Изабелла, или Тайны Мадридского двора. Том 2

Борн Георг

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

 

РЕВОЛЮЦИЯ 1854 ГОДА

Волнения, вызванные не только бездарным управлением министров и советников Изабеллы, но и корыстолюбием и интригами ее ближайших родственников, постепенно разрастались. Близкая связь вдовствующей королевы с Санта Мадре не могла скрыться от народа. Когда же был объявлен чрезмерно строгий приговор обществу «летучей петли», имевшему многочисленных приверженцев среди народа и связанному с высшими слоями общества кровными узами, то утром 17 июля 1854 года разразилась буря.

Войска под предводительством О'Доннеля и Дульче двинулись на возмутившийся город, но не для помощи встревоженному губернатору, а чтобы присоединиться к клику народа: «Да здравствует королева! Смерть министрам! Смерть графу Сан-Луису!»

В Монхской долине собирались недовольные полки Конхи и Мессины.

На улицах происходили стычки. Мужчины и женщины голыми руками срывали с королевских зданий железные решетки и вооружались ими. На их бледных изможденных лицах был ясно виден отпечаток голода. Вскоре шум и крики стали слышны на всех улицах.

На Плацце Майора разъяренная толпа бросилась на арсенал. Первыми пали часовые, затем ликующая толпа приступом взяла ворота и вооружилась ружьями и кинжалами.

Столица Испании была взбудоражена: двери и окна закрывались, на улицах звучали выстрелы, на площадях Изабеллы и Пуэрте дель Соль ломали мостовую для строительства баррикад.

Сотни железнодорожных рабочих — французов, которых правительство привлекло в Испанию, а потом из-за недостатка денег лишило работы, тащили двери, балки, тележки и доски, и через несколько часов кварталы города, в которых находились казармы, были отрезаны. Мужчины и женщины повязывали себе на голову или руки красную повязку и шли на баррикады, а между тем народ все прибывал.

Казалось, что правительством овладели страх и отупение. Наконец, оно приказало вывести войска против бунтовщиков. Прим умолял королеву распустить кабинет и пойти на уступки толпе. Мария-Христина и ее сторонники, напротив, призывали королеву к новым строгостям и насильственным мерам. Дрожащей рукой подписала Изабелла приказ, предложенный растерявшимся графом Сан-Луисом. Одну часть армии велено было вести на военных, занявших Мадридскую равнину, а другую, под командованием генералов Роса де Олано и Орибе, на разъяренный народ.

Произошло страшное столкновение. Крики толпы сливались с грохотом оружия. На улице Мунеро народ изрубил часовых государственной тюрьмы и, празднуя победу, освободил членов «летучей петли», выстроив от тюремной ограды до противоположных домов высокую баррикаду из карет, камней и загородок. Завязалась кровопролитная схватка. Хотя солдаты и видели, что их ведут на смерть, они вынуждены были броситься на баррикаду.

Кровь лилась ручьем. Вопли о помощи, хрип умирающих и крики сражающихся неслись с двух сторон.

Олоцага напрасно увещевал толпу. Взбунтовавшемуся народу уже было мало того, что он освободил приговоренных к казни, ему хотелось смерти ненавистных советников королевы, лицемерных мошенников в орденах и с титулами.

«Долой Сан-Луиса!», «Долой Марию-Христину!» — раздавалось на всех площадях. Этот грозный крик вместе с гулом сражения долетал до самого дворца.

С каждым часом толпа все росла, и целые полки переходили на сторону народа. Приказание обстреливать Мадрид не могло быть выполнено, так как все возвышенности вокруг города заняли восставшие полки. Сопротивление королевских войск ограничилось уличными стычками и кровопролитными рукопашными боями.

Площадь Пуэрта дель Соль превратилась в поле сражения и была устлана мертвыми, площадь Майора плавала в крови, а неистовый рев черни, забрызганной кровью, все усиливался.

Рос де Олано и Орибе не могли больше выдержать этого зрелища, когда брат шел на брата, и они объявили маршалу Серано, что их отряды возвращаются в казармы, за что герцог де ла Торре обнял генералов.

— Я предвидел это, и сердце мое обливалось кровью, — сказал он. — Дай Бог, чтобы это страшное семя принесло золотые плоды свободомыслия! Да просветится королева Испании и отныне станет более доверяться своим верным слугам, чем лицемерным советникам!

Франциско Серано с большим трудом удалось добраться до дворца. Толпа грозно подступала к нему все ближе и ближе.

Изабелла находилась в верхней комнате своего флигеля, из окон была видна Валекасская равнина. Стоя рядом с королевой, испуганная маркиза де Бевиль поднимала руки к небу, а старая дуэнья Марита плакала от страха и горя. Кормилицу и инфанту тоже привели в эту комнату. Кроме них, при испанской королеве осталось только несколько адъютантов. Изабелла смотрела в подзорную трубу и следила за войском. Маленький трусливый король ползал на коленях в дворцовой капелле. Тревожный шум улицы долетал и до него, и чем ближе звучали выстрелы, тем ниже и чаще становились поклоны короля.

Патеры Маттео и Фульдженчио еще вначале восстания закутались в длинные плащи и бежали через парк. Монахиня Патрочинио последовала их примеру. Благочестивое общество встретилось за высокими стенами улицы Фобурго, предоставив королеву, короля и весь двор их судьбе.

Изабелла была как в лихорадке — адъютанты приходили и уходили, принося известия о ходе боя. Они не решались сказать королеве правду.

Вдруг в комнату вбежал генерал Блазер, командовавший королевскими войсками на Валекасской равнине.

— Наконец-то, — воскликнула Изабелла, спеша к нему навстречу, — с каким известием пришли вы, генерал?

— С хорошим, ваше величество, — мятежники, уже укрепившиеся на равнине, отступают! — задыхаясь от волнения, сообщил ей престарелый военачальник, опускаясь на колено. — Полки Конхи колеблются, через час они обратятся в бегство!

— Благодарю вас, мой верный генерал. Мы вас наградим по-королевски! Но прежде всего мы лишим должностей и чинов и поставим вне закона тех генералов, которые подняли на нас оружие!

Когда генерал Блазер удалился, королева приказала позвать графа Сан-Луиса. Она подошла к письменному столу и собственноручно написала приказ, стоивший жизни многим офицерам. Опасность привела королеву в такое страшное раздражение, что она способна была подписать смертный приговор всему Мадриду.

— Они раскаются, предатели, — шептала она, и лицо ее побледнело от злости, — я уничтожу их, всех, всех! Где мои друзья и защитники, где моя верная стража, которая при всяком удобном случае твердила о своей преданности? Настал час, когда они могут доказать то, что до сих пор было пустыми словами!

Один из адъютантов, задыхаясь, вбежал в комнату.

— Ваше величество, дон Олоцага освобожден, гарнизон государственной тюрьмы перебит, генералы Рос де Олано и Орибе после больших потерь отвели свои полки обратно в казармы!

— А, предатели! — вспыхнув от негодования, воскликнула Изабелла. — Они понесут наказание, как только Мануель и Блазер разобьют бунтовщиков на Валекасской равнине.

Рассерженная королева подошла к окну с подзорной трубой. Она старалась разглядеть действия своих сторонников, но ничего не могла разобрать из-за страшного дыма.

В это время возвратился камергер, посланный за графом Сан-Луисом.

— Ваше величество, все потеряно! Министр-президент бежал, чтобы спастись от гнева народа!

— Бежал? Не может быть! Вас обманули!

— Уже три часа тому назад граф Сан-Луис, переодетый, бежал с де Молинсом.

— Так позвать ко мне Кастро, маркиза де Герона и Доменеха!

— Я уже искал их, ваше величество, — сказал камергер, дрожа от страха и ужаса, — они тоже бежали!

— Неужели нас окончательно предали? — сказала замирающим голосом королева. — Эти презренные люди бросили нас в ту минуту, когда мы более всего в них нуждаемся!

Казалось, Изабелла не знала, что предпринять; она молча стояла в каком-то оцепенении, потом вдруг сказала:

— Попросите сюда мою августейшую мать и герцога Риансареса. Мы хотели бы их видеть около себя.

О своем супруге Изабелла не думала — еще за несколько часов до этого он простился с ней и пошел во дворцовую капеллу. Изабелла знала, на какую помощь могла рассчитывать со стороны ничтожного Франциско де Ассизи и не чувствовала потребности видеть его около себя в час, когда ей угрожала опасность. Ее взгляд упал на ребенка, и глаза королевы наполнились слезами. Девочка, не понимая приближающейся опасности, улыбалась и тянула к ней руки. Изабелла поцеловала маленькую дочь, и ее слезы упали на вытканные золотом кружева белого платьица.

Адъютант явился с горестным известием, что королеву-мать не могли найти во всем дворце и что герцог Риансарес бежал со своими детьми.

— Бежали, все бежали! О, тогда мы окончательно погибли! — простонала, убитая горем, королева. Она вдруг увидела себя покинутой, покинутой теми, которые, как ей казалось, поддерживали ее и желали добра, которых она отличала и награждала, которые клялись ей в искренней любви и преданности.

Сраженная горем, доверчивая королева почувствовала, что лучшие струны ее сердца порвались, что вера в любовь и верность разрушена. Тем временем до ее окон все грознее долетали гневные крики подступавшей толпы. Бой превратился в отвратительную резню, выстрелы раздавались все реже и реже, их заменили неистовые вопли разнузданной черни.

— Смерть министрам! Смерть мошенникам и лицемерам! Долой Марию-Христину!

Смятение и отчаяние овладели окружающими королеву, когда они убедились, что королевские исповедники и монахиня, вместо того, чтобы утешать их, тайно скрылись.

Паула де Бевиль подошла к своей повелительнице и с мольбой протянула маленькие дрожащие руки, в ее обычно игривых глазах стоял испуг.

— Ваше величество, — прошептала она, — не медлите, не то закроется последний выход. Спасайтесь!

— Бежать, маркиза? Вы не знаете, что говорите, моя милая! Мы здесь останемся, даже если все перейдут к нашим врагам. Если вы тоже хотите нас оставить, так идите, Паула. В этот час мы столько испытали, что и это страдание нас не сломит, идите. Мы остаемся.

— В таком случае я тоже остаюсь, ваше величество, позвольте мне умереть с вами, — проговорила, рыдая, маркиза.

Изабелла обняла ее.

— Приободрись, милая Паула! Узнаем, кто желает нам добра и кто нас покидает. Действительно, этот роковой час оказал нам услугу, он показал, чьи слова, клятвы и любовь были притворны. Кажется, что все окружающее нас было фальшиво и ничтожно.

— Только не думайте обо мне этого, ваше величество. Если вы отказываетесь отступить перед натиском недовольной толпы, если твердо решились перенести страшные испытания, то и я останусь с вами и все перенесу!

Старая Марита тоже подошла к королеве, покрыла ее руки поцелуями и сказала, что с радостью готова умереть с ней.

Слова этих двух преданных женщин глубоко тронули Изабеллу. Но королеву ждало новое неприятное известие.

Адъютанты доложили, что восставшие войска разбили генерала Блазера и овладели всей Монхской долиной и улицами, ведущими из Мадрида в Кадис. Еще одна весть глубоко потрясла Изабеллу и лишила ее мужества: Валенсия и Арагонская провинция присоединились к восставшим. Ошеломленная королева отступила назад и закрыла лицо руками — теперь все погибло.

— А Мадрид? — нерешительно спросила она со слабой надеждой. Ответ на этот робкий вопрос был еще ужаснее, чем она предполагала.

Внезапно в покои королевы вбежали двое раненных, истекавших кровью офицеров дворцовой гвардии.

— Скорее! — кричали они. — Ваше величество, вы можете спастись только бегством! Разъяренная толпа напала на часовых, армия перешла на сторону бунтовщиков, а придворная гвардия умирает, пока мы здесь. — После этих слов один из офицеров упал замертво.

Между тем шум, предвещающий приближение дикой толпы, становился все отчетливее — стреляли из ружей, стучали саблями и яростно кричали. Королева чувствовала, как дрожали ее колени, она не в силах была выговорить ни слова.

Кормилица с ребенком на руках спряталась, маркиза и старая Марита опустились на колени и молились. Изабелла воздела руки к небу. Она была брошена на произвол судьбы — родственники и министры, которые ее подстрекали к насильственным мерам, убежали, предоставив ее самой себе. В эту минуту в душе бледной от волнения королевы произошел переворот, он мог бы иметь важные последствия, если бы в счастье все смертные не забывали горя и Божьего предзнаменования.

Изабелла II, королева Испании, стояла беспомощная и всеми покинутая. Через какой-нибудь час трон ее раздавят и уничтожат. Изабелла уже видела пропасть, до которой довели ее предатели, она содрогнулась, потом схватила ребенка на руки, готовясь встретить кинжалы и ружья. Большая опасность придает необыкновенную силу и смелость — Изабелла чувствовала, что ее сердце, только что готовое разорваться, вдруг остановилось, как будто совсем перестало биться.

В это время на дворцовом дворе послышался топот лошадей. Изабелла прислушалась и услышала голоса. Маркиза вскочила — она узнала эти голоса — и раздвинула портьеры. В дверях показались Серано, Прим, Топете, Олоцага и гвардейцы королевы. Их освещал пожар, начинавшийся во флигеле Марии-Христины.

Изабелла оцепенела, ей показалось, что сбываются слова ясновидящей. Она не знала, с чем пришли сюда эти господа — спасти или свергнуть. Ей показалось грубой насмешкой, что предводитель «летучей петли», Олоцага, в этот час вошел в ее покои.

Но королеве не суждено было долго сомневаться.

— Ваше величество, доверьтесь нам. Иначе все пропало! — с благородным пылом воскликнул Серано, бросаясь на колени перед Изабеллой. — Вас окружают верные слуги. Отмените приговор дону Олоцаге и позвольте нам действовать так, как мы считаем нужным!

Изабелла колебалась. С ребенком на руках стояла она перед гвардейцами, которые пришли защитить ее, и дрожала от волнения. Все бросили ее, все бежали, только эти четверо имели смелость пробиться сквозь толпу, которая пришла в неистовство, они одни отважились спасти ее.

— Дворцы министров горят, — убеждал Серано, — уже подожгли флигель вашей августейшей матери. Доверьтесь нам, обещание быть верной поддержкой вашему трону не будет пустым словом до тех пор, пока вы от нас не отвернетесь!

— Франциско! — сказала с усилием Изабелла, губы ее дрожали. — Вы виноваты в том, что это случилось, вы слишком поздно ко мне вернулись.

— Нет, не поздно. Мы защитили вас в церкви святого Антиоха, мы с радостью прольем за вас кровь, если только разрешите! — живо воскликнул Серано.

— Я считала вас в числе своих врагов и думала, что и вы меня оставили. За меня стоят генералы Рос де Олано и Орибе, они пришли вместе с вами и не сумели защитить своей королевы!

— Они увели войска по нашему приказанию, а не то уже весь Мадрид оказался бы в огне! Ваши войска на равнине разбиты, не медлите, ваше величество, и позвольте нам действовать! — настаивал Серано.

Отчаянные крики разбушевавшейся толпы слышались все ближе, уже можно было разобрать бряцание оружия и шаги людей по лестницам и коридорам.

— Смерть министрам! Смерть Марии-Христине! Выдавайте их, они прячутся за королеву!

Самые отчаянные уже ворвались в покои с обнаженным оружием, а Изабелла все еще стояла в нерешительности.

Рос де Олано и Орибе хотели удержать народ, но усилия их были напрасны, необузданная толпа ворвалась в комнату, думая тут найти ненавистных министров.

При появлении толпы Изабелла отступила назад, маркиза испуганно закричала, а старая Марита стала умолять разъяренных мужчин пощадить королеву.

Серано и три его друга обнажили шпаги и встали между бешеной толпой и беспомощной королевой.

— Ни шагу дальше! — вскричал Франциско Серано громовым голосом. — Первые, кто приблизятся, будут убиты, к королеве Испании пройдут только через наши трупы!

Минута была решительная! Гвардейцы не могли бы долго выдержать напора огромной вооруженной толпы!

— Граждане, назад! — воскликнул Олоцага, выступив вперед без оружия. — Назад! Неужели вы хотите поднять руку на женщин? Эти покои вам не принадлежат!

— Выдайте нам Сан-Луиса! Выдайте министров! — кричал рассвирепевший народ. — Подайте нам Марию-Христину!

— Вы видите, что здесь нет тех, кого вы ищете. Министры бежали и больше не воротятся. Королева исполнит ваши желания, потому что только она заботится о вашем благе, — сказал Олоцага.

— Да здравствует королева Изабелла! Долой министров!

— Возвращайтесь домой и очистите улицы, — обратился к ним Серано, — королева объявляет всеобщую амнистию.

— Вы ручаетесь, маршал! — закричал коренастый, весь испачканный кровью главарь. — Пойдемте, Олоцага и Серано держат свое слово.

Пожар во флигеле королевы-матери грозил охватить все здание; Прим, Олано и Орибе протиснулись сквозь толпу, чтобы распорядиться тушением пожара. Пылающие дворцы министров ярко освещали взбунтовавшуюся столицу, и не было никакой возможности их спасти.

При грозном появлении народа Изабелла едва удержалась на ногах, она не так страшилась за себя, как за жизнь своего ребенка и матери: не имея сведений о ее убежище, она со страхом каждую минуту ожидала вести о ее смерти.

Наконец, народ удалился, после того как Серано и Олоцага поклялись его главарям в том, что королева выберет новых министров и дарует всеобщую амнистию.

Изабелла была спасена гвардейцами, которые в трудную минуту остались верны ей.

Но когда портьера опустилась, когда лихорадочное волнение, поддерживавшее Изабеллу, прошло и она услышала слова Франциско Серано: «Ваше величество, благодаря Богу, вы теперь спасены!» — она упала в обморок, обессиленная страшными происшествиями этого дня. Маркиза и дуэнья опустили ее в кресло и, рыдая, стали на колени перед бесчувственной королевой.

Пока ходили за докторами и приводили королеву в чувство, Серано, Топете и Олоцага вышли на дворцовый двор, чтобы и там успокоить волновавшуюся толпу. Люди их охотно слушали, и долго кричали им и Изабелле «Ура!».

Мадридские улицы, освещенные красным пламенем пожаров, представляли страшную картину опустошения. Пролитая кровь обагрила мостовую, окна были вдребезги разбиты пулями, трупы загораживали дорогу, особенно около многочисленных баррикад; работники с красными повязками лежали рядом с солдатами; жены держали на руках убитых мужей и сыновей, отцы отыскивали своих детей. Дворец губернатора превратился в кучу мусора, а дома графа Сан-Луиса, и маркиза Саламанки горели. Только к утру удалось справиться с пожарами. Солдаты переоделись в гражданское платье и вместе с родственниками падших подбирали мертвых.

Когда в Мадриде стало спокойнее, Прим и Серано поскакали в Монхскую долину, чтобы удержать полки Изабеллы и сообщить повстанцам, во главе которых стояли их близкие друзья, генералы Конха, Мессина, О'Доннель и Дульче, волю королевы.

Повстанцы выдвинули против правительства обвинение в попрании законов и прав, пренебрежении к мнению палаты, преследовании печатного слова, казнокрадстве и мздоимстве и предъявили свои требования, состоявшие из нескольких пунктов: королева Изабелла II остается на престоле; королева-мать отправляется в вечное изгнание; ненавистные министры уходят в отставку; королева отказывается от системы принуждения и восстанавливает мир в стране.

Все эти требования были изложены Серано не только мятежными генералами, но и руководителями народного восстания Риверо, Кантеро, Сильверой, Мартосом, Риосом Розасом и другими. Маршал Серано объявил всем амнистию.

Пока Прим, Олоцага, Топете и герцог де ла Торре старались с опасностью для жизни восстановить порядок сначала во дворце, затем во всей столице, герцог Риансарес с дочерьми отправился — о насмешка судьбы! — к госпоже Делакур, надеясь найти у нее тайное убежище. Королева-мать бесследно исчезла.

Неизвестно, знал ли трусливый герцог, куда спряталась его жена, или не считал это место вполне надежным для себя и своего семейства, но мы можем только с достоверностью сказать, что гордая королева-мать не нашла себе лучшего убежища, чем погреб мадридского двора.

Мария-Христина не погнушалась одна, без слуг и лакеев, без придворных дам и церемониймейстеров отправиться из своих великолепных покоев в темный погреб, чтобы спастись от гнева народа. В бессильной злобе наблюдала она из маленького зарешеченного окна, как народ поджигал ее флигель. Один из лакеев случайно нашел ее в подвале и сообщил высокой покровительнице патеров, что духовные отцы и набожная сестра Патрочинио тайно бежали.

Слуга не мог уговорить королеву-мать вернуться в ее покои даже тогда, когда народ оставил дворец. Она еще не верила перемирию и хотела во что бы то ни стало увидеть отца Маттео. С этой целью переодетые гонцы были тотчас же посланы на улицу Фобурго. Посовещавшись, в Санта Мадре решили, что великому инквизитору, несмотря на большую опасность, следует отправиться к Марии-Христине. Это стало его гибелью, потому что патера узнали, и возмутившийся народ выместил на нем свой гнев. Патер Маттео заплатил своей жизнью за все проделки Санта Мадре! На долю умершего выпала великая честь — патеры провозгласили его святым.

Только поздно ночью вышла Мария-Христина из своего убежища и возвратилась в покои, которые довольно сильно пострадали от огня. Она была очень рада, что так легко отделалась. В эту же ночь поцеловала она своего супруга и дочерей и горячо прижала королеву к своему материнскому сердцу.

Франциско де Ассизи, вернувшись во дворец и оказавшись в безопасности, возмущался «злодеяниями черни», но его августейшая супруга сказала, что народ только тогда хватается за оружие, когда доведен до крайней нужды и отчаяния.

Поздно ночью гвардейцы королевы возвратились в Мадрид с равнины и привезли хорошие вести. Они приказали поставить новый караул, а сами остались в большом гвардейском помещении дворца, совещаясь о дальнейших мерах. Королева же после сильного волнения отдыхала.

 

ИЗАБЕЛЛА В БУДУАРЕ

На следующий день после восстания в Мадриде было спокойно.

За неестественным возбуждением последовала глубокая тишина. Уже к утру все тела были убраны, кровь смыта, а мостовая починена.

Полки королевы, сражавшиеся на равнине, вернулись в казармы, против обыкновения, без музыки, а войска повстанцев отправились на свои старые квартиры.

Только генералы приехали по требованию Серано в столицу, чтобы выслушать приговор себе и армии. Узнав, что королева себя хорошо чувствует, Олоцага явился в ее покои, желая получить аудиенцию. Произошло столько новых событий после их последнего разговора, что он должен был ее непременно видеть.

Несмотря на горький опыт последних дней, лицо дона Салюстиана все еще носило любезное выражение придворного, никогда не терявшего присутствия духа. Хотя с получением известия из Парижа о свадьбе Евгении Монтихо с императором Франции скрытая грусть по временам появлялась на его лице, он так умел владеть собой, что только самый опытный наблюдатель мог подметить ее. Его друзья находили даже, что Олоцага с тех пор стал спокойнее. Дружба их еще больше укрепилась после того, как они узнали, что он и есть тот самый дон Рамиро, руководитель тайного общества «летучей петли».

Когда королеве доложили о приходе ее бывшего министра, она сидела с маркизой в роскошной гостиной, откуда вела дверь в будуар. Она только что получила очень любезное письмо от императрицы Франции. Ничего не зная о событиях, случившихся в испанской столице, императрица Евгения вспоминала дни, когда была подругой Изабеллы, и с большой любовью говорила о своем прекрасном отечестве. Изабелла только что успела положить письмо на мраморный стол, когда дон Олоцага показался в дверях. Лицо ее приняло строгое выражение. Воспоминание о тех событиях, которым он обязан своей свободой, было ей тягостно и неприятно.

— Ваше величество, — сказал Олоцага, с чрезвычайной любезностью склоняясь перед королевой и почтительно кланяясь маркизе, — я надолго оставляю Мадрид и перед отъездом явился просить прощения за все огорчения, которые причинил вашему величеству. Самые лучшие намерения часто бывают непонятыми и неоцененными!

— Непонятыми? Дон Олоцага, этим словом прикрываются только те, кто хотят затаить недоброе дело!

— В таком случае, ваше величество, простите мне и эти нехорошие дела, как вы их называете! Позвольте только сказать, что все мои дела были на благо престола.

— Куда хотите вы отправиться, дон Олоцага?

— В Лондон, потом в Германию. Эта страна всегда имела для меня особенную прелесть, и я думаю, что можно безошибочно предсказать ей великое будущее.

— Ваше решение очень удивляет меня, — многозначительно сказала Изабелла, — я думала, что целью вашего путешествия будет Париж.

— В Париже мне нечего делать, — ответил дипломат.

— Как следует понимать вас, дон Олоцага? — спросила Изабелла. Она очень хорошо понимала тайный смысл слов дона Салюстиана, но ей хотелось услышать его ответ.

— Париж называют современным Вавилоном, ваше величество, и, думаю, это верно. В распущенном опьянении там дотанцуются до пропасти!

— В таком случае я не могу послать туда более сдержанного человека, чем вы, господин министр. Вы, верно, знаете, что посланник Ронка не может там более оставаться вследствие его женитьбы на известной девице Шарлотте Оливье. Через несколько дней он вернется сюда, чтобы в своем имении отпраздновать медовый месяц. Когда вы заговорили о своей поездке, мне пришла мысль послать вас на этот важный пост. Мне известно ваше умение приводить в порядок все расстроенные дела, и ваша достойная уважения мягкость будет там как нельзя к месту, тем более, что, как мне помнится, вы не совсем чужды императрице французов.

Олоцага был так поражен неожиданным предложением Изабеллы, что не нашел слов. Он уже приготовился отказаться и тем избавить свою душу от дальнейшей борьбы, но какой-то внутренний голос шепнул ему: ты должен научиться преодолевать себя и в этом! Ты должен перенести это испытание.

— Вы изволили приказать, ваше величество, я повинуюсь и благодарю.

— Каким вы, господин министр, стали вдруг покорным! В скором времени я пришлю вам ваши полномочия и мое собственноручное письмо!

— Тем благосклоннее и милостивее будет принят посол вашего величества, — сказал Олоцага, улыбаясь.

— Я надеюсь еще увидеть вас до отъезда, господин министр!

Когда Олоцага удалился, церемонно раскланявшись, как настоящий придворный, Изабелла сказала маркизе:

— Несмотря на амнистию, я хотела выразить ему свое недовольство, но вместо этого, поговорив полчаса, дала доказательства моей милости! Этот странный человек обладает какой-то таинственной силой!

— Дон Олоцага опасный дипломат! — ответила маркиза де Бевиль, как-то особенно посмеиваясь.

Когда начало смеркаться, королева отправилась в будуар.

Нам уже знакома эта прекрасная комната. Дуэнья отворила высокие окна, и из парка повеяло благоуханием цветов. Стенные лампы с бледно-красными абажурами бросали туманный свет на кресла и оттоманки, на мраморные столы и вазы, поддерживаемые золотыми амурами, на зеркала и мягкие ковры, разостланные на полу. Длинные тяжелые портьеры скрывали входы в будуар королевы. Она подошла к креслу и взглянула в высокое овальное зеркало, как будто хотела убедиться, что не утратила своей красоты. Она сняла накидку, скрывавшую ее восхитительные формы. Светло-голубое платье с кружевами так хорошо сидело на ней, что она сама с удовольствием посмотрела на свою фигуру, освещенную волшебным розовым светом. Изабелла отошла от зеркала, опустилась на мягкую оттоманку и выразила маркизе желание послушать музыку. Королева знала, что Паула с большим чувством играла на арфе. Мандолина в это время уже вышла из моды в высшем обществе.

Паула села на стул в глубине будуара и охотно исполнила желание королевы. Полились чудные звуки, извлекаемые нежными, мягкими пальцами маркизы. Эта проникающая в душу музыка пробудила в королеве дорогие воспоминания. Тот, о ком в эту минуту мечтала Изабелла со всей силой любви, был к ней ближе, чем она думала.

Франциско Серано стоял на пороге будуара, неслышно приподняв портьеру. Он один имел право в любое время входить в покои королевы без доклада.

Изабелла, повернув лицо к открытому окну, смотрела на залитые серебряными лучами ветви деревьев, прислушиваясь к прелестным звукам арфы. Накидка лежала около нее, открывая грудь и плечи. Из-за голубого, отделанного кружевом платья выглядывали хорошенькие ножки в атласных туфельках.

Франциско Серано, остановившись, с восторгом смотрел на нее.

Изабелла вспоминала те прекрасные дни, когда более десяти лет тому назад впервые увидела Франциско Серано, молодого дворянина из провинции, который при ее дворе скоро сделал блестящую карьеру. Она любила его со всей страстью своей пылкой души. И он тоже разделял ее любовь. Но эти счастливые дни быстро пролетели. Другим дарила она свое влечение, сначала, чтобы возбудить ревность Франциско, потом, чтобы развлечь себя. Он посвятил ей свой меч, он спас ей жизнь, но он больше не любил ее, и сознание этого делало все остальное ненужным и бессмысленным. Франциско больше не любил ее, потому что Энрика, которой еще раньше принадлежало его сердце, была жива. Легкий вздох вырвался из груди Изабеллы — она все еще любила Франциско Серано.

Маркиза де Бевиль, неожиданно увидев герцога де ла Торре, остановилась и закончила аккорд резким диссонансом.

Королева удивленно оглянулась и встретилась глазами с тем, о ком только что грезила. Она некоторое время молча смотрела на него, точно хотела убедиться, что этот сосредоточенный и холодный сеньор с гордой осанкой — тот самый Франциско, который когда-то в страстном волнении стоял перед ней на коленях. Ей потребовалась минута, чтобы вернуться к действительности и сказать себе, что этот Франциско ей не принадлежит.

— Я пришел к вашему величеству переговорить о важных и спешных делах, — проговорил холодным тоном герцог де ла Торре и поклонился.

Маркиза де Бевиль удалилась. Изабелла стояла у оттоманки, не в силах отвечать на холодные слова маршала. Ее мечтательные глаза с нежностью смотрели на него. Они были совсем одни в будуаре. Изабелла забыла снова накинуть на себя накидку и стояла перед ним в той вызывающей красоте, которой он так поражался.

Он тоже был не в состоянии повторить тех ледяных слов, с которыми только что обратился.

— Франциско, — прошептала королева, — тот ли вы еще Франциско Серано, о котором я сейчас с восторгом мечтала. Тот ли это Франциско, который когда-то признался мне в любви, который ошеломил меня пылкими речами, целовал руки и стоял передо мной на коленях? О, скажите, неужели возможно, чтобы вы были тем Франциско, который подошел ко мне с холодными словами? Нет, это невозможно, вы другой, я не могу назвать вас Франциско Серано!

Королева закрыла лицо руками и зарыдала.

— Изабелла, королева моя, — произнес Серано дрожащим от волнения голосом, — будем тверды, есть воспоминания, которых не следует касаться.

— А если они лучшие сокровища нашей жизни, если с ними переживаешь счастливые часы, если для нашего сердца ничего не осталось, кроме этих воспоминаний, тогда что, Франциско? Что вы тогда скажете?

— Мы не должны забывать, что нас разлучает, королева!

— Что нас разлучает! Вы правы, Франциско, — что нас разлучает! Я позабыла в блаженных воспоминаниях, что у вас есть Энрика, а у меня муж!

Франциско Серано подвел королеву к креслу, стоявшему перед изящным столом розового дерева, прибавил света в лампах и встал подле красавицы-королевы.

— Тебе, Франциско, все подобает: высшая власть, высшие почести! Ты должен управлять, ты должен мне советовать, ты должен стать для меня тем, чем не может быть мой муж! — шептала Изабелла.

Франциско Серано улыбнулся, держа в своей руке нежную руку Изабеллы.

— Это невозможно, королева, — мягко ответил он.

— Кто же более тебя имеет на это право? Кто был бы желаннее мне и народу? Ты должен быть подле меня королем, хотя и без титула. О, я заранее знаю, что тогда не только наше чудное государство, но и его королева всегда жили бы в вечном счастье. Я трепещу от восторга при одной мысли об этом!

Серано невольно вспомнил о предсказаниях, сделанных ему в колыбели, что он будет носить корону. Скажи он одно слово в решительную минуту — и предсказание сбылось бы. Но он этого не хотел. Мягким, проникающим в душу голосом отвечал он королеве:

— Простите меня, Изабелла, если я не приму вашего милостивого предложения! Есть важные, святые причины, которые меня от этого удерживают. Я вам раскрою их, чтобы доказать, что я истинно служу только вам и нашему святому отечеству! Призовите герцога Лухану на то место, которое предлагаете мне. Пусть Эспартеро вместе с О'Доннелем разделят заботы правления, и позвольте мне вместе с моими друзьями только тогда помогать вам, когда вы будете в нас нуждаться.

— Эспартеро и О'Доннель! — повторила королева в нерешительности.

— Не сомневайтесь. Эспартеро всегда был храбр и окажется более полезен, чем министры, которые давали вам такие негодные советы. О'Доннеля любят в армии, он опасный соперник — обезоружьте его, сделав военным министром. Нынешней ночью вам необходимо подписать это приказание, чтобы покончить с неопределенностью последних дней.

— Пусть будет так — я последую твоему совету. Прости меня, что я тебе не доверяла, что на минуту усомнилась в твоей верности. Прости мне мою несправедливость по отношению к тебе! Презренных же, которые были мной возвеличены и бросили в минуту опасности, судьба еще найдет.

— Забудьте их, Изабелла, и да будет вам утешением, что вас всегда и везде защищают те четверо, которым суждено и в этот раз доказать свою привязанность. Где бы вы ни были, и какая бы опасность вам ни грозила, мы всегда при вас и отдадим за вас нашу жизнь, пока вы нас не оставите, от чего сохрани нас Святая Богородица!

— О мой милый Франциско, мысль, что ты при мне, дает мне спокойствие, которого я прежде не могла бы купить ни за какие сокровища. Дон Олоцага поедет в Париж, так как нам нужен там корректный и преданный человек. Ты же, граф Рейс и Топете останетесь возле меня.

— В таком случае извольте подписать, ваше величество, это назначение и уладить все, что вызвало вчерашний кровавый день.

— А ты, Франциско, разве я не увижу тебя около себя? — спросила Изабелла.

— Мне будет лучше оставаться вдали! Здесь, ослепленный блеском, взгляд мой может потерять ту ясность, которая необходима, чтобы я мог всегда быть вашим защитником!

— Ты хочешь уйти от меня, Франциско, не обманывай меня, ты намерен отдалиться от меня.

— Если это и так, королева, то только из добрых чувств. Герцог де ла Торре сложил бумагу.

— Когда я понадоблюсь, королева, я буду около вас.

— Франциско!

Маршал Серано поклонился, поцеловал маленькую дрожащую руку Изабеллы и скрылся за портьерой.

Он еще раз услышал свое имя в будуаре королевы, прозвучавшее страстным призывом:

— Франциско!

Маршал Серано махнул рукой, как человек, который хочет и должен что-то отстранить от себя, как бы трудно это ни было.

Через несколько дней вместо прежних ненавистных министров королева назначила Бальдомеро Эспартеро — герцога Лухану, и О'Доннеля — любимого генерала всей армии и народа. Первым их совместным указом была та общая амнистия, которую объявил маршал Серано еще накануне. После его издания Эспартеро и О'Доннель были возведены Изабеллой в звание маршалов Испании.

 

ПОЖАР В ЛЕСУ

Мы оставили Энрику в ту ночь, когда она, привлеченная шумом, вышла из хижины и увидела возбужденного Аццо и лежавшего у дерева безжизненного Жозе. Она остановила бешеного цыгана, когда он схватил нож, чтобы заколоть Жозе. После неудачной погони Аццо вскоре вернулся, он хромал и с трудом сдерживал боль. Энрика заметила его нетвердую походку и сжатые от боли губы.

— Не беспокойтесь, Энрика, — отвечал он, — это я от злости, что негодяю удалось бежать! Он уже почти был в моих руках. Теперь он дошел до равнины, и наше убежище может послужить нам еще разве что один день.

Энрика должна была признать, что Аццо прав. Мария с беспокойством смотрела на мать, а старая Непардо рыдала.

— Пресвятая Дева и впредь защитит нас, будем только вместе и осторожны, — сказала Энрика, — ведь вы с нами, милый Аццо!

— Эту и следующую ночи нам еще нечего бояться. Идите спать, закройте двери и дайте мне подумать до завтра, что нам делать.

— Жозе ранен, — заметила Энрика. — Он не в состоянии дойти до монастыря.

— У негодяя кошачья натура, — возразил Аццо, — пока его не четвертуют, он все будет оживать! Другой, может быть, и не встал бы после такого удара о дерево, а Жозе доберется до монастыря, если не в эту ночь, то завтра, и первое, что постарается сделать, когда выздоровеет, это отыскать и арестовать нас с помощью фамильяров!

— Пресвятая Дева! — испуганно воскликнула Мария, прижимаясь к матери.

— Будьте спокойны, Аццо найдет средство спасти вас.

— Мой хороший, милый Аццо, — приговаривала Мария, прыгая вокруг цыгана, — без тебя нам плохо пришлось бы! Бабушка Непардо, — крикнула она, возвращаясь в хижину, — спите спокойно, Аццо караулит нас!

— Вы так добры к нам, — произнесла ласково Энрика, протягивая цыгану руку, — так самоотверженно добры, что мы ничем не сможем отплатить вам!

— Когда я вижу вас, все мне кажется милым и прекрасным! — отвечал Аццо, забыв о своей боли. — Вы знаете, что жизнь моя тогда полна, когда я могу заботиться о вас. Позвольте стеречь вашу дверь, когда спите, позвольте служить вам и вознаграждайте за это иногда такими словами, какие только что сказали бедному цыгану! Большего я не требую! У меня есть еще одно дело, я выполню его, когда пойму, что вы и ваша дочь в безопасности. Знаете ли, какого оно рода?

— Вы говорите это с таким мрачным видом, что мне становится страшно!

— Вам нечего пугаться, на вас призываю я все благословения неба! — сказал цыган и с обожанием прижал руку Энрики к своей груди. — На свете есть двое, которые должны пасть от моей руки. Эта месть — высшая цель моей горемычной жизни.

— Предоставьте месть другому, Аццо, — увещевала Энрика цыгана, — сам Бог накажет их!

— Нет! Я дал себе клятву уничтожить Аю и Жозе! Уже в эту ночь я мог исполнить ее — возмездие только отложено! Раз так случилось, что мы оказались наедине, то слушайте, Энрика, что я хочу сказать вам. Если я погибну, если месть потребует моей жизни, то вашей дочери, милой, чистой Марии, принадлежит все, что я имею! Примите это, пожалуйста, за нее, Энрика. Пусть меня радует мысль, что я могу сделать добро вашей дочери. Вы знаете скалу Ору, по ту сторону Мадрида, на которой вы уже однажды были со мной, — под ней зарыты мои драгоценности, которые отныне принадлежат вашей дочери.

— Даст Бог, придет время, Аццо, когда вы сами воспользуетесь ими, — возразила Энрика.

— Вы знаете, — продолжал Аццо, — что составляет единственную цель моей жизни. Когда я буду уверен, что вы с Марией в безопасности, я исполню свое заветное желание. Дайте слово, Энрика, что примете для нее все мое состояние — на нем нет ни проклятия, ни крови. Вашей дочери оно, может быть, принесет больше пользы, чем мне.

Энрика вошла в хижину и закрыла дверь на задвижку.

Аццо не мог уже стоять, так болела у него нога. Он сжал кулаки, вспомнив, что упустил своего смертельного врага, который, возможно, строит планы, как с помощью Сайта Мадре схватить Энрику, ее дочь и его самого. Аццо перебрал в уме все способы, как можно защитить Энрику и себя, наконец, лицо его просияло.

«Вот так будет хорошо, — сказал он себе. — В любом другом месте им грозит опасность, потому что он обыщет все уголки».

Когда стало светать, цыган, прихрамывая, побрел к ручью, чтобы промыть рану холодной водой.

Пробудившись после непродолжительного беспокойного сна, Энрика тревожно взглянула на безмятежно спавшую Марию и подошла к распятию, чтобы помолиться Пресвятой Деве и попросить ее о заступничестве.

— Не предавай меня и моего ребенка в руки того злодея, — говорила она, — сохрани моего Франциско, который теперь далеко отсюда, и, может, быть, о нас больше не думает. Во мне нет никакой злобы против него, я давно простила его и покорилась своей участи. Да и могла ли я думать, что когда-нибудь исполнятся все надежды и обещания прошлых лет? Мне было всего шестнадцать, когда Франциско поклялся мне в любви и верности. Я сдержала все, в чем клялась, я люблю его так же горячо и искренне, однако мои надежды не сбылись. Но ты помогла мне найти моего ребенка, ты была милостива ко мне, Матерь Божья, и сжалилась над бедной матерью. Сохрани мне его, сохрани меня для него и сохрани моего Франциско!

Энрика обернулась и взглянула на дверь, которую оставила открытой — на пороге стоял Аццо, глубоко тронутый только что услышанной молитвой.

— Мы немедленно должны приняться за работу, — сказал он, — чтобы устроить надежное убежище. Я все передумал и решил, что нам не следует бежать, лучше вырыть здесь большую яму, чтобы в случае опасности вы могли в ней укрыться.

— Но подумайте, Аццо, сколько потребуется труда и как мало времени нам остается, ведь через несколько дней сюда могут явиться сыщики Жозе.

— Предоставьте это мне, Энрика. Если хотите помочь мне, я буду вам очень благодарен. Но мы сейчас же должны взяться за дело. Ваша хижина останется нетронутой. Я вырою под ней яму, которая будет так ловко скрыта, что вас никто не найдет. Вы забыли, что мы, цыгане, знаем толк в подобных земляных работах.

— Вы добрая душа, Аццо, — сказала Энрика, — и настоящий друг, с каждым годом я начинаю все больше любить и ценить вас. Если бы не вы, мне опять пришлось бы бежать без цели с дочерью и старухой Непардо. О Боже, когда найду я в жизни покой?

Превозмогая боль в раненой ноге, Аццо начал копать землю, Энрика помогала ему, насколько позволяли силы. До наступления ночи они уже вырыли достаточно глубокую яму, но Аццо хотел сделать ее еще больше. Отдохнув немного, он продолжал рыть, пока не выкопал яму, в которой свободно могли спрятаться три человека. Потом вынес из хижины землю и сделал крышу из молодых стволов, закрыв ее сверху землей и сухими листьями.

На третий день работа была готова. Аццо сделал еще вход в яму, который был так удачен и так хорошо замаскирован, что никто не догадался бы, что в хижине существует подземелье. Аццо попробовал спуститься в погреб, за ним последовала Энрика с дочерью, и цыган убедился, что ничто не выдавало их присутствия. Чувство собственной безопасности придало им уверенности. Предчувствуя, что Жозе не заставит себя долго ждать, Аццо каждую ночь караулил вход в хижину.

Прошло несколько дней, как вдруг в одну темную ночь он услышал шаги и тихие голоса. Он насторожился — шаги приближались, уже можно было различить голоса и грубые шутки сыщиков инквизиции. Аццо тихо проскользнул в хижину.

Внезапно ему пришла мысль завлечь Жозе в болото, где мерцали блуждающие огоньки, которые легко можно принять за свет в окне хижины. Пригнувшись, он побежал к краю вязкого болота, поросшего высокой травой, увлекая за собой сыщиков. Когда Аццо заметил, что фамильяры попались в поставленную им ловушку, он уже был у хижины и тихо стучался в дверь.

— Скорее в яму! — крикнул он. — Спускайтесь все, скорее! Энрика хотела запереть дверь на замок, но Аццо остановил ее.

— Оставьте дверь отворенной, — сказал он, — тогда они подумают, что мы бежали. Но скорее — они идут!

Энрика с дочерью и старухой Непардо спустились в погреб. Аццо последовал за ними. Не успел он захлопнуть за собой дверь, как раздались шаги. Замирая от страха, они услышали, как отворилась дверь хижины и как их начали искать. Они задрожали, когда Жозе встал на крышу их подземелья. Что, если ему вздумается прорыть землю кинжалом или осветить факелом вход в погреб? Энрика почувствовала, как у нее выступает холодный пот на лбу. Они сидели неподвижно, боясь шелохнуться. Место, которое прежде казалось таким надежным и незаметным, стало опасным и доступным врагам.

Но Жозе, не найдя ничего, вернулся в другую часть хижины и повалился на сено, осыпая бежавших проклятиями и угрозами. Аццо надеялся, что Жозе пустится в погоню, и Энрика уже считала себя спасенной, как вдруг раздался страшный треск. В первую минуту они не поняли, что произошло. В их яму проник удушливый дым. Случилось самое ужасное, чего они не могли предположить — Жозе поджег хижину.

Маленькая Мария в страхе прижалась к матери, одноглазая Непардо, которая была слаба и нездорова, стонала и охала. Аццо в отчаянии не мог найти выхода — они сами заточили себя и, возможно, приговорили к смерти. Пламя с треском распространялось по деревянным стенам и крыше. Несчастные с трудом дышали. Непреодолимый страх овладел ими.

Они были погребены в подземелье, окруженном пламенем. Если бы Аццо поднял крышку входа, чтобы пропустить воздух, дым с еще большей силой проник бы в узкое пространство и они задохнулись бы за несколько минут. Если бы ему удалось вынести Энрику и Марию наверх, они могли бы погибнуть в огне.

— Мы погибли! Мы погибли! — плакала Энрика.

Аццо чувствовал, что мысли его путаются. Раздался звук, похожий на падение тела, и в тесном подземном пространстве, наполненном дымом, водворилась мертвая тишина. Это обвалилась крыша хижины и обрушились обгоревшие стены. Одно из горевших бревен, проткнув крышу, свалилось к ним в яму и ранило бедную Непардо, в темноте раздался ее жуткий крик.

Постепенно пламя, не находя себе пищи, начало утихать. Жозе и его сообщники пустились в лес догонять беглецов.

Кругом все было тихо. Не слышалось ни одного звука, ни одного крика о спасении. Взошедшее солнце осветило голое, безжизненное пространство. Прохладный утренний ветерок разогнал последние клубы дыма, и свежий воздух проник в темную могилу.

Если бы Жозе вернулся, он остался бы доволен делом своих рук. Но он, слава Богу, находился далеко отсюда.

Тихие стоны опять раздались из погреба. Аццо открыл глаза. Падавшие в яму лучи света привели его в сознание и осветили темное подземелье. Напрягая все силы, кое-как дотащился он до выхода, чтобы глотнуть свежего воздуха. Все тело его было черно, он едва мог разомкнуть веки, покрытые сажей. Аццо с трудом приподнялся и еще яснее услышал стоны. Тут только он заметил, что бедная Непардо ранена и попытался помочь ей.

Энрика и Мария, несмотря на свежий воздух, все еще лежали как мертвые.

Аццо оттолкнул тлевшее бревно, изо всей силы рванул крышку — на них посыпалась целая гора мусора, угля и сажи. Дрожа от радости, он заметил, что Энрика сделала слабое движение рукой.

— О Энрика, живы ли вы? — говорил он умоляющим голосом. — Мария, открой глаза, чтобы я мог спокойнее помочь раненой старухе.

— Что случилось? — прошептала Энрика, как бы пробуждаясь от тяжкого сна. Горло ее было так забито копотью, что она едва могла дышать. Несчастная мать в страхе бросилась к дочери.

— Моя дочь умирает! — вскрикнула она в отчаянии.

Мария с трудом открыла глаза — она была слабее всех. Аццо, схватив ее на руки, вскарабкался наверх и оказался среди развалин. Вместо крыши над ним было голубое небо, вместо стен шумели деревья. На том месте, где находилась хижина, он увидел груду обгоревших бревен и пепла. Но лес шумел так же таинственно, как и прежде, птицы так же пели, словно говоря, что, кроме их домика, есть еще много прекрасных мест на свете. «Да, для вас и для меня, но куда деваться Энрике с ребенком, который теперь у меня на руках?» — сказал себе цыган и положил девочку на мягкий мох, под тень деревьев. Принеся холодной воды, он промыл ей глаза и лоб и, заметив, что она возвращается к жизни, побежал к Энрике с радостным известием.

Энрика сидела над одноглазой старухой.

— Помогите, Аццо, — сказала она. — Посмотрите, какие у нее ожоги.

Аццо осторожно взял раненую на руки и поднялся наверх. За ним вышла Энрика.

Мария скоро оправилась, однако старуха не могла двинуться с места. Энрика и цыган заботливо ухаживали за ней. Несмотря на всевозможные примочки и отвары из целебных трав, у больной началась лихорадка.

Энрика сильно опасалась за нее, но с еще большим беспокойством прислушивалась к малейшему шороху в кустах, боясь возвращения Жозе.

— Если Жозе застанет нас здесь, мы погибли, — говорила она, — отправимся к Жуане.

— Если вы этого желаете, Энрика, пусть будет по-вашему.

С наступлением вечера они двинулись в путь. Цыган нес Марию Непардо на руках. Ночная прохлада облегчала им путь, а днем, в жару, Аццо, у которого еще не зажила больная нога, не осилил бы тяжелую ношу.

Наконец, сквозь сумеречный свет, предшествующий восходу солнца, они увидели знакомые развалины. Несмотря на усталость, маленькая Мария радостно побежала вперед, чтобы известить старушку Жуану о их приходе. Аццо насилу дотащился с больной на руках и с облегчением положил ее на землю. Мария постучалась в дверь. Старики, услышав стук, осторожно отворили дверь — и их радости и удивлению не было конца, когда они увидели перед собой Энрику, Марию и Аццо.

Уложив больную в постель, Жуана стала советоваться с Фрацко, какое место лучше всего отвести дорогим гостям. Энрика, не желая утруждать своих друзей, настояла на том, чтобы их поместили в той части развалин, где находился огромный зал, в котором прежде происходили собрания «летучей петли».

Аццо решил остаться на свободе. Лес, окружавший развалины, привлекал его не только своим мягким мхом, но и возможностью постоянно стеречь развалины.

Добрая Жуана согласилась, наконец, на просьбу Энрики. Она приготовила место для больной старухи, потом для Энрики и маленькой Марии и украсила унылый неприветливый зал всем, чем могла.

— Я так счастлива, что вы теперь у меня! — сказала она, целуя Энрику и Марию. — Благодарю всех святых! Я знаю, Энрика, что ты никогда не полюбишь свой новый дом так, как лесную хижину моего брата. В одном могу уверить тебя: здесь твои верные друзья. Когда наступит зима, я велю Фрацко соорудить хорошую крышу, чтобы вам было тепло. Я постараюсь, чтобы после стольких лет горя и нужды вы, наконец, почувствовали себя счастливыми.

Энрика обняла добрую Жуану.

Мария Непардо, несмотря на заботливый уход, слабела день ото дня. Энрика и Мария по очереди сидели у ее изголовья и смачивали ее лоб холодной водой, но конец ее быстро приближался. Она молилась вместе с Энрикой, просила Пресвятую Деву об отпущении грехов, говоря, что все прощает брату, который сделал ей столько зла, благодарила Энрику и Марию, беспрестанно повторяя, что годы, проведенные вместе с ними, несмотря на все лишения и опасности, самые лучшие в ее жизни. Вскоре мысли ее стали путаться, и в следующую ночь она не узнавала больше ни Энрику, ни Марию, плакавших у ее постели. Мария Непардо умерла на руках Энрики, искупив все преступления прежних лет тем, что полюбила этих двух страдалиц и разделила с ними их тяготы. Одноглазая старуха с безобразным лицом и страшным прошлым, от которой бежали все, спасла свою душу, найдя два сердца, которые ее оплакивали и за нее молились.

Осиротевшие женщины положили тело усопшей в вырытую возле развалин могилу, а вместо надгробного памятника поставили обломок гранита, чтобы никто не нарушал покоя сестры палача.

В развалинах замка Теба стали теперь жить Жуана, Фрацко, Энрика и Мария. Аццо все еще не покидал их.

 

ОЛОЦАГА В ПАРИЖЕ

Несколько недель спустя после разговора между королевой и ее бывшим министром, все еще сохранявшим некоторую власть над ней, дон Олоцага получил от Изабеллы письмо к императрице Евгении. Удостоверение о назначении его послом при французском дворе было выдано ему Кабинетом, во главе которого стали герцог Лухана и О'Доннель.

Накануне его отъезда во дворце Серано собрались четверо друзей, чтобы перед разлукой провести вместе несколько часов в дружеской беседе. Олоцага отправлялся в Париж, Прим — в Кадис, а затем в Марокко, Топете готовился через несколько недель вступить в брак, и из всей компании в Мадриде оставался только Франциско Серано.

— Так разлучает нас судьба, — проговорил он задумчиво, здороваясь с друзьями, — это, в самом деле, грустно. Значит, теперь конец нашим общим приключениям, скоро каждому из нас прошлое будет видеться прекрасным волшебным сном.

— Мне кажется, — возразил дон Олоцага, — что некоторые наши общие дела не окончены, что после короткой разлуки мы должны снова увидеться, чтобы выполнить задачу нашей жизни.

— Да и, кроме того, я не желал бы, чтобы мы разлучались, — проговорил Прим, — если мы теперь и расстанемся, нас все равно будут связывать узы дружбы. Нас не может разъединить расстояние, нас может разлучить только измена или смерть.

— Это так, Жуан, — сказал Топете, — нас нельзя разлучить. Клянусь вам, друзья, что я всегда и везде душой и телом буду стоять за вас и начатое нами дело. Мы были бы недостойны друг друга, если бы думали иначе. Я вступаю в брак и очень хорошо знаю, какие обязательства он на меня налагает, но я сказал своей Долорес, что у меня есть еще другой великий долг. Нет, господа, мы остаемся старыми друзьями, хотя бы нас разделяли тысячи миль. Да и мыслимо ли, чтобы мы могли когда-нибудь забыть прекрасные дни, проведенные вместе, чтобы мы расстались, как супруги, надоевшие друг другу? Нет, господа! Да здравствует наша дружба!

Воодушевленные тостом, друзья чокнулись.

— Пусть никто не скажет, — воскликнул Серано, — что гвардейцы королевы изменили данной клятве!

— И что их похождения теперь кончились, — весело подхватил Прим, — потому что они стали несколькими годами старше.

— Санта Мадре опять заявил о своем существовании, — сказал Олоцага, — смерть Маттео не останется неотомщенной.

— К тому же Эспартеро не сильный противник.

— Поверьте, господа, — отвечал Серано, — если святые отцы станут слишком надоедать ему, он сумеет защититься. Пример тому генералы Леон и Борзо.

— Да и у О'Доннеля такой характер, который не поддается иезуитам.

— Они ломали и не таких людей, — заметил дон Олоцага.

— Ну, господа, если Санта Мадре опять заберет власть в свои руки, если инквизиция захочет овладеть престолом, мы снова вступим в бой, — сказал Серано. — Да здравствует королева! Да здравствует наша дружба!

Странные чувства овладели доном Олоцагой, когда он возвратился в свою гостиницу, чтобы приготовиться к отъезду.

Хотя он уже несколько раз просил Франциско Серано заботиться о молодом Рамиро, когда сам находится в отъезде, Олоцага написал письмо, в котором еще раз напомнил свою просьбу. Окончив писать, он позвал лакея и попросил его служить молодому дону Рамиро так же верно, как служил ему.

Рано утром он сел в свой дорожный экипаж. За ним последовали еще две кареты — одна с вещами, в другой разместились слуги. Дон Олоцага предпочел доехать до границы в собственном экипаже, а дальше по железной дороге.

На четвертый день путешествия он прибыл в Париж. На дебаркадере железной дороги его с большими почестями встретили атташе, секретари и чиновники, служившие прежде в ведомстве его предшественника, и в роскошном экипаже провезли по шумным улицам Парижа на набережную д'Орфевр, в прекрасный отель испанского посольства, где он теперь должен был поселиться на долгое время.

Прежний посол был тоже молодым знатным и холостым человеком. Приехав в Париж, он попал в сети одной из тех красавиц, которые в известное время задают тон в высших кругах общества и ведут жизнь, напоминающую восточные сказки. Шарлотта Оливье была из числа этих очаровательных созданий, окруженных роем блестящих кавалеров, из которых то один, то другой попеременно пользуются их расположением. Но слава таких красавиц кратковременна, подобно жизни бабочки. Шарлотта Оливье, по-видимому, хорошо знала это и потому завлекла в свои сети богатого господина, который ради нее пожертвовал своим положением в свете.

Он возвратился с ней в Испанию, в свое имение, радуясь тому, что эта история стоила ему лишь положения в свете.

Через несколько дней после приезда дона Олоцаги в Париж при дворе был назначен парадный прием дипломатического корпуса, на котором должен был присутствовать и новый испанский посол.

Роскошный экипаж, запряженный четырьмя великолепными андалузскими лошадьми, ждал его у подъезда отеля, на запятках кареты стояли два ливрейных лакея, возле кучера сидел егерь. Дон Олоцага вышел в старинной испанской мантии, остроконечной шляпе и дорогих бриджах — так предписывал этикет. При дальнейшем посещении двора он мог являться в простом черном фраке.

Карета покатилась по площади Согласия и затем в портал дворца Тюильри. Караул отдал честь.

Архитектура этого парижского дворца, находящегося на правом берегу Сены, очень своеобразна. Он состоит из трех длинных частей, так называемых павильонов, к которым примыкают два боковых флигеля. Дворец Тюильри образует как бы одно целое с Лувром — старинной резиденцией французских королей, и представляет действительно величественную картину.

После Людовика XIV украшению дворца много содействовали Наполеон 1 и Луи-Филипп, отец герцога Монпансье, женившегося на инфанте Луизе. Огромная галерея, соединяющая Тюильри с Лувром, большой сад — любимое место отдыха парижан, и карусельная площадь составляли части этого здания.

Роскошный экипаж испанского посла остановился у огромного мраморного подъезда.

На лестнице толпились лакеи и адъютанты, которые объявили егерю дона Олоцаги, что прием испанского посла будет происходить в маршальском зале. Камергеры провели знатного дона в так называемый зал мира, где уже несколько послов и генералов ждали аудиенции. В большой красивый зал с позолоченными стульями и столами в античном стиле стали прибывать гости, и по их числу дон Олоцага понял, что прием будет коротким.

Наконец, настала его очередь. Министр иностранных дел провел его в огромный высокий зал, где сидели Луи-Наполеон и его супруга.

На императоре, кроме ордена Почетного легиона, был надет еще орден Изабеллы, недавно пожалованный ему королевой Испании.

— Дон Олоцага, посол ее величества королевы Испании, — доложил министр иностранных дел.

— Подойдите ближе, дон Олоцага, мы желаем узнать, как здоровье нашей дорогой королевы, — приветствовал его император.

— После недавно происшедшей смены министров, сир, которая не обошлась без забот, я могу сообщить вам о здоровье ее величества только хорошее.

— Это нас радует, тем более, что нас крайне огорчили недавние события. При последних неприятных происшествиях, как мы слышали, отличились четверо, — продолжал Наполеон, — но, если мы не ошибаемся, ни одного из них нет во вновь утвержденном Кабинете. Нам известно и ваше имя, дон Олоцага, но будьте так добры и назовите нам еще раз четверых верных слуг ее величества королевы.

— Маршалы Серано и Прим, контр-адмирал Топете и вновь назначенный посол ее величества, удостоившийся поручения передать ее величеству собственноручное послание моей монархини.

При этих словах дон Олоцага обратился к прекрасной Евгении, которая с милостивой улыбкой приняла из его рук надушенное письмо Изабеллы.

— Вы нас очень обрадовали этим посланием, дон Олоцага, и мы надеемся в скором времени еще более услышать о нашей прекрасной родине. Мы видим дона Олоцагу не в первый раз, — продолжала императрица, обращаясь к своему августейшему супругу, — мы имели удовольствие познакомиться с ним при мадридском дворе.

— Тем дружественнее будут отношения между нами и ее величеством, — заключил император аудиенцию.

Дон Салюстиан поклонился, император сделал свой обычный приветливый жест рукой, Евгения милостиво улыбнулась.

Когда дон Олоцага опять возвратился в зал мира, он был очень взволнован и чувствовал, что дрожит. Атташе посольства, молодой инфант Аронта, встретил его с некоторым изумлением, заметив волнение, которого не в состоянии был скрыть опытный дипломат. Но через несколько минут дон Олоцага овладел собой и как ни в чем не бывало пошел с ним через залы и коридоры, где расхаживали камергеры, очаровательные придворные дамы и адъютанты.

Садясь с инфантом в экипаж, он приказал кучеру ехать сперва мимо бульваров, а потом в Булонский лес — излюбленное место времяпровождений парижской знати и полусвета.

Через несколько дней двор перебрался на осень в Фонтенбло, и дон Олоцага получил приглашение провести следующий вечер во дворце. Этой чести были удостоены немногие послы иностранных держав, и дон Олоцага понял, что обязан приглашению исключительно императрице.

Карета подъехала к крыльцу дворца. Несколько лакеев бросилось отворять дверцы — слухи о щедрости нового испанского посла успели облететь весь город.

Дон Олоцага поднялся по мраморной лестнице, камергеры отворили двери зала, где, расхаживая взад и вперед, беседовало несколько генералов и министров. Они приветливо раскланялись с испанским послом, заговорив о роскоши дворца, сравнивали его с Аранхуесом, — словом, всячески старались поддержать с ним разговор.

Но Олоцага был рассеян, — он понял, что императорская чета еще не появлялась из своих покоев, поэтому, воспользовавшись удобной минутой, вышел из зала с одним из министров и отправился с ним в ротонду Амура — небольшой круглый зал, украшенный различными изображениями этого бога. Вдоль стен стояли мягкие диванчики и кресла, между ними — мраморные столики с цветами, фруктами, шахматными досками и часами с музыкой. Свет в этот зал проходил сквозь маленькое окно в потолке и в зависимости от желания мог быть зеленого, красного или голубого цвета.

Ротонда вела в длинную колоннаду. Зимой, по случаю приезда августейшего семейства, она превращалась в искусственный сад. Красные и белые мраморные колонны образовывали выход на террасу.

Как великолепна была эта часть дворца, мы увидим далее, теперь же последуем за доном Олоцагой и идущим рядом с ним министром в большой зал, где только что появился император с супругой в сопровождении многочисленной свиты.

Луи-Наполеон сегодня казался здоровее, чем тогда, когда его впервые увидел Олоцага. Он и выглядел веселее — по крайней мере, его глаза говорили об этом. Как обычно, он был в простом черном фраке с орденом Почетного легиона, белом галстуке и с черной шляпой в руке, но ни на груди, ни на руках не видно было ни одного бриллианта — Наполеон не любил этих предметов роскоши. За долгое время нужды и лишений он отвык от них и теперь, получив их в огромном количестве, не находил нужным заниматься такими пустяками, хотя с удовольствием принимал блеск и роскошь своей прекрасной супруги.

На Евгении было белое атласное платье с сильно вырезанным лифом, едва прикрывавшим ее прекрасную грудь. Руки и плечи закрывала прозрачная шаль.

Присутствующие низко поклонились, а с галереи раздались звуки музыки.

Император, весело шутя, обратился к маркизу де Бомари, императрица удостоила несколькими ласковыми словами одного из своих министров.

Дон Олоцага не сводил глаз с очаровательной женщины. Вдруг взгляды их встретились. Как искра, мгновенно превращающая жар в яркое пламя, этот взор запал в душу Салюстиана. Холодный дипломат слишком понадеялся на себя, решив, что спокойно встретит удар, который должна была нанести его сердцу эта встреча; он, который с такой стойкостью и невозмутимостью перенес не одно испытание, почувствовал, что все его умение владеть собой исчезло.

Наконец, императрица, направляясь в небольшой круглый зал, стала приближаться к испанскому послу.

Дон Олоцага подумал, не лучше ли уклониться от встречи, он мог еще отойти к стоявшей неподалеку группе генералов, но искушение было слишком велико.

— А, дон Олоцага, — проговорила императрица немного дрожащим голосом, — вы приехали из прекрасной Испании и поэтому должны исполнить наше желание услышать о милом отечестве. Последуйте за нами в ротонду — там прохладнее.

Дон Олоцага поклонился. «Успокойся ты, мое сердце», — прошептал он про себя и пошел рядом с императрицей в один из маленьких боковых залов.

— Я узнала из любезного письма, которое вы мне передали, что ее величество королева Испании здорова, — сказала Евгения, — но я не думала, что вы одни приедете к нам. Вы все еще не женаты?

— Да, ваше величество, — отвечал Салюстиан, — и, вероятно, всю жизнь останусь холостым. Любить я более никогда не буду, любовь — это препятствие на пути ко всему великому и высокому.

— У вас прекрасная память, дон Олоцага.

— Извините, — отвечал Олоцага шепотом, — я только понятливый ученик.

— Мы одни, Салюстиан, — сказала Евгения, окинув взглядом зал, — забудем на минуту несносный этикет и будем говорить как друзья, как старые друзья. Может быть, вы сами этого желаете, потому что нам есть о чем поговорить. О, не отказывайтесь от моей дружбы, Салюстиан, я хороший друг и могу вам когда-нибудь пригодиться.

— Вы изумительно милостивы, ваше величество, предлагая дружбу бедному дону Олоцаге, не испытавшему того счастья, в котором забывается прошлое. Я был бы неблагодарным, если бы не принял ее на коленях.

— Вы хотите быть колким, Салюстиан, и забываете, что не можете меня уязвить, потому что я откровенна с вами. Знайте, что и для меня, достигшей высшей цели, к которой может стремиться честолюбие, воспоминания о прошлом — это сокровище, которое навсегда должно остаться неприкосновенным, более того — священным. Вы смотрите на меня с удивлением, Салюстиан, вы не верите тому, в чем я признаюсь?

— Извините, если я осмеливаюсь сомневаться после тех слов, которые мне однажды довелось слышать от вас.

— Однако клянусь вам, Салюстиан, что воспоминания часто возникают в моей памяти, заставляя то грустить, то улыбаться.

Олоцага взглянул на Евгению, медленно и гордо выступавшую рядом с ним, увидел грустное выражение ее прекрасного лица и понял, что в эту минуту она открыла ему глубочайшую тайну своей души.

— Если все, что вы говорите, правда, тогда наша участь одинакова, — произнес он.

— Возможно, мы никогда не будем иметь случая говорить так, как говорим сегодня, — продолжала императрица, — мы станем видеть Друг друга, улыбаться, но никто из нас не осмелится показать и виду, как близки мы были когда-то. Этому надо учиться, Салюстиан, если хочешь носить корону.

Они вошли в длинный узкий зал, украшенный живыми цветами, который вел на террасу, и незаметно стали спускаться по широким мраморным ступеням в парк.

Была прекрасная летняя ночь. Луна ясно освещала купол стоявшей вдали часовни и озеро, отделенное от парка низкой каменной стеной. Внизу, в аллее, к которой вела терраса, бил фонтан, кроме его плеска, кругом в большом роскошном парке не слышалось ни звука.

— А ваш Рамиро? — спросила Евгения.

— Рамиро прекрасный, милый мальчик, скорее, даже юноша, потому что в будущем году он сделается офицером королевы Испании. Единственная радость моей жизни — это его любовь ко мне.

— Да сохранит его Пресвятая Дева! Доставьте мне случай увидеть его когда-нибудь.

— Обещаю, но это «когда-нибудь» будет очень не скоро. Впрочем, я привезу его сюда.

Вдруг за деревьями, под которыми они стояли, раздался хриплый смех.

Евгения невольно вскрикнула, Олоцага быстро отскочил. Откуда раздался этот дьявольский смех, кто мог спрятаться в парке Фонтенбло?

Олоцага схватил свою шпагу и бросился к тому месту, где прозвучал смех, чтобы убить несчастного, осмелившегося осквернить эту божественную минуту.

Пробираясь сквозь кусты, дон Олоцага заметил, как к аллее, что вела к выходу, проскользнул какой-то монах. Олоцага хотел броситься за ним, но Евгения остановила его:

— Останьтесь! Ради всех святых, останьтесь, — умоляла она.

— Я хочу знать, кто этот дьявол!

— Прошу вас, Салюстиан, отведите меня назад во дворец!

— А, так и здесь водятся волки в монашеских платьях! — проговорил он в сильном волнении.

— Я не знаю, кто это такой, — прошептала императрица, приближаясь к ступеням террасы, — но надо быть снисходительнее к монахам.

Когда они снова вошли в длинный зал дворца, к ним навстречу вышел император, разговаривавший с маркизом де Бомари.

Увидев свою супругу одну, без придворных дам, в сопровождении испанского посла, Луи-Наполеон сказал:

— Вероятно, наш многоуважаемый посол рассказывал императрице про чудеса Испании. В таком случае жаль, что я не слышал ваших рассказов: я сам обожаю эту прекрасную страну.

— И тогда, ваше величество, вы могли бы убедиться, что ваш парк небезопасен.

— Как так? — спросил удивленный император. Олоцага осторожно рассказал ему о происшествии, ловко избегая всего, что могло бы вызвать подозрение.

— Ну, — сказал Луи-Наполеон, — ведь это не Мерино, любопытный монах — человек не опасный.

С этими словами император возвратился с супругой в зал, за ними последовали дон Олоцага и маркиз де Бомари.

А мы вернемся в Мадрид, чтобы узнать, кто был тот монах, подслушивавший разговор императрицы с доном Олоцагой.

 

ИЕЗУИТ КЛАРЕТ

Возвращение гвардейцев королевы не осталось тайной в Санта Мадре. Благочестивый отец Фульдженчио, духовник королевы-матери, и сестра Патрочинио с точностью доносили обо всем, что происходило при дворе. На улице Фобурго поэтому очень хорошо знали, что назначению дона Эспартеро министр-президентом и О'Доннеля регентом содействовали четверо гвардейцев.

Герцог Лухана, который с тех пор, как мы его потеряли из виду, не утратил еще своего авторитета в народе, приобретенного боевыми подвигами, но и не обогатил себя никакими другими знаниями, необходимыми для управления страной, был, можно сказать, украшением Кабинета — он охотно жертвовал своим именем и популярностью ради огромных годовых доходов, почти равных княжеским. Эспартеро — а ему уже было за шестьдесят — не сердился на то, что его постепенно отстраняли от всех государственных дел: народ все еще при встрече кричал ему «Виват!» и приветствовал его экипаж. Он охотно предоставил заниматься делами маршалу О'Доннелю, который всегда следовал советам своего верного опытного друга Серано, зная, что ему одному он обязан положением. Но О'Доннель имел одну слабость, которой легко поддавался, и этой слабостью, как мы увидим позже, часто злоупотребляли.

Серано почти не вмешивался в государственные дела и даже старался как можно реже появляться при дворе. Предметом его забот стал молодой Рамиро, с ним он часто куда-то выезжал, большей частью верхом и в сопровождении старого слуги.

Королева много молилась с сестрой Патрочинио. Влияние монахини росло с каждым годом и дошло до того, что королева ничего не предпринимала, не посоветовавшись с ней, особенно когда та находилась в так называемом магнетическом сне, который хитрая графиня могла вызвать, когда хотела.

Но Изабелла так твердо верила в это сверхъестественное состояние, что приписывала монахине какую-то волшебную силу.

Опасности июльской революции были преодолены, и, казалось, только в одном месте о ней помнили и говорили. Этим местом был дворец Санта Мадре.

Франциско де Ассизи перевез в Мадрид большую часть своих бедных родственников, которые не только жили на широкую ногу за счет доброй в этом отношении королевы, но и, подобно герцогу Риансаресу, с успехом извлекали для себя прибыли, часто из весьма сомнительных источников. Ничтожный король молился больше, чем когда-либо, и все чаще брал в долг у монастырей, богатства которых были неисчерпаемы. Но благочестивые братья требовали за свои деньги важных услуг, и он постепенно превратился в обычного придворного шпиона, подслушивая все государственные тайны и тотчас донося о них святым отцам, за что, кроме денег, получал отпущение грехов.

Поэтому неудивительно, что патеры в мельчайших подробностях знали все, что происходило при дворе.

Маленький король употреблял приобретенные средства не для того, чтобы помогать бедным или поддерживать правительство в его предприятиях, а единственно на то, чтобы удовлетворять свои прихоти и желания. Удовольствия его были такого рода, что мы отказываемся их описывать. Достаточно сказать, что от участия в устраиваемых для короля оргиях отказывались все мадридские маньолы, и с помощью иезуитов, особенно сестры Патрочинио, из Парижа выписывали танцовщиц, прошедших специальную школу наслаждений.

Королева не искала в муже ни покровителя, ни защитника, она знала, что не нашла в своем невзрачном, безвольном Франциско того, что имеет почти каждая жена в муже, и потому переносила с покорностью свою участь, тем более что, как мы увидим, была щедро вознаграждена за это.

Иезуиты уже не довольствовались тем, что держали в своих руках короля, они стали опутывать своими сетями и королеву.

Мария-Христина, сделавшая солдата своим супругом, жила безбедно: копила с мужем деньги для многочисленных детей и была совершенно спокойна насчет своей дочери, зная, что та в надежных руках духовников.

В ту ночь, когда Серано принимал друзей, с улицы Мунеро на площадь Изабеллы незаметно двигался монах. Дойдя до угла, он остановился и огляделся кругом, ища кого-то. Ему пришлось ждать недолго, через минуту приблизился другой монах, плотно закутанный в плащ.

— Брат Кларет? — шепотом спросил он.

Первый монах немного откинул свой капюшон, из-под него показалось полное круглое лицо духовника государственных преступников, его косые глаза вопросительно смотрели на подошедшего.

— Ты — посланный от сестры Патрочинио?

— Да, брат Жозе, как мы и условились. Рамиро завтра рано утром уезжает в Париж.

— Так поспешим же услышать решение Санта Мадре.

Оба монаха скоро скрылись за домами, чтобы переулками и окольными путями добраться до доминиканского монастыря на улице Фобурго. Они правильно делали, что избегали многолюдных улиц — народ относился к монахам крайне недоброжелательно, и доказательством тому была смерть Маттео.

В знакомом нам мрачном зале инквизиции за длинным столом сидели великие инквизиторы Испании: старик Антонио, единственный, оставшийся из прежних трех, справа от него — тощий Фульдженчио, слева — преподобный отец Роза, занявший место Маттео.

Вошла сестра Патрочинио и остановилась у стола. Она откинула назад свою длинную вуаль. Бесстрастное бледное лицо графини Генуэзской не утратило еще своей прежней красоты; ее и теперь можно было назвать красавицей. Чудные глаза блестели так же соблазнительно и опасно, нежный розовый цвет лица, алые губы, черные волосы и брови были так же великолепны.

— Олоцага, Серано и Прим — наши главные противники, — глухо произнес старик Антонио, — Топете, несмотря на его могущество и богатство, можно не принимать во внимание.

— Твое мнение, как всегда, верно, преподобный отец, — сказала монахиня, — эти трое опаснейшие враги общества иезуитов. Прим через несколько дней отправляется в Марокко.

— Там он не опасен.

— Серано остается здесь, — продолжала она, — Олоцага, или Рамиро, завтра уезжает в Париж.

— Нам говорили, что он поедет в своем экипаже, — сказал Антонио.

— Он, как посланник королевы Изабеллы, поедет не в почтовом дилижансе, а на своих лошадях, — подтвердила графиня.

— Приговоренный к смерти сделался послом! — с язвительной усмешкой заметил преподобный отец Роза.

— Этот предводитель «летучей петли», проклятый нами, которому отец Кларет должен был отказать в соборовании, ускользнул из наших рук! Как посол он неприкосновенен и в Испании, и во Франции, — сказал отец Фульдженчио.

— Олоцага неприкосновенен, но Рамиро вне закона! — проговорила монахиня.

Старик Антонио многозначительно взглянул на графиню. То, о чем не подумали преподобные отцы инквизиции, успело уже созреть в голове женщины.

— Совершенно верно, преподобная сестра, — произнес великий инквизитор, — Олоцага неприкосновенен, Рамиро вне закона. Так пусть же этот дон Олоцага будет для нас только доном Рамиро! Мы не признаем амнистии, к которой вынудило Изабеллу Бурбонскую восстание. Предводитель «летучей петли» должен быть наказан не только государством, но и нами, святой инквизицией.

— В Испании небезопасно подступиться к Рамиро, которого защищает толпа, — заметил Фульдженчио.

— Никто не будет знать, что святая инквизиция ищет дона Олоцагу, — отвечал Антонио.

— Он поедет со свитой, — напомнила монахиня.

— Арест его в пределах Испании не обойдется без кровопролития и неприятностей, — прибавил опытный великий инквизитор Роза.

— Нам необходимо иметь на своей стороне О'Доннеля.

— Это нетрудно сделать, — усмехнулась графиня Генуэзская, — преподобный Фульдженчио знает смертный грех этого советника.

— Какой же? — спросил Антонио.

— О'Доннель корыстолюбив, — пояснила монахиня.

— Мы готовы удовлетворить все его желания, если он перейдет на нашу сторону. Рамиро должен быть схвачен. Мы поручим это двум надежным братьям, которые не остановятся ни перед чем и передадут нам его с помощью вооруженных фамильяров, — проговорил Антонио, — мы никогда не простим ему того, что он нам сделал! Нет пощады этим трем злодеям, лишившим нас святого брата Мерино. Я сам в состоянии наложить на них руку.

— Два верных брата к вашим услугам, преподобные отцы, они здесь, чтобы услышать ваши приказания. Эти братья храбры, отважны и умеют хранить тайну, — шепнула графиня.

— Назови их, — приказал Антонио.

В эту минуту раздался звонок, возвестивший об их приходе.

— Они идут, — сказала графиня.

Дверь тихо отворилась, и из темного коридора в зал вошли Кларет и Жозе.

Великие инквизиторы с удовлетворением посмотрели на благочестивых братьев, которых они уже успели узнать, каждого по-своему. Кларет был хитер, при случае и отважен, Жозе прекрасно годился для всякого рода темных дел.

Антонио мысленно поблагодарил монахиню за ее выбор, он как нельзя лучше подходил к их опасному предприятию.

Кларет и Жозе поклонились, скрестив руки на груди.

— Приветствуем и благословляем вас, благочестивые братья, — начал старик Антонио, — известно ли вам, с какой целью вас призвал сегодня ночью святой трибунал?

— Нам ведомо только то, преподобный отец, — отвечал Кларет со смиренным выражением лица, — что мы можем послужить нашему святому обществу. Приказывай, и, каким бы ни было твое приказание, мы готовы его исполнить.

— Известно ли тебе, брат Кларет, что предводитель «летучей петли» Рамиро освобожден от мирского наказания?

— Олоцага свободен, это лучше всего знает духовник с улицы Мунеро.

— Для Санта Мадре не существует имени Олоцага, мы знаем только того Рамиро, который приговорен к смерти, — сказал Антонио грозным голосом, — вы, благочестивые отцы, должны предать его в руки инквизиции.

— Живого или мертвого? — вполголоса уточнил Жозе.

— Живого, потому что он должен услышать от святого трибунала свой приговор и быть судим по нашему закону. Возьмите себе фамильяров по выбору, брат казначей снабдит вас деньгами. Сегодня ночью Рамиро отправляется в Париж.

— Позволь мне сказать тебе, преподобный отец, что преследование не обойдется без кровопролития. Не думайте, что я боюсь нападения, для нашего святого дела я готов на все, за исключением того, что может вызвать восстание или смятение, — сказал Жозе.

— Ты хочешь сказать этим, брат Жозе, что сутана сделалась предметом всеобщей ненависти. Мы все предоставляем вам, потому что видим в вас верных и осторожных друзей, не способных нарушить тайну нашего святого дела. Во всех монастырях до границы вы встретите радушный прием, и даже в заграничных монастырях можете рассчитывать на помощь.

— Особенно у преподобного отца Целестино в Рипифоре близ Парижа, — прибавила сестра Патрочинио, — он поверенный духовника французской императрицы.

— Поэтому хорошо, преподобные отцы, если бы вы послали письмо отцу Целестино с просьбой не препятствовать аресту дона Рамиро, — проговорил хитрый иезуит Кларет.

— Рамиро находится при парижском дворе под именем дона Олоцаги, — сказал Антонио.

— Он поверенный Евгении Монтихо.

— Преподобному брату Целестино легко будет выхлопотать у императрицы приказание не мешать задержанию опасного дона Рамиро, а мы поведем это дело так, — сказал Жозе, улыбаясь, — что никто не догадается, что предводитель «летучей петли» и Олоцага — одно и то же лицо.

При последних его словах Антонио взял в руки перо и собственноручно составил какое-то шифрованное письмо, которое Жозе и Кларет должны были передать святому отцу Рипифорского монастыря. Эта мера предосторожности была, без сомнения, превосходна, потому что графиня Генуэзская, устремив на Кларета свои прекрасные глаза, слегка кивнула головой. Пока Антонио доканчивал свое письмо, она подошла к Жозе и шепнула:

— После дона Олоцаги — Энрика и Аццо, я должна получить их.

Иезуит Кларет приблизился к столу, за которым сидели великие инквизиторы.

— Извините, преподобные отцы, — начал он, — что попрошу у вас милости: в случае, если мне удастся вместе с братом Жозе предать Рамиро в руки святого трибунала, я обратился бы к вам с просьбой. Просьба моя нескромная, но вам никогда не придется раскаиваться в том, что вы исполнили ее.

— Говори, благочестивый брат.

— Изабелла Бурбонская нуждается в духовнике. Духовник, как вы знаете, всюду, как тень, сопровождает королеву, руководит ею и советует только то, что одобряет Санта Мадре. Сделайте меня ее духовником, — почти шепотом проговорил Кларет. Его косые глаза и круглое лицо приняли такое простодушное выражение, что можно было подумать, будто это добрейший из смертных.

Старик Антонио посмотрел на него и признался себе, что этот лицемер как нельзя лучше годился для той роли, которую просил.

— По возвращении, брат Кларет, — отвечал Антонио, понизив голос. — Вот письмо к благочестивому Целестино в Рипифорский монастырь. Да благословят и сохранят вас все святые! Поспешите, мы будем молиться, чтобы вы как можно скорее вернулись сюда с хорошими вестями.

Жозе и Кларет поклонились и тихо вышли. Лицо старика Антонио сияло самодовольной улыбкой — Жозе и Кларет были настоящими слугами ордена иезуитов!

— Рамиро почти что в нашей власти, — сказала графиня Генуэзская, — прежде чем овладеть Изабеллой Бурбонской, надо сделать еще одно, что не менее важно, чем арест Рамиро: пока герцог де ла Торре и граф Рейс имеют власть, все наши старания напрасны.

— Мы это знаем и слышим от тебя уже в третий раз. Да благословят тебя святые за твое усердие, сестра Патрочинио! Но время гибели этих людей еще не настало. Герцог де ла Торре имеет сильное влияние на Изабеллу Бурбонскую. Граф Рейс же пользуется в народе и среди военных такой любовью, что мы должны быть более чем осторожными, — ответил старик Антонио.

Другие великие инквизиторы в знак согласия кивнули головами.

— Так мы сумеем изгнать его из Испании! Что будет потом, не наше дело, — прошептала хитрая монахиня, и прекрасное лицо ее приняло демоническое выражение.

— Его время настанет! — проговорил Антонио.

— Не медлите слишком, преподобные отцы, Серано окажется в наших руках, когда брату Жозе удастся найти Энрику.

— Когда Рамиро будет устранен, тогда падет сначала граф Рейс, потом герцог де ла Торре. Но можно ли рассчитывать на твою помощь?

— Сестра Патрочинио посвятила всю свою жизнь этой цели и предана вашему святому обществу душой и телом, — проговорила прекрасная графиня.

Спустя час после того, как Олоцага выехал из Мадрида, за ним последовало по проселочной дороге несколько не замеченных им людей. Впереди скакали на лошадях монах и какой-то человек в коротком черном плаще и остроконечной шляпе, за ними еще четверо в длинных плащах.

Мы знаем, что Олоцага со своими слугами благополучно доехал до Парижа: заговорщики Санта Мадре предпочли совершить свое дело во Франции.

Через несколько дней после приезда дона Олоцаги в Париж туда прибыли Жозе и Кларет с четырьмя фамильярами, остановились в простой гостинице и после короткого отдыха отправились в Рипифорский монастырь, что в трех милях от Парижа. Монастырь этот лежал в долине, окруженный прекрасными полями и лугами, и производил более приятное впечатление, чем испанские монастыри. Толстая каменная стена окружала здание, и вместо глухого монастырского двора был сад с большими деревьями, в тени которых находились могилы усопших братьев.

Отец Целестино — худой, необыкновенно высокого роста монах с густой черной бородой, ласково принял двух братьев, особенно Кларета, передавшего ему письмо от отца Антонио. Он пригласил их к обеду и сказал, что немедленно исполнит желание святого трибунала, но что ему необходимо сначала узнать, где находится дон Рамиро.

Кларет и Жозе тотчас же подробно описали внешность предводителя «летучей петли» и указали место его обитания.

Через несколько дней заговорщики Санта Мадре получили от отца Целестино разрешение арестовать испанца Рамиро, преследуемого за различные противозаконные действия, и перевезти его через границу. Им никогда не добыть бы подобного документа, не будь отец Целестино поверенным духовника императрицы, которому после многих усилий удалось получить эту важную бумагу.

Императрица, не знавшая, что дон Олоцага и Рамиро — одно и то же лицо, исполнила желание своего духовного отца.

Кларет и Жозе поселились близ дворца испанского посла на набережной д'Орфевр и скоро им стало известно все, что там происходило. Поэтому Жозе поехал вслед за доном Олоцагой в Фонтенбло и подслушал его беседу с Евгенией. Чтобы не быть замеченным, он надевал то сутану, то обычное платье. В описанную нами ночь он предпочел первое, зная, что монах пользуется милостью императрицы. Таким образом ему удалось узнать тайну дона Олоцаги, и Жозе радовался вдвойне: в его кармане лежала бумага, содержащая приказ всем присутственным местам не только пропустить его через границу с преступником Рамиро, но и оказывать во всем помощь и содействие.

Иезуиты намеревались привести висполнение свой план сразу после возвращения двора вПариж, но на этот раз им пришлось ждать долго, потому что переезд совершился только к Рождеству.

 

БАЛ В ОПЕРЕ

В начале 1855 года на балах в Опере собирался весь Париж. Здесь можно было встретить спрятавшуюся под маской ветреную жену генерала или дочь дипломата, жаждущую любовных приключений, и надо сказать, что балы эти давали большие возможности для наслаждений.

Подойдем ближе к входу в Оперу на улице Лепельтье. Кареты, фиакры и другие экипажи уже начали привозить гостей, наряженных в самые невероятные костюмы. Здесь можно было увидеть Дон Жуана и Альмавиву, стройную нимфу и соблазнительную наяду, Пьеро и Арлекина. Фойе, коридоры и гардеробные сверкали ослепительным светом, благоухали пьянящим запахом цветов. Из зала громко раздавались звуки оркестра.

Зал представлял собой великолепный сад, под потолком была натянута сетка, в которой летали и пели разные птицы. Посреди зала бил высокий фонтан.

В боковых залах были устроены заманчивые ниши, освещенные матовыми лампами, с мягкими диванами, креслами и буфетами с бургундскими винами, пенящимся шампанским, мороженым и конфетами. И всюду под звуки музыки веселились и флиртовали маски — все эти бесчисленные гречанки, китайцы, турки, монахини, испанцы и богини.

Около полуночи маскарад был в самом разгаре. В то время, как в одной части зала пары танцевали контрданс, к подъезду на улице Лепельтье прибыл богатый экипаж. Из него вышли два господина: один представлял венецианского дожа, другой, в темно-красном бархатном плаще — Ромео. Простой лакей, без ливреи, помог им выйти из кареты и отнес их маскарадные сабли в гардеробную. Изысканность костюмов и изящество манер выдавали в новых гостях аристократов.

Когда карета остановилась у подъезда, дожидаясь лакея, который последовал за своими господами, к ней приблизились Мефистофель, с длинным носом, почти касавшимся подбородка, и отвратительный криворотый Квазимодо в больших очках.

Казалось, обе маски только и дожидались приезда этого экипажа.

— Это он, — прошептал Мефистофель, — я узнал его по походке. Примемся за дело. Более благоприятного случая нам не представится. К утру, под действием шампанского, он легко попадет в наши руки и не сможет сопротивляться.

— А его провожатый? — тихо спросил Квазимодо.

— Если не ошибаюсь, это молодой князь Аронта, — отвечал Мефистофель, — он нам не нужен.

— А что кучер?

— Я знаю его имя и то, что он говорит только по-испански.

— Принимайся за дело, потом пойдем за венецианским дожем и Ромео.

Мефистофель подошел к экипажу.

— Пс! Коко! — прошептал он. Кучер обернулся, услышав свое имя.

— Что вам угодно?

— Знаешь ли ты меня, Коко?

— Никак не могу припомнить.

— Ничего, Коко. Господа, которые только что вышли из экипажа — князь Аронта и дон Олоцага?

— Да, сеньор, — ответил кучер крайне вежливо, приняв красную маску, говорившую по-испански и назвавшую его по имени, за сотрудника посольства.

— Коко, знаешь ли ты, что такое луидоры? — спросил Мефистофель.

— Еще бы, сеньор, кто их не знает в Париже?

— Эти десять луидоров твои, если окажешь нам маленькую услугу.

— Говорите, я это сделаю и без денег.

— Не лги, я тебя лучше знаю, твое сердце скачет от радости при виде золота.

— Это так, сеньор, — проговорил кучер, самодовольно ухмыляясь, — однако говорите скорее, а то вернется лакей Педро.

— С которым ты не хочешь поделиться, не так ли? Когда велено тебе приехать за господами?

— В пятом часу утра.

— Хорошо, десять луидоров твои, если привезешь их не на набережную д'Орфевр, а в Сен-Жерменское предместье.

— Этого я не могу сделать, сеньор, как бы ни желал заработать деньги.

— Не дурачься, Коко, ведь это только карнавальная шутка. Я поеду за вами в экипаже, — проговорил Мефистофель и стал вертеть золото в руках.

Кучер посматривал то на Мефистофеля, который, без сомнения, был из посольства, то на дверь, откуда в любую минуту мог появиться Педро.

— Нельзя, сеньор, никак нельзя.

— И даже за двадцать луидоров? Образумься, Коко! Тебе нечего опасаться, я один отвечаю за шутку, когда догоню ваш экипаж и выиграю таким образом пари.

— Если бы даже я и хотел, — продолжал Коко, почесывая за ухом, — то и тогда нельзя: ведь Педро сидит подле меня на козлах и увидит, что я вместо набережной д'Орфевр поеду в Сен-Жерменское предместье. Он мне непременно помешает.

— Так не бери его с собой, пусть поспит. Приезжай без него в пятом часу. Вот тебе вперед половину, остальные десять луидоров получишь в предместье.

Мефистофель подал десять луидоров кучеру, который нерешительно, но с жадностью протянул руку.

— Я могу потерять место…

— Пустяки! Не беспокойся! Могу ли я рассчитывать на твою аккуратность?

— Можете, сеньор, — отвечал Коко, глядя на полученные золотые монеты, — но мое место?

В эту минуту показался лакей. Мефистофель отскочил в сторону, и, возвращаясь к сгорбленному Квазимодо, прошептал:

— Ты больше не нуждаешься в месте, Коко, у тебя теперь и без того много денег.

— Что, он приедет? — спросил Квазимодо.

— Так же, как и мы. Но где Пепи?

Мефистофель оглянулся и, увидев в тени человека в костюме крестьянина, махнул ему рукой.

— Пепи, в пятом часу утра ты приедешь за нами сюда с большим экипажем, чтобы отвезти нас. Остальные пусть отправятся в Сен-Жерменское предместье и ожидают нас. Понял? В пятом часу!

— Все, что ты приказываешь, благочестивый брат, будет исполнено.

— Поторапливайся и приготовь все, — приказал Мефистофель, — вот вам деньги, но не напивайтесь пьяными.

Пепи исчез в толпе. Мефистофель подошел к Квазимодо.

— Теперь войдем в бальный зал, — сказал он, — маленькое развлечение нам не помешает.

— Да, ты прав, — прошептал тот, улыбаясь под своей отвратительной маской, — я тоже иногда с удовольствием смотрю, как веселятся грешники.

Оба благочестивых брата, в которых читатель, вероятно, узнал Жозе и Кларета, прошли в зал, откуда звучала бравурная музыка.

Глаза Кларета заблестели, когда мимо него порхнули стройные сильфиды, затянутые в прозрачные трико. Надетые поверх юбочки были так коротки, что легкие очаровательные сильфиды казались живыми статуями (прибавьте к этому густые черные волосы, падающие на плечи, и игривые движения, вызванные чрезмерным употреблением шампанского). Набожный Кларет тотчас же постарался потерять в толпе своего брата, чтобы без помех наблюдать за грешным светом. Хитрый иезуит понимал, что ему не скоро выпадет такой счастливый случай.

Жозе, красный Мефистофель в испанском национальном плаще, остроконечной шляпе с красным пером и туго набитым кошельком в кармане, оказался около балерины, поразившей его своей изящной фигуркой. Красавица набросила на себя короткую шелковую юбочку и прозрачную тюлевую шаль явно не для того, чтобы скрыть свои прелести.

— Пойдем, черт, — улыбнулась она так кокетливо, как умеет только француженка, — пойдем, предадимся веселью!

— Хорошо, мой ангел, — прошептал Мефистофель и обвил рукой ее талию, чтобы закружиться в вихре вальса.

Мефистофель крепко прижал балерину к себе, и странная пара завертелась в танце.

— Довольно! Хватит, черт! — с трудом произнесла обессиленная балерина.

— Ты знаешь, ведь черт — тоже ангел, — шепнул ей на ухо Жозе, еще крепче прижимая к себе, — хотя и падший!

Тем временем по тускло освещенному боковому залу, все ниши которого были заняты парами, прохаживались венецианский дож и Ромео, любуясь пестрой толпой масок.

— Посмотрите, какая соблазнительная гречанка, — прошептал князь Аронта, показывая на прекрасно сложенную маску, — какой роскошный стан! Какая маленькая ножка в прелестном башмачке!

— Не углубляйтесь слишком в созерцание этих красавиц, князь, — сказал дон Олоцага, улыбаясь, — мне кажется, это цветки с подозрительным запахом.

— В маскараде все сойдет, — отвечал беспечно молодой князь, — будем веселиться, дон Олоцага.

— Помните, князь, что мы пришли сюда для того, чтобы понаблюдать за прекрасными графинями де Салиньон, придворными дамами императрицы.

— Кто знает? Может быть, они скрываются как раз под этими очаровательными масками. Подойдем к ним, они прекрасны, значит, мы могли ошибиться только относительно имени. Да и не важно, дон Олоцага, мы преклоняемся перед красотой, а не именем.

Гречанка и ее очаровательная подруга обернулись. К ним подошли молодой князь и дон Олоцага, взяли под руки и, весело болтая, вошли в зал.

Вдруг Олоцага почувствовал, что кто-то тронул его за плечо. Он обернулся — позади него стоял Мефистофель.

Салюстиан уже хотел подойти к непонятной красной маске, как вдруг услышал неприятный хриплый смех, и с ужасом вспомнил монаха в парке Фонтенбло. Он хотел побежать вслед за ним, но маска уже исчезла в толпе. Олоцага был почти уверен, *гго этот Мефистофель и есть тот самый монах, подслушивавший его в парке. Разговаривая с молодым князем, он пытался подавить в себе неприятное впечатление, произведенное отвратительной маской, и не мог сдержать улыбки, узнав в маленькой гречанке графиню де Салиньон, хотя она отнекивалась и отрицательно качала головой, когда он нарисовал на ладони ее маленькой руки букву С.

— Это непростительно, прекрасная маска, — шутил он, — это преступление, которого не простят боги этого бала. Я нарисовал на твоей ладони первую букву фамилии, а ты отрицательно качаешь головкой.

— Какому же наказанию подвергнут меня боги за это преступление? — спросила очаровательная гречанка.

— Преступление искупится только десятью поцелуями.

— О гордый дож, какой ужасный приговор!

— Нет тебе пощады, нет снисхождения! Если ты признаешься, очаровательная гречанка, я уменьшу наказание наполовину, если же нет…

— Кто же, по-твоему, должен решить наш спор?

— Приподними немного маску, — продолжал дон Олоцага, — я убежден, что не ошибся.

— Какое же наказание ожидает тебя, если ошибешься?

— То же самое. Дожи справедливы. Если ты невиновна, то имеешь право потребовать от меня те же десять поцелуев!

— Ну, я снисходительна и согласна на половину, — смеясь, отвечала гречанка.

— Кто знает, прекрасная маска, тебе, может быть, придется раскаяться в своей снисходительности.

— Негодный!

— Может быть, и хуже, — прошептал Олоцага, — но не отвлекайся, прекрасная маска! Мне нужны доказательства.

Восхитительная француженка приподняла маску — на дона Олоцагу блеснули черные глаза графини де Салиньон.

— Выиграл! — воскликнул дон Олоцага, наклоняясь к прелестной гречанке и целуя ее в щеку.

— О дож, это против уговора: ведь не тебе платить, а мне. Раз срок платежа не назначен, тебе придется долго ждать, всемогущий властитель прекрасной Венеции.

— В таком случае я обманут.

Мимо них прошла необычная пара: очаровательная стройная сильфида с маленьким сгорбленным Квазимодо.

Кларет, а это был он, крепко держал красавицу за руку, направляясь в боковой зал. Исповедник государственных преступников Мадрида, желавший сделаться духовником королевы, блаженствовал. Роскошная сильфида успела полностью завладеть его сердцем и могла требовать от него все, что ей вздумается. Она, по-видимому, знала

это, иначе не стала бы весь вечер преследовать столь отвратительную маску. Кларет же таял при виде красавицы. Карман его был полон золота, а что может быть лучшей приманкой для соблазнительных сильфид и фей парижских маскарадов? Прекрасная Анж, услышав хорошо знакомый ей звон монет, тотчас приласкала маленького Квазимодо и охотно последовала за ним в нишу бокового зала. Он велел подать шампанского и устриц, так как Анж все это очень любила. Святой отец чувствовал себя прекрасно: сладкие звуки музыки, полумрак, мягкие диваны, пенящееся шампанское, а рядом с ним соблазнительная сильфида, которая сбросила с себя тюлевую шаль и осталась в— одном трико и коротенькой воздушной юбочке.

— Как прекрасна природа, — прошептал благочестивый отец, — и какие чудеса она творит! О, отчего скрывает человек божественные формы, дарованные ему небом? Отчего не носит он их напоказ, как ты сегодня, очаровательная маска?

Кларет обнял сильфиду, которая, наслаждаясь шампанским, смеялась про себя над неуклюжим кавалером. Она догадалась, кем мог быть ее сегодняшний обожатель. Кларет в опьянении смотрел на полный бюст прекрасной Анж, на ее круглые белые плечи, маленькие ножки, обутые в красные сапожки, и кто мог осудить благочестивого отца за то, что он забыл на минуту обет целомудрия!

— Но — о ужас! — при попытке обнять свою подругу у него свалился головной убор, и Анж, лежавшая на мягком диване, увидела тонзуру.

— О Боже, как мне смешно, — залилась она смехом, — но утешьтесь, благочестивый отец, вы не первый каноник, с которым я пировала в этой нише.

— О, ты мой ангел, ты моя голубка, — прошептал влюбленный Кларет, — прижми меня к себе и дай ощутить то блаженство, которое нам, бедным, недоступно, хотя мы задыхаемся от страсти.

Анж обняла благочестивого отца.

Набожный патер в объятиях грешницы — какой точный портрет иезуита!

Через некоторое время Кларет оправился, надел маску и тихо вышел из ниши.

Ровно в пять часов Мефистофель и Квазимодо стояли у выхода в ожидании дона Рамиро.

Наконец, он появился под руку с прекрасной гречанкой, за ним следовал молодой князь Аронта с очаровательной феей. Жозе и Кларет быстро спустились с лестницы и спрятались. Убедившись, что Коко подъезжает без лакея и что за ним следует Пепи с большим крытым экипажем, Жозе обратился к фамильяру:

— Принес ты наши сутаны?

— Да, благочестивый отец, они в карете.

— Не забудь, Коко, — крикнул Жозе, подбежав к кучеру, — в Сен-Жерменское предместье, там я тебе заплачу остальные десять луидоров.

— Покорно благодарю, сеньор, я последовал вашему совету и дал поспать лакею Педро, я не люблю делиться.

Мефистофель засмеялся и стал на свое прежнее место.

Наконец, в дверях показались дож с гречанкой и Ромео со своей дамой. Дон Олоцага и князь Аронта усадили дам в карету и стали прощаться.

— Завтра нам покажется, что сегодняшний вечер был сном, — прошептала гречанка.

— Который мы, графиня, вспомним только тогда, когда останемся одни. Это была прекрасная ночь!

Карета отъехала. Дон Олоцага и князь приблизились к своей. Они очень удивились, не найдя лакея, но Коко стал извиняться, говоря, что никак не мог его добудиться.

Жозе и Кларет торжествовали.

Коко схватил поводья, лошади полетели по улице Лепельтье; и дон Олоцага и князь Аронта за разговором не заметили, куда повернул их экипаж.

Кларет и Жозе быстро прыгнули в большую широкую карету, специально купленную для этой ночи, сбросили с себя свои костюмы и через несколько минут на них были снова их монашеские платья.

— Императорский приказ у тебя? — спросил Кларет.

— Он у меня на груди.

— Что нам делать с князем Аронтой? — прошептал первый.

— То, что подскажут обстоятельства. Если он умрет, то мы возьмем с собой его тело, чтобы уничтожить всякие следы.

— Мы у заставы?

— Сейчас подъедем, — отвечал Жозе, высунув голову из окна кареты.

Заставами у многочисленных предместий Парижа раньше служили таможни и караульные, где каждый приезжающий и отъезжающий подвергался досмотру. Но потом таможни перевели дальше, и осталась только караульная.

Давно уже пробило пять часов. Над улицами Парижа стелился зимний мрак. Холодный ветер бил о ставни домов. Улицы были пусты, изредка встречался закутанный в шинель полицейский или слышался отдаленный стук экипажа, в котором, вероятно, возвращались с бала. Две кареты, на близком расстоянии одна от другой, повернули в Сен-Жерменское предместье и направились к той части улицы, которая вела к проселочной дороге. Карета, ехавшая впереди, была изящна и запряжена двумя прекрасными рысаками, вторая же велика и неуклюжа. Они миновали караульную, где взад и вперед расхаживала стража, и поехали по дороге. Быстрый переход от каменной мостовой к мягкому грунту проселочной дороги отвлек Олоцагу и князя от разговора, и они в изумлении выглянули из окон кареты. Несмотря на окружавший их мрак, они тотчас увидели, что вместо набережной д'Орфевр очутились на проселочной дороге.

— Боже мой! Коко спит и не видит, что лошади понесли, — вскрикнул дон Олоцага и вскочил, чтобы разбудить кучера.

— Мы проехали предместье! Пресвятая Дева, где мы? — сказал князь Аронта.

Олоцага выбил окна кареты.

— Куда ты едешь, мошенник? — вскрикнул он, вне себя от гнева.

— В Сен-Жерменское предместье, дон Олоцага, — хладнокровно отвечал Коко.

Тем временем князь Аронта, предчувствуя что-то недоброе, быстро отворил дверцы и выпрыгнул на дорогу. Олоцага с ужасом увидел, что он упал. Карету окружили три незнакомых неприветливых всадника, один из них стал погонять лошадей экипажа.

— Остановись, мошенник! — приказал Олоцага, с ужасом вспомнив, что при нем только бутафорская шпага.

— Я не могу остановиться до тех пор, пока эти господа не прекратят своей шутки.

— Кто они такие?

— Во всяком случае, из посольства. Вам должно быть лучше известно, чем мне, дон Олоцага, что они затевают — красная маска хотела выиграть пари.

Олоцага был поражен.

— Красная маска, Мефистофель, говоришь ты?

— Он уговорил меня ехать сюда. Это, по всей вероятности, один из чиновников посольства, потому что он знает мое имя и ваше, дон Олоцага, и…

— Мы погибли! Молись, мошенник, ты привез нас в западню! Но кто этот красный злодей?

Разговор продолжался не более минуты.

Коко удалось остановить лошадей, но в ту минуту, как дон Олоцага готовился выпрыгнуть, к его экипажу вдруг подъехала большая неуклюжая карета, где сидели Кларет и Жозе. Место, куда они приехали, находилось далеко за заставой, кругом никого не было видно, кроме трех всадников, которые быстро соскочили с лошадей и подошли к карете дона Олоцаги.

Коко с возрастающим удивлением смотрел на происходившее. Господин его сильно разгневался, хотя все это была только шутка. Но, когда вдруг три незнакомца вынули из-под плащей пистолеты и стали угрожать ими дону Олоцаге, кучер быстро бросил поводья и соскочил с козел, чтобы убедиться, действительно ли шутка принимает серьезный оборот.

— Эй, что это такое? — крикнул он и вырвал у первого всадника пистолет из рук.

— Сдавайтесь, дон Рамиро, вы наш пленник, — сказал изумленному дону Олоцаге второй всадник и приставил заряженный пистолет к его груди.

— Кто вы такие? Если вы разбойники, мне остается только выкупить себя — вот мой кошелек!

В ту минуту, как между кучером и первым всадником произошла маленькая стычка, из большой кареты выпрыгнули оба монаха и предстали перед доном Олоцагой.

— Сдавайтесь без сопротивления, — крикнул первый повелительным тоном, — вы наш пленник! Вяжите его!

— Ого! С кем имею честь говорить?

— Это вас не касается. Ваше дело повиноваться, дон Рамиро! Внезапно дон Олоцага увидел, что кучер, который соскочил

к нему на помощь, повалился на землю. Боровшийся с ним всадник вонзил ему шпагу в живот, стащил с дороги и бросил в канаву.

— Это Санта Мадре! — прошептал Олоцага.

Злодеи окружали его с заряженными пистолетами, и он погиб бы при малейшей попытке бежать.

— Мошенники! — крикнул он.

— Хватайте его, — сказал подошедший монах, — пусть будет доволен тем, что мы не поступаем с ним так, как он с нашим благочестивым братом Мери но. Да, да, смотрите на меня, дон Рамиро — я вас отлично знаю. Но сегодня не то, что на кладбище святого Антиоха, благородный предводитель «летучей петли»! Тогда с вами находились ваши приверженцы, сегодня же вы в наших руках!

— Жозе Серано! — произнес дон Олоцага с отвращением.

— Вы меня хорошо помните! Не хотите ли позвать на помощь «летучую петлю»? Зовите же, дон Рамиро, но поскорее, а то будет поздно. Или желаете призвать донну Евгению? Хе-хе-хе! Но довольно шутить! Вяжите его!

— Первого, который подойдет ко мне, я задушу своими же руками. Я требую, чтобы мне объяснили, что здесь затевается.

— Будьте смиренны и покайтесь, дон Рамиро, — сказал Кларет.

— Кто вам дал право напасть на мой экипаж?

— Молчите и садитесь в эту карету. Два человека с заряженными пистолетами сядут вместе с вами, но не делайте никаких подозрительных движений, потому что попытка к бегству будет стоить вам жизни.

— Но куда вы хотите везти меня?

— Туда, куда следует, предводитель «летучей петли». Живо в карету! Двое из вас, — продолжал он, обращаясь к фамильярам, — сядут вместе с ним, а третий поедет с нами.

Когда тронулась карета, в которую сел дон Олоцага, Жозе дернул лошадей другого экипажа за поводья, и пустая карета помчалась по дороге.

— Сломайте карету, а потом себе шею! — крикнул он. — В Париже никто не догадается, что случилось.

Жозе и Кларет сели на лошадей своих слуг — они оба были искусными наездниками и потому скоро догнали свою карету. Кларет, знавший все дороги и закоулки Парижа, скакал впереди. Им предстояло далекое опасное путешествие, но такие злодеи, как Жозе и Кларет, да еще в монашеских платьях и с императорским приказом, в котором повелевалось оказывать им всевозможную помощь и поддержку, не отступают ни перед чем.

Еще до рассвета они благополучно доехали до проселочной дороги, ведущей к испанской границе, и спустя два часа уже были вне всякой опасности.

 

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Когда на следующий день близ Сен-Жерменского предместья нашли тело мужчины, который, судя по богатому маскарадному костюму, принадлежал к высшему свету, во всем квартале быстро распространилась весть об убийстве, и народ хлынул туда, чтобы посмотреть на убитого. Местный крестьянин, ехавший на рассвете в своей телеге к заставе, вдруг увидел, что лошадь его, чего-то сильно испугавшись, остановилась. Он ударил ее кнутом, но лошадь не двинулась с места. Изумленный крестьянин выскочил из телеги и увидел под копытами лошади тело человека, а вокруг него лужу крови.

Мороз пробежал у него по коже при виде этого ужасного зрелища, он хотел вернуться назад, но мысль, что в убитом еще могла теплиться жизнь, остановила его. Он наклонился над человеком — на нем был роскошный маскарадный костюм. Крестьянин вбежал в караульную.

— Идите, — крикнул он, — тут совершено убийство!

Солдаты бросились за ним и занесли тело убитого в помещение.

Дежурный полицейский объявил, что слышал после пяти часов громкие голоса на дороге, но что шум тотчас умолк, как только он позвал патруль. Врач, осмотрев труп, сказал, что помощь уже не потребуется, человек истек кровью от глубокого ранения в сердце. Было очевидно, что убийство совершено не с целью грабежа — не были похищены ни драгоценности, ни туго набитый кошелек. Никто не знал убитого, только вензель на перстне свидетельствовал, что тот принадлежал к высшей аристократии. К вечеру недалеко от дороги обнаружился сильно поврежденный экипаж со взмыленными лошадьми. По гербу на карете стало понятно, что убитый был членом испанского посольства.

Вместе с этим известием полицейский префект получил запрос испанского посольства, что со вчерашнего маскарада не возвратились посол и атташе и что с ними, по всей вероятности, случилось какое-то несчастье. Чиновники испанского посольства были приглашены к префекту, который показал им обнаруженное тело. Они узнали князя Аронту и карету посла, но дон Олоцага и кучер бесследно исчезли.

Хотя подобные происшествия не были редкостью в огромной столице Франции, но никогда еще они не случались с такими высокопоставленными лицами и не казались такими загадочными. Со всех сторон слышались различные догадки и толки, весь Париж, и особенно полиция, были заняты таинственным убийством.

Предположение, что тут происходила дуэль, вскоре оказалось ложным: за тем местом, где лежал князь Аронта, заметили следы ног и крови, они привели к глубокой канаве, где обнаружили тело кучера с огромной раной в животе. Так как на дуэль обычно не берут с собой слуг, стало ясно, что преступление совершилось иным путем.

Открытие это привело в отчаяние полицейского префекта.

В императорском кабинете, куда он явился с известием об убийстве, Луи-Наполеон объявил ему, что дело это необходимо во что бы то ни стало раскрыть в течение двадцати четырех часов, что он строжайше накажет убийцу, осмелившегося поднять руку на посла ее величества королевы Испании, находящегося под его покровительством.

Приказ императора побудил полицейского префекта объявить публично через своих чиновников, что тот, кто расследует это темное дело и отыщет преступников, получит вознаграждение в размере пяти тысяч франков.

Само собой, сразу появилось немало желающих получить его. Каждый был уверен, что именно его поиски наведут на прямой след, но обстоятельства, сопровождавшие убийство испанского посла, не прояснялись. Префект, судьи и сыщики ломали головы над тем, как могла карета попасть с улицы Лепельтье в Сен-Жерменское предместье, и, наконец, пришли к выводу, что посол и его атташе стали жертвами ревности. В пять часов они уехали с бала, стоявшие у подъезда видели, что с ними были две дамы: одна, одетая гречанкой, другая в костюме феи. Очевидно, любовники этих двух дам, скорее всего, принадлежавших к полусвету, каким-то образом завезли обоих соперников в отдаленное место и там одного из них убили.

Полицейский префект радостно ухватился за эту версию, почти убежденный в том, что испанский посол находится во власти этих убийц. Главный вопрос состоял теперь в том, кто были эти дамы.

Можно легко понять положение обеих графинь, которые, будучи придворными дамами императрицы, уже знали об этом происшествии и предпринятых полицией мерах. Эта пытка была выше их сил. Они уже хотели броситься на колени перед императрицей и сознаться в своей безрассудной выходке, но она казалась такой взволнованной, что бедные графини никак не могли решиться на этот шаг.

Наконец, им стало известно, что затея разыскивать гречанок и фей была оставлена, так как, по словам некоторых господ, видевших Ромео и дожа, те проводили своих дам только до кареты, а потом сели в свою. Но, приведенные к полицейскому префекту, свидетели эти показали еще, что в толпе около подъезда заметили двух подозрительных лиц в масках, которые разговаривали с кучером посла. Куда они потом девались, свидетели не видели, только помнят, что один из них был в каком-то непонятном черном наряде, другой — в красном костюме Мефистофеля.

Начались поиски этих двух масок. Были опрошены все костюмеры и торговцы, но это был напрасный труд. Во-первых, многие из этих господ занимались своей торговлей втайне, во-вторых, если бы полицейские действительно нашли того костюмера, которого искали, последний непременно отказался бы от всего, чтобы избежать неприятностей.

Несчастный префект поэтому должен был с глубоким прискорбием известить императора по истечении назначенного срока, что все его старания остались тщетными, ему не удалось найти ни преступников, ни самого дона Олоцагу, и можно предположить, что он находится вне пределов Парижа.

— Можно предположить! — повторил Луи-Наполеон с негодованием. — Нам непонятны подобные выражения, господин префект. Полиция и ее агенты стоят нам ежегодно миллионов, а такое убийство не может быть расследовано в течение двадцати четырех часов! В Англии и Германии подобная вещь немыслима.

— Сир, для меня величайшее несчастье заслужить вашу немилость!

— Нам необходима другая работа, любезный, — продолжал император, — служба в полиции — не отдых для отставных солдат. Нам требуются усердные слуги, господин префект, вы знаете наше мнение. Постарайтесь исполнить наш приказ!

Полицейский префект низко поклонился, счастливый тем, что отделался так легко.

В то время как в Париже разыскивали дона Олоцагу и убийц князя Аронты, первого уже везли по дороге к испанской границе. Путешествие совершилось очень скоро, потому что Кларет не жалел денег на хороших почтовых лошадей, а Жозе с напряженным вниманием следил за своим пленником, не оставляя ни на минуту одного. Фамильяры, молча сидевшие против дона Олоцаги, уже давно отняли у него всякую мысль о побеге, и он покорился своей участи. Санта Мадре готовился отомстить ему за то, что королева простила руководителя «летучей петли», он видел опасность, которой подвергался, знал, какую власть имеют святые отцы над королевой, и потому обдумывал все возможные способы спасения.

Экипаж благополучно доехал до границы, но тут столкнулся с препятствием, о существовании которого монахи не подозревали.

Большая карета с задернутыми шторами и три сопровождавших ее всадника привлекли внимание пограничной стражи, оттуда мгновенно выехал офицер и приказал кучеру остановиться. Кларет и Жозе не считали нужным повиноваться, карету окружили двадцать солдат, и кучер поневоле должен был придержать лошадей. Монахам пришлось раздвинуть занавески.

— Во имя императора, освободите меня! — крикнул дон Олоцага, увидев в окно императорские мундиры. — Я посланник ее величества королевы Испании, схваченный этими разбойниками.

— Что такое? — спросил изумленный офицер. — Кто вы такие? Откройте карету!

— Сделайте одолжение, не обращайте внимания на нашего пленника, — сказал Кларет.

— Я должен знать, кто вы такие! — настаивал офицер. — Не впервые монашеские одежды прикрывают преступления!

— Мы просим вас почтительнее отзываться о служителях церкви! Прочтите этот императорский приказ, — крикнул Жозе, подавая ему бумагу.

Офицер прочел документ и поклонился.

— Извините, господа, — сказал он с вежливостью, свойственной французам, — я не мог этого знать.

Из кареты снова раздался, а потом смолк крик о помощи.

— Свяжите его! — приказал Жозе. — Преступник чуть не поссорил нас с вами.

— Желаю вам благополучно переехать через границу и достичь цели вашего путешествия, — сказал офицер, поклонился и уехал со своим отрядом.

Счастливо отделавшись, Кларет и Жозе в следующую ночь разными окольными путями пересекли границу. Они вообще избегали больших улиц, останавливались для отдыха и смены лошадей только в монастырях, где их с готовностью снабжали всем необходимым, и после долгого путешествия, наконец, доехали до Мадрида.

Поздно ночью карета въехала на улицу Фобурго — Олоцага стал пленником инквизиции. Жозе и Кларет согласились, что его не следует оставлять в монастыре или дворце Санта Мадре, так как первые же поиски начнутся обязательно с этого места. План их был совсем другой.

Кларет постучался в ворота монастыря. Полуночное бдение уже закончилось, на дворе стояло несколько монахов. Известие об аресте ненавистного предводителя «летучей петли» с быстротой молнии распространилось по всему монастырю, и никто не заметил, как при входе Кларета во дворец в ворота выскользнул один из монахов. Для подобных исчезновений находилось много уважительных причин.

В зале Санта Мадре сидели великие инквизиторы, разговор их только что коснулся братьев, отправленных в Париж, как вдруг раздался звонок.

Через несколько секунд в зал вошел усталый Кларет, он почтительно поклонился и пролепетал какой-то благочестивый привет.

Великие инквизиторы взглянули на него.

— Какие вести принес ты святому /трибуналу, брат Кларет? — спросил его старец Антонио.

— Хорошие, благочестивые отцы: предводитель «летучей петли» в наших руках.

— Рамиро арестован! — с торжеством воскликнули Фульдженчио и Роза.

— Нам удалось привезти его сюда.

— Живого или мертвого? — быстро спросил Антонио.

— Живого, благочестивые отцы, он сидит в карете, у стен монастыря.

Великие инквизиторы вскочили со своих мест, по их лицам было видно, с каким наслаждением они готовились увидеть ненавистного предводителя «летучей петли» в своей власти и наказать его.

— Пришлось ли вам пролить кровь? — спросил Антонио.

— Атташе Аронта и кучер Коко убиты.

— Но знают ли, куда вы поехали?

— Никто не знает, куда девался Рамиро и кем пролита кровь князя Аронты.

— Однако Рамиро не может остаться в Санта Мадре, — заметил Фульдженчио, — через несколько дней начнутся розыски.

— Изабелла Бурбонская и ее новые советники потребуют отчета, — проговорил Роза, снова садясь на место.

— То, что решает Санта Мадре, стоит выше желаний Изабеллы Бурбонской. Она опять доказала свое бессилие тем, что не сдержала обещания, данного тебе, благочестивый брат Фульдженчио, во что бы то ни стало наказать смертью опасного предводителя «летучей петли». Поэтому, не из-за нее соглашаюсь я с твоим мнением, что Рамиро не следует оставлять здесь, а из-за народа, который ни о чем не должен подозревать, — произнес старик Антонио.

Кларет подошел ближе к столу, покрытому черным сукном.

— Мы предвидели ваше решение, благочестивые отцы, — сказал он, понизив голос, — и потому нашли для него другое место.

— Назови его, брат Кларет.

— Позвольте, благочестивые отцы, прежде чем я скажу его, напомнить вам просьбу, с которой я обратился к вам еще до своего отъезда.

— Мы ее знаем. Если сумеешь скрыть Рамиро, она будет исполнена.

— Место, где мы придумали спрятать Рамиро, — остров Мансанареса.

— Кто тебе сказал, что этот остров безопасен?

— За это ручается брат Жозе, спросите его, этот остров безлюден.

— Кому принадлежит он? — спросил Антонио.

— Мадридскому палачу. Остров этот отделен от его двора маленькой рекой. На нем долгое время жила его сестра.

Великие инквизиторы молчали.

— Приказывайте, благочестивые отцы, — продолжал Кларет, — куда нам отправить Рамиро;

Великие инквизиторы подошли к урне, стоявшей на столе, и бросили в нее по одному шару.

— Три белых шара, — сказал Антонио, вытрясая урну, — отправьте Рамиро на остров Мансанареса. При нем останутся трое слуг — каждую ночь их будут сменять, три человека станут следить с берега за островом; сделай так, как мы приказываем.

Кларет поклонился, скрестив руки на груди, и удалился.

Когда великие инквизиторы решили участь своего пленника, Кларет возвратился к Жозе и сообщил ему их решение. Четверо усталых слуг были заменены шестью другими, и карета снова покатилась в темную январскую ночь по улицам Мадрида к отдаленной глухой части берега, называемой Прадо Вермудес.

Когда карета стала приближаться к берегу, на некотором расстоянии от нее промелькнул какой-то человек, наблюдавший за тем, куда везут пленника, но ни монахи, ни слуги не заметили его.

Карета остановилась у самого берега. Дону Олоцаге было приказано вылезти. Несмотря на темноту, он узнал Прадо Вермудес и находившийся на противоположном берегу островок. Теперь ему стало ясно, что вместо подвалов Санта Мадре его предпочли поселить в этой безлюдной местности, где все попытки к освобождению были бы напрасны.

По приказанию Жозе двое фамильяров спустили с берега гондолу, а Кларет вернулся в карету, чтобы возвратиться на улицу Фобурго. Дон Олоцага сел в гондолу в сопровождении Жозе и пяти вооруженных сыщиков. Переехав реку, Жозе первый вышел на берег, за ним последовал Олоцага, конвоируемый четырьмя фамильярами, пятый остался в гондоле. Пробираясь сквозь кустарники, они подошли к полуразвалившейся хижине, служившей когда-то приютом Марии Непардо. В этих развалинах должен был поселиться руководитель «летучей петли». Из роскошных покоев посольского отеля на набережной д'Орфевр попасть в убогую лачугу острова Мансанареса — контраст был так резок, что дон Олоцага невольно улыбнулся.

— Здесь поселится благородный предводитель «летучей петли», могущественный дон Рамиро! — проговорил Жозе с язвительной усмешкой под громкий хохот слуг. — Ну, разве это не великолепный дворец, — продолжал он, показывая на хижину, — к тому же расположенный на острове, — это даже романтично. Немного развалившийся дворец, совершенно подходящий такому таинственному рыцарю! Не стесняйтесь, дон Рамиро, будьте, как дома, и благодарите святых Мерино и Маттео, что вас не оставили в темных подземельях Санта Мадре.

Олоцага не удостоил негодяя ответа.

— Пусть приготовят сеньору постель из сухих листьев, он нуждается в покое. Двое из вас останутся в хижине дона Рамиро, готовые каждую минуту наказать его за любую попытку к бегству или малейшее подозрительное движение. Третий станет на караул перед дверью. Вам, впрочем, нечего опасаться, так как на противоположном берегу тоже посты, но все-таки будьте как можно внимательнее и осторожнее, чтобы наш пленник не улизнул. С наступлением ночи вас сменят три других фамильяра. Теперь же будьте здоровы, дон Рамиро, и подумайте о том, что проступок против Санта Мадре не остается безнаказанным, у вас на это хватит времени. — Жозе с усмешкой поклонился пленнику.

Олоцага с двумя сыщиками вошел в хижину, третий встал перед дверью. Убедившись, что его распоряжения выполнены, монах в сопровождении четвертого фамильяра отправился к гондоле, чтобы вернуться на Прадо Вермудес. Пристав к берегу, он поставил здесь двух фамильяров наблюдать за островом и обещал в случае надобности прислать еще третьего. Затем вернулся на улицу Фобурго.

Войдя в хижину, Олоцага сел на скамейку одноглазой Непардо и задумался; фамильяры развели огонь в печи. Они нанесли сухих листьев для своего пленника, бросили ему какое-то одеяло и подали принесенный с собой хлеб, между тем как сами принялись за пучеро — любимое кушанье испанского простонародья.

Олоцага остался на скамейке, предпочтя ее постели из грязных и мокрых листьев. Один из фамильяров лег у печи и вскоре заснул, другой сел возле него, не спуская глаз с дона Олоцаги и по временам подкладывая сухие листья в печь, красноватое пламя которой мрачно освещало хижину.

Так прошло несколько часов. Вдали, на церковных башнях, пробило три часа ночи. Вдруг фамильяру, стоявшему перед дверью, послышался плеск воды, как будто от удара веслом. Он стал прислушиваться, не ветер ли это, который обламывал маленькие сучья на деревьях, и они падали в воду. Боясь позвать товарищей, чтобы не попасть в смешное положение, он пошел туда, откуда слышался шум. Окружавшие остров кустарники не позволяли далеко видеть воду, поэтому он подошел совсем близко к берегу, отойдя от хижины почти на сто шагов. Хотя он знал, что чужой не мог появиться здесь, ему все-таки было любопытно узнать причину шума, который в эту минуту повторился — казалось, будто волны ударяли об лодку.

Он собрался с духом, обеими руками раздвинул ветви и увидел в десяти шагах от себя лодку, из которой кто-то выходил.

— Подождите, Аццо, я сперва привяжу гондолу, — услышал он.

Эти слова подсказали фамильяру, что ему грозила опасность, потому что так звали бежавшего вампира. Он только собрался подойти к человеку в лодке, в котором несмотря на ночь различил старика, как кто-то схватил его за шиворот. Прежде чем он успел позвать на помощь, острый нож вонзился ему в горло.

Аццо выбрался на берег. Его спутник, пораженный жестокой расправой, не мог не содрогнуться, но затем, как бы оправдывая убийство, прошептал:

— Пусть будет проклят Санта Мадре!

— Идите скорее, один из негодяев выходит из хижины, в которой сидит арестованный Рамиро.

Старик привязал лодку к ближайшему дереву и быстро последовал за цыганом, ловко пробиравшимся между кустарниками.

— Сказал ли монах, что на острове только трое? — прошептал старик, стараясь не отставать от Аццо.

— Теперь остались только двое, одного возьмите вы, Фрацко, другого я.

Из хижины послышался крик, обращенный к караулившему перед дверью.

— Идите сюда, — глухо ответил Аццо, пытаясь' выдать себя за того, кто лежал мертвым.

Фамильяр постоял минуту в нерешительности, но затем быстро направился к тому месту, откуда прозвучал ответ. Когда он был на расстоянии нескольких шагов, из-за кустов быстро выбежал Аццо и устремился к хижине.

— Эй! — крикнул фамильяр, увидев чужого. — Кто ты такой? Остановись или я выстрелю!

Аццо бежал, не обращая внимания. Раздался выстрел, но пуля просвистела мимо.

Сыщик бросил ружье и с проклятиями пустился в погоню за цыганом, но тут увидел прицелившегося в него старого Фрацко.

— Не трогайся с места или поплатишься жизнью, — крикнул старик.

— Мошенники, вы, кажется, вырастаете как грибы из-под земли! — ответил фамильяр и стал осматривать кусты, чтобы узнать, нет ли там еще кого-нибудь. Затем он бросился на Фрацко — раздался выстрел, яростный крик сыщика означал, что пуля попала в цель, но рана, по всей вероятности, была несмертельной, потому что сыщик успел выхватить нож и вонзить его в грудь старика. Добрый Фрацко, который во что бы то ни стало хотел спасти предводителя «летучей петли», повалился на землю и прошептал свое последнее:

— Да будет проклят Санта Мадре!

Пока происходил этот поединок, Аццо достиг хижины, которая тускло освещалась красноватым пламенем догоравшего огня, и увидел, что третий фамильяр стоял перед Олоцагой, прислушиваясь к выстрелам и крикам снаружи.

Когда Аццо показался на пороге и Олоцага с радостью узнал его, участь последнего негодяя была решена.

— Пойдемте скорее, дон Рамиро, фамильяры на противоположном берегу, кажется, услышали выстрелы, мы не должны терять ни секунды, лодка ждет нас.

— Где же другие караульные?

— Один уже мертв, другой борется с Фрацко.

— Значит, вам обоим я обязан своим спасением.

— Не все еще сделано — пойдемте! — крикнул Аццо и выбежал из хижины.

Цыган тревожно озирался кругом. Вдали раздались удары весел приближавшихся с того берега фамильяров, уже слышны были их разговоры, как вдруг Аццо увидел в кустах неподвижное тело старика. Не медля ни минуты, он взвалил его себе на плечи и быстро пошел с Олоцагой к берегу, где стояла лодка.

— Они спешат на помощь товарищам, влезайте скорее в лодку! — прошептал Аццо, едва удерживая тяжелую ношу.

Олоцага прыгнул в лодку и помог цыгану положить в нее Фрацко. Когда Аццо уже оттолкнул лодку от берега и вскочил в нее, подошла гондола сыщиков. Но хитрому цыгану удалось ловким движением направить лодку под тень ветвистого кустарника, так что те не заметили ее. Не производя ни малейшего шума, проехал он еще небольшое расстояние вдоль острова и, дав Олоцаге два весла, быстро толкнул лодку на середину реки.

Большая опасность всегда придает человеку какую-то сверхъестественную силу. Аццо и спасенный руководитель «летучей петли» с такой энергией ударяли веслами, что лодка неслась, как птица. Когда они увидели, наконец, на некотором расстоянии от себя двор палача Вермудеса, к ним донеслись яростные крики фамильяров, нашедших пустую хижину.

Аццо и Олоцага причалили к берегу далеко за Прадо Вермудес, где не было никого, кто мог им помешать. Олоцага, почувствовав себя на свободе, крепко обнял цыгана и хотел немедленно же отправиться в Париж.

— Вам нечего благодарить, дон Рамиро, я только вернул свой долг.

— Если вы когда-нибудь окажетесь в нужде, вспомните Олоцагу, который всегда будет рад помочь вам.

Они пожали друг другу руки. Аццо снова взвалил на плечи мертвого Фрацко. Когда он на рассвете со своей скорбной ношей добрался до развалин замка, сколько слез и горя было там!

Бедная Жуана бросилась на безжизненное тело мужа, покрывая его бледное, холодное лицо поцелуями, но уже ничто не могло вернуть его к жизни.

Около рыдавших женщин стоял цыган, мрачно повторяя последние слова покойного Фрацко:

— Да будет проклят Санта Мадре!

Энрика и Мария перебрались на половину Жуаны, а Аццо приходил ночевать в большой зал, если дожди и холод не позволяли ему спать под открытым небом.

Жозе и Кларет снова лишились своих слуг. Один из фамильяров, найденный на острове Мансанареса и привезенный в Санта Мадре, на вопросы взбешенного Жозе, кто освободил Олоцагу, мог только ответить:

— Одного я убил, другого звали Аццо.

 

КРАСИВЫЙ ЛЕЙБ-ГВАРДЕЕЦ

Прошло несколько лет, и при мадридском дворе произошли перемены, мало соответствовавшие ожиданиям дона Серано. Надежды маршала Серано на то, что О'Доннелю удастся избавить королеву от вредного влияния королевы-матери и патеров, не оправдались. После рождения в 1857 году инфанта, принца Астурийского, королева совершенно попала под власть сестры Патрочинио, а сам О'Доннель должен был исполнять ее прихоти. Так, по настоянию монахини во время устраиваемых ею шествиях в Аранхуесский монастырь , тот под страхом лишения должности обязан был нести за ней восковую свечу.

Но вся гнусность этого положения состояла в том, что унижение военного министра Испании возмещалось золотом — О'Доннель был корыстолюбив, а Санта Мадре охотно жертвовал крупицы своих ; несметных богатств, лишь бы удержать власть.

Однако патеры не довольствовались трудами одной графини Генуэзской, они хотели еще больше опутать королеву своими сетями, цели же этой как нельзя лучше соответствовал отец Кларет.

Он сделался духовником и наставником королевы. Попеременно с сестрой Патрочинио Кларет почти неотлучно находился при Изабелле, и та скоро привыкла к святому отцу, который с каждым днем все больше и больше забирал ее в руки.

За новорожденным инфантом, от природы чрезвычайно слабым ребенком, ухаживали с такой заботливостью, которая доказывала, как важно было для королевской четы сохранить наследника престола — именно наследника престола, потому что королева больше любила свою старшую дочь, семилетнюю инфанту Марию, король же вообще не обнаруживал никакой любви к своим детям. Предписания докторов выполнялись со скрупулезной точностью, использовалось столько различных средств, что ребенок был вскормлен одними экстрактами и лекарствами. Случались минуты, когда жизнь его висела на волоске, тогда не было конца обедням и молебнам отцов Фульдженчио и Кларета. Но постепенно королева стала успокаиваться, и летом 1858 года состояние принца до того улучшилось, что его уже вывозили в открытом экипаже по улицам Мадрида, к величайшему удовлетворению народа, очень опасавшегося, чтобы трон не остался без наследника или снова не достался женщине, с чем все уже стали свыкаться, потому что между рождениями инфанты Марии и принца Астурийского прошло довольно значительное время. Маленькой принцессе уже начинали оказывать всевозможные почести как наследнице престола, поэтому восьмилетняя девочка росла страшно избалованной, тщеславной и властолюбивой. Но тем не менее, инфанта Мария была очаровательное, богато одаренное природой существо, и поэтому нельзя ставить королеве в упрек, что она обратила всю свою материнскую любовь исключительно на нее.

Казалось, при виде этого ребенка в ней воскресали воспоминания о минувшем, которые были ей дороги и которым она с удовольствием предавалась в тиши, — воспоминания о том прекрасном времени, на возвращение которого она надеялась еще и теперь.

Маршал Серано не показывался при дворе. Какое-то тайное горе, по-видимому, терзало его душу. Он достиг того, чего судьба посылает лишь немногим избранным: почестей, титулов, славы, богатства, он был любим королевой, но сердце Франциско Серано не знало покоя.

— Где ты, где нашла ты убежище, моя бедная гонимая Энрика? — шептал он ночами. — Неужели мне не суждено увидеть ни тебя, ни своего ребенка? Небо не может быть так жестоко, оно даст мне, наконец, случай вознаградить вас за все, что вы перенесли. Пресвятая Дева смилуется, она сохранит вас и приведет в мои объятия, когда пробьет счастливейший час.

В одну из таких ночей, полных мучительных раздумий и сомнений для герцога де ла Торре, во дворце королевы произошел ряд событий.

Сестра Патрочинио только что возвратилась из покоев королевы в свою молельню, как вдруг дверь тихо приотворилась и в нее просунулось отвратительное толстое лицо.

— Ты одна, благочестивая сестра?

— Войди, брат Кларет.

Дверь распахнулась, и в комнату, освещенную лампадой, горевшей перед изображением Пресвятой Девы, вошел Кларет.

— Ты звала меня? — сказал монах, приближаясь к своей прекрасной сестре.

— Я должна сообщить тебе два известия, — отвечала монахиня, — и оба одинаково важны, брат Кларет. Брат Жозе опять в Мадриде!

Он приехал вчера вечером и хочет укрыться от дона Рамиро, который ищет его.

— В Санта Мадре он в безопасности.

— Он не желает, чтобы о нем знали даже в доминиканском монастыре. Он говорит, что монастырь скрывает в своей среде шпионов, которые могли бы…

— В монастыре шпионы? — прервал ее потрясенный Кларет.

— Так думает брат Жозе после случая с доном Рамиро. Если бы в монастыре не нашлось предателей, подобное освобождение было бы невозможно. Жозе пока не поселится в Санта Мадре, потому что, кажется, он напал на след вампира, освободившего дона Рамиро. Не давая никому знать о себе, он намеревается спрятаться в каком-нибудь глухом месте, — сказала прекрасная графиня с важным, таинственным видом.

— Так укроем его в наших покоях, никто не догадается искать здесь.

— Ты угадал мои мысли, благочестивый брат, — продолжала монахиня, — но я хотела узнать твое решение, прежде чем высказать свое.

— И это тебе удалось, как и все, что ты ни пожелаешь.

— Ну, мне многое еще есть что желать, брат Кларет. Теперь другое. Видел ли ты вчера на Плацце де Палачио лейб-гвардию Изабеллы Бурбонской?

— Видел.

— Не заметил ты среди гвардейцев молодого Арану?

— Я его не знаю, кто это?

— Сын гренадского крестьянина, он уже больше года служит в лейб-гвардии.

— Ну, благочестивая сестра, дальше!

— Арана может понравиться королеве, — прошептала монахинямногозначительно.

— Ты знаешь вкус женщин…

— Во всяком случае, вкус Изабеллы.

— Ты думаешь, что этот лейб-гвардеец…

— Понравится королеве, если она увидит его вблизи, что обязательно при ее близорукости — не знаю, вымышленной или действительной.

— Королева желает все видеть вблизи, чтобы узнать хорошие стороны!

— Арана ростом почти в шесть футов, крепкого телосложения и хорош собой…

— Так что даже сама сестра Патрочинио не могла не полюбоваться им?

— Да, ради нашего святого дела. Арана очень похож на Франциско Серано! — проговорила графиня, произнеся последние слова с особенным ударением.

— Тем лучше для него. Изумляюсь твоей предусмотрительности и мудрости, благочестивая сестра.

— Арану необходимо, разумеется, при твоей помощи, брат Кларет, каким-то образом представить Изабелле Бурбонской.

— Понимаю, благочестивая сестра.

— Она должна его увидеть совсем близко, тогда заметит сходство, которое меня вчера до того поразило, что я подумала, не превратился ли испанский маршал герцог де ла Торре в лейб-гвардейца и не помолодел ли он на десять лет. Арана красивее и моложе Франциско Серано. Не мешкай! Вот все, что я хотела тебе сообщить, благочестивый брат, теперь очередь за тобой.

— Все будет сделано. Позволь мне полюбоваться тобой, сестра Патрочинио! — прошептал Кларет, подходя к прекрасной монахине. — Ты так мудра, как и прекрасна.

— Изабелла от скуки начинает заниматься государственными делами, и этого не следует допускать. Мысли ее должны быть направлены в совершенно другую сторону, — продолжала монахиня, пристально глядя на брата Кларета,

Прекрасная графиня, улыбаясь, опустила руку, которой придерживала широкий коричневый плащ. Кларет наклонился, чтобы схватить ее и прижать к своим горячим губам, но графиня, будто считая это движение неприличным для служителя церкви, быстро убрала руку. Кларет стал на колени и губы его прижались к ее прекрасному стану, монахиня подала ему обе руки, широкие рукава плаща откинулись, и Кларет, жадно пожиравший ее глазами, вдруг увидел на левой руке графини белый, резко отличавшийся от цвета кожи, рубец — знак ссыльных на галеры.

Кларет вздрогнул, он не знал бурного прошлого благочестивой сестры. Чтобы не выдать своего волнения, он снова наклонился и поцеловал руку графини.

Монах внутренне торжествовал, хотя внешне ничем не выдал своего волнения. На мраморном же лице графини Генуэзской оставалась все та же ледяная улыбка. Она не заметила, что Кларет открыл тайну ее жизни, — тайну, которая в состоянии лишить ее высокого положения при дворе, каким бы прочным оно ни было.

Вечером следующего дня на самом видном месте дворца, при входе в парк, медленно расхаживал высокий солдат с обнаженной шпагой. Читатель, вероятно, помнит, что раньше здесь находилась запирающаяся дверь, потому что во время регентства Марии-Христины и Эспартеро парк этот очень мало посещали. Теперь же по приказанию королевы дверь сняли, остался открытый портал, перед которым стоял пост.

Запущенный парк по желанию Изабеллы привели в порядок, и он стал любимейшим местом ее прогулок. Она часто приходила сюда подышать свежим воздухом или помечтать. Чтобы никто не беспокоил королеву в эти часы, перед входом в парк на террасе, окруженной деревьями, находился солдат королевской гвардии.

И сегодня вечером, как обычно, на посту стоял часовой — красивый стройный мужчина. Его высокий лоб, густые черные волосы, тщательно приглаженные у висков, были прикрыты каской. Тонкий нос с горбинкой и блестящие черные глаза живо напоминали Франциско Серано, во всей фигуре этого солдата было что-то аристократическое, величественное. Судя по надменному выражению лица и важной поступи, он понимал достоинства своей внешности. Он знал, что, хотя привлекательная наружность — его единственное достояние, люди часто бывали обязаны именно ей своим счастьем.

Красивый лейб-гвардеец, расхаживая взад и вперед по террасе, освещенной мягкими лучами заходящего солнца, думал о том, что настанет час, когда и ему улыбнется счастье, и твердо решил не упустить его. К террасе приблизился Кларет и остановился, глядя на красивого молодого человека.

— Сын мой, — начал монах с добродушной улыбкой, — как тебя зовут?

— Арана, благочестивый отец, — отвечал солдат, приняв почтительную позу.

— Арана, родом из Мадрида? — уточнил монах, хотя хорошо знал место рождения лейб-гвардейца.

— Нет, благочестивый отец, моя родина Гренада.

— Прекрасный город! У тебя нет тоски по родине?

— Да, иногда бывает, благочестивый отец, но теперь не так часто, как прежде, нам некогда об этом думать, к тому же мне не счастливилось на родине.

— Значит, ты доволен, что сделался солдатом ее величества королевы?

— Был бы еще больше доволен, если бы предвиделась война, в которой можно отличиться.

— Это не богоугодное желание, сын мой!

— Да жизнь-то в казармах уж больно однообразна, благочестивый отец.

— Мне кажется, что тебе нечего на это жаловаться, на своем посту ты видишь больше других.

— Да, меня даже поразил сегодняшний приказ стать на караул, потому что очередь не моя.

— Тебя с удовольствием будут видеть на этом месте, твоя представительная внешность к нему подходит. Ее величество королева вечером часто посещает этот парк одна, поэтому необходимо, чтобы на посту стоял человек, который в случае надобности мог оказать ей помощь, — проговорил Кларет, посматривая на аллею.

— Возможно, вы правы, благочестивый отец.

— Ты охотно пожертвовал бы жизнью ради королевы, — продолжал монах, — служить церкви и королеве — вот задача нашей жизни. Видел ли ты когда-нибудь королеву?

— Да, издали, с придворной дамой.

— Что, тебя, небось, пробрало?

— Да, благочестивый отец, странное чувство овладело мной при виде королевы.

Кларет заметил, что по аллее шли две женщины, королева не любила, чтобы во время этих прогулок ее сопровождали адъютанты и лакеи. Изабелла вышла в платье из легкой, прозрачной ткани, затканной золотыми цветами, шедшая рядом с ней маркиза де Бевиль была в палевом, шелковом платье. В волосах вместо всякого украшения у обеих были живые цветы. Королева увидела Кларета, разговаривавшего с дежурным лейб-гвардейцем и, остановив маркизу жестом, стала под тенью портала, чтобы услышать, о чем говорили эти два человека, по-видимому, не замечавших ее.

— Служить церкви и королеве — вот задача нашей жизни! — повторил Кларет.

— Дай Бог, чтобы мне посчастливилось на службе у королевы, — отвечал красивый лейб-гвардеец, улыбаясь, — ведь у нее не один солдат дослужился до генерала.

— Надейся на то, что и тебе это удастся.

— О благочестивый отец, на днях, когда я увидел королеву в тени каштановых деревьев, у меня возникла мысль подойти к ней, броситься на колени и просить о протекции. Плохо тому, у кого нет богатства и знатного родственника.

Изабелла улыбнулась, услышав эти простодушные слова красивого солдата, вынула золотую, украшенную бриллиантами, лорнетку, чтобы рассмотреть его; она нашла, что он довольно недурен собой.

— Приведи это намерение в исполнение, любезный Арана, — ответил монах с добродушной улыбкой, — королева очень добрая и проницательная женщина, она легко распознает, кто создан для славы. Уже не один обязан ей своим возвышением — я имею в виду маршала Серано, на которого ты так поразительно похож.

Кларет произнес последние слова особенно четко. Изабелла, еще пристальнее посмотрела на гвардейца.

— Если бы вы замолвили ее величеству словечко за солдата Арану, благочестивый отец!

— Для человека достойного я с удовольствием сделаю все, что могу, и даже на днях доложу королеве о тебе, так как ты…

— Вы это можете сделать сейчас, благочестивый отец, — прервала королева Кларета, приближаясь к террасе и улыбаясь при виде их смущения, которое монах отлично изобразил на своем лице, — отрадно видеть, что наш духовник так печется о нас и о других.

Арана, пораженный внезапным появлением королевы и ее придворной дамы, быстро возвратился на свой пост и принял надлежащую позу.

— Следуй за нами, любезный, — продолжала королева, ласково, — мы хотим узнать, в чем состоит счастье солдата нашей гвардии и что он хочет просить у нас. Представь себе, — обратилась Изабелла к бледному Аране, все еще стоявшему перед ней, вытянувшись во фронт, — что ты, увидев королеву в этом парке, ослушавшись приказа, бросился бы перед ней на колени — в чем состояла бы твоя просьба?

— Этого нельзя так скоро решить, ваше величество, — ответил Арана, — ваше внезапное появление лишило меня смелости. Мне кажется, что я не мог бы теперь произнести ни одного слова, не только потому, что они все вылетели из головы, но и…

Гвардеец остановился, глядя на улыбавшуюся маркизу и стоявшего возле нее Кларета, Изабелла выслушала бесхитростные слова солдата и приказала ему следовать за собой.

Арана колебался, не осмеливаясь оставить пост.

— Королева приказывает — может быть, это избавит тебя от наказания. Кто твой ближайший начальник?

— Лейтенант Рамиро, ваше величество!

— Лейтенант Рамиро? — повторила королева. — Что, он еще очень молод?

— Да, ваше величество, ему еще нет двадцати лет.

— Если мы не ошибаемся, он близкий родственник дона Олоцаги. Дон Рамиро простит тебя, если ты скажешь, что оставил пост по приказу королевы.

— Я охотно подвергнусь наказанию, ваше величество, — отвечал Арана, которому стало ясно, что сегодня настал его час.

— Это нам нравится. Мы любим солдат, которые ничего не боятся! — сказала королева, приближаясь с ним к темной крытой аллее. Отец Кларет усердно старался не только занимать маркизу разговором, но и сдерживать ее шаги, так что они, наконец, отстали от королевы на большое расстояние.

— Нам кажется, — продолжала Изабелла, — что ты выражаешь мнение большинства своих товарищей, и, чтобы никто не мог сказать, что королева слишком отдаляется от армии и ее солдат, мы желаем исполнить твою просьбу.

— Я не думал, что ваше величество будет так добры к простому гвардейцу.

Изабелла улыбнулась.

— Уже более трех лет, — вымолвил Арана, — я усердно служу вашему величеству, но до сих пор не получил никакого повышения. Три года я безропотно переносил эту несправедливость, убедившись, что никто не замолвит за меня слово, я решился броситься в ноги вашему величеству и стать просителем за себя самого.

— Это самое лучшее, что ты мог сделать, любезный, мы позаботимся о том, чтобы с тобой поступили по справедливости. Мы думаем, что офицерская шпага отлично пойдет тебе! Надеемся, что скоро настанет случай, который приведет в исполнение наши слова и случай этот будет тебе приятен.

— Сражаться за ваше величество и наше прекрасное отечество — вот мое величайшее желание.

— Ты это говоришь откровенно, мы видим! — проговорила Изабелла, милостиво улыбаясь. Она взглянула на прекрасно сложенного солдата и невольно подумала, что ей, королеве, достался в мужья самый жалкий и невзрачный из мужчин.

Вдруг в кустах смежной аллеи послышался шум, как будто кто-то быстро пробирался к ним, ломая сучья деревьев. Возможно ли это: парк со всех сторон окружен стеной, впрочем, кто-нибудь мог последовать за королевой и маркизой из дворца, "потому что караульный был при ней, а маркиза — но куда девалась маркиза? Изабелла стала с беспокойством оглядываться — ни маркизы, ни патера Кларета не было видно, она оказалась одна в темной аллее, с солдатом ее гвардии.

Шум стал явственнее. Изабелла не знала, остановиться ли ей, положившись на Арану, или позвать маркизу. Внезапно перед ней вырос какой-то человек.

Королева отступила назад, но в ту же минуту человек этот в длинном разорванном коричневом плаще и надвинутой на лоб помятой дырявой шляпе бросился перед ней на колени, протягивая руки.

Арана быстро подбежал к ней. Изабелла, в голове которой мелькнула мысль, что это может быть покушение, дрожа, схватила его за руки.

— Сжалься, королева, — проговорил незнакомец хриплым голосом, — я пропал, если ты мне не поможешь, мне надо тысячу реалов, или они запрут меня в дом умалишенных! Только тысячу реалов, чтобы спасти человека!

Изабелла с ужасом посмотрела на незнакомца, сорвавшего шляпу с головы и отбросившего ее далеко от себя — она увидела бледное, искаженное болезнью и нуждой лицо и широко раскрытые глаза. Арана, подняв шпагу, стал между королевой и наглым незнакомцем.

— Какое счастье, что ты при нас, — прошептала Изабелла, взглянув на защитившего ее гвардейца.

— Сжалься, королева, — канючил незнакомец, — сжалься над Веей, бедным Веей, которому не достает только тысячи реалов, чтобы довершить великую тайну, которую я тебе потом сообщу. Защити меня, королева, они говорят, что я сумасшедший, потому что завидуют моему успеху.

К этому времени подоспели Кларет и маркиза. Лицо Паулы выражало ужас, Кларету же было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться, что сумасшедший нищий прекрасно исполняет свою роль; королева крепко держала руку Араны в своей и так близко стояла около него, что не могла не заметить его красоты.

Лейб-гвардеец хотел схватить стоявшего на коленях нищего, но Изабелла остановила его.

— Пощади его! — проговорила она и взглянула на Арану, благородные черты которого действительно напоминали ей человека, которого она любила больше всех на свете.

— Только тысячу реалов для бедного Вей, королева! Тогда он может довершить великую тайну! Я вам даже скажу, в чем она состоит. Я делаю бриллианты — бриллианты из угля. Мне не достает только тысячи реалов. Убейте их, они хотят украсть мою тайну, они хотят запереть меня в дом умалишенных, чтобы забрать мои бриллианты. Дайте тысячу реалов бедному Bee!

— Ваше величество, возвратитесь лучше во дворец, Арана проводит вас, — прошептал Кларет, — а я справлюсь с бедным сумасшедшим.

— Благочестивый отец прав, — отвечала королева, — нам от души жаль бедняка. Позаботьтесь о том, чтобы он был помещен в лечебное заведение.

— Вы уходите? Вы не даете бедному Bee тысячи реалов? Тогда все потеряно, я не могу зажечь огня. Но, кто знает, огонь может сделаться неукротимым, он может вспыхнуть над моей головой и поглотить весь свет. Вы идете, вы не даете бедному Bee тысячи реалов?

Королева, все еще держа руку Араны, страшно взволнованная этим происшествием, возвратилась на террасу, оставив Кларета с сумасшедшим.

— Твое желание исполнено, — сказала Изабелла, обращаясь к лейб-гвардейцу, — ты офицер. Пусть никто не скажет, что королева Испании не умеет вознаграждать. Мы сейчас отдадим приказ маршалу О'Доннелю, следуй за нами в наши покои!

Арана нагнулся, чтобы поцеловать королеве руку. Изабелла удостоила его этой милости и воспользовалась минутой, чтобы при свете горевших близ дворца канделябр убедиться, что она не ошиблась — Арана действительно был очень похож на любимого ею человека, и она стала еще милостивее к прекрасному молодому офицеру.

Кларет, оставшись наедине с нищим, довольно улыбнулся — ловко задуманный план шел, как по маслу.

— Следуй за мной, — сказал Кларет, — я заплачу тебе.

— Выходит, прав был тот добрый человек, что посоветовал мне перелезть через стену королевского парка! — вскричал нищий.

— Не говори так громко, а то не получишь денег.

— Я нем, как могила, идите вперед, я последую за вами, — проговорил умалишенный.

Дойдя до Плаццы де Палачио, монах сунул нищему десять золотых монет и быстро отделался от него.

Королева вскоре так полюбила молодого Арану, что он с помощью сестры Патрочинио уже через несколько дней получил свободный доступ в ее покои; расчет монахини на то, что сходство лейб-гвардейца с Франциско Серано подействует на Изабеллу, оказался верен.

Никто не подозревал об этой придворной интриге, никто не знал, как ловко святые отцы Санта Мадре сумели доставить королеве развлечение, никто не догадывался, что Арана был орудием иезуитов, — орудием, которое, как мы увидим далее, они тотчас заменили другим, убедившись, что оно перестало слепо повиноваться им и утратило свою силу. Зная общую ненависть народа к инквизиции, святые отцы действовали крайне осторожно и обдуманно.

Одно название Санта Мадре вызывало в людях такой ужас и отвращение, что великие инквизиторы сочли лучшим заменить его другим, надеясь таким образом отвести от себя гнев народа. С этого времени святые отцы Санта Мадре стали именовать себя обществом святого Викентия, тем более, что этот святой, изображение которого висело в зале святого трибунала, служил примером их благочестивому братству. Общество святого Викентия существует в Испании и в настоящее время, устояв против последней революции, и, может быть, не одно темное дело своим происхождением обязано ему.

В то время, как Арана развлекал королеву, Франциско Серано имел счастье снова увидеть в Мадриде, хотя и на короткое время, своего старого друга Жуана Прима, возвратившегося из Марокко.

Но Прим недолго оставался в Мадриде — ум его жаждал деятельности, к тому же ему было тяжело видеть происшедшие при дворе перемены. Он, разумеется, получил аудиенцию у королевы, но взор его с изумлением остановился на Аране, который осмелился присутствовать при ней. Прим удивленно покачал головой, выйдя из зала и встретив в коридоре сестру Патрочинио и святых отцов.

— Какой тяжелый воздух в Мадриде! — сказал он. — Дай Бог, чтобы тут опять не поднялась буря! Королева, кажется, идет по стопам Марии-Христины.

— Я еще надеюсь, что все изменится, — ответил Серано.

— Пусть будет, что будет! — проговорил Топете. — Мы остаемся теми же и, если потребуется, сойдемся опять, чтобы защитить и спасти королеву и наше общество.

— Да, если королева уже не принадлежит другим и не покинула нас!

— Вы здесь и позовете нас. Прощайте! Поеду, посмотрю, как поживает наш дипломат в Париже.

— В своем последнем письме Олоцага просит меня выхлопотать для молодого Рамиро, состоящего в полку Олано, отпуск, — обратился Серано к Приму, — по-видимому, он очень соскучился по нему.

— Олоцага соскучился по нему? Значит, он здорово изменился! — отвечал Прим.

— Рамиро, как мне кажется, тесно связан с ним какими-то узами. Теперь самое лучшее время для отпуска. Возьми его с собой в Париж.

— Я могу доставить удовольствие нашему старому другу, чтобы убедиться, что он вовсе не такой холодный человек, каким всегда казался, что и у него есть сердце.

— Под дипломатической холодностью Салюстиана скрывается такое теплое сердце, какого я никогда не подозревал в нем, — заметил Серано, крепко пожимая Приму руку на прощанье, — кланяйся ему от души.

На следующий день Прим отправился в Париж в сопровождении молодого офицера Рамиро, получившего при содействии Серано отпуск на неопределенное время. Высокое почтение, которое оказывал Рамиро другу дона Олоцаги, скоро переросло в искреннюю дружбу, и Прим все больше стал замечать сходство молодого офицера с бывшим капитаном королевской гвардии — те же изящные манеры, та же любезность.

Он уже тысячу раз порывался спросить Рамиро, кем тот приходится дону Олоцаге, но его всегда что-то удерживало от этого, может быть, не совсем уместного вопроса, и, глядя на молодого офицера или слушая его, он только улыбался и повторял про себя, покачивая головой: «Весь в капитана — весь в нашего Салюстиана».

Но Рамиро не замечал красноречивых взглядов графа Рейса. Между молодым человеком и горячо любившим его доном Олоцагой установились странные отношения: ни разу ни один из них не заводил об них речь, ни разу не было задано ни одного вопроса.

Евгения Монтихо, поручая мальчика дону Салюстиану, сказала ребенку:

— Это твой отец, Рамиро, полюби его и сделайся хорошим человеком.

Слова эти быстро изгладились из памяти мальчика, так как он не остался с доном Олоцагой, а жил у Жуаны и Фрацко, которых, подобно маленькой Марии, скоро привык звать матерью и отцом. А так как Фрацко предпочел ничего не говорить мальчику о том, что касалось его происхождения, ребенок стал называть доброго сеньора, которого не знал прежде, дядей.

Теперь же Рамиро был в том возрасте, когда начинают интересоваться своим происхождением, и ему, разумеется, было крайне мучительно и неприятно ничего не знать о своих родителях и предках.

Приехав в Париж, граф Рейс тотчас отправился с молодым Рамиро на набережную д'Орфевр, в испанское посольство. Нельзя описать той радости, с которой встретились старые друзья! Наблюдая украдкой за Олоцагой и молодым офицером, Прим прошептал: «Без сомнения, это отец и сын».

 

МАРИАННА ДЕЛЬ КАСТРО

В доме испанского посла, где после смерти князя Аронты водворилась тишина, с приездом Прима и Рамиро закипела веселая жизнь.

Олоцага заботился о том, чтобы гости не скучали и показывал им Париж. Однажды в солнечный апрельский день они отправились в открытом экипаже в Булонский лес. Воспользовавшись хорошей погодой, сюда съехался весь высший свет. Между экипажами, раскланиваясь во все стороны, наводя лорнеты и переглядываясь с прелестными дамами полусвета или с молоденькими женами стариков, гарцевали офицеры и молодые денди с фиалками в петлицах. Экипаж испанского посла смешался с рядами карет и колясок. Олоцага показывал Приму своих знакомых из высшего круга и подшучивал над Рамиро, который подметил, что в Париже гораздо больше красивых девушек, чем в Мадриде.

Внезапно вдали показался известный всем экипаж императора, с форейторами, егерями и кучером в ливрее с серебряными галунами. Стали расчищать дорогу. Кучер дона Олоцаги, извещенный лакеем Педро о приближении императорской кареты, повернул лошадей так, чтобы встретиться с ней. Олоцага мысленно похвалил кучера за то, что он, не получив приказания, сам догадался так сделать, и с нетерпением ждал, когда подъедет экипаж, в котором сидела императрица с графиней де Салиньон. Карета императрицы ехала медленнее, чем обычно: проскакали форейторы, показались прекрасные, серые в яблоках лошади — испанский посол и его гости низко поклонились. Евгения, узнав его, милостиво ответила на поклон и взглянула на сидевшего около него Рамиро. Олоцага успел заметить волнение, мгновенно вспыхнувшее на ее прекрасном лице, карета промчалась, и минута встречи пролетела.

— Какой милостивый поклон! — улыбаясь, заметил Прим, которому так шел генеральский мундир с орденами и знаками отличия, что взоры многих дам останавливались на экипаже испанского посла.

— Я скоро буду иметь честь представить вас их величествам, — проговорил Олоцага.

— Императрица испанка? — спросил Рамиро.

— Кажется, что так, — ответил Прим.

— Мне показалось, что она так же любезна, как и прекрасна, не знаю, почему меня так обрадовало твое обещание представить нас ей, — продолжал Рамиро, обращаясь к дону Олоцаге.

Олоцага сделал вид, что не расслышал этих слов, хотя они вызвали в нем бурю чувств. Он с горечью вспомнил, что Рамиро до сих пор ничего не знает о своем происхождении и что рано или поздно ему придется раскрыть эту тайну.

Прим, с удовольствием разглядывая восхитительных парижанок, обратил внимание на один экипаж. В нем сидели две, по-видимому, очень знатные дамы: одна была стара, другой, с немного смуглым цветом кожи, тонкими чертами лица и блестящими, черными глазами, было не более двадцати лет. На ее пышных волосах держалась изящная шляпка с длинной белой вуалью; бархат и шелк ярких цветов составляли туалет обеих дам.

Экипаж этот не ускользнул и от взоров дона Олоцаги, причем он тотчас же заметил, что дамы эти иностранки. Затем внимание обоих переключилось на другой экипаж, в котором сидел темнокожий египетский принц Набаба со своим воспитателем.

Когда экипаж дона Олоцаги повернул назад в посольство, где был назначен парадный обед, мимо него пронеслась коляска с двумя иностранками, и что-то порхнуло в воздухе. Прим быстро и ловко протянул руку и схватил тонкую дорогую вуаль, которую, очевидно, сдуло ветром с головы прекрасной незнакомки. Коляска была уже далеко, они же торопились к обеду, поэтому Прим решил оставить у себя вуаль, на краю которой нашел вытканную золотой нитью метку М. de С. Олоцага, смеясь, заметил, что находка эта дает графу Рейсу, любителю приключений, случай подойти к двум незнакомым дамам и составить себе знакомство, которое может иметь самые блестящие результаты.

Час спустя в залах испанского посольства собралось большое изысканное общество мужчин, и зазвенели тонкие английские бокалы с дорогими винами. Молодой герцог Граммон после произнесенного доном Олоцагой тоста за здоровье императора и императрицы предложил тост и за здоровье королевы и короля испанских, после чего маркиз де Бомари обратился к дону Олоцаге и его друзьям с речью, по его словам, импровизированной, однако Салюстиан сильно усомнился в этом, зная привычку маркиза искать себе расположение тех, которые могли быть ему полезны. Маркиз, понимая положение Олоцаги при дворе и желая заслужить милость императора, продумал и заранее подготовил свою речь, исполненную разных любезностей и лести.

Олоцага ответил ему действительно импровизированными стихами, в которых остроумно заметил, что маркиз любезен и нежен, как пожилая дама, которая еще желает покорять сердца.

Гости смеялись, чокались и хвалили изысканные закуски. Герцог Граммон заговорил с доном Олоцагой о загадочном происшествии с князем Аронтой, Прим вступил в оживленную беседу с маркизом де Бомари. Они коснулись темы брака, и маркиз не мог не подивиться тому, что Олоцага еще не выбрал себе подруги жизни.

— Вот я, — заговорил он, самодовольно улыбаясь, — избрал правильный путь.

— И, как видно, очень довольны этим? — спросил Прим.

— Иначе и быть не может, многоуважаемый граф, я выбрал именно то, что необходимо в наше время. Хотя мое состояние довольно значительное, но дама моего сердца владеет таким богатством, что мы можем весьма приятно устроить свою жизнь.

— Значит, брак по расчету? — смеясь, заметил Прим.

— Иначе и быть не может, дорогой граф, — отвечал маркиз, — прошу покорно, ведь мы не идеалисты. Берите пример с меня, я счастливейший жених в мире.

— Значит, вы уже обручены?

— Еще не совсем, есть маленькое препятствие — упрямая тетка, с мужем которой я однажды дрался на дуэли.

— Следовательно, вы уже давно знакомы с семейством вашей невесты?

— В какой-то степени. Я был в ссоре с братом ее отца. Но с тех пор прошло уже более десяти лет.

— Ну, главное в самой даме; если вам удалось овладеть этой очаровательной крепостью, то легко справиться с остальными препятствиями, — шутил Прим.

— Однако овладеть этой крепостью не так-то легко, я приступил к ее осаде. Это, в самом деле, интересно! Представьте себе — молодая мексиканка, миллионерша!

— Мексиканка! Это вдвое забавно, — проговорил Прим, переглянувшись с Рамиро, который насилу мог удержаться от смеха, — и к тому же миллионерша! Вы достойны зависти, маркиз.

— Еще бы! Мне уж многие это говорили. К тому же моя невеста — вы не поверите, граф, какие драгоценные качества соединяет в себе это очаровательное создание — прекрасна и умна.

— Вы серьезно возбуждаете во мне зависть, маркиз, — красива, умна, богата.

— И горяча, как все мексиканки, — прервал его маркиз, — да, да, дорогой граф, я долго искал невесту в высших кругах, но все возвращался к этому прекрасному созданию.

— Которое, вероятно, и вас горячо любит.

— Послушайте, граф, вы настоящий вояка, вы все хотите брать штурмом! Вы должны научиться, мой дорогой, осторожно и нежно обходиться с дамами. Выпьем лучше за мое скорое обручение!

Маркиз де Бомари, уже не молодой человек, с искусно выкрашенными волосами и кокетливо закрученными усами, забыл, что предательские морщины около глаз не так легко скрыть, как седые волосы. Тем не менее он все еще разыгрывал роль молодого денди и считал себя покорителем женских сердец. Попав с помощью своего дяди министра в высшие круги общества и даже бывая при дворе, он считал решенным, что дама, на которую он обратил внимание, охотно станет его женой. Поэтому он находился в самом веселом расположении духа, шутил, острил, сочинял плохие стихи, на которые, как он уверял, его вдохновляла прекрасная, богатая и умная мексиканка, и клялся графу Рейсу в дружбе. Прим, потешаясь над влюбленным маркизом, слушал его рассказы.

Когда гости встали из-за стола и перешли в маленькие боковые залы, чтобы курить сигары и пить кофе, Прим, желая показать герцогу Граммону несколько картин, пошел через столовую в свои комнаты. Вдруг он заметил на полу зала, откуда только что вышли гости, маленькую розовую записку, он быстро поднял ее и увидел, что она без адреса.

— Посмотрим, что в ней, — проговорил он, разворачивая бумагу, — а, женский почерк, это интересно!

Записка, написанная изящным тонким почерком, заинтриговала Прима:

«Мне было невозможно исполнить вчера вашу просьбу и обменяться с вами несколькими словами. Поэтому жду вас сегодня в десять часов вечера на краю леса, по дороге в Версаль. Я выбираю это немного глухое место потому, что не хочу быть подслушанной, и потому, наконец, что люблю все необычное и загадочное.

Марианна».

Прим широко раскрыл глаза и еще раз прочитал надушенную записку.

— «Потому что люблю все необычное и загадочное» — это мне нравится и сильно возбуждает мое любопытство! — прошептал он, пряча находку в карман. — Если бы только знать, кто из гостей имел счастье получить это странное приглашение и несчастье потерять его. Марианна… я во что бы то ни стало хочу узнать, кто эта Марианна, которая не боится идти в десять часов вечера в лес по дороге в Версаль. Живо, Жуан, не будь дураком, выясни, кто эта Марианна и тот неосторожный, потерявший письмо.

Прим быстро вернулся в зал, показал герцогу Граммону картины и с удовлетворением увидел, что гости начали разъезжаться. Никем не замеченный, он прошел в свои комнаты, накинул плащ и приказал оседлать лошадь.

Через четверть часа он уже скакал по улицам Парижа и, наконец, благополучно достиг Версальского шоссе.

«Это будет чудное приключение! — пробормотал он. — Я не простил бы себе, если бы не воспользовался случаем разузнать, кто эта странная Марианна. Надеюсь, что приеду раньше незнакомца, потерявшего записку. Прим, ты в самом деле неисправимый искатель приключений», — заключил всадник свой монолог и поскакал дальше. Темный вечер, луна, — все это как нельзя лучше подходило к предприятию графа Рейса, который невольно вспомнил молодость, когда вместе с друзьями не раз совершал подобные вылазки.

Наконец, он увидел недалеко от себя темное место, за которым, по всей вероятности, начинался таинственный лесок. Он не ошибся: тут действительно стояли деревья. Прим огляделся, но никого не заметил, ему пришла мысль, что записка была просто от какой-нибудь эксцентричной женщины.

Однако он все-таки соскочил с седла, привязал лошадь к дереву и пустился в путь пешком. В ту минуту, когда он, свернув с дороги, стал приближаться к лесу, перед ним, как из-под земли выросла какая-то фигура. Прим приготовился вытащить шпагу, но увидел женщину с очень темным цветом лица, закутанную в длинный светлый балахон.

— Кто здесь? — вскрикнула женщина.

— Отвечайте, кто вы — приказал Прим.

— Я Лиди, служанка, а вы маркиз? — проговорила на ломаном французском языке женщина, в которой Прим узнал индианку. Открытие это поразило его — откуда явилась она сюда? Не она ли загадочная Марианна? Но нет, она назвала себя Лиди, служанкой.

— Вы маркиз или кто другой, отвечайте! — почти грозно повторила темнокожая.

— Отчего вы все спрашиваете, Лиди, маркиз ли я? — твердо проговорил Прим и затем продолжал почти шепотом: — Марианна?

— О, идите за мной! Донна Марианна ждет маркиза! — ответила, обрадовавшись, индианка и пошла вперед.

Дело стало проясняться: Марианна — госпожа этой Лиди, ждала маркиза. Но что, если внезапно явится тот другой? Прим с беспокойством оглянулся на дорогу, но там все было по-прежнему тихо, и он последовал за служанкой. В нескольких шагах от себя граф увидел даму в длинной темной накидке, но не мог разглядеть ее лица, скрытого вуалью.

— Донна Марианна, — сказала Лиди, — маркиз!

— Маркиз, — проговорила незнакомка на хорошем французском языке, — получили вы мое письмо?

— Да, я был так счастлив, — прошептал Прим, поклонившись.

— Я страшно рисковала, посылая его, и этим доказала, что хочу тотчас же ответить на вопрос, который вы мне задали.

— Я сгораю от нетерпения услышать ответ, донна Марианна!

— Умерьте свое нетерпение: ответ, возможно, будет не таким приятным. Получали вы когда-нибудь отказы, маркиз?

— Нет, сударыня.

— Тогда мы ошиблись с тетей Луизой. Мы думали, что вы теперь уже не так обидчивы! — смеясь, проговорила незнакомка.

— Что мне предстоит, донна Марианна? Но приподнимите, по крайней мере, вуаль, чтобы я мог видеть выражение вашего прекрасного лица, когда будете произносить свой приговор.

Прим, чтобы не быть узнанным, плотнее закутался в плащ и приблизился к незнакомке.

— Вы до сих пор ничего не рассказывали мне, что произошло между вами и моим дядей дель Кастро, — продолжала Марианна, — я только что узнала от тети Луизы, которая глубоко вас ненавидит, что была дуэль…

— Дуэль?

— Между вами и братом моего отца.

Прим вздрогнул, он понял все: Марианна была той мексиканкой, о которой упоминал маркиз де Бомари. Она ждала его, это он потерял письмо. С удвоенным интересом граф посмотрел на незнакомку.

— Вы можете судить поэтому, маркиз, что я чувствую. Ненависть моей тети такова, что я, во избежание неприятной сцены, не осмелилась пригласить вас к себе.

— Это очень любезно с вашей стороны, сеньора, но позвольте взглянуть на ваше лицо! — прошептал Прим, посмеиваясь над собой, но желая, во что бы то ни стало увидеть прекрасную мексиканку.

— Я просила вас сюда для того, чтобы сказать, что слишком люблю своих родных, чтобы выйти замуж за человека, который дрался на дуэли с братом моего отца и нанес ему опасную рану, — проговорила Марианна, откидывая вуаль.

Прим не нашел слов для ответа: он увидел молодую даму, которой любовался во время прогулки в Булонском лесу. Забыв все, граф подошел к очаровательной женщине, взял ее маленькую руку и прижал к губам.

Внезапно Марианна, увидев, что перед ней стоял незнакомец, вскрикнула и отшатнулась.

— Что это такое, любезный сеньор? Я думала, вы маркиз…

— Я маркиз, донна Марианна.

— Но не маркиз де Бомари?

— Я маркиз де лос Кастильейос, граф Рейс.

— Но зачем вы обманули меня?

— Тысячу раз прошу извинения, донна Марианна, — сказал Прим, — но я не обманул вас — вот доказательство.

Он преклонил колено и передал изумленной даме розовую записку.

— Но как она попала к вам?

— На ней не было адреса. Я нашел ее и поспешил сюда.

— Значит, маркиз потерял ее!

— Он недостаточно берег ее, донна Марианна, я бы носил ее на сердце.

— Но я совсем не имею чести знать вас…

— Однако маркиз де лос Кастильейос, генерал королевы Испании, имеет честь вас знать.

— Как так?

— Эта маленькая тайна скоро разъяснится. Катались вы сегодня с вашей тетушкой в Булонском лесу?

— Да, мы сегодня перед обедом были там.

— И не имели ли вы несчастья, которое, впрочем, составило мое счастье, потерять белую вуаль?

— Да, да, помню.

— Мне суждено было поймать эту вуаль, и я прошу позволения вручить вам ее.

— Если не ошибаюсь, сюда идет маркиз де Бомари. Лиди, этот господин не тот, кого мы ждали, но не говори ничего маркизу, я хочу побеседовать с ним здесь. Вас же, господин граф, я попрошу не медлить. Вы сами знаете, какие неприятности могут последовать, если маркиз застанет вас со мной.

— Вы думаете о той дуэли, донна Марианна? — отвечал Прим.

— Нет, но он может меня компрометировать.

— Ну, это не сойдет ему с рук!

— Однако прошу вас оставить мне письмо и незаметно удалиться.

— С условием, донна Марианна.

— Говорите скорее, граф.

— Что позволите мне вручить вам на днях найденную вуаль.

— С удовольствием, граф. Я живу с тетей Луизой в Град Отеле, на улице Риволи.

— Тысячу раз благодарю за милость! Я спешу, чтобы не лишить вас удовольствия принять маркиза де Бомари, — проговорил Прим с усмешкой, целуя руку донне Марианне, — и сгораю от нетерпения снова увидеть вас.

— Он идет…

— Прощайте, донна Марианна.

Прекрасная мексиканка улыбнулась графу Рейсу, тот, еще раз поклонившись, быстро удалился.

— Он, кажется, так же как и я, любит все необычное и загадочное — странный господин, — прошептала Марианна.

— Бедный, — усмехнулся Прим, увидев маркиза, спешившего к своей даме, — ты уже собираешься назвать ее своей, но я почти уверен, что этого никогда не будет. Мне кажется, что я сделаюсь твоим соперником, потому что донна Марианна дель Кастро в самом деле прекрасна!

 

ГРАФ ТЕБА

Когда гости дона Олоцаги разъехались и лакеи привели в порядок его любимый маленький зеленый зал, он остался наедине с Рамиро. От выпитого вина они оба находились в прекрасном расположении духа и, судя по всему, были заняты одной мыслью. Полумрак зала, обитого зелеными обоями, как нельзя лучше подходил к настроению Салюстиана.

Он твердо решил сегодня рассказать Рамиро все, что до сих пор составляло для него тайну. Но ему трудно было приступить к главному — к горькому признанию, которое могло навсегда лишить юношу

покоя и стать причиной многих неприятностей. «Но ведь Рамиро в таком возрасте, — подумал он, — что должен понять все».

Юноше, открытое лицо которого часто вызывало воспоминания в душе Салюстиана, предстояло первое тяжелое испытание.

— Рамиро, — сказал Олоцага, — мне хотелось бы рассказать тебе историю и услышать твой ответ. История эта весьма проста, она часто случается в жизни, но тем, кого она касается, от этого не легче.

Олоцага встал. Он не мог перенести устремленного на него взгляда Рамиро.

— Смотри в темноту ночи, — продолжал он, подходя к нему и показывая за окно, — может быть, тогда мой рассказ не покажется тебе таким мрачным. Я хочу, чтобы ты познакомился не только с светлыми сторонами жизни, но и с теми, которые приходится скрывать за беззаботной улыбкой.

— Хорошо, я сделаю по-твоему.

Олоцага задумался. Лицо его было печально. Он ссутулился — казалось, стройный стан его согнулся под тяжестью воспоминаний. Бесстрастный дипломат в эту минуту доказывал, какая глубина души скрывается за его кажущейся холодностью.

— Дело происходило в Аранхуесе, — начал он, — где королева Изабелла, тогда девятилетняя девочка, была окружена своими сверстницами. Мать ее, Мария-Христина, больше заботилась о сердечных привязанностях, чем о своем уже рано избалованном ребенке. В парке Аранхуеса, который тебе известен, Изабелла играла с несколькими детьми высокопоставленных грандов, среди них были пятнадцати— и шестнадцатилетние девушки, к играм иногда присоединялись некоторые молодые офицеры твоих лет. Один из них пользовался милостью юной королевы. Ей нравилось, что молодой сеньор, будем называть его Рамиро, разговаривал с ней на темы, которые возбуждали в ее детской головке серьезные мысли, и она думала, что этот молодой человек приходит туда только для того, чтобы занимать ее. Но юная королева ошибалась! Дон Рамиро приходил в парк не для того, чтобы видеть ее, хотя всегда был очень любезен и услужлив, а ради одной из старших ее подруг. Позволь мне не называть ее имени. Прекрасная молодая сеньора была счастьем его жизни. Он любил ее со всем пылом своей молодой души, скучал, когда не видел, молился за нее вечером, когда ложился спать, и во сне простирал к ней руки. Молодая сеньора скоро заметила привязанность дона Рамиро и сама, по-видимому, была неравнодушна к нему. Есть взгляды, которые для других не имеют никакого значения, но для влюбленных они красноречивее слов. Прекрасный парк Аранхуеса, казалось, был создан для любви. Случалось, что летом Рамиро часто оставался в парке наедине с прелестной девушкой, которой только что минуло шестнадцать лет. Их первые признания, клятвы, поцелуи, раздававшиеся в тишине ночи, остались тайной для всего света. То были блаженные часы! — Олоцага остановился посреди зала, лицо его сияло. Он видел себя с любимой в парке Аранхуеса и слышал слова любви. Он провел рукой по лицу и продолжал: — Когда двор снова перебрался в Мадрид, они часто по несколько дней не видели друг друга, но с помощью

преданных слуг ежедневно обменивались письмами. В следующее лето какой-то предатель обратил внимание холодной, гордой матери молодой сеньоры на влюбленных. За ними стали следить, и редко выдавался час, когда они проводили без свидетелей. Но для Рамиро не существовало препятствий. Его не сдерживали никакие преграды, он хотел назвать прекрасную сеньору своей, даже если это стоило бы ему жизни. Влюбленным удалось еще раз встретиться наедине и обменяться клятвами. Рамиро обнял свою любимую и в порыве бурной страсти увлек ее в одну из беседок темной аллеи парка… Забыты были все законы света. «Мы принадлежим друг другу навеки, — прошептал Рамиро, — ты моя, я до гроба твой!» Прошло несколько дней после той н5чи, когда влюбленные обменялись клятвами в вечной любви и верности. Рамиро тосковал по своей возлюбленной и хотел сказать ей, что решил скрепить их союз и перед светом. Он стал искать ее в парке, во дворце, в других местах, но напрасно. Он побежал в отель, где они жили с матерью, — комнаты оказались пусты, и никто не мог объяснить ему, куда они уехали. Он быстро выбежал на улицу, ему не хватало воздуха, он почти задыхался, но потом снова вернулся в дом. Неужели возможно, чтобы та, которая несколько дней тому назад клялась в вечной любви, сегодня покинула его? Он остановился в немом отчаянии, руки его сжались в кулаки, на глаза навернулись слезы. Рамиро вышел из отеля как будто с кладбища, где похоронил все, что составляло счастье его жизни.

Олоцага невольно закрыл лицо руками и быстро вытер набежавшую слезу.

— И этот Рамиро, — продолжал он, — не смел даже показывать своего горя, он должен был улыбаться, шутить, придумывать разные остроты, чтобы занимать молодую королеву, тогда как сердце его разрывалось от боли. Постепенно он стал свыкаться с мыслью, что возлюбленная покинула и забыла его. Он долго не имел никаких известий о ней, пока, наконец, через несколько лет, не узнал, что она живет в Париже и окружена молодыми богатыми искателями приключений, которые все вхожи в дом ее честолюбивой матери. Он узнал также, что у него был сын. Прекрасная сеньора стала писать письма Рамиро, ставшему министром, — письма, которые причиняли ему невыразимые страдания, потому что он все еще любил вероломную возлюбленную. Она отдала ему их сына и сказала, что никогда не будет принадлежать ему. Рамиро пережил и этот удар. Ему предстояла теперь трудная задача — он должен был признаться сыну, что ему никогда не суждено произнести слово «мама». Для света этот Рамиро — высокопоставленный счастливец, на самом деле он невыразимо беден и достоин сожаления…

Олоцага остановился. Он сбросил маску, которую носил в течение долгих лет. Он только что вновь пережил всю горечь своей жизни.

Рамиро увидел это. Он понял все и бросился дону Олоцаге на грудь.

— Рамиро, сын мой! — шептал глубоко взволнованный Олоцага, покрывая поцелуями лицо плачущего юноши.

До глубокой ночи отец и сын просидели в зеленом зале.

Через несколько недель во дворце Тюильри намечался большой прием, приглашения на который удостоились испанский посол и его гости, Прим и Рамиро, предварительно представленные императорской чете. Это было одно из тех придворных празднеств, где император и его супруга имели случай одним показать свое расположение, другим дать почувствовать свою холодность. Эти приемы, которым тотчас же придавалось политическое значение, давали богатую пищу журналистам для различных предположений и домыслов.

В ослепительных по роскоши залах дворца собралось блестящее общество.

Здесь были министр Тувнель, английский посол лорд Коулей, дон Олоцага, герцог Граммон, маркиз де Бомари, несколько генералов и офицеров, среди них Прим и молодой Рамиро, который чувствовал себя немного неловко в придворном обществе.

— Да, многоуважаемый дон Олоцага, — говорил Тувнель, французский дипломат, входя с испанским послом в маршальский зал, — состояние мексиканских дел требует, чтобы правительство, наконец, обратило должное внимание на бесчисленные жалобы тамошних французов.

— Положение этого государства, несомненно, не такое, каким бы нам хотелось его видеть.

— Представьте себе, что там остаются без внимания все жалобы и французских, и английских, и испанских подданных. Уже не один раз мы получаем материалы, в которых мексиканское правосудие выступает в весьма невыгодном свете.

— Это меня удивляет.

— О, спросите лорда Коулея, какие чудеса там творятся. Мексиканское правительство считает свое положение прочным и устойчивым, но терпение их величеств, ежедневно осыпаемых различными жалобами, ведь не безгранично.

— Защищать своих подданных — их священный долг, — отвечал Олоцага.

— Совершенно с вами согласен. Я попросил бы вас присутствовать на обсуждении этих обстоятельств. В нем будет участвовать и лорд Коулей, пора, наконец, принять какие-то меры.

— Всегда к вашим услугам.

— О, я знаю любезность министра королевы Испании, — проговорил Тувнель, кланяясь, — и умею ценить ее.

— Моя обязанность — служить вам.

— Моя же — быть вам благодарным.

В это время в одном из зал встретились граф Рейс и маркиз де Бомари.

Прим, посещая в последнее время довольно часто Марианну дель Кастро и ее старую тетку, имел значительный успех у молодой дамы, и это стало известно маркизу, который твердо рассчитывал на богатую мексиканку.

— А, многоуважаемый испанский генерал, покоритель сердец, — проговорил маркиз, вежливо кланяясь, — в последнее время вас, кажется, часто можно видеть на улице Риволи?

— Да, — отвечал Прим, — на улице Риволи живет дама, которая обратила на себя мое внимание.

— Какое откровенное признание! Однако вы поистине достойны удивления! Эта дама чуть было не поймала и меня в свои сети, но прекрасная Марианна дель Кастро так свободно себя держит и иногда способна к таким странным выходкам, что я, к несчастью, скоро убедился в ее неумении вращаться в парижских салонах.

— Странно! Богатая, прекрасная и умная мексиканка произвела на меня совсем другое впечатление.

— Богатство — вещь второстепенная, а сама красавица не так уж невинна…

— Господин маркиз!

— Я говорю правду, любезный генерал.

— Если в этой правде только не проглядывает маленькая розовая записка, — отвечал Прим, — если не ошибаюсь, маркиз получил отказ.

— Странно, граф, что…

— Нисколько! Ведь всем известно, что подобные отказы нелегко переносить, ужасно досадно проигрывать.

— Я должен просить вас объясниться или…

— Ну, что касается дуэлей, господин маркиз, я слышал, что вам на них не везет! — проговорил Прим с такой иронией, что граф побледнел от негодования.

— Мы в залах императора, граф!

— Это не мешает мне говорить правду. Меня нисколько не удивляет, что вы, проиграв, переменили свое мнение, маркиз.

— Что дает вам право говорить мне такие слова?

— Честь дамы, которую вы осмелились затронуть.

— Значит, вы взялись быть ее рыцарем?

— Ха-ха-ха! Маркиз, вы сами побили себя, доказав верность моих слов. Так раздражен может быть только тот, кто проиграл.

Маркиз увидел насмешливые улыбки окружающих и уже приготовился ответить, но их спор был прерван появлением императорской четы.

Луи-Наполеон, судя по всему, находился в прекрасном расположении духа, его темные глаза приветливо останавливались на каждом из присутствующих. Очаровательная императрица сегодня выступала во всей своей прелести. Тяжелое шелковое платье серебристого цвета, переливаясь при ходьбе, подчеркивало ее гибкую стройную фигуру, пышные волосы украшал убор из цветов.

Взоры дона Олоцаги невольно устремились на прекрасное лицо Евгении и искали Рамиро, чтобы заметить, какое впечатление императрица произведет на него.

В то время как императрица, шутливо болтая с придворными дамами, приближалась к своему креслу, император увидел Прима. Он уже много слышал от дона Олоцаги о деятельной жизни этого человека и заранее чувствовал к нему какую-то симпатию.

— Мне приятно видеть здесь одного из тех господ, — начал император, — мужество и храбрость которых превратились в легенду.

— О, не будьте слишком скромны, любезный генерал, честь тому, кому честь подобает. Вы принадлежите к числу тех четырех кавалеров, которые оказали бесценные услуги ее величеству королеве Испании, я от всей души желал бы иметь таких же верноподданных.

— Вы слишком милостивы, ваше величество, во всяком случае, жизнь моя была до сих пор ни что иное, как радение королеве и своему прекрасному отечеству.

— Я это знаю, любезный генерал, и хотел, чтобы вы когда-нибудь показали свою храбрость во главе и моих войск.

— Я приложу все усилия, чтобы заслужить эту честь.

— Случай ближе, чем вы думаете, — ответил Луи-Наполеон с суровым выражением лица, — я желал бы иметь воина, который уже е раз доказал свою храбрость.

В то время как император подходил к лорду Коулею, чтобы переговорить о деле, которого несколько минут тому назад уже коснулся Тувнель, императрица обратилась к дону Олоцаге, который был бледен и сдержан.

Он низко поклонился, увидев, что Евгения приближается к ним, между тем как свита ее осталась на почтительном расстоянии.

— Дон Олоцага, — проговорила императрица мягким, немного дрожащим голосом, — вы однажды обещали дать мне случай увидеть молодого Рамиро и, если не ошибаюсь, выбрали для этого сегодняшний вечер?

Ее взор устремился на сына дона Олоцаги. Лицо императрицы выражало в эту минуту глубокую грусть.

— Вы облегчаете мне просьбу, ваше величество, представить вам лейтенанта ее величества королевы Испании дона Рамиро, — отвечал Олоцага, отступая на шаг.

Он был взволнован, сердце его сильно билось, он перевел взгляд на сына, который, низко поклонившись, с восхищением смотрел на Евгению.

— Знаете ли, — продолжала императрица, обращаясь к молодому Рамиро, — что видеть вас и познакомиться с вами мое давнишнее желание? Дай Бог, чтобы двор наш сделался вам родиной, я этого желаю от всего сердца!

— Мое пребывание в Париже будет, к несчастью, кратким, — ответил Рамиро, краснея.

— О, дон Олоцага, это меня огорчает. Потрудитесь сообщить милой королеве вместе с уверением в моей любви и дружбе, что я желаю оставить здесь дона Рамиро в качестве атташе посольства.

— Ваше приказание будет исполнено, ваше величество.

— Вы, может быть, удивляетесь, — обратилась императрица с одобряющей улыбкой к Рамиро, — что я так откровенно выражаю это желание. Не знаю, говорил ли вам дон Олоцага, что он мне друг, а с другом можно быть откровенным. Кроме того, ваша мать, Рамиро, была моей подругой.

Молодой офицер побледнел — императрица знала тайну его жизни.

— Ваша мать была мне больше, чем подругой, — повторила императрица тихим взволнованным голосом, — и хотя то время далеко и мы навеки разлучены, мне все-таки отрадно видеть в вас воспоминание о ней.

Олоцага отвернулся. Он не мог вынести этой сцены.

Доном Рамиро овладели странные чувства. Он слышал ласковые слова императрицы, которая с первой минуты произвела на него такое впечатление, что он готов был броситься перед ней на колени. Она говорила с ним так нежно и дружески, как будто давно знала его.

— Вы, сами того не зная, имеете право на титул и владения графа Теба, — продолжала императрица, — не спрашивайте почему, дон Рамиро, достаточно если я вам скажу, что это завещание вашей матери.

— Значит, моя мать умерла, — прошептал потрясенный Рамиро.

— Умерла, — повторила Евгения дрожащим голосом, — да, Рамиро, умерла. Но она завещала мне занять ее место, считайте, что я ваша мать.

Рамиро преклонил колено и, покрывая руку Евгении поцелуями, вымолвил:

— Слава Пресвятой Деве! Какое блаженство слышать слово мать!

Свита императрицы, которая ничего не слышала из разговора, происходившего между Евгенией и молодым Рамиро, с удивлением наблюдала, как милостиво обращалась гордая, сдержанная супруга Луи-Наполеона с молодым иностранцем. Министры и генералы завидовали юному офицеру, который стоял перед императрицей, преклонив колено, и целовал ее руку.

— Я желаю, чтобы вы с сегодняшнего дня носили титул графа Теба, и уверена, что вы покроете славой это старинное геройское имя.

— Это будет высшей задачей моей жизни.

— Владения рода Теба, конечно, невелики. Дон Олоцага опишет вам их подробнее: в миле от Мадрида находятся развалины замка Теба, прилегающая к нему местность и лес. Замок будет восстановлен для вас, я охотно покрою все расходы на его постройку, устройство и меблирование. Дон Олоцага позаботится о том, чтобы там все было устроено по вашему вкусу. О, не смущайте меня словами благодарности, я только действую согласно желанию вашей матери и исполняю ее завещание.

— У ваших ног я переживаю лучшие минуты своей жизни, ваше величество. Милостивые слова ваши — невыразимое благодеяние для меня.

— Вы говорите со мной как с императрицей, Рамиро, но я желаю, чтобы вы вспомнили завещание своей матери, которую я вам должна заменить. Встаньте! Думайте, что я ваша мать, — тихо проговорила Евгения.

— О, благодарю! Мне кажется, что я переродился. Рамиро встал и подошел к дону Олоцаге.

— Сообщите представителю ее величества королевы Испании мое желание, граф Теба, — продолжала Евгения. — Надеюсь чаще видеть вас и, может быть, если мне будет суждено посетить когда-нибудь прекрасную нашу родину, встретить вас хозяином нового замка. Благодарю, дон Олоцага, за час, который вы мне уделили, — ласково обратилась она к Салюстиану, — он был для меня настоящим благом.

— Вы сделали из него прекрасный памятник на могиле прошлого, ваше величество, — памятник, на котором с восторгом будут останавливаться наши взоры, — прошептал Олоцага.

Евгения задержала на нем свой взгляд и обратилась затем к одному из придворных, ожидавших милостивого слова императрицы.

Когда дон Олоцага возвратился на набережную д'Орфевр, в душе Рамиро все еще звучали слова: «Думайте, что я ваша мать».

Прим несколько раз поздравлял его с новым титулом графа Теба, но Рамиро ничего не слышал. Прелестный образ Евгении произвел на него такое глубокое впечатление, что он все еще видел ее перед собой и с восторгом шептал про себя: «Думай, что она твоя мать».

Олоцага в ту же ночь исполнил желание Евгении. Он написал в Мадрид, что лейтенанту Рамиро по милости императрицы пожалован титул графа Теба, и просил королеву об утверждении его в этом новом титуле и назначении его атташе посольства. Затем он спросил своего сына, что тот намерен сделать из развалин замка, чтобы тотчас же приступить к его постройке и устройству.

Но Рамиро просил дона Олоцагу пока не трогать развалины, потому что там нашли убежище близкие ему люди.

Олоцага согласился, так как тоже хотел прежде позаботиться о старухе Жуане, жене несчастного Фрацко.

Некоторое время спустя, Олоцага получил из Мадрида удостоверение о назначении графа Рамиро Теба атташе посольства и письмо от Серано с поздравлениями.

Прим в это время был так занят прекрасной Марианной дель Кастро, что почти не существовал для своих друзей. Поездки его на улицу Риволи становились все чаще, и вскоре он убедился, что не только любим прекрасной Марианной, но и пользуется расположением ее старой почтенной тети Луизы. Она была очень довольна тем, что графу Рейсу удалось выбить из головы ее племянницы всякую мысль о маркизе де Бомари, которого она не любила не только за дуэль. Отлично разбираясь в людях, она видела, что тот интересуется главным образом, состоянием Марианны.

После того, как из Мексики пришло согласие генерала дель Кастро, в Париже состоялось бракосочетание прекрасной Марианны с графом Рейсом. Счастливая пара решила отпраздновать этот торжественный день без всякой роскоши, так что на свадьбе, кроме нескольких родственников, присутствовали только Олоцага и Рамиро.

Старик дель Кастро побоялся предпринять такое далекое и небезопасное путешествие, но взял с новобрачных слово, что они приедут летом в Мексику и привезут с собой тетушку Луизу.

«Это участь всех родителей, — писал старик дель Кастро, — участь, которая облегчается только мыслью о счастье ребенка. Да благословит Пресвятая Дева ваш брак! Твой дядя Этхеверриа благословляет тебя, Марианна, и радуется, что ты избрала себе в супруги испанского гранда. Мы с нетерпением ждем лета, когда вы приедете к нам, и тогда я буду иметь случай вручить вам то, что так долго копил и берег для своего ребенка.

Ваш отец Фернандо дель Кастро».

Прим так горячо и искренне любил Марианну, что и без этих богатств выбрал бы ее в жены. Марианна же с первой встречи почувствовала к нему такую глубокую привязанность, что была теперь счастливейшей из женщин.

Вскоре после этого и маркиз де Бомари, не в силах перенести унижений, женился на какой-то польской графине, которой, однако, никто не знал. Они редко появлялись при дворе.

Графиня Рейс с супругом пользовались особым вниманием двора, потому что император был занят важными планами относительно Мексики, а Марианна дель Кастро принадлежала к знатнейшему и богатейшему мексиканскому роду.

 

РОСКОШНЫЙ БАНКЕТ

Наступило утро светлого Воскресенья 1861 года. Звон колоколов звучно разносился по улицам Мадрида, зовя молящихся к обедне.

Великий пост, наконец, прошел. С сегодняшнего дня при дворе опять начинался нескончаемый ряд всевозможных увеселений.

— Мы служим отличным примером для народа, — говорили герцог Риансарес и маленький король, — тем, что так часто ездим в кафедральный собор, молимся и каемся в своих грехах. Грехи наши нам отпущены, а то, что будет потом, мы со временем можем исправить.

Королева-мать получила отпущение грехов от патера Фульдженчио, Изабелла — от Кларета.

Прекрасный лейб-гвардеец Арана впал в немилость, потому что его цветущее лицо имело несчастье покрыться лишаем, и королева никак не могла перенести этого. Он немедленно получил доходное место командира в какой-то отдаленной части страны. От простого солдата к командиру — это все-таки скачок, который убедил бывшего солдата, что счастье не ускользнуло из его рук.

Сестра Патрочинио вместе с благочестивым духовником Кларетом тотчас позаботились о том, чтобы место Араны не осталось вакантным. Новый фаворит еще лучше сумел воспользоваться своим счастьем, разумеется, в ущерб государственной казне, которая, несмотря на замену настоящих бриллиантов святого Исидора поддельными, находилась в самом неутешительном состоянии, что, впрочем, не касалось жадных фаворитов, преследовавших лишь собственные интересы.

Маршал Серано в последнее время редко посещал двор, отдавшись заботам о состоянии армии. О'Доннелю приходилось часто прибегать к совету и помощи опытного и любимого народом маршала, чтобы подавлять вспыхивавшие в войсках беспорядки и бунты недовольных генералов.

Тем удивительнее показалось Серано, что он вдруг получил приглашение на банкет, имевший быть в мадридском дворце. В последнее время его стали постепенно избавлять от подобных приглашений, потому что он уже несколько раз игнорировал их, всегда находя какой-нибудь предлог. Но теперь он решил пойти, чтобы убедиться, имеют ли какое-нибудь основание слухи, распространявшиеся в высших кругах и грозившие дойти до народа.

Серано принял приглашение.

Роскошный обеденный стол был накрыт в Филипповом зале, гости же собирались в зале аудиенций. Войдя туда, Серано несказанно обрадовался, увидев среди прочих грандов и генералов дона Олоцагу, Прима и Рамиро, которые всего час как прибыли в Мадрид с каким-то важным поручением от Луи-Наполеона и получили приглашение от королевы присутствовать на банкете. Серано был очень доволен встречей, поскольку друзья его намеревались на следующий день возвратиться в Париж. Они должны были так много сказать друг другу, что Франциско почти не замечал остальных гостей. Он лишь увидел Эспартеро, Кабальеро де Рода, генералов Олано и де ла Роза, О'Доннеля, графа Честе-Барселонского и некоторых принцев королевского дома.

Когда в украшенном зеркалами Филипповом зале раздался национальный гимн — знак, что приближается королева с супругом, гости поспешили туда, чтобы, поклонившись их величествам, занять свои места.

Серано случайно очутился у двери, откуда входила в зал Изабелла. На ней было надето темно-красное атласное платье, с головы ниспадала длинная белая вуаль. Рядом шел король, за ним офицер, затем несколько адъютантов. Офицер с таким наглым видом посмотрел на Серано, что он тотчас же догадался, что это тот самый Примульто, который, как говорили, был в большой милости у королевы; герцог де ла Торре не удостоил его вниманием.

Вскоре появилась и Мария-Христина со своим супругом, а вслед за ней воспитательница с десятилетней инфантой Марией, которая сегодня впервые присутствовала на парадном обеде. Красивая девочка с белокурыми локонами и голубыми глазами, с любопытством оглядев гостей, подошла к королеве, которая, прежде чем занять место, обменялась несколькими словами с Примульто.

Девочка обратилась к матери с каким-то вопросом, заставившем королеву улыбнуться и сказать:

— Да, дорогая Мария, ты сегодня увидишь, или, вернее, познакомишься с маршалом и его друзьями. — Ты, вероятно, и не помнишь их, потому что маршал стал редким гостем при нашем дворе. Благодаря какому-то благоприятному стечению обстоятельств мы видим сегодня трех представителей нашей гвардии. Инфанта Мария желает приветствовать герцога де ла Торре, — продолжала Изабелла, бросая на Серано многозначительный взгляд, — она часто спрашивает о вас и ваших друзьях.

Франциско наклонился к девочке и ласково посмотрел на нее.

— Я очень рад, что инфанта знает обо мне, — приветливо проговорил он.

— О, я слышала много прекрасного о вас, графе Рейсе и доне Олоцаге, — ответила Мария со сдержанной улыбкой.

— Вы можете заключить из этого, господин герцог, что не остались нам чужим, как ни старались им сделаться, — прошептала Изабелла, — и в доказательство наших слов просим вас и ваших друзей занять места за столом напротив, нас.

Серано поклонился, Прим прошептал несколько слов благодарности, а дон Олоцага воспользовался минутой, чтобы представить королеве графа Теба.

— Мы приветствуем графа и в знак нашей милости просим его повести к столу инфанту, — произнесла Изабелла, подходя под руку с королем к своему месту и тем давая знак гостям.

— Дон Примульто ведь сядет рядом с нами? — забеспокоился Франциско де Ассизи, разговаривавший долгое время с высоким, прекрасно сложенным гвардейским офицером, лицо которого можно было бы назвать красивым, если бы не отталкивающе наглое выражение, шокирующее всех, кроме королевы и ее супруга.

Франциско Серано в раздумье наблюдал эти странные отношения. Гвардейского офицера называли фаворитом Изабеллы, и сам король, по-видимому, способствовал этому.

Примульто знал свое влияние и прочное положение, потому что тотчас уселся с королевской четой, в то время как другие сановники и гранды еще стояли. Он занял место напротив Франциско де Ассизи, возле дона Олоцаги. Прим и Серано сели напротив королевы. Рядом с ней устроилась Мария-Христина, затем герцог Риансарес, патер Фульдженчио, а за ними прочие гости. Принцы королевского дома следовали за инфантой Марией и графом Теба.

В зале раздались чудные звуки музыки, благоприятствующие более свободным разговорам. Лакеи наполняли бокалы и разносили кушанья. Старик Эспартеро оживленно беседовал с французским послом о Мексике, вокруг которой с приездом дона Олоцаги и Прима велись все разговоры.

После официальных тостов за здоровье королевы и всего королевского дома, армии и иностранных монархов Изабелла обратилась к Приму с поздравлением, весьма любезно заметив, что с радостью услышала о его недавней женитьбе. После этого поздравления гвардейцы королевы поняли причину отсутствия на банкете контр-адмирала Топете.

— Мы тем более радуемся вашему выбору, господин граф, — продолжала Изабелла, — что можем изъявить наше желание вскоре познакомиться с вашей супругой, принадлежащей к одной из самых знатных семейств Мексики. Нам было бы очень жаль, если бы и вы вследствие своего брака, прервали всякие отношения с нашим двором.

Серано посмотрел на королеву, желая убедиться по выражению ее лица, что ее слова являлись намеком на Топете. С языка уже готов был сорваться вопрос, но, прежде чем он успел задать его, Изабелла проговорила:

— Мы должны, к несчастью, сознаться, что между представителями нашей гвардии, которых мы вечно будем ценить, не достает одного.

Серано все понял — святым отцам удалось возбудить подозрение против супруги контр-адмирала и таким образом без всякого труда устранить одного из своих врагов.

— Я очень рад сообщить, — обратился Серано к Приму достаточно громко, чтобы его могла слышать Изабелла, — что контр-адмирал Топете со своей прекрасной и во всех отношениях достойной супругой после отъезда в Кадис вполне счастлив. Он предпочел переселиться туда, чтобы, несмотря на болезнь, которую недавно перенес, постоянно находиться рядом с флотом, состоявшего под его командованием. Два месяца тому назад я имел случай посетить его в Кадисе и изумился, обнаружив наш флот в прекрасном состоянии.

Пока королева, не слыша слов маршала Серано, полушепотом разговаривает с Марией-Христиной, постараемся описать обстановку банкета.

Зал освещали многочисленные свечи, отражавшиеся в зеркальных стенах — королева не любила для подобных празднеств дневного света.

На длинном столе стояли дорогие плоские вазы с цветами, тут же — хрустальные с виноградом, вишнями и финиками, этажеры с гаджиконфетами — любимым лакомством гарема, марципаном, шоколадными конфетами и маленькими китайскими паштетами.

Тарелки, которые сменялись после каждого блюда, представляли каждая большую ценность, ложки и вилки — золотые, но еще драгоценнее настоящие китайские вазы с фруктами.

На больших золотых блюдах лакеи разносили всевозможные заморские кушанья: салат из устриц, черепаший суп и разные соусы с пикантными приправами, подридо, то есть пучеро из яиц пигалицы и разной зелени, и к каждому блюду соответствующие вина; затем шли форель, фазаны и бекасы, лейпцигские жаворонки, ивикасы и кабритосы — маленькие печеные жирные птицы, различное жаркое на парижский, венский, лондонский и берлинский лад, потом опять подридо и после всего этого — мороженое.

Разговор, возбужденный шампанским, был очень оживленный. Гости шутили, следуя примеру королевы, которая, казалось, блаженствовала, болтая с Примульто. Гаджиконфеты и китайские паштеты, известные своим возбуждающим свойством, тоже оказали свое действие на гостей. Внезапно по знаку Изабеллы в люстрах и канделябрах потухли свечи, задняя стена зала раздвинулась и взорам возбужденных гостей представилась прекрасная живая мифологическая картина, изображавшая классические фигуры героев и богинь в коротких прозрачных юбочках ярко-красного и темно-синего цветов. Сам набожный патер Фульдженчио с таким вниманием смотрел на картины, как будто хотел запечатлеть их в своей памяти; Изабелла с большим интересом навела на них усыпанную бриллиантами лорнетку. Через минуту стена задвинулась, свечи в люстрах опять зажглись, как будто все только что виденное было волшебным сном.

Лакеи стали разносить в маленьких изящных чашках душистый кофе.

Вновь появилась живая картина: в очаровательной позе на диване лежала баядерка, рядом стояла другая. Их соблазнительные формы четко обрисовывались плотно облегавшим трико; своей внешностью они напоминали тех баядерок Востока, против которых, как рассказывают, не могли устоять даже боги.

Внезапно фигуры ожили. Взяв тамбурины с золотыми полумесяцами и пестрыми лентами, баядерки начали танцевать, глаза их блестели, юные лица сияли. Вдруг они остановились, высоко подняв над головой вуали, и быстро исчезли под восхищенные возгласы гостей.

По знаку королевы все встали из-за стола. Общество разделилось на группы и разошлось по другим залам. Граф Теба, весело болтая с красивой юной инфантой, направился в раковинную ротонду.

Мария-Христина незаметно исчезла с герцогом Риансаресом, Эспартеро, разговаривая с Серано, вошел с ним в зал, где уже были О'Доннель, Прим и Олоцага.

Из парка через высокие открытые двери веяло свежестью. Начинало смеркаться.

—Королева согласна со всем, что мы предпринимаем, — проговорил Эспартеро, который, несмотря на преклонные годы так обожал внешний блеск, что сегодня увесил всю грудь орденами, — поэтому нам остается только прийти к какому-нибудь окончательному решению.

— Французский и английский послы, по-видимому, уже знают о предполагаемой экспедиции, — заметил О'Доннель, — и, если не ошибаюсь, сама королева Англии одобряет наш план.

Серано в раздумье смотрел перед собой. Он размышлял о том, насколько выгодна эта экспедиция, и, наконец, объявил четверым грандам, что очень сомневается в успехе дела.

— Странно, — заметил Прим, — мой старый друг Серано, кажется, забыл, сколько дел мы совершили вместе.

— Это разные вещи, их нельзя сравнивать, Жуан.

— Конечно, мы должны иметь в виду, что три государства пришлют своих представителей, которые должны будут сойтись на чем-то одном, — проговорил О'Доннель, не замечая, что кто-то подслушивает за портьерой, отделявшей зал аудиенций от кабинета короля, — на переговоры явятся три человека, каждый из которых, разумеется, захочет быть первым.

Портьера немного отодвинулась в сторону, и показалась голова Кларета. Патер не удовольствовался одним подслушиванием, он хотел рассмотреть лица тех, кто вел таинственный разговор.

— Это противоречие мы можем разрешить, — заявил Прим решительно, — в случае, если Испания присоединится к экспедиции в Мексику, она возглавит это предприятие.

— Если бы только обещания всегда исполнялись!

— Условие это будет утверждено актом, Франциско. Я ручаюсь за то, что оно будет исполнено.

— В письме императора говорится о том, что он с удовольствием поручает графу Рейсу командование экспедицией, — сказал О'Доннель, — потому что осада Мексики и вынужденное признание чужих прав — щекотливое дело, за которое лучше всего взяться генералу Приму, потому что его супруга…

— Оставим в стороне эти частные обстоятельства. Дело в том, что положение Мексики должно быть изменено, и кто, как не мы, имеем большее право сделать это. Большинство жителей этой страны одной с нами национальности, — возразил Прим с горячностью.

— Но громадные расходы на экспедицию?

— Их легко возместить тем золотом, которое незаконно отнято у других стран.

Серано предчувствовал, что они вступают на опасный путь, но он видел, как загорелся Прим, и промолчал, перебирая в голове все возможные последствия.

— Мы одни, нас никто не слышит, — продолжал Прим, подходя ближе, чтобы сообщить тайную мысль, сильно занимавшую его, — что сказали бы вы, если Мексика вдруг сделалась испанской провинцией? Если бы это благословенное государство стало принадлежать нашей короне? Вы молчите, потому что не знаете, как богата Мексика, и думаете, что ее денежные источники в руках духовенства! Ну, господа, в таком случае мы можем отнять у него приобретенные противозаконным путем сокровища! Или вы считаете, что я не способен на это?

Косые глаза Кларета блестели от любопытства, он напряг слух, чтобы не пропустить ни слова.

— Твой план превосходен, — заметил Олоцага, — но, как я уже говорил тебе в Париже, очень опасен. Кто поручится за то, что подобный план уже не созрел в голове Луи-Наполеона? Я почти уверен в этом, потому что слишком хорошо знаю императора, чтобы согласиться с мнением, будто он предпринимает экспедицию единственно для защиты притесняемых.

— Хорошо, предположим, что опасение твое сбудется, но зачем же думать, что именно мы останемся в этом случае на втором плане? — сказал Прим.

— Мне хотелось, чтобы на переговоры в Париже вместе с нами поехал какой-нибудь нейтральный человек.

— И я так считаю, — подхватил О'Доннель, — пожалуй, им мог

стать маршал Серано.

— Благодарю вас за доверие ко мне, маршал О'Доннель, — проговорил Серано, — я принимаю ваше поручение и завтра отправлюсь в Париж. Втроем мы скорее придем к какому-нибудь заключению.

Думаю, что экспедиции не избежать и хотел бы поставить условием, чтобы флот, который повезет наши войска в Мексику, находился под командованием контр-адмирала Топете. Нужно, чтобы граф Рейс имел около себя верного друга, на которого мог бы рассчитывать. Мы не должны забывать, что нас отделяет от Мексики океан, и потому не мешает позаботиться, чтобы, по крайней мере, между нашими людьми было единодушие.

— Я вполне согласен с тобой, — воскликнул Прим, — дайте мне Топете, и я буду совершенно спокоен в чужой стране. Ты всегда даешь нужные советы!

Прим крепко пожал ему руку. В это время Серано увидел выходивших из Филиппова зала королеву и Примульто, который прошел мимо него с видом победителя. Чувствуя, что Изабелла еще не остыла к маршалу Серано, тщеславный фаворит решил показать своему, как он считал, сопернику, кто сегодня герой дня.

Углубленная в разговор королева не заметила Франциско, стоявшего в углу полутемного зала, но Серано следил за ними. Они подошли к выходу в парк и остановились на лестнице, наслаждаясь свежим вечерним воздухом, затем спустились по ступеням террасы и исчезли в темных аллеях парка. Никого не поразило это обстоятельство. Все уже привыкли не находить ничего предосудительного в подобных вечерних прогулках королевы.

Разговаривавшие гранды даже не заметили, как маршал Серано отошел от них и приблизился к террасе. Франциско с мрачным выражением лица задержался минуту на ступенях. Казалось, какая-то мысль мучила его и побуждала спуститься вслед за королевой в парк. Была ли это ревность, или он хотел убедиться в правоте тех, кто распускает о королеве недостойные слухи. А может быть, тайная тревога толкнула его спуститься в эту минуту в дворцовый парк?

Франциско медленно шел по ступеням. Вдали еще бегали дети королевы-матери, которые, воспользовавшись отсутствием своих воспитателей, шумели и баловались. В аллее с правой стороны террасы было темно и безмолвно.

Стоял прекрасный весенний вечер. В теплом воздухе веяло благоуханием цветов. Легкий ветерок играл свежими листьями каштановых деревьев, освещенных бледным светом луны. В кустах раздавалось нежное пение соловья.

Мрачно глядя перед собой, Франциско продолжал идти по аллее. Наконец, он достиг той части парка, где находились искусственные каменные гроты, окруженные розовыми кустами и увитые плющом. Когда маршал приблизился к ним, ему послышались какие-то тихие голоса. Страшно побледнев, он сначала остановился, но затем, сделав несколько решительных шагов, заглянул внутрь грота. Франциско Серано остолбенел и невольно выхватил шпагу. Не зависть и не ревность терзали его сердце, а стыд и ужас за королеву, опустившуюся так низко. Возмущенный до глубины души, он готов был уничтожить наглого фаворита.

Неожиданно из глубины парка донесся детский крик. Франциско встрепенулся. Только самая ужасная опасность могла вырвать из груди ребенка такой вопль.

В гроте тоже услышали этот страшный зов. Через несколько секунд Франциско увидел, как королева, по-видимому, сильно испуганная, под руку с высоким гвардейским офицером быстро пошла к террасе и скрылась в покоях дворца.

Серано, не замеченный ими, бросился через кусты к месту, откуда шел крик о помощи.

— Что тут происходит? Кто звал на помощь? Отвечайте! — крикнул он повелительным голосом, сильной рукой раздвинул ветви кустарников и, потрясенный, отступил назад.

Над ребенком склонился монах Жозе. Его худые костлявые руки сжимали горло несчастной жертвы, с которой он уже успел сорвать платье. С невыразимым ужасом узнал Франциско вампира, готовившегося насытить свою животную страсть.

Франциско Серано не верил глазам, он не мог осознать, что Жозе, его родной брат, был тем чудовищем, тем зверем в образе человека, перед которым дрожал весь Мадрид. Потрясение было слишком сильным для сердца маршала, этот крепкий человек был близок к обмороку.

На бледном, окаймленном рыжей бородой лице Жозе выразилось бешенство. Он выпустил почти задыхавшуюся девочку, в которой Серано узнал одну из младших дочерей герцога Риансареса.

Кровь бросилась в голову маршала, он схватил шпагу, чтобы нанести смертельный удар монаху.

— Я твой брат, ты убиваешь Жозе Серано, и убийством этим маршал Испании будет навеки опозорен, — прошептал Жозе хриплым голосом, — кровь, которой ты обагришь свои руки, ляжет пятном на твое имя, и пятно это никогда не смоется, потому что тебя станут называть братом вампира.

Франциско остановился, сердце его содрогнулось. Позор падет и на маршала Испании, если узнают, что он убил своего брата, вампира. Его рука с обнаженной шпагой бессильно опустилась — эта мысль была слишком ужасна.

— Я обещаю тебе, если сохранишь мне жизнь, никогда больше не показываться на глаза и умерить свои порывы, — продолжал Жозе, следя за выражением лица брата, — клянусь именем святого Викентия.

— Не клянись, негодяй, молчи, чтобы я мог решить, что лучше для нас обоих!

Франциско Серано приготовился нанести смертельный удар чудовищу, осквернившему его имя, и потом лишить жизни себя. Он знал, что мерзавец прав, говоря, что маршал Испании будет навеки опозорен, если запятнает себя кровью брата.

— Тогда умрем мы оба! — проговорил маршал.

Жозе видел, что брат уже поднял шпагу, чтобы привести в исполнение свое роковое решение. В эту последнюю минуту его осенила мысль, которая могла его спасти.

— Энрика! — прошептал он.

Серано вздрогнул и отступил — в его душе происходила страшная борьба.

— Энрика жива! — продолжал Жозе, видя, какое действие произвели его слова.

Расчет Жозе был верен: Франциско считал священным долгом сохранить свою жизнь для Энрики. Он не мог умереть, не вознаградив ее за все лишения и горе.

— Так я дарю тебе твою подлую жизнь, — проговорил Серано глухим голосом, — и пусть тебе судьба подарит случай стать на другой путь. Но пусть этот час, в который ты избежал верной смерти, явится грозным предупреждением неба! Не моей воле ты обязан жизнью, а моему долгу перед Энрикой. Ни слова, несчастный! Беги! Скройся в пустыне и трепещи перед самим собой!

Жозе поднялся и, когда Франциско наклонился к девочке, с язвительной усмешкой быстро удалился прочь от этого рокового места. Маршал Серано передал ребенка гофмейстерам, заметив с упреком, что случившееся должно послужить им суровым предостережением.

 

ДВЕ МАРИИ

Вэтот вечер Рамиро отправился в развалины замка Теба. С тех пор, как вместе с прилегающим лесом они стали его собственностью, развалины приобрели для него двойной интерес, и поэтому он с каким-то радостным чувством двинулся в путь.

На банкете во дворце молодой граф отлично провел время: маленькая инфанта Мария приводила его в восторг.

Юная принцесса, получив хорошее воспитание и усвоив неплохие знания от своих учителей, легко могла поддерживать разговор с Рамиро. Она, по примеру своей августейшей матери, держала пари и весьма кокетливо поставила условием, что тот, кто первый придет к ней с розой, выиграет его.

Граф Теба, улыбаясь, согласился и воткнул в петлицу своего мундира полураспустившуюся розу.

При прощании инфанта Мария с милостивой улыбкой позволила ему поцеловать свою маленькую ручку и прошептала:

— Я вас очень люблю, граф Рамиро.

Это было такое по-детски наивное объяснение в любви, что молодой офицер невольно улыбнулся.

Пока Рамиро, находясь под впечатлением этой сцены, скачет по дороге к замку, мы вернемся к его обитателям.

Энрика с Марией все еще жили у старой Жуаны, которая после смерти своего Фрацко стала совершенно седой. Несмотря на перенесенные испытания, молодая женщина оставалась такой же прекрасной, какой мы видели ее в начале нашего повествования. Казалось, что горе и мучения долгих лет не оставили никаких следов, а нужда как бы в вознаграждение придала ее благородным чертам только

больше совершенства.

Мария превратилась в прелестную девушку. Ее стройный стан, изящные манеры и миловидные черты лица живо напоминали ту Энрику, которую много лет тому назад мы видели в хижине Дельмонте. Жуана — дочь богатого севильского торговца, получила отличное образование и занималась теперь с Марией, которую любила, как свою дочь. Мария была так понятлива и любознательна, что быстро усвоила все, чему учила ее Жуана.

Аццо, их верный покровитель, некоторое время тому назад опять заметил Жозе и отправился в Мадрид на его поиски. «Если мне удастся поймать его, — думал он, — этот ненавистный монах уже никогда не будет тревожить Энрику». Свой острый кинжал Аццо держал наготове, но надо было очень осторожно приступить к делу, потому что Санта Мадре до сих пор охотился за цыганом.

Жуана и Мария гуляли по опушке леса. За ними медленно следовала Энрика.

Вдруг на вершине холма показался всадник. Мария, весело захлопав в ладоши и прыгая от радости, вскрикнула:

— Это Рамиро! О, это точно Рамиро, который наконец-то приехал навестить нас.

— Наконец! — проговорила изумленная Жуана. — Ты говоришь так, как будто давно ждешь его!

— Разумеется, я его ждала, тетя Жуана. Рамиро обещал мне скоро приехать, и я была уверена, что он сдержит слово.

Она с легкостью газели бросилась навстречу дорогому гостю.

Девушка с удивлением увидела, что друг ее детства превратился в высокого, красивого офицера, и яркий румянец вспыхнул на ее щеках, как будто она устыдилась своей детской восторженности.

Рамиро ловко спрыгнул с лошади и, взяв ее левой рукой под уздцы, подал правую Марии, смущение которой тотчас же исчезло.

— О, здравствуй, здравствуй, — радостно проговорила она, — как давно мы тебя не видели!

— Я сдержал слово, Мария, приехал проведать вас, но уже завтра должен уехать.

— Так скоро! Ты, значит, живешь далеко отсюда?

— Очень далеко, я причислен к посольству в Париже.

— В Париже, — грустно повторила девушка, — это, конечно, очень далеко, мы редко теперь будем видеть друг друга.

— Время мое принадлежит не мне, Мария, я солдат.

— Какой ты стал взрослый и серьезный! Я едва узнала тебя, и как идет тебе этот мундир!

Рамиро улыбнулся.

— Помнишь ли, Мария, как мы мечтали о сегодняшнем дне?

Ведь все сбылось — я офицер.

— Сбылось, но не так, как мы думали.

Он привязал лошадь и вошел в маленькое жилище своих друзей.

Энрика, замирая от волнения, вопросительно взглянула на Рамиро. Ей хотелось спросить его о Франциско. Как ни тяжело ей было произнести эти слова, она все-таки хотела узнать, в Мадриде ли он. Энрика не могла появляться на улицах Мадрида, не подвергаясь опасности быть схваченной сыщиками Санта Мадре, и не хотела тревожить Франциско, который, возможно, уже забыл ее или стыдится их прежних отношений.

— Хотя ты и обедал за королевским столом, — сказала Жуана, — все-таки не смеешь отказаться быть нашим гостем.

— С удовольствием, милая тетя! — проговорил Рамиро, улыбаясь радушным словам, которые давно не приходилось ему слышать, — я попробую твоего пучеро, ты всегда была на это мастерица.

— О, льстец! Смотрите, он думает этим искупить свою вину!

Вскоре они сидели в маленькой, но уютной комнате, убранство которой свидетельствовало о заботливой женской руке. На подоконниках маленьких окон, украшенных красивыми, собственной работы занавесками, стояли горшки с цветами. В углу комнаты находилась маленькая андалузская прялка с незаконченной работой.

Рамиро рассказал женщинам, что случилось с ним за последнее время. Когда он передал разговор с императрицей Евгенией, которая просила его считать ее своей матерью, по щекам доброй Жуаны покатились слезы.

— О, как это прекрасно, милый Рамиро, — беспрестанно повторяла она, — как я благодарю Пресвятую Деву за то, что ты счастлив. Милая императрица! И, конечно, она прекрасна, у нее ангельское лицо.

— Да, она так красива и добра, что я обожаю ее, — продолжал Рамиро и поведал далее, что императрица просила его остаться в Париже и подарила развалины замка с окрестностями.

— Значит, мы твои жильцы! — засмеялась Жуана. — О добрая донна Евгения! Какой радостный для меня день! Пойдем, Мария, подадим закуску господину графу.

Энрика осталась наедине с Рамиро.

— Вы были сегодня при дворе и давно знакомы с разными грандами, дон Рамиро. Скажите, пожалуйста, знаете ли вы Франциско Серано, — проговорила она нерешительно.

— Герцога де ла Торре?

— Нет, дона Франциско Серано Домингуеса.

— Ну да, сеньора, тот, о ком вы говорите, теперь герцог де ла Торре и маршал Испании. Я очень хорошо знаю его и несколько часов тому назад обедал с ним за столом королевы. Он друг моего отца.

— Герцог де ла Торре, — шепотом повторила Энрика, — маршал Испании… за столом королевы, которая преследует меня и готова отдать в руки Санта Мадре! Дон Франциско Серано, значит, все еще в Мадриде? — спросила она.

— Говорят, он редко посещает двор. Завтра герцог с генералом Примом и доном Олоцагой отправляется в Париж.

Энрика замолчала, потому что в эту минуту в комнату вошли Жуана и Мария с закуской для молодого графа Теба. Он, улыбаясь, заметил, что добрая старушка очистила всю свою кладовую. К ее великой радости, он, рассыпаясь в похвалах, попробовал все и уже поздно ночью стал собираться в дорогу.

— Ну, теперь мы долго не увидим тебя, — вздохнула добрая Жуана.

— Кто знает, милая тетя. Я не завишу от себя. Но если когда-нибудь опять приеду в Мадрид, то, конечно, навещу вас. Помните всегда, что я всем сердцем люблю вас.

— Как хочется верить в это!

— Разве я лгал когда-нибудь? Ты всегда хвалила меня за то, что я говорю правду.

— Да, да, ты прав. Где то время?

Мария робко смотрела на своего друга. После его рассказов вся ее прежняя смелость улетучилась: он был знаком с императрицами и королевами, сделался графом.

— Ну, простимся, Мария, — сказал Рамиро, подходя к лошади, — не забывай меня!

— Мне так грустно…

— Это оттого, что мы расстаемся, моя милая сестренка.

— Посмотри, Рамиро, роза, которая у тебя в петлице, почти расцвела. Когда ты приехал, она была бутоном.

Граф Теба совершенно забыл о цветке. Он взглянул на него — действительно, роза совсем распустилась.

Когда Рамиро ускакал на своей лошади, в его воображении возникли две картины. Одна Мария — полевой цветок, нежный и душистый, в светло-красном одеянии из листьев диких роз. Она улыбалась ему, как ясное майское утро, и, протягивая руки, шептала: «Следуй за мной, мое сердце непорочно и бьется для тебя, я цвету для тебя одного».

Другая Мария — молодая принцесса, в длинном, шитом золотом платье. Она прельщала его своими гордыми чертами лица и маленькой короной. Сияющая, подобно южному летнему дню, она шла рядом и говорила: «Следуй за мной, мое сердце жаждет тебя, я хочу любить тебя».

На следующее утро граф Теба со свежей розой в петлице направился во дворец, в покои, где жила инфанта Мария со своими воспитательницами и гофмейстерами. Попросив не называть инфанте его имени, он имел счастье первым подойти к прекрасной Марии с розой.

— О, граф победил меня, граф выиграл! — вскрикнула она, не то смеясь, не то сердясь, — но роза так хороша, что я хочу носить ее.

Перед отъездом граф Теба, находившийся в это время с доном Олоцагой и графом Рейсом у маршала Испании, получил через камергера королевы маленький продолговатый запечатанный ящик. Открыв его, он нашел маленькую изящную записку:

«С добрым утром! Мария».

Там же лежала тщательно завернутая шпага, рукоять которой украшали драгоценные камни. Олоцага улыбнулся.

— От инфанты? — спросил Прим. — Ну, дон Рамиро делает во всех отношениях блестящие успехи.

Через час все они были на дороге в Париж.

В это самое время в черном зале инквизиции собрались трое всемогущих святых отцов, перед ними стоял духовник королевы.

— «Так мы отнимем у святых отцов их сокровища» — это были слова честолюбивого генерала! — доносил Кларет.

— Сегодня пришли известия из Парижа от брата Флорентино, посланца преподобного архиепископа Мексиканского.

— Экспедиция трех соединенных войск — Англии, Франции и Испании, решена. Через несколько месяцев флот отправляется в Мексику, — произнес старик Антонио, — Луи-Наполеон всем другим командующим предпочитает Жуана Прима.

— Жуан Прим простирает руки к короне мексиканского государства, — произнес Фульдженчио.

— Пеладжио Антонио, преподобный архиепископ, будет извещен обо всем, прежде чем этот искатель приключений со своим войском достигнет Мексики. Он очень хорошо знает, что Жуан Прим женат на племяннице министра Этхеверриа — Марианне дель Кастро, и берет жену с собой. Дель Кастро очень влиятелен и богат, так что Пеладжио Антонио придется действовать очень осторожно. Но у него еще есть время, потому что брат Флорентино только завтра отправляется в обратный путь, — сказал великий инквизитор, — архиепископ считает бывшего президента Мексики своим поверенным и, кроме того, на его стороне ловкий и неустрашимый полковник Мигуэль Лопес.

— Значит, брат Флорентино возвращается один.

— Он и еще два брата с нашими шифрованными приказаниями спешат по разным дорогам обратно в Мексику. Если один погибнет, а другого постигнет какое-нибудь несчастье, то третий доедет и передаст благочестивому Пеладжио Антонио наше послание.

— Жуан Прим — один из приговоренных к смерти.

— Он ступает на мексиканскую землю с надеждой завоевать себе корону; но, скорее, получит удар кинжала. Мы можем надеяться, что он никогда не вернется, — мрачно заключил Антонио.

— Но Луи-Наполеон не изменит своего намерения.

— Тогда он сам себе выроет могилу: Мексика принадлежит обществу иезуитов.

Такое решение было принято в эту ночь в Санта Мадре. Могущество этих людей простиралось за моря, и воля их была выше воли монархов.

 

ЗАПАДНЯ

Над Гасиендой дель Кастро, расположенной в десяти милях от Веракруса, близ дороги, ведущей из гавани в столицу Мексики, весь день было безоблачное небо.

Эта часть Центральной Америки — самая благодатная, за исключением нескольких скалистых гор и бесплодных степей, здесь пышная растительность и плодородная земля, а за изнуряющим зноем часто следуют освежающие дожди.

Так было и сегодня. Заходящее солнце скрылось в черных тучах, спустившихся с высоких гор, простирающихся вдоль всей Мексики. Замок генерала дель Кастро — отца Марианны, супруги Жуана Прима, был отделен от гор глухой, покрытой густой сухой травой, степью. Тень тяжелых дождевых туч уже почти целиком закрыла ее и подбиралась к окруженному высокой стеной замку. Дальше начинались обширные леса, значительная часть которых принадлежала Гасиенде дель Кастро. Тут же была единственная широкая дорога в гавань Веракруса, где стояли на якоре французские, английские и испанские корабли, направляющиеся в Пуэблу и Мехико.

После жаркого дня рано наступила темнота, вечера не было — черные тучи быстро превратили его в ночь; воздух стал тяжелым и знойным, тысячи светлячков, как блуждающие огоньки, носились во тьме.

На опушке леса стояли двое, чьи силуэты почти нельзя было различить в окружающем мраке.

— Ты ли это, Лиди? — осторожно спросил Диего, слуга графа Рейса. — Для чего позвала ты меня сюда?

— Важные известия, сеньор Диего, очень важные, — прошептала индианка, — у Лиди хорошие глаза, она сразу видит, что нехорошо.

— Так говори же, в чем дело?

— Видели вы сегодня человека в широком коричневом плаще, сеньор Диего?

— Монаха, который принес графу письмо?

— Монах Флорентино, верно. В кустарниках его ждали два всадника, — сообщила индианка.

— Что же тут удивительного?

— Они шепотом говорили, а Лиди слышала, что дон Жуан пойдет этой ночью на Льяносы.

Слуга Прима постарался прочесть на лице индианки, чего та опасалась.

— Французов и испанцев ненавидят, — продолжала Лиди, — глава Мексики и глава апачей заключили между собой союз против них, они все умрут, если не вернутся назад. Французы и испанцы раскинули лагерь между лесом и Льяносами, дон Жуан во главе их; его поклялись убить.

— Отчего же ты не скажешь этого графине, своей госпоже?

— Донна Марианна не поверит. Донна Марианна думает о короне. Дона Жуана завлекают в западню. Нет спасения. Его поклялись убить. Белые и индейцы заключили союз, нет спасения.

— Кто же были всадники, которые ждали монаха Флорентино?

— Чужие, Лиди только видела бородатые лица и горевшие от ненависти глаза.

— О чем говорили они с монахом?

— Лиди сидела в кустах и, как дикая кошка, тихо выползла оттуда, чтобы что-то услышать, но всадники были хитрые. Флорентино махнул рукой и сказал: «Испанец явится с наступлением ночи». Тогда эти три человека подошли близко друг к другу и стали о чем-то говорить, Лиди только слышала о высокой горе и пещере, потом они начали смеяться.

— Что значит эта пещера?

— Лиди думает недоброе, они хотят завлечь туда дона Жуана: о, гора высока, а пещеры глубоки.

— Значит, ты думаешь, что они хотят завлечь туда дона Жуана? Знаешь ты пещеру?

— Лиди знает пещеру, но не отважится заглянуть туда.

— Черт побери, — пробормотал Диего, — что нам делать?

— Дон Жуан не должен выходить из замка.

— Так я побегу сообщить ему твои слова, но он не верит в такие рассказы. Ты должна идти со мной, Лиди, и сама сказать ему это.

— Дон Жуан уже ушел!

— Тогда доложу все дону Топете, который разговаривает с генералом дель Кастро в замке, он придумает что-нибудь. Ты покажешь ему дорогу в пещеру?

— Лиди покажет дорогу, но помощь придет слишком поздно: в пещере дикие звери, разбойники и убийцы.

— С каких пор ты стала бояться, краснокожая, или, может быть, ты с ними заодно?

Индианка не поняла лакея.

— Что говорит сеньор Диего? Лиди не боится, Лиди пойдет с тобой. Если в горах апачи, тогда нет опасности; но дикие звери не пощадят ни дона Топете, ни бедной Лиди, ни сеньора.

Диего улыбнулся.

— Я думаю, ты умеешь защищаться ножом и довольно храбра…

— Против диких зверей не помогают ни ножи, ни храбрость.

— Поторопимся! Может быть, мы еще застанем графа в замке. В то время как слуга маршала Испании, получившего от Луи-Наполеона командование над соединенными войсками Франции, Англии и Испании, спешил с индианкой в Гасиенду дель Кастро, дон Жуан Прим, супруг прекрасной и богатой Марианны, читал письмо, переданное ему монахом. Письмо это было, по-видимому, очень важным, потому что граф Рейс, не говоря никому ни слова, приказал конюхам генерала дель Кастро с наступлением вечера оседлать ему лошадь и держать наготове за стенами замка.

Оставшись один, Прим еще раз перечитал письмо:

«С наступлением ночи отправляйтесь, по возможности один, по дороге через Льяносы, к Орицабе. В нескольких тысячах шагов от Гасиенды дель Кастро увидите овраг, близ которого стоит черный крест, обозначающий место, где благочестивые миссионеры были убиты краснокожими. У этого креста вас ожидает влиятельный благородный мексиканец, чтобы сообщить весьма важные сведения и заключить с вами договор, благодаря которому легко будет занять Пуэблу и Мехико. Мексика доверится маршалу Приму и с радостью присоединится к Испании».

Письмо было без подписи. Гвардеец королевы, всегда склонный к приключениям, в первую минуту хотел оставить монаха, передавшего таинственное послание, в качестве заложника в Гасиенде дель Кастро. Однако это не обошлось бы без шума, и содержание письма сразу стало бы известно. Этого как раз и не хотел Прим. Он стал перебирать все возможности ночного свидания и нашел в нем столько привлекательного, что твердо решил принять приглашение. Хотя в чужой стране трудно было рассчитывать на большое число приверженцев, он все-таки надеялся на нескольких влиятельных людей, недовольных положением дел в армии.

Маршал Прим на всякий случай вооружился пистолетом и шпагой и, когда начало смеркаться, накинув длинный темно-серый плащ, незаметно вышел из замка, прошел конюшни и сел на свою вороную лошадь. Никто не сопровождал его, никто не знал, куда отправлялся граф Рейс — главнокомандующий соединенными войсками. Шталмейстер генерала дель Кастро объявил графу, что, судя по черным тучам и знойному воздуху, можно ожидать грозы; однако тот, будто не слыша предостережения, ответил, что едет отдать некоторые приказания, и поскакал по направлению к лагерю, но, отъехав на довольно значительное расстояние, повернул назад к горам.

Поднялся один из тех неприятных вихрей, которые после жарких дней часто предшествуют грозе; вороная лошадь Прима, фыркая и пригибая голову к земле, стрелой неслась по темной степи.

Граф Рейс хорошо заметил дорогу к горе Орицабе и был уверен, что скачет правильно, но теперь, в окружающем его мраке, ничего не видел в двадцати шагах от себя. Тем не менее ночь не казалась ему неприятной: маршал Прим скакал вперед, окрыленный надеждой, ради которой оставил Европу и в которой особенно утвердился после того, как Луи-Наполеон, отличив его среди многих, удостоил чести главнокомандующего. Этой воодушевлявшей его целью была корона Мексики, которую он надеялся приобрести не столько храбростью и оружием, сколько благодаря влиянию семейства своей богатой супруги.

Приехав в Мексику, он сообщил ей свои планы, и пылкая Марианна, дочь высокопоставленного генерала, выслушала их с восторгом. Она была не только душой и телом предана своему супругу, но и разделяла его честолюбие, лелея надежду получить мексиканский престол. По мнению графа Рейса и его супруги, положение президента Хуареса было весьма шатким, число же сторонников генерала дель Кастро и министра Этхеверриа достаточно велико, чтобы осуществить свои планы.

Прим считал, что предложение о сегодняшней ночной встрече исходило от противников Хуареса и республики, и потому с напряженным ожиданием мчался к назначенному месту.

Внезапно лошадь его остановилась: Прим увидел перед собой глубокий овраг. Он пустил лошадь шагом и стал осматриваться, ища глазами описанный в письме черный крест. Глухие раскаты грома следовали за ярко вспыхивавшей молнией, отдаваясь страшным грохотом в ущельях; сильный ветер колыхал высокую степную траву.

Двигаясь шагом по краю оврага, Прим при вспышке молнии узнал гору Орицабу. В пятидесяти шагах от себя он увидел несколько черных предметов, должно быть, там следовало искать черный крест. Граф Рейс расстегнул немного плащ, в который был плотно закутан, взял в руку пистолет и направил лошадь к неизвестным предметам.

Он не ошибся: через несколько минут раздался крик: «Кто тут?» Прим заметил очертание креста, а возле него человека с лошадью. Кроме него, насколько можно видеть в темноте, не было ни одного человека, но Прим для предосторожности остановил своего коня, поджидая, не появится ли кто-нибудь в высокой траве.

Человек, стоявший у креста, по-видимому, понял недоверие испанца.

— Если вы маршал Прим, граф Рейс, супруг Марианны дель Кастро, — крикнул он, — подходите смело и не бойтесь ничего. Вас ждут.

— Кто тот человек, который прислал мне таинственное письмо, и кто вы, пригласивший сюда в такую пору?

— К чему вам мое имя, маршал Прим, называйте доном Мигуэлем. Вы спрашиваете, почему я просил вас сюда в такое время? То, что я хочу сообщить вам от имени мексиканских грандов, — это измена. — Незнакомец, стоявший у черного креста, приблизился к нему на несколько шагов и прибавил почти шепотом: — Пока власть в руках Хуареса.

После этих слов маршал Испании соскочил с коня, взял его под уздцы и подошел к человеку, назвавшему себя доном Мигуэлем.

— Вы можете быть уверены, что я готов служить вам, иначе не явился бы сюда.

— Ваша храбрость, маршал, известна мексиканцам, слухи о ней распространились еще до вашего приезда, — проговорил незнакомец и поклонился.

— Отложите любезности в сторону, лучше к делу!

— Ну, хорошо, мы одни. Вы, вероятно, догадались о тайной цели нашего свидания, потому что приехали без адъютанта. Я доверенное лицо бывшего президента и его многочисленных приверженцев. Войска очень недовольны Хуаресом, и от вас зависит встать через месяц во главе Мексики.

Прим внимательно посмотрел на незнакомца: его слова показались ему слишком поспешными, предложение слишком многообещающим.

— Вас удивляют мои слова, маршал, вы поймете их, если я скажу, что восставшие генералы только и ждут того, чтобы соединить свои полки с вашими, но на некоторых условиях.

— В чем же они состоят?

— Вы услышите их. Если генералы примкнут к вам и если вы, сын и наследник могущественного дель Кастро, обнародуете манифест, то я даю вам слово, что большая часть армии Хуареса станет под ваше знамя.

— На чем основана ваша уверенность? — спросил Прим, сердце которого сильно билось.

— Войска Хуареса не получают жалованья, народу через несколько дней наскучит приносить жертвы, и все с радостью будут приветствовать человека, который положит конец неслыханному положению страны, возьмет в качестве короля бразды правления в свои руки и постарается наполнить пустую казну. Граф Рейс, маршал Испании, хотите вы быть этим человеком?

— Где доказательства того, что вам действительно поручено сделать мне такое предложение? — спросил Прим.

— Вы получите его этой же ночью, если согласитесь переговорить с генералами.

Прим задумался. Он знал, что мексиканское общество распалось на партии, из которых сильнейшую составляли недовольные генералы, если удастся привлечь их на свою сторону, власть его достигнет громадных размеров, и потому он решился на переговоры.

— Если вы приняли решение, — сказал незнакомец, — то не мешкайте: скоро полночь, к тому же здесь не место для разговоров.

— Где могу я найти генералов, пославших вас сюда?

— Я поведу вас к ним, если не возражаете следовать за мной.

— Пусть будет так, — проговорил Прим громко и решительно и прибавил шепотом: — Да защитит меня Пресвятая Дева!

— Будьте так добры, маршал, сядьте на своего коня и поезжайте рядом со мной. Вам должно быть понятно, что люди, желающие присоединиться к вам, чтобы спасти Мексику, не могут встречаться с вами открыто.

Незнакомец ловко вскочил на лошадь и закутался в плащ.

— Куда отправляемся мы теперь? — спросил Прим.

— В горы, через час будем на месте, и до рассвета маршал Испании вернется к своей прекрасной супруге в замок дель Кастро. Но скорее!

Вскоре оба всадника поскакали по степи к высоким горам, чьи очертания виднелись вдали. Огромная масса скал производила жутковатое впечатление и неприятно действовала на Прима, мчавшегося к неизвестной цели.

Однако он не имел времени на размышления: решившись на заманчивое предложение, он не подозревал ничего дурного.

Незнакомый мексиканец искренне радовался, что маршал Испании согласился следовать за ним; Прим не мог разглядеть торжествующего выражения лица своего проводника, пригнувшегося к голове лошади. Мигуэль Лопес — наемник архиепископа, низкое орудие духовенства, совершивший в эту ночь первое предательство, повторенное впоследствии с бедным императором Максимилианом, за тысячу пиастров вознаграждения, увлекал графа Рейса, ослепленного честолюбием, в западню, из которой, по словам Пеладжио Антонио, ему никогда было не выбраться.

Наконец, оба всадника достигли громадных скал, в которых нескончаемыми отголосками отдавались оглушительные удары грома, так что даже отважный Жуан Прим на минуту в испуге попятился назад; копыта лошадей со страшным треском ударяли о каменистую почву; кругом было пусто и глухо, не видно ни одного дерева, ни одного человеческого жилья, — за всадниками тянулась длинная, пустынная степь, перед ними лежали страшные однообразные скалы.

Здесь были могилы древних жителей Мексики, здесь, как гласит предание, они укрыли свое золото, предназначенное для того, кто снова возвысит Мексику.

Дон Жуан Прим слышал эту легенду, она успела распространиться среди его солдат, и, может быть, не один из них горел желанием поживиться этими сокровищами.

— Мы на месте, — вдруг проговорил мексиканец, остановив лошадь перед расщелиной скалы, — спешимся и привяжем лошадей.

Оба всадника быстро соскочили с лошадей и привязали их к крепкому суку дерева, торчавшему из расщелины.

— Теперь ступайте за мной, — продолжал мексиканец, приближаясь к пещере, — но подождите минуту, я посмотрю, не явились ли сюда какие-нибудь неожиданные гости.

Он вынул из-под плаща пистолет, спустил курок и выстрелил.

Страшный грохот последовал за этим выстрелом, казалось, будто скалы обрушились перед их глазами, затем эхо покатилось дальше, состязаясь с раскатами грома.

Прим спокойно следил за действиями своего проводника, рассматривая мрачный вход в скалу; он знал, что выстрел должен был не только испугать и разогнать диких животных, но и служить знаком для ожидавших его людей.

— Возьмите в руку ваше оружие и идите вслед за мной, — сказал мексиканец.

— Отчего у вас нет факелов наготове? — спросил Прим.

— У меня лежат два факела в углу пещеры, но, думаю, они пострадали от сырости, так что пока положитесь на меня, господин маршал.

— Я хотел бы найти и зажечь факелы, потому что, должен признаться, ужасно не люблю непроницаемого мрака в незнакомом месте.

— Ваше желание для меня приказ, держитесь за мой плащ, через несколько минут сможем попробовать зажечь факел. Однако я так хорошо знаком с этой пещерой, что можете не беспокоиться.

Прим, не подавая виду, что ему было все-таки не по себе, ухватился за мокрый плащ своего проводника и шагнул за ним внутрь пещеры, в ее черную пасть. Земля здесь была сырой и скользкой, такими же неприятно влажными и покрытыми червями показались ему стены.

— Осторожно, господин маршал, — напомнил мексиканец, продолжая идти, — мы спускаемся с горы.

Он наклонился и поднял несколько пропитанных скипидаром и воском щепок.

— Остановитесь на минуту, попробуем зажечь факелы.

После долгих усилий Приму удалось высечь искру, и щепки начали гореть. Распространяя страшный дым, они осветили немного темную пещеру, которая оказалась низкой, но нескончаемо длинной. Зеленые стены были покрыты каплями, отвратительные черви, испуганные светом и сильным запахом, который распространяли горевшие факелы, стали прятаться в свои щели.

Искры факелов с треском падали на мокрую землю пещеры, которая все никак не кончалась. Вдруг Прим, осторожно ступая за мексиканцем, увидел, что длинный узкий проход оканчивался гротом, и подумал, что уже достиг цели своего неприятного путешествия.

— Мы пришли ко второй половине пещеры, — сказал проводник, — помогите сдвинуть эти камни и мы будем у цели.

Мексиканец указал на правую сторону грота, где лежало несколько больших камней. Прим заметил сквозь щели между камнями красный свет. Проводник попросил его снять плащ, положить факел и помочь убрать камни. Прим, ничего не подозревая, сбросил с себя тяжелый плащ, спрятал пистолет в карман и приготовился схватить первый камень.

Внезапно от сквозняка оба факела потухли, и они опять остались в темноте.

— Это ничего, — успокоил мексиканец, — через несколько минут у нас будет свет, он уже виден сквозь щели.

— Ив освещенной части этой проклятой пещеры мы, наконец, найдем генералов или их представителей?

— Что, ваше терпение уже лопнуло? Вы найдете больше, чем ожидаете, господин граф.

— Как мне это понимать?

— Как угодно. Мы пришли на место.

Камень поддался. Прим и мексиканец отскочили в сторону: перед ними лежал длинный широкий проход, освещенный красноватым светом.

Маршал Испании с изумлением смотрел на открывшуюся его глазам картину. В двадцати шагах от того места, где стоял мексиканец, за догоравшим костром сидели шесть испанских солдат. По-видимому, они не слышали шума, причиненного падением камня, и сидели, не шевелясь, поджав под себя ноги, казалось, они дремали.

Кроме этих шести солдат, в пещере никого не было. Прим непонимающе взглянул на своего проводника, бородатое лицо которого с сумрачно мерцающими глазами вдруг неприятно поразило его.

— Не угодно ли, господин маршал! — сказал мексиканец, показывая рукой на пещеру, куда легко можно было пробраться через несколько небольших камней.

Внезапно Прим ощутил какое-то неведомое ему прежде чувство мистического страха и вздрогнул.

— Что означают эти шестеро солдат? — спросил он.

— Это почетный караул для фельдмаршала иностранных войск, — ответил провожатый с язвительной усмешкой, которой, однако, Прим не заметил.

— Почетный караул, который, кажется, спит, — пробормотал он. В эту минуту, из глубины пещеры вышли два монаха и закутанный в плащ мексиканец.

Прим с ужасом увидел, что шесть его солдат оставались сидеть в прежнем положении. Предчувствуя недоброе, он решительно направился к ним, между тем как назвавшийся Мигуэлем, остался у входа. Три незнакомых человека стали приближаться; один из них был монах Флорентино, передавший ему таинственное приглашение. Они остановились, ожидая, что скажет маршал Испании.

Прим подошел к первому солдату и дотронулся до его плеча: он увидел искаженное лицо и неподвижные глаза и понял, что перед ним шесть трупов. Он сорвал у одного кивер с головы — на темени зияла глубокая рана.

Прим отшатнулся.

— Где я? В шайке разбойников? — воскликнул он гневно и, схватив пистолет, стал взводить курок.

— Так наказывает Мексика тех, кто хочет поживиться ее добром, гражданин Испании, — наглым тоном ответил человек, сопровождавший монахов.

— Черт возьми! Я отомщу за смерть своих солдат! — крикнул Прим, вне себя от ярости.

— Вас постигнет участь вашей неподвижной лейб-гвардии, которой вздумалось искать в пещере сокровища ацтеков. Вы и ваши люди обречены на смерть.

— Будьте вы прокляты! Значит, вы подлым образом заманили меня в западню! Но разве я безоружен?

Прим высоко поднял пистолет и выстрелил: он попал в монаха Флорентино, только что поднявшего руки, чтобы произнести проклятие. Через минуту со страшным шумом прогремели еще два выстрела, и пещера наполнилась дымом пороха. Пуля проводника монахов, выстрелившего вместе с Примом, пролетела мимо и попала в стену пещеры, но пуля Прима оказалась более меткой, и мексиканец упал на землю, купаясь в собственной крови.

— Убейте разбойника! Убейте проклятого! — стонал он. — Не выпускайте грабителя церкви живым.

Пещера имела страшный вид. Мертвые солдаты упали от сотрясения воздуха навзничь и лежали перед Примом, считавшего себя похороненным в этом подземном царстве. И он наверняка погиб бы, не подоспей неожиданная помощь. Лопес, заманивший его в западню, приближался к нему сзади с обнаженным кинжалом. Негодяй уже поднял руку, чтобы нанести смертельный удар в спину, а монахи с торжествующей улыбкой следили за этим движением. Прим, будто чувствуя, что его должна коснуться чужая рука, быстро обернулся — вооруженная рука убийцы скользнула по его груди и уткнулась в толстый бумажник, который маршал имел обыкновение носить в переднем кармане мундира.

Прим в бешенстве бросился на противника, но тот, увернувшись, побежал к выходу, откуда доносился какой-то глухой шум. Жуан не мог последовать за ним, так как на него накинулся монах. Заметив это, Лопес быстро вернулся из грота, чтобы нанести последний удар маршалу Испании, приговоренному к смерти Санта Мадре. Неожиданно кто-то схватил его сзади. Лопес уже прежде слышал, что к пещере приближались голоса, но, не предполагая, что это могли быть враги, принял их за людей Пеладжио Антонио. Предатель Лопес не знал, что индианка Лиди подслушала его и монаха Флорентино. Поэтому, когда чьи-то сильные руки, как железные клещи, схватили его, он крикнул:

— Назад, вы все испортите! Прим в пещере, перед вами Лопес!

Человек, державший убийцу, по-видимому, обладал нечеловеческой силой, потому что так крепко сдавил ему грудь, что тот лишился чувств.

— Убейте его, дон Топете, — проговорил другой голос, — убейте негодяя, мой господин в большой опасности.

Диего показал вглубь пещеры — Прим не мог уже стоять на ногах, потеря крови лишила его силы.

Топете увидел лужи крови и оценил опасность, в которой находился его друг; он, как перышко, поднял Лопеса на воздух, бросил о стену и быстро перепрыгнул через камни, чтобы помочь Приму, за ним последовал и Диего.

Индианка Лиди стояла снаружи, у входа в пещеру, и держала трех взмыленных лошадей.

Когда Топете подоспел на помощь, Прим уже еле держался на ногах, рана его была глубока и опасна. Обессиленный, он упал на руки друга. Шпага контр-адмирала одним ударом поразила предателя-монаха, поплатившегося жизнью за свои коварные планы.

Прим лишился чувств; кровь текла из его раны, а Диего ломал себе руки, считая своего господина мертвым.

— О, дон Топете, граф не дышит, его глаза закрыты. Да сжалится над нами Пресвятая Дева! — повторял слуга.

— Проклятый негодяй! — пробормотал взбешенный контр-адмирал, еще раз вонзив в живот монаха свою шпагу. — Черт тебя возьми! Отправляйся к своему брату, такому же мерзавцу, как ты, которому пуля Прима, кажется, уже размозжила голову.

Затем он наклонился к другу. Лицо маршала было покрыто мертвенной бледностью, кровь все еще сочилась из раны.

— Черт возьми, это не шутка, — проговорил Топете, — мы первым делом должны вынести его из этой вонючей норы на свежий воздух и дать воды. Скорее, Диего, возьми один из тех догорающих факелов, что лежат возле мертвых солдат, и посвети, а я понесу маршала.

Топете осторожно поднял на руки-друга, быстро вышел из пещеры и под присмотром Лиди положил раненого под выступ скалы.

— О бедная донна Марианна, о бедная Лиди, — причитала индианка, — он умер, нет больше спасения для доброго господина.

Топете быстро расстегнул мундир Прима и с помощью Диего перевязал рану.

— Пульс еще бьется, Лиди! — сказал контр-адмирал отчаявшейся индианке. — Ты знаешь здешние места — нет ли поблизости какого-нибудь источника?

— Да, да, дон Топете, вода в ста шагах отсюда, между скалами.

— Быстро принеси воды!

Лиди убежала и через несколько минут вернулась назад, неся в большом свернутом листе воду. Диего подвел лошадей и стал готовиться к отъезду.

Топете заботливо промыл рану, и Прим через несколько минут зашевелился.

— Слава Пресвятой Деве, — прошептал контр-адмирал, — он приходит в себя, рана не так опасна, как я думал.

Слова эти бальзамом подействовали на рыдавшую и причитавшую Лиди, которая— была вне себя от горя при виде безжизненного супруга своей госпожи.

— Попробуем осторожно приподнять его, — сказал Топете, увидев, что его старый верный друг открыл глаза.

Диего наклонился и со слезами на глазах помог поднять Прима и влить ему в рот несколько капель воды.

— Что вам надо? Где я? — прошептал раненый. — Я, кажется, умираю!

— О, нет, нет, дорогой Жуан, скоро все опять будет в порядке. Ты все еще тот отважный Жуан, который не боится никаких разбойников! Выпей еще холодной воды и попробуем сесть на лошадей!

— Ах, это ты, — отвечал Прим, узнав друга, — слава всем святым, что ты здесь! Но где же Серано, где Олоцага?

Топете улыбнулся.

— Они уже уехали вперед.

— О, помоги мне! Негодяи пронзили мне грудь! Говорю тебе, это смертельная рана!

— Если уж ты скрипишь зубами от боли, то дело, должно быть, плохо, Жуан. Но попытайся все-таки сесть на лошадь.

Прим напряг все свои силы и с помощью Диего и Топете встал на ноги.

— Проклятые злодеи подставили мне ловушку, они хотели убить меня, и это им почти удалось, — сказал Прим, припомнив все случившееся.

Поддерживаемый другом и слугой, он приблизился к своей вороной, которую держала Лиди. Топете и Диего усадили его в седло.

— Да что же это вы поднимаете меня на руках! — произнес маршал, видя, что все еще беспомощен, — ведь это, право, стыдно! Прочь с вашей помощью, я сам должен вскочить в стремя!

Топете, улыбаясь, убрал руку и с радостью увидел, что Прим крепко сидел на лошади.

— Не сердись, что сегодня пришла моя очередь поддерживать тебя; сотни раз ты оказывал помощь мне, и я очень рад, что могу оплатить свой долг.

— Скорее в замок, там мне будет лучше!

Топете, Диего и индианка вскочили на своих лошадей. Лиди ехала впереди, чтобы показывать дорогу через Льяносы, а мужчины рядом с раненым графом, делавшим неимоверные усилия удержаться в седле.

Когда его. наконец, привезли в Гасиенду дель Кастро, генерал бредил, кровь опять начала течь из раны и для его спасения были призваны лучшие доктора Мексики.

 

ТАЙНА МЕКСИКИ

Вдекабре 1861 года вся Европа с интересом следила за экспедицией в Мексику испанских, французских и английских войск под предводительством генерала Прима. Успех этой экспедиции ни у кого не вызывал сомнений, так как крайне расстроенные государственные дела Мексики были хорошо известны.

Поэтому, когда в следующем, 1862 году Прим и Топете вернулись в Испанию со своим войском, оставив в Мексике французскую армию, все были поражены и придумывали разные объяснения такому исходу дела.

Рана маршала Испании, причины которой он, однако, никому не сообщил, несмотря на заботливый уход, затягивалась очень медленно.

Топете вместе с французским адмиралом Жюльеном де ла Гравьером принял на себя главное командование, но, не желая рисковать, предпочел выжидательную позицию. Положение иностранных войск было незавидным: казалось, мексиканцы только и ждали случая, чтобы навредить чужеземцам и лишить их продовольствия, которое в конце концов пришлось доставлять на кораблях — армия начала терпеть голод.

Неоднократно случалось, что небольшие отряды или аванпосты попадали в западню и погибали. Ожесточение мексиканцев росло с каждым днем, и мелкие стычки с войском Хуареса стали повторяться все чаще, хотя открытая война не объявлялась.

Едва рана зажила и доктора позволили ему ходить, Прим тотчас же, опираясь на палку, отправился в лагерь соединенных войск, и был с радостью встречен солдатами.

Супруг богатой и знатной Марианны дель Кастро до сих пор все еще надеялся занять Пуэблу и Мехико без кровопролития. Он ожидал, что большинство жителей встретит его криками восторга и забросает цветами — на деле же всюду наталкивался на препятствия, и только очень немногие приверженцы семейства дель Кастро обнаруживали к нему искреннюю привязанность.

Но честолюбивый Жуан Прим, мечтавший о мексиканской короне, несмотря на все неудачи, не оставил своей сияющей надежды. Он считал, что население попросту боится присоединиться к нему из страха перед армией Хуареса. Поэтому Прим старался улаживать все недоразумения мирным путем, хотя понимал неизбежность военного столкновения.

Его армия, наступавшая на Мехико, вдруг очутилась лицом к лицу с отрядами президента Хуареса, которые хотели отрезать дорогу. Накануне битвы маршал Испании обратился к солдатам с речью, в которой особенно просил щадить раненых и выразил сожаление, что наемники президента навязали им бой, от которого он охотно избавил бы свое войско.

Прим сам повел испанские полки, французы должны были нападать с фланга, английский флот образовал арьергард и в случае надобности тоже вступил бы в бой.

С наступлением следующего дня кавалерия Хуареса, имевшая прекрасных лошадей, начала сильную атаку, в ответ тотчас же прогремела инфантерия.

По приказанию Прима вступил в действие и флот, битва велась обеими сторонами с одинаковым ожесточением. Ряды испанцев значительно поредели, и наемники уже рассчитывали на успех, как вдруг французы с победным криком «Ура!», атаковали фланг неприятеля. Но почти одновременно с этим против испанцев и англичан с другой стороны выступили свежие мексиканские отряды.

Закаленный в боях Прим, сразу заметив, что обстановка изменилась, поскакал впереди своего войска навстречу опасности.

Пример маршала Испании вдохновил солдат.

Французы, испанцы и англичане с яростью снова бросились на неприятеля и, воспламененные отвагой своего генерала, рядом с которым сражался контр-адмирал Топете, дрались вплоть до вечера, и уже после заката солнца маршал Испании с гордостью воскликнул:

— Победа на нашей стороне — наемники Хуареса обращены в бегство!

Когда на утро после сражения Прим, как обычно, получил известие о здоровье своей супруги и с радостью подумывал о том, что, возможно, Марианна и ее отец уже узнали о его победе, на главную квартиру прискакал второй курьер от дель Кастро и передал большое запечатанное письмо.

Прим отошел в сторону, сломал печать и прочел:

«Дону Жуану Приму, графу Рейсу.

Дядя вашей супруги просит вас, если вы действительно любите Марианну, графиню Рейс, в чем я уверен, поспешить сегодня обратно в замок дель Кастро. Вы найдете там, господин маршал, подписавшегося и еще одного господина, которым необходимо переговорить с вами. Не мешкайте — дело важное.

Ваш дядя Этхеверриа».

Прим еще раз перечитал письмо. Этхеверриа был влиятельным министром Мексики, имевшим неограниченную власть. О каких важных делах хочет он говорить с ним? Глаза графа Рейса заблестели — может быть, ему намерены предложить корону, сделать главой Мексики? Одержав блестящую победу, он все-таки не смел верить такому повороту событий.

В сопровождении Топете он немедленно пустился в путь, но даже при быстрой езде мог быть в замке только через шесть часов, и раньше ночи не рассчитывал вернуться назад в лагерь.

По дороге через лес Прим поделился новостями с Топете, и тот сказал, что в любом случае он может полагаться на него.

В полдень они прибыли в замок дель Кастро. Марианна и ее отец с нетерпением ждали графа Рейса.

На террасе замка Прим увидел нескольких мужчин, к которым скоро вернулся генерал дель Кастро, чтобы ввести их в высокую комнату, где был накрыт стол.

Марианна проливала слезы радости, обнимая мужа и поздравляя его и Топете с одержанной победой, но Прим чувствовал, что за этими словами скрывались грозовые тучи.

Раздался звонок к обеду. Генерал дель Кастро подвел супруга своей дочери к министру Этхеверриа — высокому, суровому на вид человеку, который, дружески приветствуя маршала Испании, не упомянул ни слова о своем письме. Второй господин, ожидавший Прима, разговаривал с подошедшим к нему генералом дель Кастро. Он был среднего роста, худощав, без орденов или других знаков отличия.

Приму и Топете этот человек был неизвестен.

Приближаясь к столу, отец Марианны представил им этого господина.

— Господин Сьюард, — отрекомендовал генерал дель Кастро незнакомца, — министр Белого дома.

Прим поклонился, с изумлением глядя на представленного ему господина — ближайшего советника президента Линкольна. Этот невзрачный человек был прославленный дипломат Северной Америки, своими действиями заслуживший уважение многих государств.

Разговор за столом крутился вокруг разных посторонних предметов — все, видимо, избегали говорить о мексиканских делах.

Когда обед был окончен, генерал дель Кастро проводил дам в парк, оставив в обществе любезного им контр-адмирала. Прим, Этхеверриа и Сьюард перешли в кабинет. Лакеи принесли кофе и сигары.

Этхеверриа подошел к Приму и подал ему руку.

— Вы приехали на мое приглашение, господин маршал, — начал он, — прежде чем мы приступим к разговору, позвольте сказать вам, что вы внушаете самое глубокое уважение. Победа, одержанная вами, блестяща. Поэтому не приписывайте родственному чувству мое предостережение: вам не следует идти дальше. Вы жертвуете людьми, вы не жалеете самого себя и все-таки никогда не добьетесь успеха.

Прим, обескураженный, отступил на шаг — он не ожидал подобного.

— Что касается успеха, господин министр, то еще одна такая победа откроет мне Пуэблу, — ответил Прим с достоинством.

— Вы забываете, господин маршал Испании, что сражаетесь с призраком и хотите завоевать то, что никогда не будет вашим, — проговорил Сьюард с таким хладнокровием и твердостью, которые убеждали лучше всяких слов.

— Позвольте мне быть откровенным, — снова обратился Этхеверриа к супругу своей племянницы, дружески положив руку ему на плечо, — поговорим, как люди, желающие друг другу добра. Вы хотите завоевать Мексику, хотите сделать ее испанской или французской провинцией и носить корону — это грезы, господин маршал! Не сердитесь, слушайте дальше! При вашей храбрости вам удастся одержать еще одну победу над армией президента.

— Надеюсь, господин министр.

— Вам удастся занять Пуэблу, стать властелином Мексики, но клянусь, не пройдет и года, и у вас не останется ни одного человека и вы сами будете покойником.

— Кто же предсказывает мне это? — прошептал Прим.

— Два человека, которых вы видите перед собой. Вы украсили свою голову лавровым венком победителя. Пусть это удовлетворит вас, супруг моей любимой племянницы. Вернитесь на родину с убеждением, что мы умеем уважать маршала Испании и его армию и примемся за приведение в порядок наших дел, как только вы оставите Мексику!

— И это все мои трофеи!

— Не требуйте других, кроме нашего признания и этого разговора, который спасает вас и ваше войско.

— Позвольте спросить, какая власть будет в состоянии уничтожить меня? — спросил Прим недоверчиво.

— Вы хотите знать все, господин маршал, — отвечал мексиканский министр, — тогда слушайте. Если вам удастся рассеять армию президента Хуареса, против вас выступит духовенство.

— А если я сумею покорить и его?

— Тогда вам придется противостоять Соединенным Штатам Северной Америки, которые ни в каком случае не потерпят, чтобы Мексика принадлежала испанской короне, — проговорил Сьюард с ледяным спокойствием, — вы видите, господин маршал, что вам предстоит преодолеть три вала — последний наверняка разобьет и уничтожит вас. Пусть эти слова будут свидетельством того, что мы ценим вашу храбрость и желаем сохранить ее для вашего отечества. Все, что говорено здесь, без свидетелей, пусть останется тайной, важность которой доказывается тем, что я предпочел сообщить ее вам лично.

Прим с возрастающим беспокойством слушал слова Сьюарда и не мог скрыть от себя, что его доводы не лишены оснований. Северная Америка была так сильна, что он с тяжелым сердцем осознал крушение своих радужных надежд. Противостоять Соединенным Штатам он не мог и понял, что Сьюард имел в виду, говоря «вы боретесь с призраком».

— Надеемся, что нам удалось уверить вас в нашем уважении к вам, господин маршал, — сказал Этхеверриа, — Мексика может стать вашей могилой, и тогда, говорю откровенно, я не смогу спасти вас.

— Послу Соединенных Штатов в Париже я поручил уведомить императора Наполеона о решении Белого дома, и, смею надеяться, этого поручения будет достаточно, чтобы избежать крови, — закончил Сьюард разговор, — вас же, господин маршал, позвольте поблагодарить за то, что избавляете человечество от дальнейшего кровопролития.

Уже выступившие войска Прима получили приказ остановиться. Никто не понимал причины этого внезапного решения, никто не знал о разговоре в замке дель Кастро. Контр-адмирал Топете стал готовиться к отплытию.

Когда Прим узнал, что Луи-Наполеон, несмотря на предостережение, посылает генерала Лоренсеса с подкреплением французским войскам, он на следующий же год вернулся со своими солдатами в Испанию в сопровождении супруги, которая не нашла в Мексике счастья.

Дальнейшие события доказали правоту слов министра Этхеверриа и Сьюарда: эрцгерцог Австрийский, который надел мексиканскую корону, вскоре поплатился за это жизнью.

Поэтому, когда Прим снова ступил со своими храбрыми солдатами на землю отечества и королева спросила его, что он привез ей, он имел право ответить:

— Ваше величество, я привез вам войско и честь отечества — то, чем поплатятся там другие.

Граф Рейс и его армия, победа которой уже сделалась известной, были с восторгом и облегчением встречены народом.

Маршал Прим, с тех пор, как отец Марианны отдал ему значительную часть своего состояния, стал очень богатым человеком, купил себе землю с замком для летней резиденции и выстроил в Мадриде дворец, непревзойденный по роскоши и красоте.

За последние годы при Мадридском дворе произошли некоторые перемены.

Эспартеро и О'Доннель, наконец, почувствовали, что их правление вызывает всеобщее недовольство. Уже не только королева, но и патеры, и сестра Патрочинио желали их удаления — они сделали свое дело и могли теперь идти на все четыре стороны. Их постоянные промахи вызывали столько нареканий, что Изабелла вынуждена была призвать назад человека, который всегда имел сильное влияние на все слои общества — этим человеком был Нарваес.

Эспартеро и О'Доннель подали в отставку. Нарваес снова стал во главе Испании — он был единственный, кто еще мог предотвратить катастрофу. Но, чтобы не лишиться своего высокого места, он не решался противодействовать инквизиции.

Королева тем временем разрешилась от бремени инфантой.

Примульто по-прежнему считался фаворитом, хотя проницательному Кларету и казалось, что Изабелла уже не отличает его прежней благосклонностью.

Изабелла все еще любила Франциско Серано, хотя временами увлекалась другими, так как герцог де ла Торре избегал ее.

«Франциско Серано, — часто шептала прекрасная королева, лежа на шелковых подушках своей постели, вспоминая прошлое, — мой Франциско Серано!»

 

СЧАСТЛИВАЯ ВСТРЕЧА

Вероятно, каждый из нас не раз замечал, что есть люди, которых не минует ни одно земное испытание, им суждено испить сполна чашу страданий, но несмотря на это, они не теряют веры в Бога, как будто одаренные небом высшей силой духа и добродетелью.

К числу таких избранных принадлежала и Энрика.

Если бы кто-нибудь мог сказать ей, что Франциско Серано все еще любит ее, что без нее ему не мило ни высокое положение в свете, ни богатство, что он готов отдать все, чтобы снова увидеть ее!

Но Энрика не знала этого. Время разлуки, думала он, изгладило ее из памяти Франциско, блеск престола заставил забыть клятвы.

Несчастье делает человека благодарным и признательным, и Энрика невольно обращала взоры к небу.

— Ведь со мной моя Мария и добрая Жуана, которая, как мать, заботится о нас. Грешно, что я называю себя одинокой: Пресвятая Дева дала мне силы перенести все. Как часто защищал меня добрый Аццо, как часто жертвовал он всем, чтобы спасти нас.

Новое горе подкараулило Энрику.

Однажды, пробудившись от глубокого сна, она услышала чей-то шепот, которого в первую минуту не могла себе объяснить. Шепот доносился с постели Марии. Она не видела в темноте, с кем говорит дочь. Жуана спала. Энрика окликнула девушку, но та не отвечала. Она в страхе вскочила с постели, ее руки дрожали и не могли зажечь свечи.

— Мария! — крикнула Энрика.

Мария ничего не слышала, ее милое лицо горело румянцем, губы шевелились и произносили какие-то бессвязные слова.

— Императрица… ах… императрица, — шептала она в бреду, — а подле нее Рамиро! Рамиро! Кто говорит о Рамиро? Горит… все горит… мы должны спуститься в темное пространство… Прочь… прочь… он не может меня спасти.

Мария лежала с широко раскрытыми глазами, не узнавая ни матери, ни Жуаны.

— Видите, — продолжала она, опять закрыв глаза, — видите, он идет, мой Рамиро, у него в петлице роза… Он отворачивается… потому что там стоит моя сестра и кивает ему головой… прощай… прощай…

Энрика упала у постели дочери и стала молиться.

Жуана поняла, что должна действовать. Она собралась с силами, выбежала из комнаты за холодной водой и начала ставить Марии на лоб холодные примочки.

Аццо не было дома. Он теперь часто и надолго куда-то исчезал. Мария продолжала бредить, увеличивая страдания своей бедной матери. Вдруг она заметалась, громко смеясь:

— Он идет… вампир… Видите… вон там… с бледным лицом… Он приближается ко мне… он обнимает меня… он высасывает из меня кровь… Я чувствую прикосновение его губ и его дыхание… О ужас, никто не спасает меня!

Голос ее стал слабеть и перешел в тихий шепот:

— Тише… тише… это граф Теба, мы должны уйти отсюда, здесь должен стоять его дворец! Он нас больше не знает, он не смотрит на нас… Не зовите… он отворачивается… уходит… Рамиро уходит…

Энрика напряженно следила за каждым движением дочери.

Бред усиливался, дыхание стало прерывистым и жарким, губы сухими, когда больная раскрыла глаза, она никого не узнавала.

Энрика быстро собралась, поцеловала свою Марию и бросилась из комнаты, прежде чем Жуана могла остановить ее. Не зная страха, забыв о подстерегающих ее в большом городе сыщиках Санта Мадре, она выскочила на дорогу, ведущую в Мадрид. Там в столице, обязательно найдется добрый человек, который приедет сюда и поможет ее девочке. Маленькие ноги Энрики почти не касались земли, какая-то неведомая сила несла ее вперед. Почти задыхаясь, не давая себе ни минуты отдыха, летела она все дальше и дальше.

Наконец, Энрика увидела темные силуэты башен Мадрида. Она благодарила Пресвятую Деву, когда, почти изнемогая, достигла заставы. Караульный, увидев бежавшую женщину, не остановил ее. Энрика слышала шум проезжавших экипажей, но ничто не могло испугать ее, если бы в эту минуту на нее напали фамильяры Санта Мадре, она смогла бы отбиться — отчаяние придало ей силы.

Но где найти доктора? Все окна и двери были закрыты.

Увидев какого-то человека, она бросилась к нему со словами: «Скажите мне, где тут живет доктор?» Он указал ей на один дом и отошел.

Несчастная мать бросилась к указанному дому и постучалась, но никто не откликнулся. На башне пробило час. Энрика снова постучалась, отворилось окно, и неприветливый голос спросил, кто осмеливается нарушать ночной покой.

— Мать, ребенок которой погибнет, если вы не поможете ему.

— Кто вы и где живете?

— Не спрашивайте, пойдемте: в развалинах замка Теба умирает моя единственная дочь.

Окно захлопнулось. Энрика с нетерпением ждала врача, но за воротами было тихо.

Она повторила попытку.

— Умоляю! Мой ребенок при смерти!

Никто не ответил и не вышел — она была слишком бедна! Доктор побоялся дальней ночной дороги, а возможно, счел ее сумасшедшей.

В отчаянии ломая руки, Энрика упала на тротуар перед домом врача и простерла к окну руки.

— О, сжальтесь, — плакала она, — моя дочь умирает! Услышав приближающиеся шаги, она встала и увидела двух людей в длинных плащах. Энрика подбежала к ним.

— Сжальтесь! Найдите мне доктора! Мой ребенок погибает!

Прохожие были, по-видимому, монахи, набросившие плащи поверх монашеского платья.

Один из них, показав на какой-то дом, хотел идти дальше, но другой остановился и внимательно посмотрел на нее.

— Энрика! — прошептал монах, схватив своего товарища за руку.

Отчаявшаяся женщина, как во сне, услышала свое имя и быстро подошла к монаху, чтобы разглядеть его прикрытое капюшоном лицо.

— Жозе! — вскрикнула она.

— Твой ребенок болен — вот монастырский врач, очень умный и опытный человек, — сказал Жозе проникновенным голосом.

Он быстро сообразил, что должен действовать осторожно и мягко и не спугнуть Энрику. На ее крик мог сбежаться народ, который так ненавидел монахов, что достаточно было повода, чтобы отправить его и преподобного патера Кларета на тот свет. Жозе решил прибегнуть к хитрости.

— Сеньора, — заговорил он, — другого доктора теперь не найдете. Разве вы не хотите спасти свое дитя?

Энрика колебалась.

— Вы погубите нас обеих, — прошептала она невнятно, — но теперь уже все равно: я скорее умру вместе с ребенком, чем расстанусь с ним.

— Мне действительно жаль тебя, — увещевал Жозе таким задушевным голосом, что можно было подумать, что перед вами добрейший человек. — Благочестивый брат, — обратился он к Кларету, — сделай доброе дело, помоги несчастной женщине.

— Я лечу только моих братьев, — отвечал Кларет, вступая в игру, — и теперь уж ночь…

— Помоги ей, прошу тебя!

— О, сжальтесь, спасите моего ребенка, — молила Энрика.

— Раз ты меня просишь, благочестивый брат, то будь по-твоему. Ведите нас, сеньора, мы последуем за вами.

Вне себя от горя, Энрика не знала другого страха, кроме страха за своего ребенка. «Что может со мной случиться? — повторила она дрожащим голосом. — Они убьют меня и мою Марию? Но у меня нет другого выхода».

Жозе торжествовал: бедная мать сама предавала себя и свою дочь ему в руки.

Энрика с монахами быстро шла по ночным улицам Мадрида, в смертельном страхе крепко держа за руку мнимого монастырского врача.

Жозе ликовал. Еще несколько улиц — и они выйдут в открытое поле. Он отвезет мать и дочь в надежное место — на улицу Фобурго.

Все ближе и ближе подходила она к пропасти. Внезапно послышался глухой шум экипажа. Жозе остановился и прислушался, не завернет ли экипаж на другую улицу. Он с беспокойством переводил взгляд с Энрики на Кларета, желая убедиться, что их компания не вызывает подозрения на малолюдной улице. Энрика умоляла не терять ни минуты.

Кареты приближались. Фонарь первого из них осветил фигуру Энрики и державшего ее за руку монаха.

Второй экипаж был запряжен прекрасными лошадьми, кучер одет в роскошную ливрею, а дверцы кареты украшены гербами.

Жозе остановился и поднял капюшон. Кларет следовал за Энрикой, лицо которой было хорошо освещено светом фонаря.

Вдруг второй экипаж остановился, дверцы быстро отворились. Жозе спрятался за домом, а Энрика и Кларет увидели перед собой сеньора в мундире, быстро выскочившего из кареты. По шитому золотом шарфу в нем можно было узнать маршала Испании.

— Герцог де ла Торре! — пробормотал Кларет.

Франциско Серано, возвращаясь в свой дворец на Пуэрту дель Соль, заметил на улице монаха и женщину, чья фигура воскресила в нем дорогие воспоминания — сходство было столь велико, что заставило его вздрогнуть.

Он велел кучеру остановиться, желая узнать, кто эта женщина и что нужно от нее монаху.

Франциско Серано хотел, если требуется, защитить женщину, так похожую на Энрику.

Энрика, увидев перед собой знатного сеньора, выпустила руку монаха и застыла, как громом пораженная.

— Мой Франциско, — еле вымолвила она.

Герцог де ла Торре, не веря своим глазам, смотрел на бледное лицо Энрики, которая, лишившись чувств, упала в его объятия.

Кларет в первую минуту не понял, что произошло, но потом вспомнил слова графини Генуэзской, что Франциско Серано любит какую-то бедную девушку, и отступил на шаг назад.

— Да, это ты, моя Энрика, — проговорил герцог, нежно обнимая и прижимая к груди любимую женщину, — это ты, моя бедная милая Энрика!

Он не видел монаха и не думал ни о чем, кроме того, что нашел ее. Франциско целовал Энрику, и слезы радости текли у него по щекам.

— Слава тебе, Матерь Божья!

Лакеи Серано с изумлением наблюдали странную картину — бедно одетая женщина лежала в объятиях их знатного господина. Егерь, соскочив с козел, чтобы помочь маршалу, увидел слезы в его глазах.

Вдруг Энрика очнулась.

— Оставьте меня, — крикнула она, — вы не мой Франциске Мой Франциско давно забыл меня…

— Энрика! Не отталкивай меня! Я твой Франциско, ты должна простить меня, чтобы я мог иметь счастье назвать тебя своей.

Словно просыпаясь от долгого тяжелого сна, она медленно подняла глаза на любимого, державшего ее в своих объятиях. Лицо ее порозовело, глаза заблестели. Не смея верить своему счастью, не в силах произнести ни слова, она снова припала к его груди.

Увидев шитый золотом мундир и блестящий шарф, Энрика отстранилась.

— Ты не мой прежний Франциско, — прошептала она с душевным страданием, — ты больше не принадлежишь мне, я не смею называть тебя своим.

— Кто имеет больше права на4 это, как не ты, Энрика? Я так долго искал тебя, и теперь никакая сила не в состоянии разлучить нас!

— Ты герцог, а я бедная Энрика.

— Ты владелица Дельмонте, и герцог де ла Торре сочтет милостью неба, если ты позволишь ему вознаградить тебя за все твои страдания, — воскликнул Франциско Серано. — Ты удивлена? По последней воле моего отца, тебе принадлежит замок Дельмонте. Я отвезу тебя туда и на коленях буду молить стать моей женой!

Энрика плакала и смеялась от счастья, но вдруг вспомнила цель своего прихода в Мадрид и на лице ее изобразился ужас.

— Моя Мария умирает, — вскрикнула она в отчаянии, схватив руку Франциско, — спаси ее.

— Она жива? — в страшном волнении произнес герцог. — Говори, не мучь меня, она жива?

— Мария больна, при смерти! Ради нее я отправилась ночью в Мадрид, чтобы найти доктора. Никто не хотел помочь мне, потому что путь к развалинам Теба далек и опасен, а я бедна. Наконец, я нашла вот этого монастырского врача… Скорее, Франциско, Мария лежит в лихорадочном бреду.

— Благодарю вас за доброе желание, — обратился Франциско к монаху, — мой врач живет здесь по соседству. Теперь уже поздно, возвращайтесь в свой монастырь. О бедная Энрика, сколько нужды ты перенесла! Садись в мою карету, поедем за доктором, а потом к нашей больной дочери.

Спустя час, экипаж с врачом подъезжал к развалинам Теба.

Энрика с беспокойством следила за каждым движением врача, ожидая его решающих слов. Осмотрев Марию, тот успокоил плачущую мать:

— Не волнуйтесь, сеньора, ваша дочь будет жить.

Энрика упала на колени, шепча молитву. В эту минуту она была прекрасна, как мадонна. Франциско подошел к ней и прижал к своей груди.

Егерь привез из Мадрида лекарства, и доктор принялся за лечение Марии.

Жуана только теперь поняла, что случилось. Сначала она очень обрадовалась, но, услышав, что после выздоровления Марии они переедут в замок Дельмонте, не могла скрыть своей печали.

— Ты поедешь с нами, милая Жуана, — успокоила ее Энрика, — мне очень не хватало бы тебя в замке Франциско.

— Не забывай, дорогая Энрика, — прервал ее Серано, — что замок Дельмонте по воле моего отца принадлежит не мне, а тебе.

Лицо старушки просияло, разлука с Энрикой и Марией омрачила бы ее последние годы.

Когда Аццо вернулся в развалины, Энрика подвела к нему Франциско и рассказала, каким верным другом в нужде и горе был ей Аццо. Герцог де ла Торре обнял цыгана.

Мария стала постепенно поправляться, и доктор объявил, что теперь она вне всякой опасности. Франциско послал в Дельмонте лакеев известить управляющего о приезде хозяйки замка.

День был назначен, и, когда Франциско вез Энрику и Марию в Дельмонте, дорога была устлана цветами, венками и зелеными ветками. Хозяйку Дельмонте встречали с радостью, потому что все помнили ее доброту. Казалось, после стольких лет страданий и горя она, наконец, обрела покой и ничто уже не могло омрачить ее жизни.

 

СВАДЕБНЫЙ ПОДАРОК

Вмолельне монахини Патрочинио перед изображением Божьей Матери горела лампа, отбрасывая неровный свет. Благочестивая сестра держала в руках шифрованное письмо, только что полученное из Неаполя. Графиня Генуэзская все еще поддерживала тайные связи с прежним местом своих деяний; письмо это было от одного итальянского монаха, с которым, судя по содержанию, она состояла некогда в очень близких отношениях.

«Обожаемая Юлия, — обращался монах, — ты, вероятно, еще помнишь своего старого друга, который носит сутану и жаждет видеть тебя, божественная женщина. Еще только раз желал бы я обнять твои колени и прижаться к ним губами! Я дрожу от страсти, когда пишу тебе это письмо».

Графиня насмешливо усмехнулась, как бы говоря: «Все пролетает мимо нас, оставляя свои отметины, и только Юлия по-прежнему может достичь всего своей красотой».

Затем она продолжала читать:

«Тебе нужен таинственный порошок, который имеет запах роз и не оставляет никаких следов. Будь осторожна, прекрасная сестра, ты найдешь его в маленьком конверте, приклеенном к этому письму. Его количества достаточно для исполнения твоего плана. Если мне когда-нибудь надоест жизнь, я приму этот усыпляющий порошок

доставшийсянашему монастырю несколько столетий тому назад в наследство. Целую тебя, обнимаю и мысленно ощущаю блаженство, прижимая к своей груди».

Письмо монаха было без подписи. Вероятно, графиня не впервые получала от благочестивого брата этот порошок, запах которого убивал молниеносно. Монахиня предпочитала этот яд всем другим, тем более, что никто не имел его и не знал его секрета, кроме одного итальянского монастыря.

Она осторожно отлепила от письма маленький конверт и открыла его, откинул назад голову. Конверт содержал порошок красивого цвета с пьянящим запахом розы.

Когда графиня, убедившись, что это именно то самое средство, заклеивала конверт, кто-то три раза тихо постучался в дверь.

Монахиня быстро спрятала конверт под стоявшее на аналое распятие. Не успела она убрать свою белую, полную руку из-под распятия, как портьера тихо раздвинулась и в 4 нее просунулась голова рыжебородого монаха. Он окинул взглядом комнату, чтобы убедиться, что там никого нет.

— Ты одна, благочестивая сестра?

— Никто нас не подслушает. Вот уже две недели, как я напрасно жду от тебя вестей.

— Я не хотел являться прежде, чем все узнаю. Франциско Серано нашел свою Энрику, — прошептал Жозе.

— Знаю, а Мария и Ацдо?

— Мария вместе с матерью переехала в Дельмонтский замок.

— В Дельмонтский замок! Бедный, как больно должно быть тебе, что богатые владения твоих предков перешли в чужие руки! — с притворным участием вздохнула монахиня.

Жозе улыбнулся.

— Надеюсь, ненадолго, — пробормотал он.

— То, что не удалось тебе до сих пор, несмотря на благоприятное стечение обстоятельств, станет теперь невозможным, потому что твой могущественный брат, которому еще в колыбели предсказали корону, сумел сохранить свое сокровище, — сказала графиня.

— Ты меня упрекаешь, благочестивая сестра, но я докажу, что у меня достаточно и храбрости, и ненависти, чтобы уничтожить обоих — Франциско и Энрику.

— Маршал падет.

— Ты обещаешь мне это?

— Маршал погибнет, Энрика будет устранена, если окажешь мне услугу.

— Клянусь, что на сей раз сделаю все, даже если это будет стоить мне жизни.

— Энрика умрет, а, ты вступишь во владение Дельмонте.

— А ее дочь?

— Попадет в твои руки. Она незаконнорожденная. Но повторяю, единственное мое требование — доставь мне Аццо.

— Клянусь жизнью, твое желание будет исполнено. Я вручу тебе его живого или мертвого.

— Хорошо, посмотрим, сдержишь ли ты слово. На мое слово ты можешь твердо рассчитывать, — произнесла графиня с ледяным спокойствием, — герцог де ла Торре сейчас в Мадриде, чтобы сделать некоторые приготовления к свадьбе. В Санта Мадре уже известен день его бракосочетания.

— Следовательно, надо приготовить какой-нибудь дорогой подарок, — проговорил Жозе с язвительной усмешкой.

Монахиня Рафаэла дель Патрочинио поклонилась патеру, ее глаза глядели сурово и неприветливо, и демоническая улыбка скользила по губам.

Жозе ответил на поклон своей союзницы и подошел к портьере. Закрыв за собой дверь, он плотнее запахнул плащ, чтобы не быть узнанным, и очень хорошо сделал, потому что вскоре увидел в коридоре своего брата Франциско, который приехал во дворец, чтобы сообщить королеве в частной аудиенции, что намерен удалиться от государственных дел и военной службы.

Герцог послал адъютанта доложить о себе. В большом приемном зале, где обычно собиралось много грандов и военных, всегда почтительно раскланивавшихся с маршалом Испании, Франциско услышал, что королева ждет его в зале аудиенций. Он надеялся застать ее одну, чтобы объяснить все, что случилось, и был неприятно поражен, увидев собравшийся тут семейный совет, хотя и королева, без сомнения, предпочла бы остаться наедине с дорогим Франциско Серано.

Изабелла сидела за маленьким мраморным столиком с золотыми ножками, справа от нее находился ее маленький супруг, слева — герцог Валенсии. В углу комнаты стоял, держа под мышкой молитвенник, духовник Кларет, а у портьеры остановились адъютанты.

За креслом королевы Серано увидел Марию, а на террасе принца Астурийского в роскошном мундире и обеих младших инфант с их дуэньями.

Нарваес довольно неприветливо взглянул на вошедшего герцога де ла Торре: старый воин не мог простить маршалу Испании некоторых прежних стычек.

Лицо Изабеллы просияло при виде человека, которому принадлежала ее первая любовь.

Инфанта Мария, прелестная четырнадцатилетняя девочка, с интересом взглянула на Франциско Серано.

Он поклонился всем присутствующим и подошел к Изабелле, которая сделала ему приветливый жест.

— Что скажете вы нам, герцог де ла Торре? — начала королева. — Нам искренне жаль, что вы так редко навещаете нас и что мы даже вынуждены спросить, что привело вас сюда. Прежде, господин герцог, вы были непременным членом нашего общества.,

— Ваши милостивые слова, королева, вызывают и во мне воспоминания, которые, однако, так далеки, что кажутся сном. Рыцарские похождения представителей королевской гвардии сделались состоянием прошлого. С тех пор многое изменилось, и вы, ваше величество, уже не нуждаетесь в нашей защите.

— Нам прискорбно слышать такие слова, господин герцог де ла Торре, мы желали бы, чтобы все осталось по-старому.

— Не тайного удаления пришел я просить у вашего величества, но открытого. Я имел честь получить от вас, господин герцог Валенсии, некоторые поручения по службе, — продолжал Серано, держа в руке бумаги, — и теперь пришел, чтобы возвратить их, так как намереваюсь подать в отставку, чтобы посвятить себя спокойной жизни вдали от Мадрида. Вы улыбаетесь, ваше величество, вы не верите, что это цель моей сегодняшней аудиенции.

— Вы намерены вести тихую жизнь? Надолго ли, многоуважаемый герцог? Мы предпочитаем не исполнить вашей просьбы, а дать отпуск на неопределенное время, чтобы вы могли испытать, понравится ли вам эта жизнь. Мы думаем, что вы опять скоро променяете ее на жизнь в Мадриде.

— Вы хотите напомнить мне, ваше величество, что однажды, уже отказавшись от шпаги, я опять вернулся в вихрь военной жизни — это время прошло, ваше величество, моим честолюбивым устремлениям пришел конец.

— Значит, вы думаете, что уже достигли цели, господин герцог?

— Мы достигаем цели только тогда, когда слышим зов Божий и предаемся вечному покою. Тщеславие не живет во мне, ваше величество, я желал бы прожить последнюю и, вероятно, меньшую часть своей жизни в покое.

— Мы сомневаемся, что это настоящая причина, герцог де ла Торре! — отвечала королева, качая головой. — Кажется, мы знаем маршала Испании лучше, чем он старается выглядеть.

— Это упрек, ваше величество, и в то же время милость. Что мне добавить, кроме того, что просить отпустить меня.

— Так вы хотите забыть, господин герцог, свое обещание быть бескорыстным защитником нашего престола?

Нарваес, не в силах скрыть свою досаду при этих словах королевы, воспользовался минутой, когда Изабелла встала, чтобы подойти к герцогу де ла Торре, и удалился в глубину зала; король шепотом обменялся несколькими словами с Кларетом.

Франциско хотел прямо объявить Изабелле истинную причину своей отставки, так как Нарваес, разговаривая с королем, казалось, не обращал на них внимания, но в это время к своей августейшей матери подошла Мария и приготовилась слушать маршала Серано, которого обожала.

— Мне при дворе больше не место, ваше величество, — вымолвил, наконец, Франциско, — тут все так переменилось, что мое присутствие только стесняет других.

— Значит, ваше самолюбие страдает, господин герцог? Уверяю вас, мы никогда не думали, что даем повод к этому.

— Не только это, ваше величество. Прошу вас разрешить мне, не желая быть лишним, добровольно удалиться!

— Не желая быть лишним? Вы ищите причины, господин герцог.

— Я пришел сюда с совершенно твердым решением.

Изабелла взглянула на Франциско, она хотела о чем-то спросить его, но удержалась, так как рядом стояла инфанта.

— Итак, моя просьба будет исполнена?

— Разумеется, господин герцог, мы постараемся найти то, что нам до сих пор не удавалось — человека, который может заменить вас…

— Мне кажется, ваше величество, я уже несколько лет тому назад мог смело сказать, что он найден.

— Как понимать вас, господин герцог?

— Я думаю, из всех празднеств вы, наверное, не припомните того, которое так живо сохранилось в моей памяти, — вполголоса сказал Серано, наблюдая за Изабеллой; он мог говорить только намеками.

— Вы имеете в виду тот банкет, на который были званы вместе с другими представителями королевской гвардии? — прибавила Изабелла, желая показать маршалу, что она помнит это событие именно потому, что на нем присутствовал он.

— Точно так, ваше величество, вы совершенно правы, в парке я убедился, что предположения мои ничто в сравнении с действительностью.

Лицо королевы изменилось. Франциско Серано осмелился намекнуть ей на сцену, которая, как она считала, происходила без свидетелей. Она пылала гневом, но была бессильна. При взгляде на благородное решительное лицо Серано гнев ее утих, и она опять желала оставить его при себе, но если бы узнала, что маршал пренебрег ею ради другой, то не пожалела бы его.

Однако королева не подозревала действительных причин отставки своего главнокомандующего.

— И потому я совершенно прав, ваше величество, — продолжал он, — говоря, что теперь лишний и должен как можно скорее уступить место другим. Все стало иначе, ваше величество, и вовсе не так, как мы ожидали.

— Вы, кажется, твердо решились на это. Хорошо, мы даем вам отпуск на неопределенное время! Но знайте, как дорого обойдется нам ваше отсутствие и как много мы дали бы, чтобы оставить вас здесь. Мы сказали бы вам больше, если бы вы потрудились зайти, как бывало прежде, в наши покои до своего отъезда.

— Ваша милость смущает меня, ваше величество, это невозможно!

Изабелла испытующе взглянула на Франциско, недоверие закралось ей в душу, на бледном лице заметно было волнение. Она протянула руку маршалу Испании, устремив на него пристальный взгляд.

Франциско Серано поцеловал ее руку, но поцелуй его был холоден. Изабелла почувствовала это и тотчас же догадалась, что герцог де ла Торре расстается с ней навсегда, от волнения она забыла отнять руку. Франциско, преклонив колено, прошептал:

— Да сохранит и помилует ваше величество Пресвятая Дева! Серано почтительно поклонился королю, Нарваесу, Изабелле и доверчиво улыбающейся ему инфанте, затем подошел к портьере.

Королева, проклиная свое высокое звание и всех окружающих, готова была броситься за ним, и, не задумываясь, отдала бы корону, лишь бы удержать его, пожертвовала бы решительно всем, чтобы убедиться, что он любит только ее одну.

Все в эту минуту стало ей противно, даже детей своих она сегодня оставила без внимания и только инфанту Марию горячо прижала к груди, будто в ней видела того, который так безжалостно покинул ее.

Изабелла поспешила в келью монахини Патрочинио, чтобы задать ей несколько вопросов.

— Королева! Здесь нет герцога де ла Торре!.. — Такими словами Патрочинио встретила королеву, изумленную ее даром провидения.

— Где же теперь герцог? — спросила растерянная королева.

— Он нашел свою невесту, которую всегда любил! Все мысли, все чувства его сосредоточены на одном стремлении — поскорее устроить свое счастье, — продолжала монахиня.

— Где же герцог де ла Торре? — повторила свой вопрос взволнованная королева. — Где та, которую он любит?

— В замке Дельмонте! Там готовятся к большому празднеству, — услышала королева ответ монахини. — Запомни седьмое июля!

— В этот день его свадьба? — спросила королева, дрожа от волнения.

— Завтра же он возвращается в Дельмонте, чтобы начать приготовления к свадьбе, которая составляет теперь его единственную цель.

При каждом слове сердце королевы надрывалось от горя.

— Если все то, что ты говоришь, — правда, — произнесла она звенящим голосом, — тогда седьмого июля и я буду в Дельмонте.

— Королева будет на свадьбе, но унесет с собой только горе и ненависть. Она низвергнет герцога де ла Торре.

— Низвергнет, — эхом откликнулась королева, — но скажи, каким образом?

— Королева сумеет сделать это через несколько месяцев…

— Через несколько месяцев? Я желала бы через несколько часов.

— …когда в Мадриде вспыхнет восстание в армии, — продолжала монахиня, не обращая внимания на слова Изабеллы.

— Довольно, довольно! — вскрикнула королева, закрыв лицо руками. — Мое предчувствие не обмануло меня, он пришел распроститься со мной, по лицу его и по холодности ко мне я заметила в нем перемену и не воспользовалась этим решительным случаем! Так пусть же наше свидание не будет последним — я обязана еще раз увидеть его! Ты всегда говорила мне правду, но теперь попробую поступить наперекор твоим словам. Я должна поговорить с Франциско сегодня, и тогда он, скорее всего, изменит свои планы. Но, клянусь именем всех святых: либо он останется здесь, либо погибнет. Пусть узнает и мое чувство к нему, и мою власть над ним!

Королева поспешно удалилась в свои покои. Горя от нетерпения, она велела привести к себе герцога де ла Торре. Маркиза де Бевиль никогда еще не видела королеву в таком волнении, казалось, сейчас разразится буря, она не смела беспокоить королеву вопросами, зная, что в таком состоянии ее лучше не трогать.

Адъютанты известили королеву, что маршал Серано уже уехал из своего дворца. Изабелла не в состоянии была скрыть своего гнева. Она чувствовала себя смертельно обиженной, в сердце ее кипела ревность.

В это время в Дельмонтском замке заканчивались приготовления к свадьбе. Стены украсили гирляндами из живых цветов, дорогу от главных ворот до террасы усыпали розами, из окон вывесили ковры, а на крышах развевались флаги. Довольные жители деревни нарядились в свои лучшие платья: Энрика, нынешняя законная владелица замка, еще прежде была к ним очень добра, стояла за правду, ходила за больными и помогала нуждающимся.

— Я хочу всех их видеть счастливыми, — сказала она управляющему, — я хочу, чтобы те люди, которые меня окружают, не терпели той нужды, какую мне пришлось испытать! Любой может прийти ко мне, и любому я дружески протяну руку. В своих молитвах я каждую ночь благодарю Пресвятую Деву, давшую мне возможность исполнить этот святой долг.

Пока Серано находился в Мадриде, Энрика, как ангел, ниспосланный Богом, помогала страждущим, она делала добро не из тщеславия, а от чистого сердца, кошелек ее всегда был открыт для бедных.

Поселяне напрасно боялись, что хозяйка замка, забыв свою прошлую жизнь, как это часто происходит, воспользуется доставшимся богатством исключительно для своего удовольствия и останется безучастной к нуждам людей.

Не удивительно поэтому, что каждый спешил сделать Энрике какой-нибудь подарок. Одна поселянка принесла материю, которую сама выткала, другая — букет цветов из своего сада, жнецы и пастухи сплели венки, девушки подарили вуаль, которую сами вышили. Все это Энрика приняла со слезами благодарности и пригласила всех вечером на деревенский праздник с угощениями, танцами и играми.

Венчание было назначено в Бедойской церкви. Старая Жуана, помолодев от счастья лет на десять, торопилась нарядиться. Маршал в парадной форме отдавал последние приказания — после венчания гости должны были отправиться в Дельмонте. Франциско узнал, что даже Олоцага приедет инкогнито из Парижа, чтобы разделить с ним радость.

Окончив свой простой, но изящный туалет, Энрика вышла в зал, вход в который, как читатель, вероятно, помнит, был с террасы. Франциско остановился, пораженный: в белом атласном платье, с вуалью, ниспадавшей с головы, Энрика была восхитительно хороша. Франциско вспомнил, как клялся ей в верности, как часто стоял перед этой прекрасной женщиной на коленях и говорил ей о своей любви. Теперь она показалась ему еще прекраснее прежнего.

Франциско опустился перед ней на колени и покрыл поцелуями ее руки.

— Я люблю тебя безумно, — сказал он ей, — забудь все невзгоды, начнем новую жизнь! Ты — мое блаженство, назвать тебя своей — вот высшая милость Бога ко мне, ты одна возвратила мне счастье, которое я считал потерянным для себя. Наконец настал желанный час, моя Энрика, теперь ничто не может разлучить нас!

Она, улыбаясь, нагнулась к нему и припала к его устам.

— Я так счастлива сегодня, что боюсь за наше счастье, боюсь, что судьба вновь разлучит нас.

— Оставь свои сомнения! Ничто не может разрушить наше счастье, кроме Бога, который до сих пор так милостиво награждал нас за все горе! Помни, что благословение моего отца всюду сопутствует нам и мы теперь соединены навечно!

— Мое счастье слишком велико, о таком блаженстве я не смела и мечтать, — шептала Энрика.

Франциско Серано еще раз прижал ее к своей груди и повел по террасе к карете, запряженной четырьмя белыми лошадьми, они сели, и лошади быстро понесли их к Бедойской церкви.

Вся дорога от замка до церкви была усыпана цветами. Поселяне и работники, спешившие в Бедойю, кланялись и посылали благословения Энрике и Франциско.

На паперти Бедойской церкви их ждала неожиданная радость: собрались все друзья Серано с женами: Прим с Марианной, Топете с Долорес, Олоцага, Рамиро, Сагаста с дочерью, Лоренсана и Эспартеро с супругой.

Дамы повели к алтарю Энрику, а кавалеры — Франциско.

Когда Энрика стояла с Франциско у алтаря под торжественные звуки органа, когда, наконец, исполнилось то, о чем она в долгие годы разлуки боялась даже подумать, когда они преклонили колени перед патером и он спросил, хотят ли они навеки соединиться, — когда все это свершилось, она горько заплакала и едва была в состоянии выговорить «Да!». Владелица Дельмонтского замка и герцог де ла Торре обменялись кольцами.

Патер прочел молитву и благословил их. Горячо помолившись за счастье новобрачной четы, гости и друзья стали поздравлять молодых.

Счастливый Серано обнимал своих старых друзей и ему немало польстило, когда дипломат Салюстиан сказал ему, что Энрика так мила и прекрасна, что он завидует ему.

На паперти, прислонившись к колонне и внимательно наблюдая за церковным обрядом, стоял цыган, которому вход в церковь был запрещен. Его бледное лицо было грустным, ему хотелось то плакать, то смеяться, он то радовался за Энрику, то печалился, оттого что теперь потерял ее навсегда и больше не нужен ей со своим покровительством.

Энрика, подойдя под руку с мужем к порталу, заметила между колоннами цыгана, застенчиво прятавшегося от гостей. Она ласково улыбнулась ему, подозвала к себе и дружески протянула маленькую руку-

— Вы пришли сюда, чтобы разделить со мной мою радость,

Аццо, от всего сердца благодарю вас за это. Теперь же вы должны ехать с нами в Дельмонте, где мы вас хорошенько угостим. Только уж прошу не отказываться!

— Позвольте мне удалиться, донна Энрика. Извините, что осмелился прийти сюда, я сам не знаю, как это вышло — какая-то неведомая сила влекла меня сюда! Теперь я все увидел, и этого довольно. Прощайте и будьте счастливы, донна Энрика и дон Серано!

Цыган поклонился и так быстро скрылся в толпе, что никто из гостей не успел заметить его.

Он твердо решил не растравлять своих сердечных ран и не показываться больше в Дельмонте, но дальнейшие события, как мы увидим, разрушили его планы.

Гости в экипажах последовали за новобрачными в замок, сияющий разноцветными огнями.

В парке раскинулись палатки со всевозможными лакомствами и винами. Черный павильон по распоряжению маршала был украшен гирляндами из цветов и расцвечен огнями и стал похож на волшебный замок.

Дружба четырех гвардейцев королевы, собравшихся сегодня вместе, с этого дня стала еще прочнее. Время их юношества с безрассудными затеями и отчаянными приключениями миновало, но каждый из них знал, что приобрел друзей, которые останутся верны друг другу и в радость, и в горе.

В ярко освещенном зале замка был накрыт большой стол, к которому Энрика и Франциско пригласили своих гостей. На террасе стояли редкие экзотические растения и высокие вазы с цветами, с хоров, украшенных коврами и гирляндами, звучала музыка.

Эспартеро повел к столу хозяйку Дельмонтского замка, а Франциско — герцогиню. Прим шел с Марией, Топете с прекрасной супругой Прима, Олоцага с Долорес.

Когда все в прекрасном расположении духа уселись за стол, то оказалось, что один стул лишний. Согласно старой испанской примете, если одно место за столом остается незанятым, значит, быть несчастью. Заметив смятение на лицах многих гостей, Серано сказал:

— Друзья мои, почтенный дон Фиге рола обещал приехать сегодня к нам, вероятно, что-то помешало ему. Вижу, что дамы растеряны. Я не верю ни в какие приметы и потому прошу не обращать внимания на пустое место.

Лакеи, уже собравшиеся убрать лишний прибор, оставили все как было. Наступило странное молчание, как будто в ожидании чего-то недоброго. Но вскоре неловкость прошла, зазвучали шутки, забило веселье.

Эспартеро, старший среди гостей, встал и предложил официальный тост за здоровье королевы, а затем за здоровье новобрачных, встреченные восторженными криками «Виват!» и громкой музыкой.

Мария, сидевшая между Примом и Рамиро, была сегодня не так весела, как обычно, какая-то тень омрачала ее всегда оживленное лицо. Ей казалось, что Рамиро, хотя и старался держаться любезно, охладел к ней.

После того, как Олоцага выпил за здоровье испанских дам, Франциско Серано встал и, сказав яркую речь, предложил тост за благосостояние Испании.

Внезапно Франциско, стоявший против дверей, ведущих на террасу, увидел в парке, в полумраке, медленно приближавшуюся фигуру в длинной черной вуали. Франциско Серано побледнел — женщина всходила уже по ступеням на террасу. Застыв с бокалом в руке, герцог де ла Торре следил за этим видением. Показалось еще несколько дам и мужчин.

Гости, тоже стоя с поднятыми бокалами, наблюдали странную сцену.

Незнакомка приближалась — вуаль немного приподнялась.

— Королева! — прошептал Франциско. Энрика, как будто ища защиты, схватила его за руку.

— Да, это королева, — послышалось со всех сторон. Смущение, на минуту овладевшее герцогом де ла Торре, исчезло, когда Энрика взяла его руку, словно напомнив о долге.

Изабелла вошла в зал, где сидели изумленные гранды, на террасе появилось несколько фрейлин, камергеров и адъютантов.

— Да, это королева, сама себя пригласившая на праздник, о котором ей никто не говорил. Мы случайно были недалеко от вашего замка, герцог де ла Торре, и не хотели упустить случая стать вашими гостями на несколько часов.

— Имею честь кланяться вам, ваше величество, — с достоинством обратился Серано к Изабелле, которая с трудом сдерживала волнение, — но не герцог де ла Торре имеет честь принимать вас у себя, а его супруга, так как донна Энрика уже несколько лет владеет замком Дельмонте. — Франциско повернулся к побелевшей Энрике, склонившейся перед королевой в низком поклоне.

— Ваша супруга, господин герцог… мы не помним донны Энрики.

— Неужели, ваше величество? Стало быть, память моей супруги лучше вашей.

— Мы слышали когда-то о какой-то сеньоре Энрике, но мы никогда не думали, что маршал Испании на ней женится.

— А я действительно женился на ней, ваше величество, вот свидетели, всегда видевшие в ней благородную сеньору Энрику. Теперь, сделавшись законной владелицей замка, она носит имя донны Энрики.

Изабелла, держась за спинку незанятого стула, гневно посмотрела на герцога де ла Торре, не находя слов, чтобы излить свою желчь; она готова была разразиться страшной бурей, но сдержала себя, стесняясь присутствия грандов.

— То, что вы говорите, нас очень удивляет, герцог де ла Торре, но мы приехали в ваш замок, а не какой-то сеньоры из народа, которую вы так красноречиво расхваливаете! — сказала Изабелла с язвительной усмешкой, которая шокировала всех гостей. Франциско Серано был вне себя от ярости.

— Ваше величество! — проговорил он, наконец, звенящим голосом. — Герцогиня де ла Торре на такие слова не может ничего ответить, так как не забыла приличия.

Прим, стоявший рядом с Серано, схватил его за руку, желая удержать от таких слов.

— Но довольно, мы не станем более конфузить сеньору и вас, господин герцог. Мы не знали, что вы тайно сочетались с ней браком, который, разумеется, лишает вас ваших должностей. Но мы удивляемся, что встречаем здесь графа Рейса и что дон Олоцага, бросив свои дипломатические дела, без нашего ведома уехал из Парижа. Этот случай открыл нам многое. Тем лучше, не будем так расточать своего доверия. Мы предполагали провести здесь несколько часов, а теперь решили ехать назад сейчас же, поскольку не желаем быть благодарными таким лицам, которые известны своим поведением на улице Фобурго!

Франциско Серано почти потерял рассудок от ужасных слов королевы, забыв, что перед ним женщина, он готов был схватить шпагу, но, к счастью, Прим вовремя остановил его.

Изабелла, надменно раскланявшись, подошла к террасе. Ни маршал Серано, ни его гости не вышли проводить королеву до экипажа, она должна была идти через парк только в окружении своей маленькой свиты.

Сестра Патрочинио оказалась права, следовательно, и другое предсказанное ею исполнится в точности.

Энрика без чувств упала на руки подоспевшей к ней Марианны — все присутствующие находились в смятении, но не от испуга, а от негодования.

Эспартеро угрюмо провожал глазами удалявшуюся королеву, Прим от гнева скрежетал зубами, сознавая, однако, что, хотя он и удержал Франциско почти от преступления, случись такое с ним, он поступил бы так же.

Он подошел к Франциско и молча протянул руку, как знак сочувствия и солидарности.

Мария стала на колени перед матерью, которая, наконец, приходила в себя.

— Черт побери, — ворчал Топете, — это было выше наших сил! Хорошо, что после таких слов никто не вызвался проводить ее!

Франциско Серано, потрясенный до глубины души, стоял как каменный, не в состоянии собраться с мыслями, мертвенная бледность покрывала его недавно сиявшее радостью лицо.

Прим, обняв его, шепнул:

— Будь терпелив, милый друг, мы отомстим за тебя.

Топете и Долорес подошли к Энрике и уговаривали успокоиться, на глазах у Марии выступили слезы. Общее веселье нарушилось.

Угроза королевы, так прямо направленная на Олоцагу, побудила его просить гостей сесть и выслушать его.

— Вот вам и незанятое место, — сказал он, улыбаясь, — знай же, дорогой Франциско, что богов и королев никогда не следует испытывать. Благодаря энергии герцога Валенсии, железная дорога от Мадрида до границы достроена, следовательно, я прибуду в Париж раньше депеш, которые по возвращении ее величества в Мадрид отправятся к французскому послу.

Франциско Се рано и Энрика, приободрившись, всеми силами старались восстановить потухшее веселье. Хотя опять раздавался веселый говор и сыпались шутки, хотя один тост следовал за другим, что-то мешало всем оставаться прежними.

Около полуночи гости стали разъезжаться.

При прощании Марианна и Долорес горячо поцеловали супругу герцога де ла Торре и заключили между собой такой же дружеский союз, каким были связаны их мужья.

— Ваш выбор так хорош, что вам многие завидуют, мой добрый друг, — сказал Эспартеро, — я многое видел и знаю людей: вы только теперь начнете жить и познаете истинное счастье. Вспомните мои слова, когда меня не будет на свете, и скажете, что я был прав!

— Я уже сегодня чувствую, что вы правы, герцог. Искренне благодарю за вашу дружбу ко мне!

Выйдя в парк, где ждали лакеи, Мария простилась с Рамиро.

— Я на несколько лет задержусь в Мадриде, — сказал он ей, — признаюсь, в Париже, кроме императрицы, я ничего не нашел, что занимало бы меня. Мой замок строится и потому я воспользуюсь этим случаем, чтобы остаться в Мадриде — следовательно, буду иметь удовольствие часто видеть тебя.

— Да, надеюсь, — отвечала Мария сдержанно, — ты знаешь, с какой радостью тебя принимают у нас!

— Но мне кажется, что это только слова!

— Мой Рамиро, — только и могла вымолвить девушка, положив свою руку на его. Молодой граф Теба нежно прижал ее руку к губам, Мария отвернулась, какой-то тайный голос шептал ей: «Он не твой!»

Серано, Энрика и Мария остались одни. Это был первый день, когда они по-настоящему принадлежали друг другу. Все препятствия были теперь устранены. Энрика и Франциско соединились навеки.

Они шли, весело разговаривая, по темным густым аллеям парка к замку. У террасы Мария, пожелав им спокойной ночи, ушла в свою спальню.

Франциско и Энрика еще долго ходили по парку, тесно прижавшись друг к другу, вспоминая годы, проведенные в мучительной разлуке, строя самые радужные планы на будущее, которое казалось им таким безоблачным.

 

ССЫЛКА

Нарваес, бывший долгое время министр-президентом, переживший много испытаний и горьких неудач, опять был призван поддержать шаткий престол. Он взял бразды правления в руки в 1866 году, когда в обществе стали заметны свободолюбивые веяния, встреченные испанским народом с глубоким сочувствием.

Герцог Валенсии, который, несмотря на преклонные годы, был по-прежнему тверд и решителен, слыл непримиримым врагом подобных устремлений и решил подавить их силой.

Он приказал строго следить за политическими собраниями, а на Пуэрте дель Соль, где постоянно толпились жители Мадрида, обсуждая свежие новости, расставил тайных агентов, которым щедро платил за подслушивание и доносы. В результате тюрьмы оказались забиты людьми, часто невинными. Он выслушивал самые лживые доносы, и, случалось, арестовывали даже отцов большого семейства, зарабатывающих тяжким трудом хлеб насущный жене и детям.

Некогда жестокий враг святых отцов и инквизиции, Нарваес считал, что только чрезмерной строгостью спасет государство, и приговаривал к смертной казни даже за обычные плутовские проделки на улице Фобурго. Герцог Валенсии пытался держать в ежовых рукавицах испанцев, жаждавших просвещения, прав и свободы, полагая, что сила выше закона.

Однако история дает нам немало примеров того, что терпению народа приходит конец и тогда он силой берет свои права.

Урок, полученный в 1854 году, по всей вероятности, не пошел на пользу мадридскому двору.

В холодный дождливый ноябрьский вечер 1866 года из дворца тайком вышел духовник королевы, одетый в длинный плащ, поверх которого был накинут еще какой-то темный балахон, из опасения обратить внимание на свое монашеское одеяние.

Королева, недавно разрешившаяся от бремени, не могла оставить своих покоев и потому призвала сестру Патрочинио для интимного разговора, после которого услужливому отцу Кларету был вручен важный документ, с ним-то он и шел сейчас по мрачным улицам.

Хотя духовник королевы избегал оживленных улиц, он всюду встречал какого-то человека, который второпях не обращал на него внимания. Патер бережно прижимал к груди бумагу весьма важного содержания, она являлась кладом для Санта Мадре и кладом, которого нельзя купить за миллионы.

Это было письмо Франциско Серано к королеве, которое очутилось в руках сестры Патрочинио.

Неизвестно, сама ли Изабелла отдала благочестивой сестре письмо, которое некогда покрывала поцелуями, или его тайно похитили из шкатулки королевы. Благочестивому отцу это было безразлично — он взялся лишь исполнить поручение.

Перед знакомыми нам большими воротами на улице Фобурго Кларет остановился, внимательно осмотрелся и лишь потом постучал.

Услышав имя Кларета, произнесенное святым отцом шепотом, привратник со смиренным видом отпер дверь.

В монастыре готовились к вечерней молитве; монахи пробегали через двор в темные коридоры, ведущие к общей молельне. Духовник королевы, пройдя колоннаду, добрался до монастырского сада. Он знал здесь каждый куст и каждую аллею и был уверен, что с тех пор, как уничтожена «летучая петля», нечего опасаться нападения из-за кустов. Отчего он вдруг вспомнил «летучую петлю»? Не потому ли, что лелеял планы уничтожить лучшего друга бывшего предводителя «летучей петли»?

Он вздрагивал при каждом ударе колокола — никто лучше Кларета не знал его страшного значения. Войдя во дворец, он остановился у высокой двери и три раза громко стукнул.

Кларету недолго пришлось ждать. Хотя привратник по троекратному стуку понял, что это посвященный, он все-таки окликнул его, и только когда святой отец назвал свое имя, дверь бесшумно отворилась и чья-то рука ввела его.

Даже святым отцам был запрещен вход внутрь дворца, только великие инквизиторы имели туда доступ.

— Все ли преподобные отцы собрались здесь, благочестивый брат? — поинтересовался Кларет.

— Следуй за мной, я отведу тебя к ним, — отвечал он, схватив Кларета за руку.

— Для кого звонит святой колокол? — спросил патер, на мгновение задержавшись.

— Для брата Федерико! Я удивляюсь, святой отец, что ты этого не знаешь.

— Для брата Федерико, который недавно назначен к избранию в святые отцы?

— Да, для него. Несколько дней тому назад у неосторожного брата нашли бумаги, которые доказывают, что он находился в связи с проклятым орденом «летучей петли».

— Теперь, после стольких лет? О, возмездие всегда настигнет врагов святого дела, как бы они ни скрывались!

— Вы правы, благочестивый отец! Никто не предполагал, что брат Федерико являлся сообщником того Рамиро. Поэтому-то «летучей петле» и открывались все двери монастыря.

— И Федерико носил при себе бумаги, которые выдали его?

— Он нарушил обет целомудрия и состоял в связи с дочерью Манофины. Ее письма, которыми она подстрекала его на дальнейшие предательства, он носил на груди в кожаном кошельке, их обнаружили, когда Федерико три дня тому назад заболел.

При этих словах Кларет машинально ощупал письмо, которое положил себе за пазуху, потом последовал за привратником в черный зал. Раздался звонок — дверь отворилась, и Кларет увидел трех великих инквизиторов Испании, сидевших за длинным черным столом.

Войдя и затворив за собой дверь, духовник королевы с почтением поклонился.

— Здравствуй, благочестивый брат, — начал седой Антонио, — принес ли ты нам нужный документ?

— Наша благочестивая сестра Патрочинио посылает вам, святые отцы, благословение всех святых и письмо Франциско Серано, которое дает вам не только образец его почерка, но и позволяет использовать часть письма для вашей цели.

Кларет вынул письмо из-под плаща и положил его на стол.

Антонио живо схватил его и развернул — это было подлинное письмо Серано к королеве, написанное в 1854 году. Он давал ей там несколько советов, внизу стояла подпись Франциско Серано, а большая часть листа оставалась чистой. Пробежав его глазами, Антонио довольно ухмыльнулся и вручил Фульдженчио и Розе. В голове великого инквизитора мелькнула дьявольская мысль, сложился отчаянный план, который разом уничтожил бы герцога де ла Торре. Старая ненависть Санта Мадре, наконец, могла найти свой выход.

— Пятнадцатого декабря вспыхнет восстание в полку генерала Орензе. Преданные нам офицеры Примульто, который больше не в милости у Изабеллы, и Мазо известили нас об этом, — объявил Антонио (если бы он говорил правду, то должен был добавить, что эти два офицера будут подстрекать войска к бунту).

— Стало быть, нетрудно впутать в этот заговор и герцога де ла Торре. Кто знает, может быть, он действительно принимает участие в этом деле, — сказал духовник короля, тощий Фульдженчио.

— Могу вас уверить, благочестивые отцы, Изабелла Бурбонская будет вам очень благодарна, если представите доказательства такого поступка герцога де ла Торре.

— Мы постараемся сделать это, благочестивый брат, благодарим вас и сестру Патрочинио за оказанную услугу.

Кларет, видя, что великие инквизиторы поняли все, что так искусно задумала и подготовила ясновидящая монахиня, стал раскланиваться.

Когда духовник королевы, исполнив свое поручение, удалился, Антонио позвонил в колокольчик. Из соседней комнаты вошел монастырский служитель.

— Приведи к нам святого отца Жозе, когда он возвратится из отделения пытки, — приказал Антонио.

— Святой колокол умолк, благочестивые отцы, казнь над Федерико совершена. Святой отец Жозе присутствует, вероятно, на вечерней молитве.

— Ну, так исполни мое приказание после молитвы. Монастырский служитель поклонился, скрестив руки на груди, и удалился.

— Все, что предсказала сестра Патрочинио, исполнится в точности, — сказал Антонио, держа в руке роковое письмо, — отец Жозе, как родной брат герцога де да Торре, вероятно, сумеет подделать его почерк. Он напишет несколько слов, от которых герцог не сможет отпереться, а то, что сверху, можно отрезать.

— Все остальное уже приготовлено. Примульто без труда доставит это письмо в условленное место. Пятнадцатого декабря вспыхнет восстание не только в этом полку, но и в полку Милана дель Боша.

— Нам только следует подумать, как заманить герцога де ла Торре в Мадрид!

— Найдется случай потребовать его сюда по какому-нибудь важному делу. Он не замедлит явиться сюда, если составить приглашение умело, — заметил Фульдженчио.

— Если же он не явится добровольно, его приведут силой, когда этот документ уличит его в измене, — спокойно произнес великий инквизитор Роза.

Дверь в соседнюю комнату тихо приотворилась, и в ней показалось хитрое лицо отца Жозе.

Он не ошибся в своем предположении, подумав, что дело, по которому его вызвали, связано с его братом. Глаза его горели ожиданием, когда он поклонился великим инквизиторам. Пока Жозе подходил к ним, Антонио разрезал лист бумаги на две части; меньшая упала на стол и он сразу узнал почерк Франциско.

— Святой отец, — заговорил Антонио, — желаешь ли ты оказать церкви услугу, которую можешь выполнить только ты?

— Приказывай, святой отец, я дал обет послушания и потому исполняю все с величайшим удовольствием.

— Тогда садись за стол. На этом чистом листе, подписанном Франциско Серано…

— Это писал мой родной брат, — быстро прервал его Жозе.

— Напиши почерком своего брата, что тебя, вероятно, не затруднит, несколько слов, которые я тебе продиктую.

Жозе, держа в руках лист и рассматривая подпись брата, подошел к другому концу черного стола. Он взял для образца маленький листок, исписанный Франциско, обмакнул перо в чернильницу, посмотрел на великого инквизитора и произнес:

— Я готов.

— Будь внимателен, у нас нет другого листа, благочестивый брат. Пиши!

Антонио продиктовал ему:

«Генералы! Пусть 15 декабря 1866 года будет днем вашей славы и нашей общей мести!»

Жозе твердой рукой написал эти слова крупным почерком, так, чтобы подпись Франциско Серано пришлась как раз под этими словами.

Он передал письмо Антонио.

Великий инквизитор удивленно поднял брови — такого сходства почерков он никогда не видывал. Он был уверен, что и сам герцог де ла Торре не отличит его от своего собственного.

Фульдженчио и Роза подтвердили это.

— Передай этот важный документ дону Примульто в собственные руки и без свидетелей, — сказал Антоний подобострастно слушавшему патеру, — не говори ничего, кроме слов: «Герцог де ла Торре». Примульто поймет тебя.

— Хорошо, святой отец, завтра же вечером документ будет в его руках.

— Мы знаем, что ты всегда готов служить нам. Да благословит тебя святой Викентий! Жозе поклонился.

— Смотри же, чтобы никто не увидал письма, — сурово предупредил Антоний.

— Не беспокойтесь, я буду носить его при себе до тех пор, пока не отдам в руки человеку, которого вы мне указали, преподобные отцы.

За несколько дней до пятнадцатого декабря Франциско Серано получил дружеское письмо без подписи, написанное почерком, похожим на почерк Олоцаги.

Это письмо побудило герцога де ла Торре поспешить в, Мадрид, разумеется, оставив Энрику в Дельмонте. Не предполагая, что ему расставлена ловушка и не предчувствуя беды, Франциско отправился в свою резиденцию.

Утром пятнадцатого декабря его разбудили глухие пушечные выстрелы. Страшная догадка мелькнула в его голове.

Франциско быстро вскочил и, надев свою маршальскую форму, стал у открытого окна. Выстрелы повторились, затем послышалось бряцание ружей.

Через несколько минут он увидел, как мирные обыватели и солдаты беспорядочной гурьбой побежали к Плацце Майор; говорили о приближении войска.

— Полки Орензе и Милана дель Боша взбунтовались против правительственных войск, — слышалось в толпе.

— Милан — товарищ Жуана! — с удивлением произнес Серано, — Милана вовсе нет в Мадриде. Дело это, кажется, неладное! Хотя я и лишен всех своих должностей, но все-таки остаюсь маршалом Испании!

Выстрелы следовали один за другим. Дойдя до Плаццы Майор, Франциско увидел, что солдаты ринулись на улицы, прилегавшие к площади, и что беспорядки гораздо серьезнее, чем он предполагал. В армии существовало много недовольных генералов, которые давно ожидали случая выразить свою ненависть к кабинету, и в Санта Мадре совершенно верно предсказывали, что надо лишь дать толчок, чтобы дело приняло серьезный оборот.

В то время как некоторые полки еще сражались, полк Орензе был уже разгромлен герцогом Валенсии, а сам Орензе арестован. Чтобы удержать взбунтовавшихся офицеров и солдат, Франциско Серано поспешил в казармы генерала Милана дель Боша, но было слишком поздно — они уже выступили против правительственных войск, и Серано, к величайшему удивлению, узнал, что Конха, Мессина, Орибе и Рос де Олано тоже намеревались участвовать в восстании. Грозило кровопролитие более ужасное, чем во время революции 1854 года, так как и народ желал присоединиться к восставшим генералам.

Когда солдаты увидели Франциско Серано, со всех сторон раздались радостные восклицания — в ту же минуту к нему подъехали адъютанты Нарваеса и попросили срочно явиться во дворец по очень важному делу.

Герцог де ла Торре, немного подумав, спросил:

— Кто требует меня во дворец?

— Герцог Валенсии.

— Доложите, что я иду!

Франциско направился к Плацце Майор. Тем временем пальба продолжалась.

Надеясь на честность Нарваеса, хотя и не был дружен с ним, Франциско Серано вошел во дворец.

Стража, пропустив его, тотчас же сомкнулась вслед за ним и заняла все входы и выходы. Герцог де ла Торре заметил это странное движение, но не подумал, что оно имеет какое-то отношение к нему. Совершенно спокойно прошел Серано через портал в покои герцога Валенсии.

В приемном зале он увидел большое число офицеров и адъютантов.

Он шагнул в зал, где его должен был ждать Нарваес. Двери охранялись алебардистами. У стола, заваленного бумагами и картами, стоял Орензе, а перед ним со злым холодным лицом Нарваес.

Герцог де ла Торре поклонился и твердым шагом стал подходить ближе.

Нарваес, казалось, чего-то ждал.

— Вы просили явиться, господин герцог, — прервал Франциско томительное молчание, — что вам угодно?

— Господин герцог де ла Торре, вы наш пленный!

Серано вздрогнул, словно пронзенный шпагой. Наконец, взяв себя в руки, он с достоинством произнес:

— Герцог Валенсии, вы забываете, что маршал Испании стоит выше вашей власти и потому не повинуется вашей воле.

Нарваес почувствовал всю силу этих слов, но лицо его не дрогнуло. Вместо ответа он спокойно подошел к двери в глубине зала, легким движением отворил ее и отступил в сторону.

В дверях показалась королева с таким надменным выражением лица, какого Франциско никогда прежде не видел. Он понял, что Изабелла задумала погубить его и только хотел узнать, какой предлог она выберет.

— Ваше величество, — сказал Нарваес, — герцог де ла Торре и генерал Орензе — изменники, они подстрекали войска, которые выступили против вашего величества.

— Так для этого меня сюда призвали? Клянусь именем всех святых, маршал Испании не сделается жертвой гнусной клеветы! — воскликнул Серано.

— Генерал Орензе, скажите честно, как все было, — произнес Нарваес.

— Повторяю, герцог, я не причастен к восстанию!

— Вы надеетесь уверить нас в своей невиновности, но ваш полк первым начал стрелять! Сознайтесь, что вы действовали по приказанию герцога де ла Торре!

— Я герцога не видел и не говорил с ним.

— Значит, вы были с ним в переписке — доказательство в наших руках! — вымолвила Изабелла, бледная от негодования.

Серано отступил на шаг — он ясно увидел, что Изабелла решилась уничтожить его.

— Человек, который сказал вам это, подлец, ваше величество, — дрожащим голосом произнес Серано, — велите расстрелять мятежников и привести сюда их главарей, чтобы они уличили меня в измене. До тех пор, пока они этого не сделают, я свободен — и худо тому, кто посмеет затронуть честь маршала Испании!

— Этими словами вы нисколько себя не оправдываете, а напротив, доказываете справедливость предъявленного обвинения, которому мы сначала не хотели верить, так оно ужасно! Не забудьте, что вы нам сейчас советовали расстрелять бунтовщиков. Господин герцог, кто писал это?

Выражение ужаса промелькнуло на мертвенно бледном лице Серано, когда он прочел слова, написанные на листе, протянутом королевой Нарваесу:

«Генералы! Пусть 15 декабря 1866 года будет днем вашей славы и нашей обшей мести!»

— Ну-с, маршал?

— Это мошенничество, страшный обман, я не имею отношения к этим словам.

— Странно. Мы часто имели случай видеть ваш почерк и потому нисколько не сомневаемся, что эти строки выведены вашей рукой. Эту записку нашли у восставших генералов!

— Неслыханный обман! — воскликнул Франциско в ярости. — Меня заманили в Мадрид, просили явиться сюда, для чего все это, ваше величество?

— Господин герцог, — угрожающим тоном произнесла королева.

— Клянусь именем Пресвятой Девы, я не писал этих слов! Нарваес проницательно посмотрел на Серано, потом подал ему лист.

— Вы готовы под присягой отрицать свою подпись, господин герцог де ла Торре, я бы советовал прежде, чем приступить к этому, хорошенько и спокойно рассмотреть ее.

После этих слов, произнесенных тихо и мрачно, Франциско Серано взял из рук министра записку. Волнуясь, он быстро взглянул на подпись и побелел, рука, державшая бумагу, дрогнула — он не верил своим глазам и все пристальнее всматривался в почерк.

— Вы решитесь присягнуть, господин герцог? — спросил Нарваес сурово.

Франциско не мог оторвать глаз от письма, он терялся в догадках: слов этих он не писал, а между тем подпись была его. Минута тянулась так мучительно, что мысли его стали путаться.

— Ну, господин герцог, вы молчите?

— Ваше величество, мою подпись употребили во зло, откуда ее взяли, я не в состоянии объяснить. Это такое ужасное мошенничество, что рука моя дрожит от гнева.

— Довольно, — сказала Изабелла презрительно, — нам надлежит решать не то, что было, а то, что должно быть. Господин герцог Валенсии, мы даем вам королевскую власть наказать всех, кто принимал даже малейшее участие в восстании, мы желаем спокойствия.

Франциско Серано хотел что-то добавить, но королева, даже не кивнув головой, направилась к выходу — он хотел просить, чтобы с ним поступили по справедливости, но врожденная гордость удержала его.

«Это твой ответ на мое бракосочетание, — прошептал он, — я видел по твоему лицу, что ты организовала заговор против меня, ослепленная королева! Но горе тебе и мне!»

Франциско не мог отрицать подлинности своей подписи, но был уверен, что при расследовании дела все разъяснится, поскольку не знал за собой никакой вины. Во избежание неприятного столкновения он с благородным спокойствием отдал свою шпагу.

— Господин герцог Валенсии, я ваш пленник! Честь моя требует, чтобы меня судили военным судом для того, чтобы выяснить все обстоятельства. Исполняйте свой долг!

Нарваес взял его шпагу. Для предотвращения всяких осложнений, и особенно уличных беспорядков, Серано, как политическому преступнику, позволили возвратиться в Дельмонте и ждать решения.

Несколько дней спустя восстание было подавлено.

Военный суд, состоявший из любимцев королевы, духовенства и Нарваеса, признал мятежных генералов виновными в заговоре и приговорил всех без исключения к смертной казни.

Королева смягчила наказание, заменив его для Серано, Орензе, Мессины, Роса де Олано, Милана дель Боша и Орибе ссылкой на Канарские острова сроком на десять лет.

 

ПОСЛЕДНИЙ ЧАС ЖОЗЕ

Когда герцог де ла Торре получил из Мадрида решение о ссылке, которого не мог изменить никто, кроме королевы, им овладела глубокая грусть: не успел он соединиться со своей Энрикой, как предстояла новая разлука.

Он сделался жертвой мошенничества, вдохновителя которого не знал и не хотел знать. Это предательство было таким низким, что он мог только презирать своих врагов — они были недостойны даже ненависти. Серано понимал, что не Нарваес руководил этой местью, ее задумали в высших сферах, и мысль эта особенно угнетала его.

Когда Франциско сообщил Энрике печальную новость, она сказала:

— Я поеду вместе с тобой. Возьми меня, мой Франциско, и тогда ссылка твоя не будет для тебя несчастьем.

— Дорогая моя Энрика, — ответил тронутый ее словами герцог, — цель этого плана состояла именно в том, чтобы разлучить нас силой. Ссыльный не имеет права брать с собой жену.

— Франциско, мой Франциско, это невозможно, этого нельзя вынести!

— Но это так! Ты забываешь, что генералов и меня должны были посадить в крепость. Но из опасения, что в здешних тюрьмах могут начаться при этом беспорядки, нас отсылают на далекие острова.

— В тюрьму! — медленно повторила Энрика.

— Да, иначе не назовешь. Преступников сажают в тюрьмы, генералов ссылают! Нам придется расстаться, Энрика, но надеюсь, что разлука продлится не десять лет. Прежде, чем отправиться в ссылку, я намерен явиться во дворец.

— Не делай этого, умоляю тебя, я боюсь, что нас постигнут новые несчастья.

— Не беспокойся, моя дорогая, я лишь хочу убедиться, все ли потеряно во дворце.

— Твои слова пугают меня.

— Я знаю свой долг, и моя любовь к тебе ежеминутно напоминает о нем. Но не забудь, что и честь должна стоять вровень с любовью. Я не достоин называться твоим, если не буду поступать так, как подобает человеку моего звания. Удивляюсь терпению, с которым вынес нанесенное мне оскорбление. Я претерпел все, пока думал, что стал жертвой ненависти и зависти каких-то ничтожных людишек, но теперь у меня возникла догадка, которая мучит сильнее любого несправедливого наказания. Энрика, ты не понимаешь, какие это жалкие интриги, тебе и не следует понимать их! Я уезжаю и оставляю вас с дочерью, но я с гордостью иду в ссылку. Не думаю, чтобы, воспользовавшись моим отсутствием, вам причинили новые обиды, но ведь я и этой несправедливости не ожидал. Поэтому запомни, что ты всегда и во всем найдешь трех защитников, готовых пожертвовать за тебя жизнью. Эти трое — Прим, Олоцага и Топете! Зови их, обращайся к ним, как только почувствуешь опасность. Обещай мне это для моего спокойствия. Они преданы тебе так же, как я сам!

— Но как долго я не увижу тебя, сколько лет? — печально произнесла Энрика.

— Мы встретимся раньше, чем ты думаешь, через несколько недель все решится! Будь спокойна, Энрика, теперь мы навеки вместе!

— Эта мысль утешает меня! Кроме того, в Дельмонте мы в совершенной безопасности. Я позабочусь о том, чтобы по возвращении домой ты обрел счастье и покой.

Франциско обнял Энрику, ее слова согрели ему душу.

— Я буду следить за хозяйством, помогать бедным, чтобы в окрестных деревнях царило благоденствие, и, когда вернешься, мы вместе порадуемся этому. Я позабочусь и о Веро — твоей любимой лошади, и о твоих маленьких жеребятах. Мария станет кормить лебедей и голубей, и мы будем писать тебе — это, надеюсь, позволено?

— Разумеется, моя Энрика, только ты долго не получишь ответа, так как корабли редко ходят на острова. Чтобы наши письма не вскрывались любопытными, передавай их Топете, который сумеет переправить их прямо ко мне. Да сохранит вас Пресвятая Дева, — продолжал Серано, когда к нему подошли Мария и старая Жуана, — будьте мужественны, не теряйте надежды!

Мария не могла удержаться от слез — она любила и глубоко уважала своего отца, и какое-то тайное предчувствие говорило ей, что она прощается с ним навсегда. Франциско утешал ее насколько мог, он должен был казаться твердым и решительным и служить им в этом примером.

Он еще раз обнял Энрику и дочь и, попросив их уповать на милосердие Бога, оставил замок.

Они проводили его через парк к лошадям, Франциско сел в экипаж и уехал, провожаемый благословениями жителей всех окрестных деревень.

Стоял неприятный холодный декабрьский день. Всю дорогу маршал Серано был сумрачен и молчалив. Он уже успел известить Олоцагу в Париже о том, как решилось его дело. Теперь предстояло проститься с Примом и Топете.

Приехав в столицу, в свой дворец близ Пуэрты дель Соль, Серано .заметил разительную перемену: даже в самые холодные зимние дни люди оставались на этой улице, чтобы потолковать, послушать новости и купить газеты — всего этого теперь не было. Прохожие, не задерживаясь, шли по своим делам, иногда двое или трое останавливались, чтобы поговорить, но тотчас же быстро расходились, озираясь по сторонам. Причина такого непривычного поведения граждан была ему хорошо известна.

В последние годы на улицах чаще и свободнее стали показываться монахи, всюду были видны просящие милостыню нищие.

Серано твердо решил повидаться перед отъездом с королевой, чтобы убедиться, все ли потеряно и справедливы ли его опасения. С большим сомнением решился он на этот шаг, однако делал его не для себя, а для своего отечества.

Щемящее чувство овладело маршалом, когда он вошел во дворец, где все так изменилось с тех пор, как он перестал тут бывать. Раньше ему все было знакомо и мило, раньше все коридоры и покои занимали военные — теперь всюду стояла неприятная тишина и пахло ладаном.

Прежних адъютантов, в большинстве храбрых офицеров, заменили другие, которые выше прочих обязанностей ставили угождение святым отцам. Камердинеры и лакеи были все иезуитами, а придворные дамы — лицемерными богомолками.

Первый, кого встретил Серано в коридорах, ведущих в покои королевы, был патер Кларет в полном облачении. Благочестивый отец не мог скрыть своей досады при виде герцога де ла Торре, он поклонился ему, глядя в сторону, не желая удостоить взглядом впавшего в немилость человека.

Серано, видевший в последнее время в этом иезуите злого духа Изабеллы, хотел пройти мимо него, не поклонившись, но все-таки пробормотал несколько невнятных слов, которых Кларет не разобрал и мог понять как угодно.

Стража вытянулась, когда маршал Испании прошел мимо — он, так же как и Прим, пользовался глубоким уважением в армии. Серано машинально ответил поклоном.

Войдя в зал адъютантов и камергеров, он обратился к дежурному и попросил доложить о нем королеве. Камергер растерялся и пожал плечами.

— Очень жаль, что не могу исполнить вашего желания. Дон Марфори имеет теперь аудиенцию у ее величества и нам строжайше запрещено мешать им!

— Дон Марфори! — повторил Серано. — Я никогда не слышал этого имени.

— Дон Марфори — близкий родственник герцога Валенсии, — с важностью ответил камергер, — я не вправе нарушать приказа. Благородный дон Марфори вступает в должность генерал-интенданта ее величества!

Лицо Серано омрачилось, он помнил обедневших родственников Нарваеса, которым тот сумел устроить доходные должности.

— Дон Марфори в кабинете королевы, — продолжал камергер, — и приказано ни при каких обстоятельствах не мешать им.

— Довольно, — проговорил герцог де ла Торре, — после того, как Арана и Примульто получили отставку, этого ответа мне достаточно. Доложите ее величеству, — обратился он к дежурному, — что маршал Серано, после приведения своих дел в порядок отправится в назначенную ссылку!

Серано повернулся и направился к выходу — он спешил к Приму и Топете, чтобы проститься со своими старыми приятелями. В скором времени он отправлялся в Кадис, а оттуда вместе с другими ссыльными генералами — на Канарские острова.

Прежде чем мы проследим дальнейшие события в Мадриде, вернемся в Дельмонте, где остались Энрика, Мария, старая Жуана и несколько слуг.

В замке царили глубокая тишина и какое-то томительное спокойствие. Каждый старался казаться веселым, но все были угнетены неизвестностью.

Энрика часто сидела погруженная в мрачные думы. Когда ею овладевала грусть, она тешила себя мыслью, что Франциско теперь принадлежит ей, но и это мало успокаивало, и только в обществе обожаемой дочери и преданной Жуаны лицо Энрики прояснялось.

В деревне, расположенной, как читатель, вероятно, помнит, примерно в миле от замка, хижину, где прежде жила Энрика, занимала бедная старушка. Поселилась она там давно и хорошо помнила Энрику. Муж ее вскоре умер, и она совершенно обеднела. С тех пор, как Энрика возвратилась в Дельмонте, для старой Луцы наступило счастливое время, но ей не суждено было долго наслаждаться счастьем. Вскоре после свадьбы Энрики она заболела, и хотя для нее пригласили врача из Бедойи, здоровье Луцы ухудшалось с каждым днем.

Энрика и Мария часто навещали ее и носили еду. Старушка со слезами благодарности молилась за них. Через несколько дней после отъезда Франциско в замок явилась поселянка и доложила Энрике, что старая Луца после соборования желает в последний раз увидеть свою благодетельницу.

Не теряя ни минуты, Энрика быстро накинула на себя шаль и вместе с Марией поспешила в деревню.

Был холодный мрачный день. Миновав луг и выйдя на узкую тропинку к лесу, женщины заметили на опушке человека, в котором узнали Аццо. Энрика на минуту остановилась, чтобы поклониться ему, но расстояние между ними было слишком велико, и он, очевидно, не видел их.

Когда же они опять быстро пошли в деревню, Аццо остановился и долго глядел им вслед.

Старая Луца перед кончиной еще раз поблагодарила попечительницу и слабо пожала ей руку. Энрика с Марией сели у постели умирающей. Старушка, глядя на них, еле внятно шептала:

— Да благословит вас Пресвятая Дева за благодеяния, которые вы оказывали бедной Луце!

Энрика дала ей напиться и положила на горячую голову холодный компресс.

Умирающая улыбнулась ей, потом подняла глаза к небу, как бы молясь за нее. Старая Луца тихо скончалась.

Энрика заказала дорогой гроб и обещала присутствовать на похоронах. Позаботившись о том, чтобы у покойницы горели свечи, Энрика с Марией, провожаемые благословениями поселянок, поспешили домой, так как на дворе стало заметно смеркаться.

Дул холодный декабрьский ветер, и они плотнее закутались в шали. Вскоре деревня осталась далеко позади. В наступившей темноте нельзя было разглядеть замка, но дорога была им так хорошо знакома, что они могли бы идти по ней с завязанными глазами. Внезапно Мария прижалась к матери — ей послышался какой-то посторонний шелест в кустах. За ними раздались шаги. Энрика, думая, что это кто-то из поселян, остановилась, озираясь вокруг. Мария в испуге громко вскрикнула, предчувствуя опасность, и, прежде чем преследователь настиг их, стала звать на помощь. Но крик ее не дошел ни до замка, ни до деревни, так как они находились как раз на полдороге. В отличие от дочери, Энрика быстро собралась с духом: испытав много потрясений, она научилась быть бесстрашной и решительной в минуты опасности.

Она обняла испуганную Марию.

— Кто идет? — громко спросила она.

Ответа не последовало, шаги слышались все ближе и ближе. Человек подошел к ним вплотную, Энрика вгляделась и отшатнулась — в ее глазах застыл ужас.

— Жозе… мы погибли! — прошептала она, почти лишаясь чувств. Это был действительно Жозе, который давно подстерегал их.

Он знал, что Франциско Серано далеко отсюда, он видел, как Энрика и Мария пошли в деревню, и был вне себя от радости, что, наконец, добрался до них. В этот раз ничто не должно помешать ему — все предыдущие препятствия только разожгли его животную страсть, и теперь он мог удовлетворить, наконец, свою нечеловеческую похоть. Энрика и Мария, беззащитные, в темном лесу, были в руках Жозе. Глаза его загорелись, лицо исказилось, дрожащие руки уже протянулись к Энрике, которую он собирался убить на месте, а затем уже насладиться Марией.

Энрика упала на колени. Мария, в первую минуту решившая бежать, бросилась к матери. Обвив одной рукой ее шею, другой она пыталась оттолкнуть Жозе.

— Сжалься, — шептала Энрика, — зачем ты нас преследуешь? В ту минуту, когда монах уже было замахнулся на лежавших перед ним на коленях женщин, ему почудился какой-то хруст — вероятно, крик о помощи был кем-то услышан — однако животное желание сделало его слепым и глухим.

Жозе судорожно схватил Марию и притянул к себе. Увидев дочь в объятиях злодея, Энрика вскочила и что есть силы вцепилась в него. Жозе обнажил свой кинжал, чтобы вонзить его в грудь Энрики.

Мария пронзительно вскрикнула, зовя на помощь. Жозе замахнулся, и тут же кто-то вцепился в него сзади»

Это было так неожиданно, что оружие, направленное против Энрики, опасно ранило его самого, он вскрикнул от ярости, увидев ненавистного ему цыгана.

— Аццо! — проговорила Энрика онемевшими губами.

— Бегите, — крикнул им цыган, — умоляю, бегите, позвольте мне самому расправиться с негодяем!

Энрика подняла Марию. Чем могла она помочь своему избавителю? Ей следовало повиноваться Аццо. Она понесла на руках дочь, которая не в состоянии была идти сама.

— Скорее в замок, — твердила Энрика, — надо послать кого-то на помощь Аццо. Пресвятая Дева, помоги ему!

Собравшись с силами, Жозе освободился из рук цыгана. Он почувствовал, что враг ловчее и сильнее его. Аццо очень ловко избегал ударов, и, наконец, так крепко сжал ему горло, что слуга Санта Мадре захрипел, однако все еще не собирался сдаваться. Борьба продолжалась долго, перевес был то на одной, то на другой стороне.

Глаза Жозе помутились, он почти задыхался и чувствовал, что ему не одолеть цыгана. Еще минута, и достойный служитель всесильной инквизиции должен был переселиться в иной мир. Аццо схватил противника за правую руку, в которой тот держал кинжал, и потащил к деревне, продолжая другой рукой сжимать его горло.

Казалось, борьба должна была, наконец, решиться. Жозе споткнулся о корни дерева и, не удержавшись на ногах, упал. Аццо бросился на него. Лицо Жозе побагровело, глаза выкатились, руки ослабли. Аццо улыбнулся, как человек, достигший цели и совершивший доброе дело. Рука его отпустила горло противника. Быстро схватив кинжал, цыган с силой вонзил его в грудь врага. Жозе испустил последний вздох, кровь брызнула из раны.

Со стороны замка бежали посланные на помощь слуги, но Аццо не желал, чтобы они видели его. Одним взмахом он взвалил тело себе на плечи и скрылся так быстро, насколько позволяла ему его ноша. Он ни в каком случае не хотел оставлять тело Жозе в Дельмонте.

Слуги с факелами, посланные помочь цыгану, спасшему их госпожу, не нашли ничего, кроме лужи крови, обозначавшей место страшной борьбы. Слуги разбрелись в разные стороны, но не обнаружили никого.

После долгих тщетных поисков они вернулись и известили свою госпожу, что не могли напасть на след ни одного человека. Энрика благодарила небо за спасение и молилась за своего избавителя, который всю жизнь был ее ангелом-хранителем.

Аццо, кряхтя под тяжестью, унес тело Жозе из Дельмонте. В Бедойском лесу, убедившись, что враг его уже не обнаруживает никаких признаков жизни, он немного отдохнул, затем опять поднял свою ношу и направился в Мадрид. Вечером следующего дня он, наконец, увидел сквозь зимнюю дымку башни и купола столицы.

Подождав, пока наступит глубокая ночь и улицы опустеют, Аццо зашагал на улицу Толедо. Избегая освещенных мест, он быстро пошел к Плацце Педро, опасаясь встречи с ночными сторожами. Затем, прижимаясь к домам, пробрался к улице Фобурго, где не видно было ни одного человека. Изнемогая под тяжестью, цыган стремился во что бы то ни стало привести в исполнение задуманный план. Добравшись до монастырских стен, он сбросил с плеч тело Жозе, оттащил к воротам и там повесил на железный крюк, чтобы святые отцы Санта Мадре, отворив дверь, сразу увидели своего собрата.

Именно этого желал Аццо, именно это должно было послужить предостережением служителям святого Викентия!

 

ДОРОГА В ПРОПАСТЬ

Рамиро был назначен капитаном гвардии, но оставался еще в Мадриде, чтобы проследить за постройкой своего дворца. Развалины замка Теба — пустынное и дикое место, по приказанию императрицы Франции превращалось в роскошный дворец, для чего французский посол в Мадриде Мерсье де Лостанд получал из Парижа огромные средства.

Молодой граф Рамиро с удовлетворением отмечал, как быстро продвигается дело. Развалившиеся старые колонны заменялись новыми, мраморными, а старый запущенный лес превращался в чудный парк.

Граф Теба, которому инфанта Мария оказывала особенное внимание, был при дворе частым гостем — его привлекала дворцовая жизнь и льстили оказываемые почести. Хотя ему, молодому и неопытному, многое казалось странным и непонятным, он никогда не задумывался по этому поводу и, когда до него доходили слухи о темных делах при дворе, он ничему не верил. Единственный случай, который произвел на него тягостное впечатление и привел в замешательство — ссылка Серано, человека, во всех отношениях являвшегося примером для других, и Рамиро не мог понять такой высочайшей немилости.

На одном из многочисленных празднеств зимой 1866 года Рамиро, гуляя с инфантой Марией в раковинной ротонде, воспользовался случаем поговорить с ней об этом и выразить глубокое сожаление.

— Мне тоже очень жаль его, — отвечала очаровательная пятнадцатилетняя инфанта, — мне очень грустно, что маршал Серано оставил нас.

— Я разделяю это чувство и не понимаю, за что его сослали.

— Маршала впутали в какие-то нехорошие дела, — с важностью шепнула инфанта, — у него нашли бумаги, которые уличили его в преступлении.

Рамиро вспомнил роковое событие в Дельмонте и гнев королевы, но умолчал о предположениях относительно причин этого гнева, которыми с ним поделился Прим. Мария увела разговор в сторону, заговорив о замке Теба, который она видела, катаясь на днях со своими придворными дамами.

Они возвратились в зал. Кроме придворных, министров и некоторых генералов, тут был герцог Медина-Чели, который с давних лет претендовал на испанский престол, но, потеряв в судебных процессах многие тысячи, оставил свои надежды и сделался членом государственного совета, чем и заслужил себе звание герцога. Здесь же присутствовал молодой герцог Джирдженти, о котором говорили в высших кругах, будто он намеревается посвататься к инфанте.

Королева блистала в обществе прекрасных дам. На ней было белое атласное платье, украшенное кружевами и цветами, поверх него — серая шелковая туника, затканная цветами. Она разговаривала с Нарваесом, затем обратилась к стоявшему тут же человеку лет сорока, в мундире то ли генеральском, то ли министерском, с треугольной шляпой в руках.

Это был генерал-интендант Марфори. Высокий, худощавый, с черными глазами и черными с проседью волосами; наблюдательный человек узнал бы в нем чванливого ловеласа.

Дон Марфори имел счастье являться родственником герцога Валенсии, и поэтому был принят при мадридском дворе. Богатый опыт общения с многочисленными любвеобильными дамами — от маркизы до простой маньолы, очень пригодился ему после удаления Примульто. Он приобрел блестящий успех. После того, как Франциско Серано приговорили к ссылке, Марфори получил должность генерал-интенданта при ее величестве, за что в интимной аудиенции не замедлил припасть к ногам милостивой королевы и выразить ей свою искреннюю благодарность. Такое обхождение очень понравилось Изабелле, и Марфори почувствовал, что упрочился на своем месте.

— Господин генерал-интендант, — обратилась королева к дону Марфори, милостиво улыбаясь, — по окончании сегодняшнего праздника я желаю поговорить с вами о весьма важных делах и прощу пожаловать в мои покои, которые всегда открыты для вас!

— Ваше величество, вы оказываете мне такую милость, о которой я не смел и мечтать, — прошептал генерал-интендант, раскланиваясь.

— Мы надеемся найти в вас человека благодарнее тех, которых до сих пор видели. Ничто не может быть больнее употребленного во зло доверия!

— Все мое старание направлено на то, чтобы изгладить из вашей памяти эти горькие мысли!

Мария-Христина с жаром беседовала с отцом Фульдженчио о воспитании своего внука, принца Астурийского, и просила патера постоянно наблюдать за его учением, что тот и обещал ей, смиренно склонив голову. Он следил и за воспитанием детей королевы-матери, и так хорошо сумел поставить себя, что сделался ей так же необходим, как патер Кларет королеве.

Сестры Патрочинио в залах не было. Она никогда не показывалась на мирских праздниках, зато в церковных делах играла весьма значительную роль, к большому неудовольствию герцога Валенсии. Именно ее влиянию герцог приписывал то, что королева не всегда слушалась его советов. Нарваес избегал открыто противодействовать патерам и этой монахине, тем не менее соперничество и вражда между советниками королевы, стремившимися к одной цели, не прекращались в течение многих лет.

Нарваес знал, что патеры терпят его только потому, что понимают — он один может удержать порядок в стране. Одна сторона считала другую неизбежным злом, обе не доверяли друг другу и ждали лишь случая, чтобы повергнуть противника.

Нарваес был стар. Патеры надеялись, что, подавив силой всякое свободомыслие, он уйдет на покой. Министр-президент с горечью сознавал, что наследник престола — безвольный, лицемерный принц Астурийский, сделавшийся таким благодаря воспитанию отца Фульдженчио, не способен править страной. Он видел все, но ничего не мог сделать и довольствовался тем, что держал в своих руках бразды правления, надеясь уничтожить опасных, добивающихся власти патеров.

Герцог Валенсии, скрестив руки, стоял в глубине зала и видел, как королева, любезно поговорив с Марфори, обратилась к своей матери, продолжавшей беседовать с благочестивым Фульдженчио. Суровое лицо его еще больше омрачилось. Человек честный, он не мог не видеть, что по милости лицемерных патеров двор падает все ниже, а королева и король находятся в руках Санта Мадре.

Он узнал, что сестра Патрочинио имела какие-то отношения с Франциско де Ассизи и что монахиня устраивает ему развлечения, переходящие границы приличия.

Супруг королевы разговаривал с графом Честе, старым грандом, внешне похожим на Дон-Кихота. С отвратительными улыбками они рассказывали друг другу о своих забавных похождениях. Супруг королевы и напыщенный граф с кривыми ногами и безжизненными глазами составляли прекрасную пару.

Такие люди окружали Марию и должны были служить ей примером. Этот безвольный и безнравственный человек — ее отец, эта женщина, оставленная благородным Серано и его храбрыми друзьями — ее мать, эта молодящаяся старая дама с искусственным румянцем на щеках и подведенными бровями — ее бабушка.

Бедная юная инфанта!

Впрочем, и сама пятнадцатилетняя инфанта уже обнаруживала все тонкости кокетства. Войдя в зал с Рамиро и заметив устремленный на нее взгляд молодого герцога Джирдженти, она так высоко приподняла маленькой ручкой длинное атласное платье, что граф и герцог могли увидеть ее прелестную ножку, обутую в белый атласный башмачок с розовым бантом.

Рамиро был в восторге от Марии. Простая игра воображения чудилась ему пламенной любовью. При прощании Рамиро пожал маленькую ручку Марии и почувствовал ответное пожатие. Он прижал ее руку к своим губам, милая улыбка Марии казалась ему доказательством любви, он не заметил, что при этом взгляд ее был обращен на герцога Джирдженти.

Изабелла в сопровождении маркизы де Бевиль оставила общество, объявив, что займется делами до глубокой ночи.

Паула молчала. Поверенная королевы, которая после Олоцаги никого больше не любила, угадала намерение королевы. Она с ужасом видела, что с тех пор, как Серано, Прим, Олоцага и Топете стали редко появляться при дворе, будуар ее, в который должен был входить только король, стал доступен многим быстро менявшимся фаворитам. Она узнала, что духовник Кларет, благочестивый советник королевы, имевший неограниченный доступ в покои Изабеллы, назначен сторожем при ней.

Паула молчала. С болью в сердце вспоминала она прошлое и с тревогой предчувствовала грозные перемены.

Маркиза де Бевиль хотела предостеречь королеву, удержать ее. Из всего окружения она была единственной, которую не закрутил общий хаос.

— В последнее время вы очень молчаливы, маркиза, — обратилась королева к своей подруге, — мне кажется, в вас произошла большая перемена.

Паула хотела сказать своей повелительнице, что предпочитает возвратиться во Францию и оставить двор, но ей было тяжко расставаться с Изабеллой, с которой не разлучалась много лет. Кокетливая маркиза, прежде очень любившая разные рискованные приключения, чувствовала отвращение к нынешней жизни двора. До известной степени она разделяла с королевой ее удовольствия, но никогда не переступала границ приличия.

Войдя в будуар, Изабелла отпустила свою придворную даму.

Маркиза почтительно поклонилась, поцеловала, как всегда, руку своей повелительницы и ушла. Старой Марите, которую все еще из сострадания держали во дворце, отвели другую комнату, а ее прежняя, между будуаром и коридором, была завешена тяжелыми портьерами, чтобы без лишних глаз входить в покои королевы.

В будуаре произошли некоторые перемены, доказывающие, что королева любила не только молитвы.

Между высокими окнами, выходящими в парк, стоял резной письменный стол розового дерева. Над ним висело изображение Богоматери, перед которым теплилась неугасимая лампада из чистого золота. На столе находилось распятие великолепной работы. Восхитительная мраморная группа, представлявшая двух амурчиков, державших над головками вазу, наполненную цветами, украшала комнату, освещенную бледно-красным светом. Между этой группой и камином, на котором стояли каминные часы, располагалась мягкая оттоманка. Рядом был стол, накрытый вышитой скатертью, где королева, возвращаясь в будуар, любила находить шампанское, фрукты и разные лакомства. Остальное убранство комнаты осталось прежним: у стены, возле портьеры, отделявшей будуар от спальни, стоял хрустальный туалетный прибор с позолотой и перед ним кресло; между диванами — те же маленькие мраморные столики.

Изабелла была восхитительно хороша в атласном платье с серой туникой. Мантилья, прикрепленная к плечам бантами, ниспадая, открывала роскошный бюст. Широкие рукава обнажали полные округлые руки.

На шее Изабеллы сверкало бриллиантовое ожерелье, в густых черных волосах сияла диадема в виде короны. Посмотрев на себя в хрустальное зеркало и оставшись удовлетворенной, она уже хотела опуститься на оттоманку, как отворилась дверь и появился Марфори.

— Здравствуйте, господин генерал-адъютант, — сказала королева, — я ждала вас.

Марфори поклонился и прижал протянутую ему руку к губам.

— Милостивая королева моя, — прошептал он и так многозначительно посмотрел на ее величество, что она невольно опустила глаза.

— Я просила вас сюда, дон Марфори, чтобы сообщить одно важное дело, что снова доказывает, насколько велико наше доверие к вам! К сожалению, в моем супруге я не имею дельного советника, а герцог Валенсии превосходный министр, но не сочувствует женщинам. Вы понимаете меня, господин генерал-интендант, — продолжала королева, опускаясь на мягкую оттоманку, — потрудитесь налить мне бокал шампанского и затем извольте сесть.

Марфори исполнил приказание королевы. Он ловко откупорил бутылку, передал Изабелле бокал шипучего напитка и налил себе.

— Видите ли, — начала Изабелла, играя веером и как бы не замечая пламенных взоров Марфори, — я должна поговорить с вами о семейных делах, так как в это короткое время вы стали мне необходимы. Герцог Джирдженти…

— Который был представлен инфантом Генрикуесом?

— Точно так. Любезный молодой герцог признался мне, что горячо полюбил инфанту Марию. Хотя он не принадлежит к царствующему дому, я все-таки дала бы согласие на брак, так как инфанте минуло уже пятнадцать лет, если бы меня не затрудняло одно обстоятельство.

Изабелла кокетливо опустила свои голубые глаза.

— Что же это такое, ваше величество?

— Я сама это испытала и потому очень хорошо чувствую. Мне кажется, инфанта вовсе не любит герцога, потому что весь сегодняшний вечер очень любезно разговаривала с графом Теба и не удостоила ни одним ласковым словом герцога, который не спускал с нее глаз.

— Не любит? — спросил Марфори насмешливо, — о ваше величество, об этом не стоит беспокоиться!

— Брак без любви, дорогой мой, это поругание самых святых чувств и надежд!

— Герцог Джирдженти — прекрасный молодой человек, и ее королевское высочество инфанта после свадьбы горячо полюбит его. Вы смеетесь, ваше величество, но я видел много примеров и слышал не от одного, что после свадьбы любовь является сама собой, — возразил Марфори.

Изабелла в ответ на его слова иронически улыбнулась.

— Я же могу представить вам доказательство в обратном. Не все люди одинаковы. Мысль о Марии причиняет мне много забот, и я хочу просить вас при случае разузнать симпатии инфанты. Разумеется, не у нее самой, а у окружающих.

— Я с радостью исполню это, — говорил Марфори, наполняя— бокалы, — королева всегда и во всем может полагаться на меня, моя единственная мечта — служить вам, только вам!

Марфори опустился на колени перед Изабеллой.

В эту минуту королева как будто услышала произнесенные кем-то невидимым роковые слова алхимика Зантильо: «Я вижу, как ты падаешь с высоты и попираешь ногами свою корону, как над тобой тяготеет проклятие предков, как твой сгнивший престол обрушивается от руки того человека, которого ты однажды увидишь в зеркале коленопреклоненным перед тобой».

Послышался легкий стук в дверь.

Изабелла закрыла лицо руками в ожидании какой-то кары. Марфори в опьянении ничего не слышал.

Стук повторился. Изабелла содрогнулась от ужасного ожидания — кто смеет в ночное время стучаться в дверь ее будуара? Стук раздался в третий раз.

Изабелла и Марфори с тревогой смотрели на дверь — она медленно приотворилась, показался, почтительно кланяясь, патер Кларет.

— Извините, ваше величество, — шепнул он боязливо, — к вашим покоям приближаются со злым намерением.

Прежде, чем описать впечатление, произведенное этими словами на королеву, мы на минуту перенесемся на дворцовый двор, чтобы убедиться, насколько справедливо было предостережение благочестивого духовника.

Читатель, вероятно, помнит обещание Жуана Прима, данное Франциско Серано в день его свадьбы наказать королеву глубочайшим презрением.

Граф Рейс решил привести в исполнение свое обещание.

Прим, очень хорошо знакомый с новыми событиями при дворе, провожая друга в ссылку, воскликнул:

— Я тоже хочу заслужить честь быть сосланным и добьюсь этого даже с оружием в руках!

— Наше несчастное, прекрасное отечество! — отвечал Серано в отчаянии.

Вечером того же дня он отправился во дворец. «Я исполню свое обещание, — говорил он себе, — я отомщу за оскорбление, нанесенное в Дельмонте герцогу де ла Торре и его супруге!»

Жуан Прим был настроен весьма решительно. Быстрыми шагами вошел он во дворец и с легким поклоном отворил дверь в комнату, где стоял караул. Гренадеры вытянулись во фронт. Он приказал дежурному офицеру дать ему четверых солдат.

Удивленная стража, узнав маршала, подняла оружие и беспрепятственно пропустила всеми уважаемого героя в переднюю комнату королевы.

Прим не хотел идти через залы, где день и ночь шныряли адъютанты и лакеи и вход в которые был со стороны широкой мраморной лестницы. Он предпочел коридоры в более уединенной части флигеля и узнал от стражи, что генерал-интендант прошел в покои королевы именно этим путем.

Суровое лицо Прима на минуту осветилось довольной улыбкой: он не ошибся, рассчитывая застать фаворита королевы в ее будуаре. Он хотел увидеть обоих, чтобы отомстить им за герцога и герцогиню. Мысль эта вдохновила его. Жуан Прим хотел раскрыть ослепленной королеве глаза на опасного человека и думал, что имеет на это право, так как однажды уже защитил ее от кинжала Мерино.

Воодушевленный своим планом, он отворил дверь в полутемную переднюю комнату, которую раньше занимала дуэнья Мерита. Гренадеры последовали за графом Рейсом. Твердыми шагами подошел он к ярко освещенной комнате. Пылая гневом против человека, посмевшего посягнуть на честь ее величества, корыстолюбие которого было известно всем, он вынул шпагу из ножен, взял ее в правую руку и смело перешагнул порог будуара.

Королева вскочила и с возмущением посмотрела на маршала королевской гвардии, который когда-то был одним из самых верных ее приверженцев, а теперь с обнаженной шпагой ворвался в ее покои, нарушив блаженный для нее час.

Изабелла отступила назад, так как увидела за графом Рейсом блестящие каски и штыки солдат.

— Что это значит? Кто смеет силой войти в покои королевы? — вскричала она, бросив негодующий взгляд на графа.

— Маршал Прим осмелился поступить так, ваше величество, так как у него нет выбора, он должен либо сделать этот шаг, либо стать соучастником гнусных интриг, от которых мы клялись избавить ваше величество!

— Маршал, вы забываетесь! Я вам не позволю!

Прим, выпрямившись, гордо стоял перед ней. Плащ его висел только на левом плече, так что был виден маршальский мундир во всем его величии. Он спокойно смотрел на разгневанную королеву и ее побледневшего фаворита, который ни на что не мог решиться. В глубине будуара патер Кларет наблюдал, как его заклятый враг граф Рейс сам ввергал себя в пропасть, так как после этой сцены королева, конечно, должна уничтожить маршала.

— Вот первейший враг вашего величества, который во что бы то ни стало должен быть удален, — сказал Прим, показывая рукой на дона Марфори, — я знаю, чем рискую, когда избавляю ваше величество от людей, которые составляют проклятие страны и присутствие которых ни один гранд не должен выносить.

— Берегитесь, граф Рейс, я такой же дворянин, как и вы, и не прощу смертельной обиды! — воскликнул Марфори, вынув шпагу из ножен.

Изабелла, защищая и останавливая своего фаворита, стала между ним и Примом.

— Вы изменник, я велю заключить вас в тюрьму, несмотря на ваши ордена, — проговорила королева, задыхаясь от негодования.

— Но сначала я требую удовлетворения, граф! Вы поплатитесь за свои слова!

— Я поручаю вам, дон Марфори, подготовить наказание за это неслыханное оскорбление. Вам же, маршал, я приказываю отпустить стражу, так как дон Марфори находится под моей личной защитой, и то, что я имею сообщить вам, пусть будет сказано без свидетелей!

— Произнесите надо мной какой угодно приговор, ваше величество! Маршал Испании Жуан Прим исполнит свой долг и скорее согласится взойти на эшафот, чем действовать заодно с изменниками и лицемерами.

— Я приказываю вам ждать приговора за ваш возмутительный поступок в вашем дворце, так как я слишком снисходительна, чтобы передать вас в руки вашей же стражи, что, однако, было бы совершенно справедливо. Граф, я не только лишаю вас всех должностей и прав, но и забываю все милости, которые когда-либо оказала вам.

Прим оставался невозмутим, и только легкое движение губ выдавало волнение.

— Значит, ваше величество предпочитает отказаться от нас и забыть прошлое. Вы сослали маршала Серано вместе с храбрейшими и благороднейшими генералами, которые не умели и не хотели стать подлыми льстецами. Сжальтесь не над нами, потому что мы все вынесем с твердостью; сжальтесь над престолом и страной.

Изабелла гордо отвернулась.

Марфори по приказанию королевы неохотно вложил шпагу в ножны.

Патер Кларет устремил свои взоры на Изабеллу в каком-то ожидании.

— Было время, когда офицеры королевской гвардии с радостью могли сказать, что пользуются вашим доверием. Опомнитесь, ваше величество, пока еще есть время!

— Маршал Прим так же, как и другие гвардейцы, не остался без вознаграждения за свои услуги, — язвительно произнесла королева.

— Итак, ваше величество, настал час, когда вы отказываетесь от нас?

— Мне остается только вынести приговор, и я буду беспощадна. Пусть забудется все, что было когда-нибудь между нами!

— Тогда вы погибли, ваше величество. Знайте, что эта рука, которая, рискуя жизнью, тысячу раз поднимала шпагу за вас и Испанию — предлагается вам в последний раз.

— На виселицу его! Мне надоело видеть вокруг себя изменников, — вскричала Изабелла, видя по лицу Марфори, что он хочет удалиться, и не желая отпускать его.

Прим отступил на шаг — он сделал все, что мог.

— Бог свидетель, я желал вам добра, а вы отталкиваете меня и сами падаете в пропасть. Горе моему несчастному отечеству!

Он поклонился королеве, проговорив:

— Я жду решения вашего величества, — и с достоинством удалился.

Изабелла выпрямилась, руки ее сжались в кулаки, а прекрасное лицо стало почти бескровным:

— Они должны погибнуть оба! Во что бы то ни стало! — прошептала она.

 

ТАЙНЫЙ СОЮЗ

Под прекрасным небом Андалузии никогда не бывает зимы, в этой благодатной провинции Испании только несколько месяцев пасмурная погода. Живительный дождь орошает тогда луга, и уже в феврале леса и долины снова начинают зеленеть, некоторые же деревья круглый год не роняют свой наряд.

В течение нескольких месяцев после случившегося над Гренадой стояло безоблачное синее небо. Исполинские пальмы величаво колыхались, а фиалки, розмарины, розы и мирты наполняли воздух ароматом.

Немудрено, что андалузцы называют свой край раем. Увидев раз, его уже невозможно забыть никогда.

К северу от Гренады тянется высокая толстая стена с полуразрушенными башнями из красных кирпичей, совершенно отгораживая окрестность от внешнего мира. За ней высится древний развалившийся замок мавританских королей, который пытался разрушить еще Карл V. Рядом с ним стоит недостроенный дворец: громадная стена окружает обе эти развалины, монастыри и дворы, поля и холмы, откуда можно видеть Вегу, Гренаду и снежные вершины Сьерры Невады. Эти руины бывших мавританских замков и укреплений называются Альгамброй. Много столетий тому назад в залах Альгамбры жили прекрасные султанши, окруженные несказанной роскошью. Теперь здесь не осталось ничего, кроме пыли и грязи. Но даже и эти руины свидетельствуют о былом величии Альгамбры. Уцелели еще дворы, вымощенные мрамором, балконы и арки, хорошо сохранились башни и несколько залов. Ночные птицы свили себе гнезда под развалившимися крышами, а в высоких пустых окнах глухо завывал ветер.

В маленьких домах с садами и дворами в мавританском стиле и поныне жили работники, пастухи и просто бедные люди. В монастырях иногда горели огни — там тоже были люди.

Альгамбра стояла как величественный памятник прошлого. На равнину Беги опустилась весенняя ночь. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка, а воздух был прохладен и свеж. Луна освещала причудливые стены и башни Альгамбры.

Вдруг в ночной тиши раздались звуки колокола. Это звучал колокол Силены. Древнее андалузское поверье гласило, что при отливке колокола в него бросили один из тридцати серебряников, за которые Иуда предал Христа и колокол этот звонил сам собой, когда стране угрожала война или несчастье.

Торжественные звуки силенского колокола поразили слух двух всадников, которые скакали через Вегу к Альгамбре. Всадники остановили лошадей и, прислушавшись к мерному бою колокола, невольно прошептали молитву.

— Это колокол Силены, — проговорил один из них, нарушив молчание.

— Да сохранит Пресвятая Дева Испанию, — отвечал другой, — да помилует она и нас, чтобы мы избрали верный путь!

— Колокол еще больше омрачил наше настроение. Надо поторапливаться, чтобы к полуночи быть у Врат справедливости.

— Дай Бог, чтобы мы благополучно вступили в них и так же оставили их.

— Ты опасаешься измены?

— Нет! Кто мог выдать наше собрание! Я не боюсь предательства, я лишь подумал о важности предстоящего часа.

Они поскакали дальше по равнине.

— Ты считаешь, что никто в Париже не заметил твоего отсутствия?

— Я сказал в посольстве, что у меня небольшое дело, и попросил как можно тщательнее скрывать мое отсутствие.

— Знаешь ли ты Альгамбру?

— Я был там еще ребенком, но помню, что Врата справедливости на севере, значит, в стороне отсюда.

Вскоре они увидели перед собой стену, за которой возвышались развалины. Они проехали мимо большого открытого входа в Альгамбру, через который проходили обычно монахи и обитатели тех домиков, что лежали за каменной стеной.

Всадники задержали шаг и, убедившись, что вблизи не было ни души, быстро проскакали мимо.

Наконец, они достигли темного углубления в каменной стене.

— Здесь, вероятно, Врата справедливости, — прошептал один из них.

Из мрака выступила какая-то фигура и окликнула их громким голосом.

— Мадрид и Канарские острова, — ответил один из приезжих, — если не ошибаюсь, это Топете стоит на карауле.

— Да, да, Топете! Черт побери, как трудно сторожить! Ну, слезайте. Здравствуй, Салюстиан, а вот и маршал Прим, благодарю всех святых, что вы прибыли без приключений, остальные здесь.

— Только что пробило полночь, — заметил Олоцага.

— Мы всегда отличались точностью, позволь же обнять тебя, контр-адмирал, — воскликнул Прим и соскочил с лошади, — я так рад, что, наконец, опять мы вместе!

— Только на эту ночь!

— И тайно, как преступники!

— Скоро все изменится. Привяжите своих лошадей у стены, а я отопру ворота.

Топете с ключом в руках подошел к углублению каменной стены, где находились Врата справедливости. Он дважды повернул ключ в ржавом замке, надавил плечом на железную дверь, и она со скрипом стала отворяться.

— Следуйте за мной, — сказал он Приму и Олоцаге. — Когда мы выйдем отсюда во двор, луна осветит нам дорогу. Нам надо пройти еще шагов двадцать в этом полумраке.

Наконец, они миновали мрачный ход и очутились под высокой колоннадой, окружавшей весь двор старого замка. Трое офицеров королевской гвардии быстро пересекли двор, вымощенный каменными плитами. Широкие мраморные ступени вели к двери, которую отворил Топете.

Они попали в полутемный длинный коридор со сводами, оттуда вышли на так называемый львиный двор. Фонтаны, освежавшие некогда любимое место отдыха прекрасных султанш, давно иссякли, цветы, распространявшие благоухание, завяли, только кое-где еще плющ обвивал высокие колонны, и львы, когда-то выпускавшие из пасти серебристую струю, застыли в прежнем положении.

Топете повел друзей в разрушившиеся залы Альгамбры.

Услышав голоса, они подошли к залу де лос Эмбаядерос, где было назначено ночное собрание. В огромном высоком зале собрались маршал Серано, ссыльные генералы Конха, Орензе, Мессина, Рос де Олано, Орибе и Милан дель Боша.

Франциско, с нетерпением ожидая своих друзей, несколько раз выходил на балкон, но, услышав шаги, возвратился в зал.

Друзья раскланялись. Торжественная тишина стояла вокруг.

— И ты, Жуан, вынужден покинуть Испанию, — наконец, прервал молчание Серано, обняв товарища, — и ты впал в немилость, потому что сказал правду.

— Я разделю вашу судьбу, я тоже сослан, только нам не по одной дороге! Нас хотят разлучить и думают, что если сошлют вас на далекие острова, а мне запретят ступать на землю отечества, то водворятся мир и благоденствие. Горе престолу, который толкает народ и государство к пропасти! Горе короне, которая является игрушкой в руках жалких людей!

— Нет им спасения, нет прощения! Долой Бурбонов, которые сделали наше отечество местом разврата! — грозно произнес Мессина.

— Только силой, только одним отчаянным ударом мы можем возвратить Испании честь, которой ее лишили так открыто, что вся Европа смотрит на нас с презрением. Сердце мое обливается кровью, когда я произношу эти слова! Нас считают бесчестными, потому что мы молчим! — взволнованно воскликнул седой Конха. — Месть, господа! Спасение или смерть!

— Я согласен с вами, Конха, многоуважаемый друг, — сказал

Серано, и подал руку генералу.

— План этот надо обдумать. Сегодня мы должны заключить союз в том, что, где бы мы ни были, всегда и во всем останемся верны друг другу! У нас могущественные союзники, даже если нас тут не будет! Вся армия и весь народ на нашей стороне, — с воодушевлением сказал Прим, — если мы будем едины, тогда Испании спасена!

— У каждого из нас есть друзья среди грандов и генералов. Эскаланте — зять Орибе, мой брат Мануель Конха остается в Мадриде и всегда будет нам предан, — уверял седой генерал, — нас же так тесно связывает общая цель, что я почти с уверенностью могу сказать, что еще увижу возвышение Испании и наше возвращение!

— Никто не должен знать наших планов. Положите ваши шпаги крест-накрест, друзья, — произнес Серано и вынул свою шпагу, — поклянитесь перед этим святым крестом, что всегда будете верны друг другу и всеми силами стремиться к достижению нашей общей цели: спасти прекрасное отечество! В этих немногих словах я выразил все, к чему мы стремимся!

— Спасение Испании! — повторили все гранды, вынув шпаги из ножен и скрестив их.

— Клянитесь быть верными нашему общему делу, — торжественно произнес Серано, как бы творя молитву.

— Клянемся! — раздалось в высоком зале Альгамбры.

— Клянитесь не изменять и сохранить в тайне все, что решено сегодня!

— Клянемся!

— Клянитесь отдать жизнь и имущество за наше отечество, которое находится в опасности, все равно, в открытой ли борьбе или тайно!

— Клянемся! — громко и твердо произнесли все.

— Все попытки спасти ослепленную королеву остались безуспешными. Пусть же падет она со своим ничтожным окружением, — сказал Прим. — Долой Бурбонов, этот бездарный род! Изберем правителей, которые выведут нас на дорогу.

— Пусть этими правителями будут Серано, Прим, Олоцага и Топете, — громко произнес Мессина, — пусть они приказывают, и мы последуем за ними!

— Да, именно они, — повторили Милан, Орензе, Конха, Олано и Орибе.

— Благодарим вас, испанцы, — воскликнул Прим, — мы гордимся вашим доверием. Олоцага сделает в Париже все нужные приготовления для исполнения нашего решения, Топете останется в Испании, Серано отправится с вами на острова, и для меня найдется дело. Мы все вместе возвратимся однажды в наше отечество, и горе тогда врагам его, когда на востоке займется новая заря.

— Пусть будет так! Дай Бог! Теперь мы спокойно можем отправиться за океан!

— Не только армия и народ, но и флот стоит за нас, — с гордостью добавил контр-адмирал Топете, — черт побери, это порядочная сила!

— Я разделяю вашу мысль о спасении Испании, — произнес молчавший до сих пор Олоцага, — вы мне оказали большую честь, поставив в один ряд с Серано, Примом и Топете, моими старыми друзьями, и я обещаю всей душой стремиться к достижению этой высокой, прекрасной цели! Предоставьте мне заботиться о подготовке наших планов, тогда нашу крепость нельзя будет взять, когда пробьет роковой час! Когда мы с маршалом Примом спешили к Альгамбре, наш слух поразил силенский колокол — дай Бог, чтобы он предвещал великое будущее!

— Силенский колокол предрекал величие и возвышение Испании, которой давно грозила страшная погибель, — сказал Прим.

— Итак, мы расстаемся, друзья! Идите каждый своей дорогой, храня нашу тайну, — сказал в заключение Серано, поднимая свою шпагу и вкладывая ее в ножны, — будьте готовы к решающему часу, который обязательно пробьет. Мы спасем Испанию! Топете, Олоцага и Прим, который может поселиться близ границы, позовут нас. Когда этот зов прозвучит, вспомните нашу клятву, как бы далеко вы ни были, и положите жизнь свою за наше прекрасное отечество!

Слова Франциско были встречены громкими криками одобрения.

— Долой всех врагов! Спасение Испании! Проклятие Бурбонам! — раздавалось в огромном мраморном зале.

На востоке занималась заря, когда заключившие тайный союз вышли из Ворот справедливости на равнину. Они оставили за собой в утреннем тумане темные стены Альгамбры и сели на своих лошадей.

— До свидания, — прозвучало в полумраке. Всадники поскакали в разные стороны. Франциско известил Энрику и Марию о дне отплытия на острова,

они обе прибыли в Кадис, чтобы еще раз обнять его.

Серано не мог опомниться от радости, увидев новое доказательство их любви, так как путешествие из Дельмонте в Кадис было чрезвычайно трудным.

Энрика, Мария, Жуана и несколько слуг пошли вдоль каменных стен, окружавших Кадисский порт, чтобы не терять из виду отплывающих.

Прежде чем ступить на корабль, Серано еще раз горячо прижал к груди Энрику, поцеловал Марию и благословил их обеих.

Корабль отчалил. Серано, стоя на корме, искал взглядом Энрику и Марию, которые махали платками. Корабль удалялся все быстрее и быстрее. Франциско еще раз поклонился своим милым. Расстояние между берегом и судном все увеличивалось. Наконец, берег превратился в узкую темную полосу.

«Вы увидите меня раньше, чем думаете», — прошептал Серано и присоединился к остальным генералам, с которыми его связывала теперь тайная клятва.

 

ИЗАБЕЛЛА В ИСПОВЕДАЛЬНЕ

Ссылка всеми уважаемых и любимых генералов вызвала недовольство не только в армии, но и в народе. В обществе крепло убеждение, что эти достойные мужи добивались свободы, которой жаждали все, и что, служа правде, они пали жертвой гнусных интриг двора.

Прим, слывший не только храбрым полководцем, но и добродетельным христианином, радушие и щедрость которого были широко известны, приговоренный королевой к ссылке, отправился вместе с женой и новорожденным сыном за границу.

Серано, пользовавшегося глубочайшим авторитетом в армии, постигла та же участь. Причина немилости не могла оставаться тайной. И вместо этих достойных благородных людей — гордости нации явились презираемые народом фавориты, корыстолюбивые замыслы которых были всем понятны, несмотря на ордена и почетные должности, которыми их награждали.

Королеве, окружившей себя льстецами, с насмешливой улыбкой кланялись, когда она со своим супругом и с Марфори каталась по Плацце Майор или Прадо. При появлении в театре, когда оркестр играл гимн, ей громко шикали и оказывали всевозможное неуважение. Еще меньше щадили прочих членов королевского семейства.

О короле открыто говорили такое, что мы отказываемся это передать, а супруга Марии-Христины именовали торговцем невольниками.

Патера Кларета, не стесняясь, называли лицемером и сводником,

Марфори — жалким майо.

При встрече с членами двора все отворачивались, чтобы не снимать перед ними шляпы.

Нарваес, не обращавший внимания на интриги при дворе и сознававший, что силой он тут ничего не сделает, предоставил монахине и патерам продолжать свои тайные деяния и стал жестоко преследовать недовольных и приверженцев сосланных генералов, число которых росло с каждым днем. Он подавлял всякие справедливые требования, и у старого Вермудеса, достигшего восьмидесяти лет, но все еще твердо владевшего топором, было больше работы, чем тогда, когда Эспартеро усмирял карлистов.

Чтобы не привлекать внимания народа, Нарваес приказал не строить эшафот на Плацце де ла Чебада (бывшей площади Педро), а предпочел по примеру Парижа приводить в исполнение смертный приговор на тюремных дворах. Казнь совершалась без всяких церемоний, на ней присутствовали только свидетели. Повозка палача не запрягалась ослами и не сопровождалась помощниками палача, одетыми в красные рубашки. Эти изменения, не считая концессий на постройку железных дорог, и были достижениями Испании во время правления Нарваеса. Что касается железных дорог, то благодаря ревностным иезуитам они считались делом рук дьявола и часто разрушались крестьянами, так что ездить по ним было всегда крайне опасно.

Таким образом, влияние Санта Мадре нисколько не уменьшилось и он не лишился своей ужасной силы. Хотя жители Мадрида и других больших городов были настроены против святых отцов инквизиции, у тех еще находилось очень много сторонников среди сельских жителей.

Убийство патера Жозе наделало много шума в Санта Мадре. Все старания найти убийцу остались безуспешными. Благочестивого брата похоронили в стенах монастыря со всей пышностью, подобающей человеку его звания.

Патер Жозе оказал обществу святого Викентия такие важные услуги, которые должны были оставаться вечной тайной, поэтому инквизиция не слишком горевала о его внезапной смерти. Святой отец исполнил свой долг, и теперь она была уверена, что он никогда не проговорится о ее тайных деяниях. Благочестивым отцам оставалось устранить еще одно препятствие, и они знали, что и после смерти отца Жозе найдут человека, готового взяться за это дело. Этим препятствием был Нарваес, который, хотя и не выступал открыто против патеров, являлся их главным соперником на пути к неограниченной власти.

Сослав своих противников, королева зажила прежней жизнью, осыпая всевозможными почестями генерал-интенданта Марфори, который заботился о ее развлечениях.

Через несколько месяцев после отъезда опальных генералов Рамиро переехал в свой новый дворец. Развалины Теба, как по волшебству, превратились в замок с колоннами и балконами, прелестным парком и беседками. Все было устроено с большим вкусом и роскошью, даже озеро, окруженное деревьями и кустарником, стало простираться до главных ворот замка. Бесчисленные покои графа Теба могли соперничать с покоями мадридского дворца. Конюшни были построены по новейшему образцу, в них стояли лошади редкой красоты. Казалось, графу Теба нечего было больше желать. Однако, расхаживая по своим великолепным покоям, Рамиро чувствовал, что все вокруг него холодно и пусто и что дворец этот только тогда станет для него раем, когда в нем поселится та, которая совершенно завладела его сердцем.

Рамиро любил инфанту Марию. Образ ее преследовал его повсюду, и любовь его к ней росла с каждым днем. Изредка вспоминал он и другую Марию, похожую на инфанту, как родная сестра, но Рамиро сознавал, что испытывает к ней только братские чувства.

Рамиро стал редко появляться в Дельмонте, хотя был глубоко привязан к его обитателям. Он избегал Дельмонте, чувствуя, что частые посещения только расстраивают его. Встречая инфанту, он забывал все, что разделяло их и видел только, что и та не оставляла его без надежды.

Любила ли его инфанта, как другая Мария — этот ангел чистоты? Рамиро не мог вынести неизвестности, он хотел, чтобы она сама уверила его в своих чувствах. Ему недостаточно было украдкой пожимать ее прелестную маленькую ручку, он желал назвать ее своей! Знала ли это инфанта, все более увлекавшая молодого страстного графа?

Рамиро торопливо сошел вниз и сел в свой экипаж, запряженный четырьмя серыми в яблоках лошадьми, которые рысью понесли его в мадридский дворец. Образ инфанты не оставлял его ни на минуту, мучительное неведение томило его, и он, забыв, что она дочь королевы, хотел услышать от нее самой решительное слово. В ее любви к нему он не сомневался, так как не считал девушку способной на притворство.

Экипаж графа Рамиро въехал во дворец. Егеря соскочили, лакеи бросились открывать дверцы.

Рамиро увидал в стороне чьи-то роскошные экипажи, но не удивился, так как знал, что гранды постоянно имели аудиенции при дворе.

Он приказал доложить о себе инфанте. Ему показалось, что дежурный камергер как-то смешался, но, когда Рамиро с нетерпением повторил свое приказание, тот поспешно удалился.

Прошло несколько минут. Рамиро начал беспокоиться. Он не мог понять, отчего произошла такая заминка.

Наконец, явился камергер.

— Потрудитесь пожаловать, господин граф, в приемный кабинет, — с почтительным поклоном доложил он, — ее королевское высочество изволит скоро выйти.

Рамиро вошел в маленький уютный кабинет инфанты, обитый голубыми бархатными обоями. На мраморном камине стояли прелестные золотые вещицы, на стенах висели картины в золотых рамках. На спинках кресел и диванов были маленькие золотые короны.

Когда портьера за ним закрылась, из комнаты инфанты послышался иронический смех.

Рамиро прислушался. Видимо, это Мария шутила со своими придворными дамами. Рассматривая знакомые ему предметы, он вдруг вздрогнул — на маленьком мраморном столике лежала изящная офицерская каска.

Рамиро хотел подойти поближе, чтобы посмотреть, кому она принадлежит, но в ту минуту, когда он протянул руку к каске, в соседней комнате послышались шаги. Он остановился. Портьера раздвинулась, и появилась инфанта.

Лукавая улыбка играла на ее лице, голубые глаза блестели. Она тотчас угадала намерение графа и изобразила удивление, что на ее мраморном столике очутилась каска.

Мария была очень похожа на Изабеллу: та же легкость в движениях, те же роскошные формы, тот же смелый вырез платья. Только черты лица Марии были правильнее, и она казалась еще красивее матери.

Мария, любезно улыбаясь, пошла навстречу молодому графу.

— Здравствуйте, господин граф. Представьте, сегодня утром я сказала моим дамам, что предчувствую удовольствие видеть вас у себя! Это удивительно, дон Рамиро!

— Да, это в самом деле удивительно, — проговорил граф, любуясь инфантой.

— Мне говорили, что вы намереваетесь оставить Мадрид, это нас всех очень удивляет, дон Рамиро!

— Оставляя Мадрид, я покидаю свое счастье, инфанта, разве я в силах удалиться и, следовательно, лишиться ваших пламенных взоров?

— Но пламя ведь скоро угасает, дон Рамиро!

— Это все равно, лишь бы я имел счастье видеть вас!

— Это было бы рискованно.

— Риск ничто в сравнении с тем вознаграждением, которое я могу получить, инфанта! Роскошь моего замка холодна и пуста, потому что не освещена и не согрета вашим присутствием и вашими взорами.

— Это меня удивляет, дон Рамиро. Что нашли вы особенного в моих взорах?

— В них все мое счастье, — воскликнул молодой граф Теба, опускаясь на колени и протягивая к инфанте руки, — вы еще спрашиваете? Неужели вы этого не знали? Неужели никогда не чувствовали, что я боготворю вас и рад пожертвовать всем на свете ради счастья видеть вас? О, Мария, не уходите! Ответьте, удостоите ли вы . меня блаженства преклонить перед вами колени!

— Дон Рамиро, я впервые вижу вас таким!

— До сегодняшнего дня я не смел высказать того, что не в силах больше сдержать. Это первый блаженный час, в который я нахожусь с вами наедине! Моя любовь к вам, Мария, слишком сильна! Мария… Мария, будьте моей!

Рамиро припал страстным поцелуем к маленькой ручке инфанты.

— Отвечайте, умоляю вас во имя всех святых, отвечайте! Вы 0 молчите, вы холодно улыбаетесь. Мария, неужели правда то, что выражает ваше лицо?

— Встаньте, господин граф, я никогда не думала, что вы так истолкуете мое внимание к вам!

— Что слышу я, Мария! Значит, надежды моего сердца должны рушиться? Вы отвергаете мое искреннее признание в любви? Боже! — воскликнул Рамиро в страшном смятении, хватаясь за голову, — вы ли это, Мария? О, вы хотите убедиться в силе моей любви! Я не верю тому, что вы сейчас сказали! Не испытывайте меня, не мучьте долее, услышьте меня, и я буду счастливейшим из смертных!

— Вы меня очень удивляете, дон Рамиро, я не думала, что вы так легко волнуетесь!

— Вы видите меня у ног ваших, Мария, и знаете теперь все! Скажите одно слово, не медлите!

— Встаньте, господин граф, вы скоро получите ответ, — сказала инфанта, протягивая руку Рамиро, — извините, если я на минуту удалюсь!

Рамиро смотрел вслед Марии. Зачем она ушла, с каким ответом возвратится? Он уже мысленно видел себя счастливым супругом инфанты, которую повезет в свой дворец.

Портьера раздвинулась. Рамиро удивленно поднялся. Вместо инфанты перед ним стоял генерал-интендант Марфори. Не был ли он послан королевой? Не принес ли желанного ответа, что может надеяться назвать когда-нибудь Марию своей?

— Граф Теба, — заговорил Марфори как-то свысока, — мне поручено королевой провести вас в Филиппов зал. Потрудитесь следовать за мной!

Это приглашение приободрило Рамиро, и он подумал, что все решилось в его пользу.

В Филипповом зале собралось многочисленное общество. Казалось, тут только что происходил семейный совет: Рамиро нашел здесь Изабеллу, ее супруга, Марию-Христину, герцога Риансареса, Нарваеса и еще нескольких министров. Кроме того, он заметил рядом с королевой графа Джирдженти в испанском генеральском мундире и принцев королевского дома.

Подойдя ближе, Рамиро увидел возле королевы инфанту Марию.

Что происходило здесь? Инфанта сияла, граф Джирдженти самодовольно улыбался.

— Мы решили, — начала королева, — не только следуя желаниям наших преданных советников, но и вследствие сердечной привязанности инфанты, сегодня торжественно объявить ее нареченной невестой графа Джирдженти.

Рамиро пошатнулся — он не верил своим ушам.

— Этот брак заключается не из политических расчетов, а по искреннему влечению нашей дочери, — продолжала Изабелла, — мы радуемся быть свидетелями такого обручения и поэтому просим инфанту Марию и графа Джирдженти дать нам свои кольца, чтобы перед совершением торжества церковного венчания, которое последует в скором времени, обручить их.

Рамиро едва удержался на ногах. В глазах его помутилось, грудь тяжело вздымалась — вот куда пригласила его Мария! Это был ответ на его страстный вопрос. Так, значит, она расчетливо использовала его любовь, чтобы воспламенить графа Джирдженти!

Рамиро видел, как королева поменяла поданные ей кольца, как поцеловала Марию и как милостиво улыбнулась, когда граф прижал ее руку к своим губам.

Не в силах скрывать волнения, он судорожно сжимал эфес своей шпаги и искал глазами Марию. Их взгляды встретились — он увидел счастливую улыбку на лице инфанты.

Соблазнительная красота Марии в его глазах разом поблекла, превратившись в какое-то дьявольское уродство. Она дерзнула, улыбаясь, ранить его душу. Для пылкого Рамиро это было выше всяких сил.

В то время, как королева принимала поздравления и объявляла всем, что намерена отправиться в церковь святого Антиоха, Рамиро быстрыми шагами удалился. Спазмы сдавили ему горло, и он предпочел прослыть невежей, чем произнести слова поздравления, после того как над ним так посмеялись. Он оглянулся, чтобы навеки забыть эту Марию, которая завлекла его в свои сети, а потом так безжалостно оттолкнула. Из-за нее он избегал Дельмонте, где жила другая Мария, не способная на такую измену, привязанная к нему всей душой. Он предпочел бездушную инфанту этой чистой девушке. С болью в сердце он вспомнил прошлое и ту другую Марию, которой так легкомысленно пренебрег.

Вскоре после внезапного удаления Рамиро весь двор поехал в церковь святого Антиоха, где были принесены благодарственные молебны за совершившееся обручение инфанты. Члены королевского семейства в радостном ожидании предстоящих праздников возвратились во дворец. Изабелла же осталась в церкви, чтобы перед наступлением вечера пойти в исповедальню, предназначенную для королевского семейства.

Исповедальня помещалась справа от главного алтаря, за колоннами, украшенными образами, а три кабины для народа находились перед колоннами, разделявшими церковь на четыре предела.

Число членов королевского семейства вместе с многочисленными родственниками Франциско де Ассизи было так велико, и все так часто исповедовались, что три раза в неделю, после вечерни, в высокой исповедальне, стоявшей в стороне, всегда ожидал кто-нибудь из патеров.

Королева, закрытая вуалью, подошла к исповедальне.

Кресло духовника было со стороны алтаря, а кресло исповедующегося отгорожено деревянной стеной с маленьким окошком как раз против уха патера. Кающийся должен был стоять на коленях в течение всей исповеди и произносить покаянные слова в это окошечко.

Королева тоже преклонила колени, но для нее здесь стояла мягкая бархатная скамейка. В этом месте было совсем темно, так что духовник едва мог различить черты лица подходившего к исповеди.

В королевской исповедальне сидел, прислонившись к спинке кресла, так что королева не могла его видеть, седой патер Антонио. Он услышал шелест платья и, выглянув, узнал королеву. Она откинула свою вуаль и опустилась на колени с тихой молитвой. На глаза королевы навернулись слезы — свидетели того, что сердце Изабеллы не совсем погибло, что оно способно к раскаянию, и что она сделалась жертвой окружавших ее ничтожных людей.

Какие чувства владели в эту минуту душой коленопреклоненной королевы? Она доверила их Антонио, воображая, что перед ней поистине благочестивый служитель церкви.

— Молись за мою душу, патер, — прошептала она, — потому что над ней тяготеет много грехов! Я полюбила Франциско Серано, я люблю его до сих пор и именно поэтому пыталась уничтожить! Из потайной шкатулки в своем будуаре я достала письмо, которое писал мне Франциско Серано несколько лет тому назад, и отдала его благочестивой сестре Патрочинио, совершенно не зная, чему оно послужит. Молись за мою душу, благочестивый отец, я только тогда поняла все, когда Франциско Серано оказался замешан в восстании пятнадцатого декабря! Мне было хорошо, когда я разлучила его с Энрикой, и мне со всех сторон шептали, что, если я не уничтожу его, он может стать для меня опасным. Он невинен! Я твердо верю, что Франциско Серано не принимал участия в восстании! Я приговорила его к ссылке на десять лет. Скажи, благочестивый отец, что мне делать, чтобы получить отпущение этого греха? Сознание вины камнем лежит на моей совести!

— Каждый вечер перед сном усердно молись вместе с сестрой Патрочинио, — тихо, но повелительно произнес патер, — тогда достигнешь полного спокойствия и то, что ты сделала, можно простить!

— Еще один грех, благочестивый отец, лежит на мне! Первое признание заключалось в моей любви, второе касается моей ненависти, и я должна сказать все, чтобы ты мог судить меня и быть милостивым ко мне, включать в свои молитвы. Брак мой с Франциско де Ассизи всегда был противен моему сердцу. Меня привели к алтарю еще ребенком, и я легкомысленно поклялась ему в вечной верности! Я нарушила этот обет!

— Облегчи свою душу, расскажи мне все!

Изабелла наклонила голову и шепотом покаялась во всех тайных грехах своей жизни. Она призналась во всем, чтобы получить отпущение грехов.

Затем Антонио произнес милостивое решение.

Окончив молитву, Изабелла встала, вуаль опять опустилась и закрыла ее. Успокоенная, вышла она из исповедальни церкви святого Антиоха. Дамы и кавалеры ее двора последовали за ней, и Марфори усадил королеву в карету.

В этот и последующие дни при мадридском дворе одно пышное празднество следовало за другим, и, глядя на улыбающееся лицо Изабеллы, никто не подозревал, что она проливала горькие слезы в исповедальне церкви святого Антиоха.

При дворе усердно поддерживали ненависть против Серано и Прима.

 

РОЗА СВЯТОГО ОТЦА

Наступило лето 1867 года. Над Испанией простиралось безоблачное небо, сверкало солнце, и казалось, что жизнь на этой благословенной земле так же безоблачна и радостна.

Двор праздновал в Аранхуесе недавнее бракосочетание инфанты Марии, и все так веселились в знакомых нам великолепных залах и в парке дворца, как будто не существовало ни исповедален, ни Божьей кары.

Многочисленные ссылки и смертные приговоры были вскоре забыты, опасные люди находились далеко от столицы, а то, что говорили народ и их депутаты, не принималось в расчет, и обедневший граф Альтеро, заменявший придворного шута, делал это предметом пошлых комедий, в которых участвовали бедные гранды, получившие содержание из королевской казны.

Генерал-интендант Марфори, становившийся все более необходимым ее величеству, не заботясь о расходах, устраивал для двора самые экстравагантные развлечения, которым с жадностью предавались все члены королевского семейства, за исключением герцога Монпансье и его супруги Луизы, сестры Изабеллы. Посетив после долгого отсутствия мадридский двор, они стали держаться вдали от его разгульной жизни — то ли потому, что Антон Монпансье был чересчур экономен, то ли потому, что Луиза была слишком серьезна и сдержанна.

Многие враги герцогской четы очень ловко уверяли королеву, что ее сестра заигрывает с народом и своим поведением хочет приобрести его расположение.

Еще один человек не показывался со дня обручения Марии, тогда как прежде без него не проходил ни один праздник — молодой граф Теба.

Как всегда в таких случаях, все шептались, придумывая причины его внезапного исчезновения и рассказывали невероятные истории. Многие дамы двора имели виды на красивого богатого графа, который вдруг покинул свет.

Прошло несколько месяцев с того дня, как Рамиро привели на обручение инфанты, после того, как он признался ей в любви. Инфанта стала уже супругой того, кого предпочла графу Теба. Успокоившись и все обдумав, он после бессонных ночей должен был признать, что этой изменой избавлен от несчастья иметь женой легкомысленную кокетку. Он жалел графа Джирдженти, потому что почти наверняка мог предсказать, что Мария рано или поздно поведет себя с мужем точно так же, как поступила с ним.

«Прочь это унизительное воспоминание, — шептал Рамиро, расхаживая по комнатам своего дворца. — Я поддался тебе, слепо веря в тайное пожатие твоей руки, не подозревая, что и змеи носят короны! Я не хочу вспоминать о тебе. Ты совершила обман, еще

гнуснее тех, за которые ссылают на галеры, потому что употребила во зло мою любовь».

Рамиро вышел на балкон и окинул взглядом окрестности, освещенные последними лучами заходящего солнца. Он вспомнил развалины Теба, когда там хозяйничала старая Жуана, представил себе Марию во время их свидания в Меруесском лесу, и тот день, когда он приехал к ней с розой в петлице. Он вспомнил свое ночное возвращение, когда его манили две Марии. Рамиро увидел ее милое счастливое лицо, с каким она бросилась ему навстречу, и ее невинное детское кокетство. «Это была простая игра воображения, — произнес он про себя, — меня привлекала блестящая корона, я был безумен. Я пренебрег любовью Марии и уверен, что теперь придется многое преодолеть, чтобы вернуть ее».

Рамиро не находил себе оправданий. Если бы он пришел к Марии с той любовью, которую бросил под ноги инфанте, каким счастливым он мог быть теперь! Он закрыл лицо руками. Молодой, неопытный граф не заметил истинного чувства и дал завлечь себя, а потом осмеять королевской сирене.

Послышался стук в дверь.

Рамиро вздрогнул — кто осмелился нарушить его покой? Один из лакеев доложил, что с ним желает поговорить какая-то монахиня.

— Дай ей денег, и пусть идет с Богом! — приказал Рамиро.

— Она не просит милостыни, она хочет видеть господина графа.

— Странная монахиня, что же ей надо?

— Она говорит, что прислана из Мадрида с поручением от герцога де ла Торре.

— Как! Герцог де ла Торре теперь на Канарских островах!

— Я повторяю лишь ее слова.

— Приведи ее сюда, Диас, — приказал Рамиро лакею и прибавил: — Удивительное стечение обстоятельств. От герцога де ла Торре! Я должен выслушать монахиню.

Несколько минут спустя Диас возвратился, чтобы зажечь свечи в канделябрах, за ним следовала женщина, одетая в монашеское платье. Густая вуаль совершенно скрывала ее лицо, так что Рамиро, как ни старался, не мог его различить.

Монахиня молчала. Она ждала, пока удалится лакей.

Рамиро с любопытством глядел на монахиню, которая приблизилась к нему на несколько шагов, держа в руке изящную шкатулку из розового дерева.

— Извините, граф Теба, — произнесла она неуверенным голосом, —не вы ли тот дон Рамиро, который знаком с Энрикой и Марией?

— Да, это я, благочестивая сестра, что привело вас ко мне?

— Тайное поручение! Вы знаете, что королева разлучила герцога де ла Торре с его супругой.

— Герцог сослан, супруга его…

— Живет в замке Дельмонте. Так мне сказал один монах, прибывший несколько дней назад с дальних островов океана в Кадис, а оттуда в Мадрид. Я не знаю, где находится этот замок. Герцог сообщил монаху, что в миле от Мадрида живет граф Теба, который знаком с Энрикой и Марией — это были подлинные слова герцога и монаха, которые остались в моей памяти.

Рамиро с удивлением посмотрел на благочестивую сестру, фигура которой, хотя и была скрыта длинным широким плащом, бросилась ему в глаза.

— Какое же известие привез монах? — спросил он наконец.

— Я не смею сомневаться, что вы тот самый граф Рамиро! Но чтобы я с чистой совестью могла сказать, что в точности исполнила поручение несчастного герцога, назовите имя вашего отца.

Рамиро задумался, но потом признал, что опасения монахини совершенно справедливы.

— Перед вами тот самый человек, которого герцог де ла Торре назвал монаху, мой отец министр Олоцага!

— Благодарю вас за это сообщение, граф Рамиро, вы именно тот. Я счастлива, что нашла вас. Герцог де ла Торре дал благочестивому брату эту шкатулку, чтобы он передал ее в целости в руки его супруги. Вы знаете, что он находится под надзором и каждую посылку с Канарских островов раскрывают и обыскивают при дворе. Поэтому герцог предпочел переслать шкатулку тайным, но верным путем. Не согласитесь ли вы передать ее сеньоре" Энрике?

— Я охотно берусь исполнить это поручение, благочестивая сестра, благодарю за вашу предосторожность и доброту. Только назовите мне свое имя, чтобы я мог сообщить герцогине о благородной особе, так добросовестно исполнившей это поручение ее супруга.

— Позвольте мне умолчать о нем. Достаточно того, что я нашла вас и передала шкатулку. Вы ее получили и потому, не медля, отправляйтесь к герцогине де ла Торре. Не потеряйте эту вещицу и позаботьтесь о том, чтобы она не попала в чужие руки. Не раскрывайте ее, серебряный ключик Энрика найдет в конверте.

— Никакая власть на земле не отнимет ее у меня! В эту же ночь я отправлюсь в путь, чтобы передать супруге герцога давно ожидаемое известие, — уверил Рамиро.

Мысль немедленно ехать в Дельмонте вдохновила его: у него появлялся повод увидеть Марию.

Неизвестная монахиня, все время наблюдавшая через вуаль за каждым выражением лица Рамиро, отдала ему шкатулку и конверт, где можно было нащупать ключ, затем, пробормотав какую-то тихую молитву, быстро скрылась.

Рамиро был так занят мыслью о предстоящем свидании, что не пытался больше узнать имя монахини, да она могла назваться любым другим. Благочестивая сестра беспрепятственно оставила дворец, по дороге оглянувшись на освещенные окна замка, величественно возвышавшегося на месте развалин. Дьявольская улыбка играла на лице графини Генуэзской, ее мраморное лицо светилось удовлетворением. Она торжественно подняла руку, указывая на дворец.

— Поезжай, безумец, будь орудием моей мести, которую я клялась привести в исполнение за себя и за погибшего Жозе. Отдай шкатулку Энрике, чтобы она могла увидеть ее содержимое. Я излечу Аццо от его любви.

— Ты будешь отомщен, Жозе, графиня Генуэзская держит свое слово!

Она казалась какой-то потусторонней богиней мести, каким-то страшным привидением во мраке ночи, демоном, обретшим лик прекрасной женщины.

Рамиро велел подать экипаж. Он не выпускал из рук доверенную ему шкатулку из розового дерева с известием от маршала Серано, надеясь на следующий же день прибыть в Дельмонте.

Занималась заря, когда Рамиро проехал через Мадрид по направлению к Дельмонте.

В тот самый день, когда граф Теба спешил к Энрике, в кафедральный собор Мадрида прибыл для королевы Изабеллы подарок, который чтили, как святыню.

Три архиепископа, присланные папой из Рима чрезвычайными послами, торжественно внесли его в золотом ящике и поставили у главного алтаря старого кафедрального собора.

Королева, с короной и скипетром, вместе со свитой помолилась и была подведена к алтарю. Драгоценный ящик раскрыли.

В нем находилась золотая роза святого отца, которой он много лет усердно молился и теперь прислал ее величеству в знак милости и благоволения. Тут же был лист бумаги с собственноручным благословением папы.

Тронутая до слез Изабелла взяла из рук архиепископа этот дорогой для нее подарок. Роза святого отца доставалась только избранным, и Изабелла видела в этом поступке наместника Божьего доказательство того, что он включает ее в свои молитвы.

В следующие дни драгоценная роза была выставлена в кафедральном соборе между горящими свечами алтаря, чтобы народ мог убедиться, с каким глубоким уважением относится папа к ее величеству.

Тем временем Рамиро приехал в Дельмонте. Чем ближе он подъезжал к древнему замку, в котором жили Энрика и Мария, тем тревожнее стучало его сердце. С какими словами и чувствами подойдет он к Марии?

Когда экипаж его остановился у подъезда, лакеи замка бросились отворять дверцы, они знали графа и немедленно доложили о его приезде.

Почтенная Жуана первой вышла навстречу Рамиро, искренне радуясь ему. Он тайком посматривал вокруг, ища глазами Энрику и Марию, но не смел спросить о них, так как старая Жуана беспрестанно расспрашивала его о здоровье, делах, о жизни в Париже, о знакомых и близких ей людях.

— О Пречистая Богородица, как я рада, что снова вижу тебя, — прошептала старушка, вытирая слезы, — как будет рада герцогиня, что ты навестил нас!

— Разве герцогини нет в замке? — удивился Рамиро.

— Нет, но когда вернется, обрадуется не меньше меня. Пойдем, разденься и расскажи все.

Рамиро отвечал на все ее вопросы очень кратко, и мысли его были заняты другим. Наконец, воспользовавшись паузой, он спросил:

— Где же Мария?

— Мария дома, я сейчас извещу ее. Увидишь, как она изменилась; не знаю, что мучит бедное дитя!

Рамиро слушал ее с горьким чувством — он хорошо знал, что было причиной этой перемены.

— Я приехал с хорошими вестями, — сказал он, увидев, что Жуана намеревалась позвать Марию, — возьми эту шкатулку и ключ, чтобы Мария могла прочесть радостное известие от герцога, может быть, оно обрадует ее.

— Известие от герцога? Какое счастье! — воскликнула старушка, всплеснув руками. — Каким образом ты получил это сокровище? Конечно, Мария тотчас раскроет шкатулку, и, когда Энрика возвратится, ее будет ожидать радостный сюрприз. Позволь поцеловать тебя, мой Рамиро. Мне кажется, Мария слишком близко приняла к сердцу ссылку отца, я заметила, что она загрустила как раз тогда, когда, напротив, должна быть счастлива.

— Когда же? — спросил Рамиро, передавая Жуане изящную шкатулку и конверт.

— Со дня ее приезда сюда, с того дня, когда она, оправившись от болезни, увидела отца. Это должно было стать радостным днем не только для Энрики, но и для нее. В первое время она действительно казалась вполне счастливой, потом же… Но довольно! Ты прав, говоря, что весточка от отца хорошо подействует на нее. Побудь здесь несколько минут, мой дорогой Рамиро, я только отдам ей шкатулку.

«Ты не знаешь, что так изменило Марию и что камнем лежит на моем сердце, — прошептал Рамиро. — О Матерь Божья, Пресвятая Дева, измени все к лучшему, будь с ней и со мной и благослови нас счастьем и спокойствием! Ты видишь наши сердца, будь милостива к нам. Если только я достоин ее, то дай мне это счастье назвать ее своей, в противном случае…» — Рамиро замолчал и опустил голову.

Вскоре Жуана возвратилась к нему. Шкатулки из розового дерева не было в ее руках, она отдала ее Марии со словами:

— Рамиро приехал, наш Рамиро. Он привез тебе и матери эту посылочку от герцога! Раскрой шкатулку, посмотри, что в ней лежит, и приходи скорее к нашему гостю. На мой взгляд, из вас получится прекрасная парочка, но ты будь весела, не то он подумает, что его приезд произвел на тебя дурное впечатление!

— Моя милая Жуана, ты меня очень обрадовала этим известием. Иди вперед, я сейчас приду.

Мария думала, что Рамиро никогда больше не приедет в Дель-монте, и знала, почему. В детстве он был главным предметом ее грез, она видела в нем свое счастье. Вместе с ней росла и ее любовь, она всегда думала, что Рамиро будет принадлежать ей, но последняя встреча посеяла в ней сомнение. Памятное прощание в старом замке Теба стало переломным в их отношениях. Рамиро сделался графом Теба, вращался при дворе королевы и стал холоден с ней.

Мария почувствовала, что никогда не будет принадлежать Рамиро, она сознавала, какая пропасть пролегла между ними, и мечты ее постепенно рушились. Она не могла забыть их последнего свидания, того, как долго смотрела ему вслед в каком-то смутном предчувствии чего-то недоброго. То, что было после их прощания, составляло уже как бы совсем другую эпоху, полную мрака, тоски и лихорадочных снов.

Энрика и Жуана заметили, как изменилась Мария. Теряясь в догадках, они, наконец, приписали ее постоянную грусть тоске по сосланному отцу.

Прохаживаясь по тенистым аллеям парка, Мария вспоминала былые надежды, и, хотя эти воспоминания обычно кончались слезами, они облегчали ей душу.

Со дня свадьбы Энрики Рамиро избегал Дельмонте — он любил инфанту Марию. Сегодня же неожиданно приехал, чтобы растравить ее раны. Но нет! Он лишь выполнил поручение — привез шкатулку с известием от отца. Свидание с ним было ей невыносимо.

Жуана оставила Марию одну.

В Дельмонтском замке смеркалось. Последние красно-золотые лучи сквозь высокие окна проникали в маленькую комнату, освещая тонкую фигурку девушки в светлом облегающем платье. Сегодня Мария была бледнее обычного и особенно напоминала свою мать в ее юные годы.

Девушка взяла в руки шкатулку и прижала ее к своим пылающим губам, словно посылала привет отцу. Она раскрыла конверт, из которого выпал маленький серебряный ключик, вложила ключик в отверстие и повернула. Уже приподняв крышку, она подумала, что, возможно, лучше подождать возвращения матери. Но ведь известие послано и ей!

Из шкатулки донесся дурманящий запах розы. Мария поставила шкатулку на изящный столик, и заглянула внутрь. Зеленые сочные листья прикрывали что-то, лежащее на дне. Она торопливо приподняла их и вскрикнула от радости: в шкатулке, распространяя нежный аромат, лежала свежая, будто только что срезанная роза удивительной красоты.

Мария улыбнулась этой необычной посылке, отложила в сторону листья и вынула розу, чтобы посмотреть, нет ли письма от отца, но дно шкатулки покрывала влажная земля.

«При первой посылке отец не посмел вложить письмо, — подумала она, — он убедится, что она дошла до нас, и тогда станет писать часто. Какая изумительная роза, и как чудесно она пахнет!»

Между тем речь ее делалась все невнятнее, голова стала кружиться. Она жадно вдыхала запах розы, не подозревая, что запах цветка убивает ее.

Прошло несколько минут, сознание Марии помутилось и она, побежденная силой яда, без чувств упала на пол. С губ сорвался короткий крик боли, как будто она пыталась взывать о помощи. Затем наступила мертвая тишина.

Все было кончено. Мария была мертва. Сердце ее, наконец, успокоилось. Роза, предназначенная для Энрики, нашла другую жертву.

В ожидании Марии Жуана занимала молодого человека расспросами и рассказами, но тот каждую минуту с возрастающим нетерпением посматривал на дверь.

Наконец, возвратилась Энрика. Первым вопросом ее был:

— Где Мария?

Жуана испугалась: прошло уже несколько часов с тех пор, как она передала шкатулку.

— Рамиро привез тебе и ей сюрприз, — проговорила она растерянно, — я никак не могу понять, почему ее до сих пор нет.

— Оставьте ее, — умолял Рамиро. — Возможно, она предпочитает не видеть меня! Это было бы справедливым наказанием для меня.

Узнав, что получено известие от Франциско, Энрика бросилась в комнату Марии.

Через несколько минут оттуда раздался душераздирающий крик. Не медля ни секунды, Рамиро побежал через коридоры в комнату той, которую так и не успел увидеть.

Энрика держала в руках мертвую дочь!

Не в силах противостоять новому неожиданному удару судьбы, она обняла безжизненное тело дочери и лишилась чувств. Потрясенная Жуана с молитвой опустилась на колени.

Рамиро, сраженный горем, стоял возле Марии, бледное лицо которой освещалось свечами прибежавших слуг. Он вспомнил свои слова: «О Матерь Божья, Пресвятая Дева," благослови нас счастьем и спокойствием! Будь милостива к нам! Если я достоин ее, то дай мне счастье назвать ее своей. В противном случае…»

Матерь Божья услышала его молитву, она вынесла свой приговор.

Жуана нашла на столике раскрытую шкатулку из розового дерева, а на полу увядшую розу.

Роза исполнила свое назначение, а теперь увяла.

Приехавший из Бедойи врач заявил, что причиной смерти было отравление, следов которого он, однако, не нашел. Все догадались, что шкатулка из розового дерева содержала яд для Энрики, но жертвой оказалась Мария. Рамиро, сам того не ведая, ставший орудием чьей-то страшной мести, был безутешен.

Глубокая скорбь воцарилась в Дельмонте.

Узнав о внезапной смерти прекрасной Марии, поселянки из окрестных деревень собрались в замок, украсив цветами гроб своей любимицы. Рамиро, Энрика и Жуана поочередно находились у гроба.

Ночью, когда никого больше не было в громадном зале, Рамиро приподнял вуаль, закрывавшую лицо Марии, и прижал к губам ее холодную безжизненную руку, словно прося прощения за причиненное горе. Всю ночь перед похоронами Энрика сидела возле гроба дочери, и хотя все опасались за ее здоровье, никто не мог помешать ей в этом.

Мать, видевшая свою дочь в последний раз, желала провести оставшиеся часы на коленях перед горячо любимой дочерью, чтобы найти утешение своей раненой душе. Она хотела предаваться горю в одиночестве.

Мария лежала в белом платье, усыпанном цветами, в венке из цветущих мирт. Лицо ее ничуть не изменилось, казалось, она спит безмятежным сном.

Энрика преклонила колени перед гробом, обняла дочь и, роняя слезы, долго смотрела ей в лицо. Энрика прижалась губами к щеке Марии.

— И тебя похитили у меня, — прошептала она, — я должна одна пережить эти мучительные минуты. Я не могу понять причины твоей внезапной смерти, моя Мария. В ком за свою короткую жизнь могла ты возбудить ненависть или месть? Все помыслы твои были добрые. Только что нам засветило счастье, только что мы соединились, как какая-то завистливая рука разлучила нас с Франциско, и теперь и с тобой. Дарованное нам после стольких мук и горестей счастье было слишком велико и не могло поэтому продлиться долго, и теперь я в отчаянии преклоняю колени перед твоим гробом.

Энрика наклонилась над телом обожаемой дочери.

Слух о смерти Марии дошел до Аццо, бродившего в окрестностях Дельмонте. Он явился во дворец ночью, чтобы тайно проститься с Марией, которую когда-то спас. Увидев коленопреклоненную мать, он остановился, не смея нарушить этого святого часа. Аццо снял шапку и сложил руки, как для молитвы.

Бездомный, гонимый всеми цыган, преследуемый Санта Мадре и превращенный им в вампира, цыган, которого не ласкала ни одна душа, пришел к Энрике разделить ее горе. Рубашка его разорвалась, когда он пробирался между кустами, короткие черные брюки были разорваны, на плечи накинут старый плащ; но на груди по-прежнему висела серебряная цепь цыганских князей. Аццо подарил клад своих отцов Марии, когда они с матерью были бедны и жили в нужде. Теперь Энрика стала герцогиней де ла Торре, а Мария лежала мертвая в гробу. Ей не нужно было ни золота, ни драгоценных камней, она перешла в лучший мир.

Энрика приподнялась и взглянула на открытую дверь.

— Это вы, Аццо! О, подойдите сюда и посмотрите на мое горе!

— Я знаю уже о нем. Позвольте мне на минуту преклонить колени возле вас, Энрика, позвольте вместе с вами помолиться!

Цыган, рыдая, опустился на колени перед мертвой Марией. Затем он поднялся и взял руку Энрики.

— Скажите, правда ли то, что я слышал, — мрачно спросил он. — Разве Мария отравлена?

— Доктор утверждает это, хотя в розе, которая лежала возле моей дочери, не нашли яда. Шкатулку с розой, которую привез Рамиро и которая была признана причиной смерти Марии, будто бы прислал Франциско.

— Рамиро привез ее? — быстро сказал Аццо. — От кого он получил ее?

— Ее принесла монахиня в замок Теба в ночь перед отъездом графа сюда.

— Монахиня… О ужас! Она высокого роста и закрыта густой вуалью?

— Да, так утверждал Рамиро. Монахиня имела поручение доставить в Дельмонте шкатулку из розового дерева. Она не знала дороги сюда и попросила Рамиро передать ее мне.

Аццо застыл.

— Это дело рук Аи, — вымолвил он неслышно, — этой монахиней была она. Роза предназначалась для Энрики.

— В тот самый вечер, когда Марию нашла мертвой, я послала гонцов к контр-адмиралу Топете, который поддерживает связь с моим мужем. Я должна узнать, он ли передал шкатулку.

— Прощайте, Энрика, — решительно произнес Аццо, — не герцог де ла Торре прислал розу. Я знаю, чье это дело, и отомщу за вас! — Лицо цыгана в эту минуту было страшным.

— Прощайте, Энрика, возможно, я больше никогда не увижу вас. Вы знаете, что главная цель моей жизни — охранять вас, и высшая награда за это — ваша улыбка. Прощайте, Энрика! Каким образом избавлю я вас и весь свет от этого чудовища, я еще не решил. Мне кажется, что это наше последнее свидание с вами, я вас очень любил, Энрика! Я не верил, что могу любить женщину, которую никогда не назову своей, теперь же я счастлив. Поминайте добром бедного цыгана! И, если больше не услышите о нем, преклоняя колени перед могилой дочери, помолитесь и за его душу.

— Мой милый Аццо, — сказала Энрика, тронутая до слез, — сохраните свою жизнь, не подвергайте ее опасности! Моя молитва будет сопровождать вас всюду и благодарности моей нет конца!

— Прощайте, Энрика, я искренне желаю, чтобы ваш Франциско скоро невредимым возвратился к вам, прощайте!

Аццо пожал руку Энрике, простился с мертвой Марией и скрылся во мраке ночи.

На следующий день дочь Энрики, в дорогом гробу, украшенном цветами и венками, отнесли в склеп. Священник из Бедойи отпел покойницу. За гробом по дороге, усыпанной цветами, следовало много людей. Рамиро шел рядом с Энрикой и Жуаной.

Под торжественными сводами старого фамильного склепа упокоилась прекрасная девушка, ставшая жертвой людской злобы.

 

ДЕНЬ МЕСТИ

Прошло несколько недель после описанных событий.

Последуем с читателем в Мадрид и пройдем через Цыганскую улицу на площадь, куда выходит много грязных и темных улиц.

Это мадридская площадь Растро, здесь можно купить все, что душе угодно, и притом по весьма дешевой цене.

На одной стороне этой площади в ряду деревянных лавок продается мясо: на железных крюках висят потроха, в больших чанах с грязной красноватой водой лежат головы и ноги — это пища для бедных людей.

Напротив мясных лавок, на другой стороне площади, со своим товаром сидят какие-то подозрительные женщины в неопрятных платьях. Тут вы найдете все — от тряпок до мантии герцогини, от деревянной ложки цыгана до серебряного бюста святого Бонифация, всевозможный хлам, который, однако, быстро раскупается, разумеется, маньолами с их провожатыми, обедневшими людьми и преступниками.

На бюсте Пресвятой Девы висела старая мужская шляпа, которая продавалась по одной цене с этим бюстом, тут же были великолепный сервиз, полинялая мантилья, два револьвера и распятие.

Аромат цветов смешивался с отвратительным запахом гниющего под палящим солнцем мяса, заплеснелых платьев и тухлой рыбы; говор мошенников сливался с визгом и криком мужчин, женщин и ребятишек, приехавших сюда из разных провинций Испании.

— Сюда, сеньор, — кричит толстая торговка, — купите у меня эту бархатную мантию, ее ноcил маркиз Сетон, доверенный короля Фердинанда!

— Вот талисман, сеньор, — перебивает другая, — он предохраняет от чумы, уверяю вас, потом будете жалеть об этом, он защищает от чумы, которой легко заразиться, проходя по Растро!

— Купите это ожерелье для вашей возлюбленной, — вступает третья и сует под нос старые грязные бусы, — не зевайте, завтра уже не найдете таких!

Чья-то рука протягивается к ожерелью — это обожатель какой-нибудь маньолы, глаза у этого человека запали, щеки почти серые, ему надо бы купить тот талисман, предохраняющий от чумы, или, быть может, уже поздно?

На Растро Мадрида смерть — нередкий гость!

На углу площади сидят несколько оборванных цыган, предлагая прохожим грязные карты — большинство посетителей Растро азартные игроки. Игра их нередко кончается кровавой дракой, при которой, однако, цыгане прежде всего стараются спасти свои старые карты.

Солнце начинало заходить. С наступлением ночи на Растро стекались подозрительные личности, мужчины и женщины. Смеющиеся публичные женщины, в коротеньких юбках, с цветами в густых темных волосах, с маленькими образками на почти обнаженной груди, прогуливались под руку со своими кавалерами, заглядывали в лавки, чтобы купить у торговок платье к предстоящему балу; со всех сторон раздавались веселые восклицания, брань и проклятия.

Никому не было дела до этого вертепа, никто из правительственных чиновников не заботился о том, чтобы очистить площадь от всякого сброда. В то же время стоило каким-нибудь честным гражданам собраться небольшой толпой, как тут же появлялись альгуазили.

— Посмотри-ка, — вдруг воскликнул один из цыган, обращаясь к своему соседу, — идет Аццо. Хотя на нем бархатный плащ и шляпа, как у какого-то гранда, это наверняка он.

— Ну да, разумеется, это он, Витто, — отвечал другой цыган, — Аццо князь, он может себе все позволить.

— Посмотри, — продолжал Витто, — он идет с маньолой, как она отвратительна!

— Может быть, она ему нравится!

— В таком случае у него нет глаз. У нее синие губы и впалые щеки!

— У нее, должно быть, чума.

Чумой называли на Растро ту болезнь, которая сопровождает холеру, но еще ужаснее последней. Тот, кто заражался чумой, умирал несколько дней спустя в страшнейших муках. Эта болезнь появлялась неожиданно и распространялась удивительно быстро.

Цыган Витто вскочил на ноги. Пробравшись сквозь толпу, он пошел за человеком в бархатном плаще, желая убедиться, действительно ли Аццо прогуливается под руку с маньолой. Витто узнал Аццо и с ужасом увидел на шее девушки роковые темные пятна.

Цыган вздрогнул: если Аццо пойдет с ней, он может погибнуть. К несчастью, никакой альгуазиль не запрещал заболевавшим показываться на улицах. Возможно, цыганский князь в сумерках не заметил признаков страшной болезни?

Витто осторожно дотронулся до плеча Аццо.

Тот обернулся и увидел цыгана.

— Витто, ты ли это? — удивленно воскликнул он. — Подожди меня здесь, я сейчас вернусь.

— Останься тут, Аццо. Куда ты идешь? У этой девушки чума!

— Я знаю это, Витто, и потому иду к ней.

— Ты с ума сошел, — закричал цыган на языке, которого маньола не понимала, — если ты дотронешься до нее, то погибнешь!

— Я ищу чумы. О, ты не знаешь моих планов. Я задумал месть, Витто, такую страшную месть, о которой никто и понятия не имеет!

— Но если ты избираешь эту страшную болезнь орудием своей мести, ты сам погибнешь, — пытался остановить его Витто, — разве у тебя нет ножа?

— Нож слишком хорош для наказания женщины, которую я ненавижу и которая должна умереть в страшных муках, — отвечал Аццо. — Кроме того, она хитрая и осторожная, и мне не подобраться к ней. Однако она любит меня, — добавил он с усмешкой, — я обниму и поцелую эту тварь, после того, как проведу время с маньолой.

Цыган окаменел — он не мог представить себе такой мести.

— Ты должен ее убить, но не жертвовать собой!

— Повторяю тебе, я четыре дня безуспешно подстерегал ее. Прежде, чем приблизить к себе, она снимет с меня платье, чтобы убедиться, что на мне нет оружия.

— Я не пущу тебя, я не допущу этого! — закричал Витто, удерживая Аццо за руки.

— Не мешай мне, Витто, или ты сам поплатишься жизнью!

— Имеешь ли ты при себе ожерелье святых жуков? — вдруг спросил его Витто.

— Ожерелье святых жуков, — повторил Аццо. — Что это?

— Разве твой отец перед смертью не сообщил тебе?

— Смерть настигла его раньше, чем он ожидал.

— В таком случае отпусти маньолу, я подскажу тебе другую месть, — сказал Витто, увлекая за собой Аццо.

— Бедная женщина погибнет…

— Дай ей денег, чтобы она могла послать за доктором.

Аццо так и сделал, маньола хотела поцеловать его руку, но он быстро убрал ее.

— Ну говори, — с нетерпением начал Аццо, — я помню, что среди сокровищ находится цепь из черных жуков.

— Тот, кто наденет ее на шею, погиб.

— Это же самый роскошный наряд наших женщин.

— Это ожерелье носили только княгини. То, что находится у тебя, снято с покойной княгини, изменившей одному из твоих предков, оно пропитано ядом. Старая Цирра однажды говорила об этом твоему отцу.

— Может быть, это сказка, переходившая из уст в уста.

— Старая Цирра не лгала. Используй для своей мести этот способ.

— И ты думаешь, что яд, которым пропитаны жуки, действует и теперь?

Витто усмехнулся.

— Разве ты не цыган, не знаешь, что яд, который использовали князья, действует вечно, стоит лишь чуть-чуть поцарапать кожу!

— Согласен с тобой, Витто. — Аццо остановился в раздумье. — Я хочу непременно наказать ее тем же способом, какой выбрала она, отравив Марию. Она посыпала розу какой-то ядовитой пылью — я надену ей на шею ожерелье святых жуков!

— Вот это настоящая месть! Если яд не произведет желаемого действия, у тебя будет достаточно времени, чтобы заразиться чумой.

— Ты прав, Витто, она торжествовала бы, если бы знала, что я погибну вместе с ней — этой радости я не доставлю ей! Она умрет так, как изменница-княгиня, она должна надеть это редкое украшение!

Аццо остановился.

— Как же мне удастся передать ей ожерелье? — проговорил он растерянно.

Витто задумался. Действительно, если монахиня так мнительна, то никогда не примет из рук незнакомого человека подарка, даже такого дорогого, как этот.

— Кто же эта женщина, которую ты так ненавидишь?

— Это Ая, ты знаешь ее.

— Ая, которая сопровождала нас в наших путешествиях? Где же она?

— Она теперь сестра Патрочинио, молится рядом с королевой.

— Если все правда и Ая действительно та сестра Патрочинио, тогда…

— Ну, что тогда, говори скорее!

— Говорят, король любит монахиню, — сказал цыган, — что, если предложить ему это драгоценное украшение, которое по своей внешней скромности подходит для подарка монахине? Принеси мне ожерелье, Аццо, я берусь доставить его, куда следует.

— Я не хотел бы лишать себя удовольствия видеть все своими глазами.

— Если я исполню твое поручение, то это так же верно, как если бы ты исполнил его сам.

— Я знаю это, но желал бы полюбоваться, как Ая станет надевать ожерелье, пропитанное ядом.

— Если ты принесешь его, тебя наверняка узнают.

Аццо сознавал справедливость слов цыгана, но все еще колебался.

Витто, видя нерешительность своего товарища, успокаивающе потрепал его по плечу.

— Если не удастся передать монахине подарок, у тебя еще останется твой план мести.

— Ну, хорошо! Жди меня завтра вечером на углу Цыганской улицы, я принесу ожерелье.

— Завтра после захода солнца найдешь меня тут. Аццо пожал руку цыгану и отправился на улицу Толедо.

Ему нечего было опасаться, что его узнают и схватят: в плаще и испанской шляпе он даже отдаленно не напоминал цыгана, которого когда-то гнали, как дикого зверя, и притащили в Санта Мадре. Если бы он попал сейчас в руки инквизиции, то наверняка погиб бы, так как «летучая петля» была разгромлена, а дон Рамиро далеко.

Аццо прошел через городские ворота и поспешил в дальний лес, где зарыл клад своих предков. Долгое время он не трогал этот ящик и не знал всего его содержимого.

Была глубокая ночь, когда Аццо подходил к скале Оре. Он так хорошо знал дорогу, что темнота нисколько не мешала ему. Без малейшего шума пробирался он сквозь чащу, чтобы еще до зари достичь того места, где был зарыт его клад. Дорога, по которой он шел, то поднималась в гору, то спускалась вниз; кое-где приходилось пробираться по острым изломанным сучьям. Вскоре он дошел до скалистой местности, где деревья росли как-то уродливо и криво.

На окруженной кустами возвышенности он увидел скалу Ору, освещенную луной. Дорога к горе пролегала через лес и была пустынной. Несмотря на это, Аццо, прежде чем взойти на гору, на минуту остановился и прислушался. Все было тихо, только журчал лесной ручей и кричали ночные птицы.

Аццо поспешно пересек открытое место, отделявшее его от скалы. С ловкостью, свойственной цыганам, он полез на гору, держась за кусты, и, наконец, добрался до места, где был зарыт клад цыганских князей. Порывшись в кустах, Аццо нашел деревянную лопату, служившую еще его отцу, и быстро принялся за работу. Осторожно отложив в сторону мох и траву, он вырыл яму глубиной в два фута. Работа шла очень медленно, и только на заре его лопата ударилась о камень, под которым в железном ящике лежал клад. Аццо приподнял камень, снял рыхлую землю, открыл ящик, извлек известную ему шкатулку и отпер ее ключом. Внутри она была украшена слоновой костью и выложена маленькими шелковыми подушечками. В углублении лежала нетронутая, может быть, еще с тех времен, как ее положили туда его предки, цепь в виде изящно нанизанных черных священных жуков.

Аццо взглянул на святое украшение. Ему казалось, что ножки жуков от прикосновения его рук зашевелились, он улыбнулся и поспешно закрыл шкатулку, так как уже занималась заря. Аццо осторожно положил камень на прежнее место, засыпал его землей, тщательно зарыл яму и покрыл ее травой и мхом.

Убедившись, что ничего не заметно и прикрыв сломанными сучьями следы своих ног на сырой земле, он спрятал лопату между кустами, положил шкатулку за пазуху и спустился с горы в долину.

Когда он достиг леса, на востоке уже блеснули первые лучи восходящего солнца. Он закончил свою ночную работу вовремя и теперь ему требовался отдых. Времени у Аццо оставалось достаточно, на Растро ему надо было явиться лишь к вечеру.

Наконец, наступил желанный час.

После захода солнца Витто ожидал Аццо на углу Цыганской улицы. На нем был какой-то фантастический плащ. Он встретил княжеского сына вопросом, произнесенным шепотом:

— Ожерелье с тобой?

— Вот оно — все сохранилось как нельзя лучше!

— Я так и знал. Жуки пропитаны ядом и затем высушены. Ты делаешь монахине драгоценный подарок.

— Монахине?

— Нет, нет, я говорю, что украшение, которое ты доверяешь мне для передачи королю, драгоценно, — сказал Витто, раскрыв шкатулку и вынимая жуков. — Тут двадцать жуков и они так хорошо сохранились, будто положены вчера. Это чистый капитал в десять тысяч реалов, не считая черненного золота, из которого сделана застежка.

— Ах, если бы только я мог видеть, как Ая наденет цепь на себя!

— Предоставь это мне, я спешу!

Витто закрыл шкатулку и спрятал ее под плащом. Затем, простившись с Аццо, быстрым шагом направился на Плаццу де Палачио.

Начинало смеркаться, когда цыган прибыл во дворец и беспрепятственно прошел мимо караула до площадки, откуда начинались две лестницы в разные половины дворца. Объявив одному из лакеев, что он пришел с тайным известием к королю, что случалось во дворце довольно часто, он попросил указать дорогу. Лакей исполнил его просьбу.

Витто, держа шкатулку под плащом, взошел по ступеням так решительно, как будто не раз приближался к покоям короля.

В коридорах было так светло, что если бы Аццо сам явился сюда, его, без сомнения, узнали бы монахи, которые шныряли взад и вперед мимо Витто. Цыган дошел до передних комнат, где его, разумеется, остановили адъютанты и лакеи.

— Нищий! Каким образом эта чернь могла пробраться сюда? Уж не заснул ли караул? — воскликнул старый камергер, грудь которого была увешана орденами. — Самый скверный нищий очутился в покоях его величества! В самом деле, это неслыханное дело!

Лакеи уже приготовились вытолкать Витто.

— Я не нищий, я принес тайное известие для короля!

— Подобной ложью нас частенько старались провести, мы знаем подобных людей. Вон!

— Сжальтесь, благородный сеньор! Я должен говорить с королем, он один может достойным образом заплатить мне за драгоценность, которая составляет мое единственное имущество, мое спасение. Видите, я не лжец.

Витто, почтительно наклонясь, вынул из-под плаща шкатулку и раскрыл ее.

— Знаете ли вы это украшение?

— Это святые жуки Востока, — произнес камергер, между тем как адъютанты, косо глядя на цыгана, с любопытством рассматривали редкую драгоценность.

— Без сомнения, надо будет доложить об этом королю, — прошептал камергер, — это необычное ожерелье.

— И как хорошо сохранилось!

— Как же попало оно в руки такого человека?

— Двадцать жуков, — живо сосчитал камергер, — и ни одна ножка, ни одно крылышко жука не повреждены, они блестят, как черное дерево!

— О подделке нечего и думать, — подтвердил один из адъютантов, — мой брат, служивший при турецком посольстве, год тому назад прислал мне точно такое ожерелье. И знаете, что предлагал мне за жуков Превенто, ювелир с Пуэрты дель Соль? Двести крон!

— Не отпускайте этого человека, — прошептал камергер, — я пойду в кабинет короля.

Он закрыл шкатулку, приняв важное выражение, прошел через полутемный зал, отделявший комнату адъютантов от кабинета Франциско де Ассизи, и раздвинул портьеры.

Маленький плешивый король со впалыми щеками, которые он часто намазывал румянами, поливал себе руки благоухающими духами, убедившись только что перед зеркалом в безукоризненности своего туалета.

Камергер, почтительно поклонившись, остановился.

— Что вы мне несете, любезнейший? — спросил Франциско пискливым голосом.

— Великую редкость, ваше величество, — улыбаясь, но с важностью ответил камергер.

— Покажите, покажите, что это такое?

— Ожерелье из святых жуков Востока, которые считаются величайшею редкостью!

— Ожерелье? Это в самом деле такая драгоценность, которой не оплатишь даже короной моей супруги, — сказал король и взял шкатулку, чтобы рассмотреть ожерелье. — Чудесно, превосходно и как хорошо сохранилось! Действительно, я никогда не видал такой редкости, кому оно принадлежит?

— Одному человеку, похожему на нищего!

— Приведите его сюда, я хочу узнать, каким образом попала к нему в руки эта уникальная вещь, которая так неимоверно высоко ценится.

Пока камергер ходил за цыганом, Франциско де Ассизи с удовольствием разглядывал дорогое украшение. Ему часто приходилось делать подарки дамам, а это ожерелье как нельзя больше соответствовало щедрости короля. Причем оно могло достаться ему за бесценок, чем и хотел воспользоваться король, как всегда, находившийся в стесненном денежном положении.

— Нищий, черт побери, он, наверное, нашел или украл это украшение! Но каким образом? Если бы у кого-нибудь пропала подобная вещь, весь Мадрид всполошился бы. А вот и сам странный владелец святых жуков, — сказал Франциско де Ассизи, обращаясь к входившему и низко раскланивавшемуся цыгану, которого сопровождали двое адъютантов с обнаженными шпагами. — Подойдите и скажите, кто вы и как попало к вам в руки это ожерелье.

— О ваше величество, я бедный цыган, бедный человек без крова и родины, — сказал Витто, скрестив руки на груди и подходя ближе к королю. — О ваше величество, — продолжал он, боязливо оглядываясь на адъютантов, — я хотел бы говорить с вами без посторонних, что мне надо сообщить вашему величеству, нельзя слышать этим офицерам!

Король сделал адъютантам знак удалиться. Цыган бросился перед ним на колени, так что лицом своим почти дотрагивался до ковра.

— Ваше величество, сжальтесь надо мной и купите ожерелье, у меня нет денег даже на хлеб, иначе я не продал бы последнего наследства моих предков!

— Я думал, что вы, цыгане, живете милостыней!

— О ваше величество, никто ничего не подает бедному цыгану, который постоянно бродит по лесам без крова.

Король понял, что может приобрести драгоценность в обмен на маленькое подаяние, но все-таки делал вид, будто не желал оставить его у себя.

— Ожерелье слишком невзрачное и черное, — отвечал он.

— За милостыню оно не будет слишком невзрачным! Это прекрасное украшение для благочестивой женщины, которую на вашем языке называют монахиней!

Цыган, по-видимому, совсем не знал цены ожерелью.

— Дайте что-нибудь бедному цыгану, который унаследовал этих жуков от своих отцов. — Дайте мне милостыню, чтобы я мог прожить завтра и послезавтра, а затем отправиться дальше. Когда-то это ожерелье украшало княгинь и благочестивых женщин, заслужите же вы, ваше величество, милость Божью и подарите это святое украшение праведной женщине!

Франциско де Ассизи взглянул на цыгана, и в голове его возникла хорошая мысль. Графиня Генуэзская давно не получала от него знаков высокой милости, ему даже казалось, что она поэтому держала его в отдалении от себя. Слова цыгана пробудили в нем сильное чувство любви к все еще прекрасной Юлии, и он, в знак привязанности и благодарности за бесчисленные услуги, оказанные ею, намеревался подарить ей это незатейливое, но дорогое украшение, которое, как весьма верно выразился цыган, очень подходило в подарок благочестивой женщине. К тому же у него появлялся случай доказать графине Генуэзской, что монашеское платье, скрывающее ныне ее античные формы, не остудило его страсти к блиставшей некогда в большом свете красавице-графине.

— Кто же поручится, что это ожерелье твоя собственность, цыган? — наконец, спросил Франциско де Ассизи.

— О ваше величество, велите посадить меня в темницу, прикажите разузнать, не ищет ли кто-нибудь святых жуков! Поверьте мне на слово, ваше величество!

— У тебя честное лицо, как тебя зовут?

— Ференци, ваше величество. Ференци звали и моего отца, который, в свою очередь, унаследовал святых жуков от своего отца. Я должен их продать, ваше величество, меня мучает голод, — сказал Витто, назвавший себя другим именем, опасаясь, что монахиня припомнит его, — но бедный Ференци никому, кроме вас, не отдал бы украшения своих предков.

— Вот тебе мой кошелек, Ференци.

— О как вы милостивы! — сказал хитрый цыган и прижал к губам брошенный кошелек, в котором зазвучали монеты. — Бедный Ференци очень счастлив!

Франциско де Ассизи позвонил в колокольчик и приказал вошедшему адъютанту:

— Пусть угостят цыгана сытным ужином, бедняга голоден, и мне бы хотелось, чтобы ему хоть один раз в жизни было хорошо.

— О ваше величество, я премного благодарен вам, — воскликнул Витто, протягивая руки к королю, — бедный Ференци готов идти за вас в огонь!

— Следуйте за мной, — сказал ему адъютант. Витто повиновался.

Король улыбнулся ему вслед. Он сделал очень выгодную покупку, что всегда приводило его в хорошее настроение. Он радовался, что провел цыгана с настоящей ценой ожерелья, не подозревая, что, в сущности, был обманут сам.

Оставшись один, он вынул из шкатулки ожерелье и осмотрел его со всех сторон. Жуки были красиво и крепко связаны, замочек из черненного золота выглядел так, словно его сделали за час до этого, а ведь ожерелью было уже несколько столетий.

«Не медли подарить его прекрасной и благочестивой графине, — сказал про себя Франциско де Ассизи. — Цыган прав, говоря, что черное ожерелье годится в подарок благочестивой женщине, притом графиня любит все необыкновенное, и я надеюсь, что это старинное украшение понравится ей».

Чтобы не сломать ножек жуков, король осторожно вложил ожерелье в шкатулку и закрыл ее, не догадываясь, что сам только что избежал опасности: если одна из острых ножек оцарапала бы ему кожу, он неизбежно погиб бы; эти же самые жуки убили изменницу-княгиню.

Франциско де Ассизи накинул темный плащ, надвинул на глаза шляпу, которую обычно носил во время подобных тайных прогулок, и вышел через маленькую боковую дверь, ключ от которой имел только он. Дойдя до перекрестка, он направился к соборному флигелю, чтобы незамеченным войти в комнаты сестры Патрочинио, где не было ни стражи, ни камергеров и лакеев.

В первой комнате стояло несколько монахов, которые, узнав короля, тотчас сделали вид, что углублены в религиозный разговор.

Франциско де Ассизи отворил дверь в молельню монахини, предполагая застать ее там в этот поздний час. Закрыв за собой дверь, король, полный ожидания, остановился за портьерой и раздвинул ее обеими руками.

Довольное выражение скользнуло по увядшему лицу маленького короля: сестра Патрочинио, не замечая его, стояла на коленях перед аналоем. Теплый летний воздух, проходивший сквозь открытые окна со спущенными шторами, заставил графиню сбросить с себя громоздкое коричневое одеяние; таинственный полумрак от неровного света маленькой лампады перед изображением Божьей Матери окутывал стоявшую на коленях фигуру.

Могло показаться, что живописная поза монахини заранее придумана — так прекрасно было ее мраморное лицо с тихо шевелившимися губами и глазами, обращенными к небу, так нежны ее ослепительно белая шея и грудь, напоминавшая грудь античной статуи. Пролетевшие годы не тронули красоты бывшей графини Генуэзской, но под чарующей внешностью скрывалась все та же порочная и фальшивая натура.

Но ослепительная внешность имела такую притягательную силу, что люди неудержимо стремились к ней, как мотыльки к свету. Франциско де Ассизи при виде пленительной монахини бросился к молившейся красавице, чтобы обвить своими дрожащими руками ее стан.

Монахиня испугалась и хотела вскочить, чтобы накинуть на себя свое коричневое платье.

Но Франциско помешал ей, прошептав:

— Божественнейшая из женщин, вечно прекрасная, не отталкивай меня, позволь вернуться на твою грудь и, покоясь на ней, признаться тебе, что ты царица среди женщин, все бледнеют и меркнут перед тобой, и своей красотой ты покоряешь весь мир.

— Король, перед вами молящаяся женщина, давно, как вам известно, покинувшая свет.

— Так позволь же иметь хоть какое-то право на тебя, дай блаженство преклонять перед тобой колени. Ведь не могла же ты забыть, кем была для меня раньше. Своим появлением при дворе ты возбудила во мне надежду, что станешь вечно принадлежать мне. Да, Юлия, я даже осмелился думать, что ты ради меня избираешь монашество. И хотя мои губы прикасались к телу не одной роскошной женщины, хотя многие красавицы Европы были в моем распоряжении, но твоей красоте, божественная Юлия, должны уступить все женщины! О, не отталкивай меня, не скрывай под жалкой одеждой своего обольстительного тела, позволь прижаться к нему горячими губами. О, улыбнись, улыбнись и прижми меня к себе!

Ая действительно улыбнулась.

По ее холодным чертам скользнуло выражение дьявольского торжества: слова короля исходили из глубины сердца, она чувствовала, что не утратила еще своей всемогущей власти над ним, и тихо обвила его шею рукою.

Франциско де Ассизи упал на грудь прекрасной графини Генуэзской. Потом он быстро открыл шкатулку, вынул оттуда ожерелье святых жуков и обвил его вокруг шеи монахини. Она не оттолкнула его, и в знак благодарности позволила поцеловать себя в губы, обещая не снимать подарка перед сном.

Затем графиня попросила короля удалиться и вскоре сладко задремала.

Ослепленный жаждой мести цыган не ошибся, полагаясь на слова опытного Витто, что ядовитые жуки должны непременно впиться в кожу Аи и что она, ничего не подозревая, примет таким образом смерть от его руки.

Ая дремала, черное ожерелье обвивало ее гладкую шею, подарок короля плотно прилегал к ее мягкой влажной коже. Казалось, святые жуки оживали и, исполняя свою страшную задачу в темноте ночи, осторожно впивались в ее тело, как жало скорпиона.

Странные тревожные сны вскоре окружили монахиню; она металась в постели, роскошная грудь ее высоко вздымалась, с уст срывались бессвязные слова. Ае снился дикий Аццо.

 

СМЕРТЬ НАРВАЕСА

Через некоторое время после возвращения из Дельмонте Рамиро, не посетив ни разу двора, хотя графиня Джирдженти отправилась со своим супругом на юг, чтобы провести холодные месяцы в Гренаде или Севилье, поспешил в Париж, где имел случай встретиться с генералом Примем и его супругой, отправившимися вслед затем в Лондон. Рамиро, теперь серьезный, сдержанный человек, своими манерами все более напоминавший Олоцагу, хотел жить как можно дальше от грустных воспоминаний.

Между отцом и сыном завязалась теснейшая дружба. Они вели оживленную переписку с Серано, Примом и Топете, и вскоре выяснилось, что Мария стала жертвой жестокой мести, так как Серано не посылал в Дельмонте никакой шкатулки из розового дерева.

Какое сильное впечатление произвела на Франциско смерть дочери и как ожесточило маршала это и многие другие известия, мы увидим в одной из следующих глав.

После получения розы от папы Римского иезуиты приобрели еще большую власть над королевой. Исходивший из Санта Мадре мрак, закрывавший свет солнца над угнетенной страной, сгустился еще больше.

Сестра Патрочинио уже несколько месяцев лежала в постели, страдая болезнью, причины и способа лечения которой никто не знал, хотя ее навещали лучшие доктора, призванные королевой. Ее тело покрылось ранами, залечить которые не было никакой возможности. Никто, в том числе и сама монахиня, не подозревал, что причиной этой ужасной болезни был подарок крроля.

Королева казалась очень озабоченной несчастьем, постигшим благочестивую сестру, не проходило дня, чтобы она не осведомлялась о ее здоровье.

В один из первых дней января 1868 года Изабелла ласково попросила герцога Валенсии навестить больную сестру Патрочинио и уведомить ее, в каком состоянии находится монахиня.

Нарваес исполнил желание королевы и вернулся к нетерпеливо ожидавшей его Изабелле.

Старый волевой генерал, человек честный, несмотря на свою суровость и жестокость, вошел в кабинет королевы с расстроенным лицом; он не был дипломатом, умеющим скрывать свои чувства.

— Что случилось, господин герцог? Вы нас пугаете, — вскрикнула королева, быстро вставая с кресла. — Благочестивая сестра Патрочинио…

— Обманщица, опасная женщина, против которой я должен предостеречь ваше величество, — отвечал Нарваес решительно, на лицах стоявших у входа адъютантов выразилось величайшее изумление.

Королева, не понимая, что случилось, сильно побледнела.

— Благочестивая сестра Патрочинио… это ужасно!

— Извините, ваше величество, я привык говорить откровенно. До сих пор считая монахиню набожной женщиной, я с радостью исполнил желание вашего величества узнать о ее здоровье… Но монахиня — опасная женщина, она носит клеймо преступников, ваше величество, я своими глазами видел рубец палача на ее левой руке.

В то время как Изабелла с нескрываемым ужасом внимала словам герцога Валенсии, в соседней комнате кто-то шевельнулся и тихо вышел.

— Господин герцог, вы, вероятно, ошиблись. Мы слышали, что несчастная благочестивая сестра вся в ранах — это тяжкое испытание, посланное ей небом. Вы ошиблись, то, что вы говорите, невозможно.

— Ваше величество, вы знаете и, вероятно, не раз замечали, что мои глаза, несмотря на старость, зоркие и никогда не подводили. Я сам был страшно поражен при виде клейма, потому что не предполагал, что эта женщина выбрала одежду монахини, чтобы избежать наказания или скрыть клеймо. Ваше величество, вы можете положиться на мои слова. Когда я, намереваясь исполнить ваше желание и доказать, что всегда к вашим услугам, даже в неприятном для меня случае, стал приближаться к соборному флигелю, там случайно никого не оказалось. Я застал монахиню одну. Она дремала, положив левую, здоровую, руку на подушку. Я обратился к ней со словами, как было поручено мне вашим величеством, она не отвечала, тогда мой взгляд невольно упал на ее руку. Дрожь пробежала по моему телу, когда я заметил на ней резко выделявшийся рубец, я подошел ближе — это было клеймо палача!

— Довольно, — прошептала Изабелла и Закрыла лицо руками, — все должно разъясниться.

— В словах вашего величества слышится недовольство мной. Нарваес верный слуга вашего величества и привык быть откровенным. Нарваес предостерегает ваше величество против этой женщины и советует как можно скорее освободиться от нее. Пока считалось, что монахиня живет здесь как ревностная служительница истинной веры, я молчал, теперь же считаю своей обязанностью сказать вашему величеству: берегитесь этой обманщицы, она преступница.

Королева не находила слов. До сих пор благочестивая сестра стояла в ее мнении так же высоко, как и сам Нарваес. Кому доверять, к кому обратиться? Слова герцога ей казались невероятными, она готова была признать рубец, замеченный Нарваесом на руке монахини, следствием такой же необъяснимой и никому не понятной болезни, как и ее раны.

Когда герцог хотел удалиться, королева собралась с духом и сказала, обращаясь также к стоявшим тут адъютантам, которые, без сомнения, постарались бы распространить эту новость:

— Мы не преминем найти объяснения этому, господин герцог, и постараемся сообщить вам результаты.

Во время этого разговора патер Кларет вышел из соседней комнаты и направился к соборному флигелю. Он слышал весь разговор Нарваеса с королевой и, расстроенный, направился в комнату, где лежала монахиня. Он думал сейчас о том, как эта история с клеймом отразится на его собственном положении при дворе.

С этого дня Нарваес сделался ярым и откровенным противником патеров, хотя до сих пор старался не вступать с ними в открытую борьбу.

Графиня Генуэзская, не подозревавшая о визите герцога Валенсии, лежала на своих подушках, когда Кларет с растерянным лицом поспешно вошел к ней в комнату.

— Благочестивая сестра, — прошептал патер, — первым делом отпусти служанку, я должен сообщить тебе важное известие.

Монахиня, исполняя желание Кларета, подала служанке знак удалиться.

— Что привело тебя так внезапно сюда, благочестивый брат? — спросила она голосом, который показывал, какую страшную боль причиняли ей раны.

— Нам готовится нечто ужасное, все висит на волоске, — отвечал патер. — Нарваес только что сообщил королеве — язык мой отказывается произнести — что твоя левая рука носит клеймо.

Монахиня вздрогнула, словно от укуса змеи, глаза ее сверкнули мрачным огнем, казалось, в эту минуту к ней вернулись прежние силы.

— Нарваес, — пробормотала она, — он сообщил королеве…

— Я все слышал в соседней комнате и потому поспешил сюда, чтобы уведомить тебя об опасности.

При виде этого маленького тучного человека с косыми глазами в таком отчаянии и страхе по бледному лицу графини пробежала улыбка.

— Он хочет погубить нас, — прошептала она, — но будь спокоен, благочестивый брат, он роет могилу самому себе.

Нарваес поклялся сомневающейся королеве, что видел на твоей руке роковой знак, когда он полчаса тому назад по поручению Изабеллы подошел к твоей постели.

— Значит, здесь в комнате не было никого, кто мог бы помешать ему или разбудить меня?

— Никого, иначе нашему врагу не удалось бы открыть твою тайну, бедная страдалица.

— О, эти ненадежные слуги! Они за это поплатятся. Однако не тревожься, благочестивый брат. Благодарю тебя за это известие. Изабелла Бурбонская не обратит внимания на слова Нарваеса, она почувствует, что ненависть внушила ему их.

— Адъютанты слышали об этом позоре, они были свидетелями его совета удалить тебя. Уже сегодня это известие распространится с быстротой молнии.

Монахиня судорожно сжала руки; Кларет прав, придавая этому происшествию такое значение, следовало немедленно что-то предпринять, чтобы восстановить влияние иезуитов.

Кларет, хорошо понимая, что вместе с благочестивой сестрой и поверенной королевы падет и он, с нетерпением ждал решения монахини. Он видел, как в ней бушевали чувства, как ее ядовитые мысли отражались на бледном неподвижном лице, и как, наконец, оно озарилось торжествующей улыбкой.

— Победа будет на нашей стороне, благочестивый брат! Теперь выслушай меня.

— Ты знаешь усердие, с которым я служу нашему великому делу.

— Не теряя ни минуты, отправляйся на улицу Фобурго и скажи святому трибуналу, что с наступлением вечера я жду к себе преподобного великого инквизитора Антонио. Попроси его не мешкать, так как то, что я хочу сообщить ему, не терпит отлагательства. Завтра, брат Кларет, все наши враги будут уничтожены. Еще одно: прикажи моей служанке — она в передней комнате — оставить меня на час одну. Затем, прежде чем отправишься в Санта Мадре, вынь из среднего ящика моего письменного стола, который стоит в соседней комнате, один предмет — он лежит между письмами и бумагами.

— Каждое твое желание для меня закон, благочестивая сестра, — отвечал услужливый Кларет и принял из рук монахини маленький ключ. Отворив дверь соседней комнаты и убедившись, что там никого нет, он подошел к письменному столу, открыл средний ящик и вынул оттуда лежавший между письмами и бумагами маленький изящный кинжал, который отлично годился для того, чтобы заставить замолчать любого человека.

Кларет, обычно с удивительной точностью угадывавший все ее мысли и планы, на этот раз не понял намерений монахини и даже подумал, что рассудок ее помутился от тяжкой болезни. Он остановился в нерешительности, но потом решил, что планы монахини, какими странными они иногда ни казались, всегда были удачны. Закрыв ящик письменного стола, он принес ей кинжал.

— Благодарю, благочестивый брат, — проговорила графиня, — теперь торопись в Санта Мадре и скажи, чтобы преподобный отец Антонио вечером явился ко мне, мне нужно сообщить ему весьма важные известия.

Кларет простился с монахиней, чтобы выполнить ее приказ. Когда он вышел из комнаты и передал служанке слова монахини не входить к ней, графиня Генуэзская подняла голову с подушек. Она схватила правой рукой короткий кинжал и оголила левую руку.

С бешенством посмотрела она на ужасный несмываемый знак.

— Я долго со страхом носила тебя, подвергаясь опасности. Но я не допущу, чтобы Нарваес восторжествовал надо мной и погубил меня из-за этого клейма. Оно должно исчезнуть с моей руки. О, никто не поверит тому, что ты, Нарваес, видел его. Тот, кто перетерпел такую боль и мучения, как я, не побоится нанести себе еще рану, чтобы освободиться от пятна и приобрести еще большую власть, которой будет достаточно, чтобы погубить тебя, герцог Валенсии.

Графиня Генуэзская схватила крошечный кинжал и вонзила его в то место, где был роковой знак. Она побледнела от боли, губы ее сжались, зубы стиснулись. Убедившись, что на месте клейма осталась одна хотя и не глубокая, но большая рана, монахиня налила на нее какой-то воды, чтобы унять кровь.

Графиня торжествовала! Теперь могли явиться ее враги, она останется победительницей. В изнеможении упала она на подушки, спрятав кинжал.

Кровь капала в чашу, стоявшую на мраморном столике у кровати. Она смотрела на стекавшие капли, будто считая их, чтобы затем отплатить за каждую.

С нетерпением ждала она вечера. Она даже думала, что королева сама придет навестить ее, чтобы удостовериться в правоте Нарваеса. Хитрая монахиня знала свое влияние на Изабеллу и была уверена, что, не имея доказательств, та не поверит такому тяжкому обвинению.

Что, если вдруг явится королева и увидит свежую рану на ее руке? Отважная графиня очень ждала этого, потому что тогда королева окончательно уверует в ее святость.

Но Изабелла была не в состоянии посетить больную монахиню, в душе ее происходила борьба, и она не могла прийти к окончательному решению. Тем смелее действовала Ая — задуманные планы придали ей необыкновенную силу и душа ее торжествовала над больным, слабым телом.

Когда кровь из раны унялась, она позвонила и приказала вбежавшей служанке помочь ей одеться.

Служанка с ужасом увидала новую, свежую рану на руке своей госпожи, но Ая казалась такой сильной и бодрой, что все просьбы не вставать с постели остались напрасными. Не успела она одеться, как ей доложили о приходе отца Антонио.

— Да благословит тебя Пресвятая Дева, преподобный отец, — приветствовала она вошедшего, — ты видишь перед собой страдалицу.

— Мы молимся за тебя, бедная благочестивая сестра, чтобы святые дали тебе силу терпеливо и безропотно переносить эти мучения! Твоя болезнь нечеловеческая, сестра Патрочинио.

— Ты говоришь правду, отец Антонио, раны, покрывающие мое тело, не земные. Три ночи подряд мне являлся святой Франциск. В первую ночь я видела его с кровавыми ранами на теле, он смотрел на меня и, как бы благословляя, поднял руки надо мной, а капли его крови потекли на мое тело; во вторую ночь кровь уже не текла из его ран, в третью ночь я видела его уже здоровым.

— Святой Франциск избрал тебя на то, чтобы передать свои страдания, не сомневайся в этом, благочестивая сестра.

— Он поднял руки и, казалось, прошептал: «Отправляйся в церковь святого Антиоха и покажи свои раны народу, чтобы уверовали все неверующие и еретики».

— Это высокий знак, благочестивая сестра. Торопись исполнить его приказание! Ты носишь раны святого Франциска, избранница, — проговорил седовласый великий инквизитор и упал на колени перед монахиней, которая показала ему кровавую рану на руке.

— Помоги мне исполнить его приказание. Отвези в церковь святого Антиоха, пусть сойдется народ и увидит, что наши противники — пропащие грешники и что им не избежать чистилища.

— Ты удостаиваешь меня высокой милости, благочестивая сестра. Хотя я уже стар, но чувствую в себе еще столько силы, что могу стать тебе надежным помощником в этом деле. Наших врагов забросают каменьями, наша власть будет бесконечна.