Я шла на свидание. К сожалению, свидание было деловым. Я шла на интервью с человеком, только что сыгравшим и станцевавшем Моцарта в спектакле «Ты, Моцарт, Бог» (по трагедии А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери»). Свидание с народным артистом России Фарухом Рузиматовым проходило в кафе питерского отеля «Астория» под бдительным объективом фотографа, снимающего для истории. Поэтому время от времени наш доверительный диалог прерывался необходимостью сменить место дислокации или вскриками: «Давайте повернемся чуть правее… Да вы говорите, говорите…»

Мы пытались.

— Я бы хотела спросить…

— А вы что будете? Чай, кофе, «какава» с молоком?

— Чай. Да, так вот, вы много экспериментируете, по-моему. Например, заговорили в «Моцарте и Сальери». И вообще много нестандартных партий, смелых решений… Вам это ближе, чем классика?

— Вообще классика для меня — высшая форма балета. По-настоящему танцевать ее могут единицы. Мы еще держим марку, но… нет звезд. Вспомним 70-е годы. Большой театр — это была целая плеяда звезд. Да, мы пережили взлет и падение Империи.

— Был такой английский фильм «Билли Элиот» — история мальчика из простой горняцкой семьи. Его никто не понимает, над ним все смеются, а он… танцует. И, в конце концов, — побеждает. Выбирается в Королевский балет и становится звездой. Танцует Зигфрида.

— Это только название «Королевский балет». В Англии не было, нет и не будет балета. Там футбол, регби, музеи… Но не балет.

— Я не о том. Для вас этот путь тоже был труден? Было ли непонимание, сопротивление вашему решению танцевать?

— Нет, у меня музыкальная семья. Мама — профессиональная певица, танцовщица, папа — музыкант. А у меня к балету интереса не было никакого… Но приехали педагоги из Ленинграда и в пионерском лагере обнаружили меня. Непонятно почему. Нас было 10 человек из Средней Азии. Мы прошли здесь конкурс и нас всех взяли. Мне было тогда 10 лет.

— И родители отпустили в Ленинград? Тяжело было отрываться от семьи? Страшно?

— Нет. Всегда было интересно. Я же полюбил это дело… Сейчас, правда, я в школу вообще не захожу — как отрезал. Но учителя у меня были замечательные. И я просто счастлив, что это произошло, хотя и без всякого моего участия.

— Судьба?

— Ну, помните у Булгакова: просто так кирпич на голову не падает. Все, что происходит — имеет некий смысл.

Тут на нас налетает англоговорящий метрдотель. Мы долго объясняем, кто мы собственно такие, и почему наша беседа сопровождается светом юпитеров. Под нашим напором метрдотель сдается и благосклонно разрешает продолжать.

— Вернемся к «Моцарту и Сальери». Как говорит режиссер, спектакль поставлен нехрестоматийно.

Не бездарный Сальери, не «Гений и злодейство — две вещи несовместные…», а трагедия одного и другого… Сальери — гениальный убийца. И так далее. Я слышала, что вы не хотели играть Моцарта, а хотели — Сальери. Почему?

— Кроме того, что есть некоторое внешнее сходство с Сальери, мне близок этот человек своими переживаниями, своей трагедией. Но режиссер был против — он увидел во мне Моцарта. Может быть, он был прав — в актерской профессии интересно работать от противоположного. Чтобы не было точного попадания, а — на контрасте.

— А чувство ревности, зависти, к другому художнику оно вам знакомо?

— Абсолютно. Это естественно. Мало, кто этого не испытывает.

— «Я так не смогу». Бывает?

— Конечно, бывает, и я никогда этого не боялся.

— Какой у вас Моцарт? Легкий? Порхающий?

— Помните фильм Формана «Амадеус»? Да, легкий, все так, но… он же написал «Реквием» при этом! Значит, может быть, это была внешняя легкость… Я не ставил себе задачу играть веселого, легкого Моцарта… Я, честно говоря, не думал об этом. Все чувства я все равно пропускаю через себя.

— А вообще сыграть драматическую роль было интересно?

— Попробовать было интересно. Вот смогу ли я заговорить на сцене? Это психологически непросто для артиста балета — заговорить. Процесс был интересен. Я все-таки в танце лучше себя чувствую. Пока еще есть возможность танцевать и пока ты соответствуешь той пластике, которая должна проявляться на сцене, надо танцевать, но пробовать-то хочется…

«А вот не могли бы вы повернуться к окну и посмотреть туда… Как бы, что же там происходит?» — просит фотограф.

«А что там может происходить», — ворчит Фарух, поворачиваясь к окну, за которым Исаакиевская площадь в серой туманной дымке. «Питерская погода, все, как обычно — серое небо, влажно… И вообще хочется в Париж. Опять. А там хочется домой. В Париже как-то слишком раскованно…»

— А где вам особенно хорошо? Во Франции, в Америке?

— Там, где есть работа. Ведь можно и в Париже тоскливо сидеть без работы. Но и в Питере я долго находиться не могу. Нужно отсюда выезжать и потом приезжать. Дом у меня здесь.

— Как-то не хочется об этом говорить, но срок способности танцевать на сцене ограничен, не правда ли? И что потом?

— Человек может двигаться столько, сколько он сам хочет этого. Просто будут меняться формы. Вот он уже не танцует классику, но просто ходит — и это танец. Знаете, есть один японский актер, ему 92 года, и он замечательно двигается на сцене. Станиславский сказал: «Чем больше артист, тем дольше пауза…»

— А может, стать хореографом?

— Нет. Это другое мышление, другой менталитет.

— Думаете ли вы о семейных ценностях? О том, что вот нужна семья, дети…

— Дом — это крепость. Да, нужен человек, который поддерживает тебя во всем, и у меня есть этот человек. Надеюсь…

— Балерина…

— Да, артистка балета.

— Вы хорошо друг друга понимаете?

— Говорят так: важно, есть ли вам о чем помолчать. Когда можно помолчать и чувствовать при этом внутренний баланс, а не дискомфорт — это очень важно. Но, когда я думаю о семье, понимаю, что если что-то одно дается — не всегда дается другое. Хотя иногда можно совместить. Но я отношусь к этому терпимо.

«Уделите мне три минуты! Вот, давайте, помолчим немного и попозируем». Фарух подчиняется с мучением в лице. Но не молчит, а почему-то цитирует Пушкина: «Что пользы, если Моцарт будет жив и новой высоты еще достигнет?»

Я начинаю беспокоиться и прошу фотографа не мучить собеседника.

— А вот есть мнение, что артисты балета — люди необразованные.

— А я и не скрываю того, что необразован. Я мало знаю об истории балета, например… Да, я профессионал, а вот в истории — я знаю мало.

Но читал я много. Прочитал всю русскую, французскую, американскую литературу… Трагедия в том, что артистам балета дают плохое образование. А обмануть на сцене очень трудно… И чтобы танцевать классику, ты должен слушать хорошую музыку. И читать… это все наполнение личности.

— Стихи любите?

— Читать стихи меня научила моя первая жена. Поэты — это пророки, и чтобы читать стихи, надо быть к этому готовым. Это как слушать музыку в филармонии. Нужно делать усилие, а мы часто не хотим его делать. Я очень благодарен Ольге — она занималась Серебряным веком и научила меня чувствовать красоту слова.

Для меня вершина — Пушкин, но я не делаю разделения. Очень интересен Бродский, например…

— Пушкина уже читаете со сцены, может, и до Бродского дойдет?

— Может быть, такая мысль у меня возникает. Знаете, у меня даже встреча была с ним в 87-м году, когда Барышников пригласил меня в Метрополитен-опера. И был случай, когда мы поехали поздравлять Бродского с Днем рождения. Барышников взял торт, почему-то уже начатый… Это было давно, но я помню, с каким юмором Бродский с нами общался. Все время Мишу Барышникова подкалывал. Говорит: «Какой ты Зигфрид, ты — мышонок просто…»

— А вам интересны люди, или вы больше в себе?

— Я — замкнут. В основном, мой круг — это люди, с которыми я с детства вместе. 30 лет друг друга знаем. Друзей немного, но те, на которых я могу положиться всегда.

— Как строится ваш день сегодня, когда вас уже называют мэтром, звездой…

— Да не чувствую я себя мэтром! Я всегда был и остаюсь учеником. День… Строится по-разному. Если через неделю спектакль — я начинаю активно заниматься. А экзерсис — это как зубы почистить, как без этого. Час-полтора, иногда больше… Чем большего достигаешь, тем больше времени на это должно уходить.

— А вот есть страх, что вы в любой момент с этой высоты можете упасть?

— Я высоты не ощущаю. Мне как будто кто-то говорит: «Иди, иди дальше…» Если кажется, что забрался на пьедестал, и боишься покачнуться и упасть — это катастрофа, мне кажется. Начинается саморазрушение.

— Какой вид деятельности вам еще близок, кроме балета? Может, вы пишете, рисуете…

— Никакой. Я не могу сказать, что только балет меня интересует — но вообще пластика. Я фламенко очень люблю. Это, по-моему, высшая форма танца. Я просто мечтаю о фламенко. Но не танцую. Это такой темперамент! Я видел одну артистку в Мадриде — просто удивительный танец. Не знаю, что может на меня воздействовать с большей силой.

Чашки давно пусты, сигареты — в пепельнице, все говорит о том, что пора двигаться к финалу. А ты, как всегда, только начал что-то понимать в собеседнике… А он, как всегда, только-только начал тебе немножко доверять и не ждать с ужасом вопроса: «Какое у вас хобби?»

— Жизнь удалась? Удачно сложилась? Есть моменты, когда вы бы хотели совершенно в другую сторону повернуть?

— Это область фантастики. Но вообще — нет. По-настоящему глубокие переживания у меня всегда были связаны с творчеством. Когда думал, что вот здесь надо было сделать по-другому… Мне, например, жаль, что не получилось более длительного общения с Морисом Бежаром в тот момент, когда он был очень сильным… Сейчас то, что он привозил сюда — это очень слабо. Конечно «Болеро» — балет, обреченный на успех, как и «Умирающий Лебедь»… Плисецкая или какая-нибудь неизвестная девочка из кордебалета — все равно успех.

— Вы опять о балете. А ошибки, ну, скажем, в любви — делали?

— Все происходит, как должно быть.

— Каким видите свое будущее?

— Да я вообще стараюсь в будущее не заглядывать. Надо быть в настоящем.

— Это целое искусство — жить в отрезке настоящего времени, да?

— Да, это философия буддизма и дзен-буддизма. Я много думал об этом, читал, бывал в Индии…Часто ты понимаешь, что надо делать так, так и так. Но иногда заставить себя поступить как надо — крайне сложно, неудобно. Это зависит от духовного, внутреннего состояния. А человек идет на поводу слабостей…

— И вы позволяете себе это? Слабости?

— Позволяю. Но иногда концентрирую волю.

— Вы достигли внутреннего комфорта? Самому с собой как — нормально?

— Иногда да, иногда — нет. Достигшие состояния нирваны — просветления, если я правильно понимаю Будду, достигают и покоя в себе. Люди часто думают, что это уход от реальной действительности. Я уверен, что этого Будда не говорил. То есть говорил, но подразумевал другое — ты можешь быть по-прежнему здесь, но в состоянии покоя. Мне до этого далеко.

— А вот дзен-буддист писатель Сэлинджер закрылся в своем доме и многие годы ничего не пишет. Во всяком случае — не публикует.

— Может и пишет. Я, когда увлекался буддизмом, доехал до Гималаев. Забрался, черт знает куда. И только там понял то, что знал всегда, но не прочувствовал. А там прочувствовал. Ты должен делать то, что должен делать на сегодняшний день. Не надо никуда бежать, не надо это прерывать.

— Не зря съездили!

— Да, это было сильно. Ездить по индийским дорогам… Мало кто понимает, как это здорово.

За окном пошел дождь. Или град. В общем, какая-то обычная питерская морось. Индию представить было трудно, почти невозможно. Но мы знали, что она есть.

Впрочем, Исаакиевская площадь тоже выглядела нереально — как декорация к спектаклю.

В лице Фаруха Рузиматова появилось что-то особенно нездешнее. Пусть он не похож на Моцарта. Но…

«Когда бы все так чувствовали силу Гармонии!»

2002