - Спирт вроде везут, - подал вдруг голос только что заступивший на вахту матрос-рулевой Коля Хопта. Он всегда говорил только по существу.

   - Пусть попробуют не привезти, - прорычал Сергей Павлович. - Хрен им тогда, а не прилов!

   По голосу было видно, что он почти отошел.

   Гаврилович принимал незваных гостей. Их было четверо. Оставшийся на катере мичман, передавал наверх чемоданы и канистры со спиртом. Хопта насчитал восемь штук.

   - Богато живут защитники Родины, не смотря на Указ, - вырвалось у меня. - Это ж упиться можно!

   - Известное дело, отпускники, - подобрел второй штурман. - Если б не мы, чесать бы им на лодке до Североморска. Там не попьянствуешь. Начальство кругом, патрули. Не ровен час, загремишь на губу. Билеты на Мурманск тоже не враз возьмешь - сегодня как раз пятница. А так... прямо сейчас и начнут причащаться.

   Подводники шумной толпой направились к мостику. Боцман подобострастно семенил впереди. Судя по морде, где-то успел добавить.

   Атмосфера на мостике становилась предпраздничной. Я этих восторгов не разделял и ушел по-английски, потихоньку прикрыв за собой железную дверь. На душе было погано. Все мысли об этом проклятом письме. С момента его получения, я так и не смог ничего до конца осмыслить. Такой прессинг со всех сторон!

   С гостями столкнулся на середине трапа, в небольшом закутке между радиорубкой и трансляционной. По привычке вскинул глаза. Встретил ответные взгляды. Равнодушно проскочил вниз, мысленно проявляя увиденное. Запоминать лица - это довольно просто. Есть проверенный способ. Особенно, если впоследствии требуется кого-либо опознать, описать или составить на него фоторобот. С первого взгляда нужно определить: на кого человек больше всего похож. А уже со второго - что мешает полнейшему сходству. Вот и вся, понимаешь, наука. Может это лишь показалось, но меня тоже запомнили и оценили.

   У пяти углов курила толпа. Увидев меня, все замолчали. Было жарко - работала баня. Я пристроился в уголочке и призадумался.

   Из головы не шел утренний сон. Каждый раз, когда я его вижу, что-то в моей судьбе идет на излом. Измена, развод, ссора с отцом, увольнение из пароходства по тридцать третьей статье. Теперь вот, письмо от отца. Снится одно и то же! Я успеваю побыть полноценным Последним Хранителем и к утру это все потерять. Ничего, мы еще повоюем! Предчувствие мне подсказывало, что отец еще жив. Все остальное неважно. Нужно срочно срываться, лететь в Москву. Может, успею?

   Наверху хлопнула дверь. Зазвучали шаги. По трапу кто-то спускался. Это мешало сосредоточиться.

   - Тур-р-ристы! - в сердцах произнес чей-то простуженный голос.

   Мимо нас просквозил худощавый молодой офицер в черной кожаной куртке. У выхода в палубный тамбур задержался, бросил через плечо:

   - С возвращением, братцы! Тоже наверно хлебнуть довелось...

   Судя по голосу, это был тот самый "Гондон". Я плюнул на свой окурок, бросил его в ведро и поплелся в каюту.

   - Сурмава, заводи двигатель! - донеслось с правого борта.

   Вопрос номер один: деньги, - думал я, открывая баночку пива. - Они, безусловно, нужны. Есть вариант дождаться второго штурмана. Через час-полтора после прихода, он принесет ведомость и аванс. Даже если касса закрыта, нужная сумма будет лежать в диспетчерской. Я, лично, заказывал штуку. Растаможка, туда, сюда... С учетом вновь открывшихся обстоятельств, этого будет мало. Вся надежда на тайничок. Оставляя для меня информацию, отец частенько прикладывал от себя энную сумму в валюте. Но сколько ж на это дело нужно потратить времени! А очередь за билетами на самолет?! Как ни крути, а по всем прикидкам я успеваю лишь на последний рейс. Черт бы побрал этих вояк! Как минимум, часа полтора они у меня украли.

   Я выглянул из каюты. Подводники в сопровождении капитана пробирались в его апартаменты. Это почти рядом, по другую сторону перехода на мостик. Туда же, с подносом в руке, поднимался наш горемычный повар Валентин Ковшиков.

   - Зайдешь? - Сергей Павлович заметил меня и пояснил подводникам, - это и есть начальник радиостанции.

   Незваные гости смотрели с нескрываемым любопытством. Столь пристальное внимание к моей скромной персоне слегка покоробило. Вот как? Обо мне говорили?

   - Не могу, - громко соврал я. - Связь пора закрывать. Только что занял очередь.

   Ложь должна быть очень похожа на правду. И действительно, наш СРТ только что возобновил движение.

   Широкая океанская зыбь постепенно мельчала до легковесных барашков Кольского залива. Или, как говорят вояки, "пункта Кака Земля".

   Я снова вернулся в каюту, потихоньку прикрыл дверь. Связь подождет. Как минимум, полчаса в запасе имеется.

   Есть дела поважней.

   "Будут бить по хвостам", - предупреждал отец. А если уже? Не по мою ли душу пришли эти подводники?

   Я мысленно проявил все три фотографии. Да нет, ничего особенного. Разве что еле заметный шрам у виска на лице капитана третьего ранга. Скорее всего, пулевое, касательное ранение. Как можно его получить, служа на подводной лодке? Да и староват мужичок для столь незавидного звания. Ему уже где-то под сорок. Давно бы пора щеголять в погонах с тремя звездами.

   Да нет, все объяснимо, - возразил я себе самому. -Откуда шрам? - ну, баловался пацаном с самопалом. С кем не бывало? А что староват - так в училище поступил после армии. И вообще... фортуна, как и любая баба для любви выбирает уродов.

   А сон?! - не сдавался во мне скептически настроенный оппонент. - Ты намерен игнорировать сон? Неужели уроки прошлого так и не пошли тебе впрок? "Помни, - не раз говорил отец, - ешь, спишь, гуляешь по улице - помни! На тебя никогда не прекратится охота. Нужно подозревать всех!" Неужели так трудно немного себя настроить и снова читать мысли?

   Я вздохнул и подошел к зеркалу. Глянул в свои встревоженные глаза.

   - Нет, - сказал я своему отражению. - Для меня это не трудно. Но дело в другом. Я привык быть таким, как все. И мне это нравится. Понимаешь? Не хочется ворошить прошлое. Не хочется. Но придется.

   В радиорубке подпрыгивал телефон.

   - Зайди, - сказал капитан, - дело есть.

   - Разве только минут через двадцать, - ответил я озабоченным голосом.

   Знаем мы эти дела: наливай да пей.

   - Гости просят по телеграмме родным отправить, чтобы готовились к встрече.

   - Пусть пишут.

   - Мне, что ли, занести?

   - Ноги отвалятся или боишься, сопрут что-нибудь?

   - Ладно, жди.

   Ну вот, - почему-то подумал я. - Еще двадцать минут отвоевано у неизбежности. Можно перекурить. Внезапно нахлынуло прошлое. Отец... мы ведь с ним почти поругались. Ну, как это обычно бывает между родителями и самостоятельными детьми. Он позвонил из Москвы и тоном, не терпящим возражений, сказал:

   - Ты доложен вернуться в семью!

   Я сидел в неуютном номере захолустной гостиницы и считал медяки. Не хватало даже на хлеб. За окнами серость и слякоть. Никаких перспектив. Я ушел от жены, в чем был. Не взял ни денег, ни запасных трусов, ни рубашки на смену. И такое меня зло разобрало. И тут разыскал! Впрочем, для него это никогда не составляло труда.

   - Остынь, - говорю, - я всем, кому должен, прощаю.

   Он чуть трубкой не подавился. Но сдержался, не нагрубил. Прочел мне скучную лекцию о браке, семье и личной моей ответственности.

   - Подумай о дочке, - сказал напоследок. - Куда это годится, ребенку расти без отца?

   Я ударил его словами. Не жалея, наотмашь. Все припомнил, что скопилось за годы разлуки.

   - А ты обо мне много думал? До восемнадцати лет жил сиротой при живых родителях. Если б не дед, неизвестно вообще, что бы из меня выросло.

   Он осекся. Наверное, побледнел. И сказал после длительной паузы:

   - Чувствую, в таком состоянии с тобой разговаривать бесполезно. Все равно не поймешь. Но запомни: пока не одумаешься - я тебе не помощник.

   - Это еще неизвестно, кто кому больше нужен! -ответил я мстительно и тоже повесил трубку.

   ...Реальность опять стерла воспоминания. Пришел Сергей Павлович. Брызжущей энергией массой, вломился в радиорубку:

   - Пойдем, вмажем!

   Я взял у него три листочка, согнутых вчетверо (надо же, какая секретность!), проставил на них исходящие номера, стал подсчитывать количество слов.

   - Что молчишь?

   - Не хочу! - огрызнулся я. - Неприятности у меня. Домашние огорчения.

   - Я разве тебя призываю нажраться? - возразил капитан. - Посидишь, поддержишь компанию. А то перед вояками неудобно. Они тебя от чистой души приглашали. Ты ведь к их просьбе отнесся с пониманием, по-людски. Кстати, а что случилось?

   - "Кстати", отец заболел. И очень серьезно.

   - Ну, ты это... не придирайся к словам. Вижу, лететь собираешься. Как сам считаешь, надолго? Хоть бы предупредил. - Мачиталзе задумался. - Вот только в отделе кадров ни тебя, ни меня не поймут.

   - Думаю обернуться в три дня, - сказал я как можной уверенней. В кадрах скажи, что я улетел по заверенной врачом телеграмме.

   - Это мысль. А где ее взять?

   - Сейчас нарисую. Есть у меня образец.

   - Надеюсь, с печатью? - усмехнулся Сергей Павлович.

   - Печать по эфиру не передается, - пояснил я. -Наличие таковой заверяется начальником смены радиоцентра. Если хочешь, сделаю для тебя копию. Мне не жалко.

   - Что значит, "не жалко"? Должен же я иметь на руках подтверждающий документ? Тебе что? - сел да полетел! А я?! Ты хоть представляешь, сколько у меня будет лишних головных болей? С машиной твоей что делать? Выгрузить на причал и оставить в порту?

   - Надо же! - вырвалось из меня. - Я об этом даже не думал!

   - Думать надо всегда! - Капитан едва не вонзил в потолок указательный палец. Хотел, наверное, выдать какую-нибудь остроту, но во время спохватился.

   - Даже когда нечем, - закончил я за него, лихорадочно соображая, как поступить.

   - Ладно. Казнить - так казнить, - ухмыльнулся Сергей Павлович. Настроение у него было на ять, не чета моему. - Помогу я тебе с машиной. Поставлю у себя в гараже.

   - Нужно же еще растаможить, техпаспорт получить, номера...

   - Напишешь доверенность - сделаю. Только и ты постарайся. Разберись со своими проблемами до нашего отхода из Мурманска. Замену тебе просить не хочу. Сработались как-никак. Да и скучно без тебя будет.

   - Сейчас напишу! - Я не верил своему счастью.

   - И еще, - капитан затоптался в дверях, - гости у меня не простые. Трудно мне одному. Сижу между ними как у попа на исповеди. Ты уж как-нибудь поскорей, а?

 

   Глава 15

   Доверенности я написал. На машину и на зарплату. Кто знает, когда я ее получу и получу ли вообще? Еще нацарапал короткое письмецо капитану. Мол, если что, не поминай лихом. Лишние деньги отправь матери. Адрес знаешь. Оставил все это в вахтенном журнале радиостанции. Потом взялся за телеграммы.

   Если верить домашним адресам, все три капитана Немо были жителями Москвы. Более того - одного и того же микрорайона, что у станции метро "Щелковская". Ну и, как в песне поется, "служили три товарища в одном и тем полке". Все как у близнецов. Даже отпуск один на всех. Тексты посланий были тоже, как будто написаны под диктовку. "Бывают цепи случайностей и совпадений, но они не бывают столь непомерной длины", - говорил в таких случаях Виктор Игнатьевич Мушкетов - сослуживец и друг отца. И чаще всего оказывался прав.

   Этого человека я знаю давно. Когда он еще не носил обидную кличку "Момоновец", а был просто "Квадратом". О его подозрительности в конторе ходили легенды. Мушкетов и меня недолюбливал. Я не читал его мыслей, но знаю это наверняка. Тем не менее, мне он всегда помогал. А однажды - спас жизнь. Да и после того разговора с отцом я позвонил опять же, ему.

   - День добрый, Виктор Игнатьевич! Узнаете голос из преисподней?

   - А, дьяволенок? Привет, привет! Бьюсь об заклад, опять что-нибудь натворил. Помощь нужна?

   Мне, вдруг, стало так себя жалко, что я чуть не заплакал. Рассказал ему все, что накипело. И про жену, и про тещу, и про безденежье, и про работу, в части увольнения по тридцать третей статье за прогулы.

   - Отец, конечно, не одобряет, - уточнил Виктор Игнатьевич, имея в виду мое поведение.

   - К жене, - говорит, - возвращайся. Или помощи от меня никакой! - пояснил я с обидой.

   - Хе-хе-хе! - старческим тенорком засмеялся Квадрат. - М да, нештатная ситуация.

   Я воспарял духом. "Нештатная ситуация" - это четыре заветные цифры, которые нужно набрать, чтобы открыть тайник.

   - Спасибо! - сказал я с огромным искренним чувством. Хотел было покончить на том разговор, но Мушкетов не вешал трубку.

   - Теперь по работе. Ты пробовал что-нибудь предпринять?

   - В "Тралфлот" заходил, - отчитался я. - Сказали, без паспорта моряка ты нам не нужен. Мол, вас, "торгашей" переучивать надо, экипажи у нас сокращенные и ходят только в загранку.

   - Есть там... у вас, в Архангельске... одна маленькая контора, - Квадрат дробил предложения, как будто бы что-то припоминая. - Кажется, она называется "Объединение рыболовецких колхозов"...

   - У-у-у!!! - вырвалось у меня. - Архангельский РКС! Да об этой конторе у нас говорят только шепотом. Там, если люди не врут, заколачивают такие деньжищи! Куда мне со свиным рылом?!

   - Хе-хе-хе! - опять засмеялся Мушкетов. - Шепотом, говоришь? У них самый главный начальник Федор Иванович Пономарев. Он председатель всего. Не знаю как с кем, а со мною он как раз говорит только шепотом. Хе-хе-хе! Я ему сейчас позвоню, а ты завтра с утра наведайся. И еще...

   - Слушаю! - я вытянулся как солдат на плацу. <