Невеста каторжника, или Тайны Бастилии

Борн Георг

Георг Борн - величайший мастер повествования, в совершенстве постигший тот набор приемов и авторских трюков, что позволяют постоянно держать читателя в напряжении. В его романах всегда есть сложнейшая интрига, а точнее, такое хитросплетение интриг политических и любовных, что внимание читателя всегда напряжено до предела в ожидании новых неожиданных поворотов сюжета. Затаив дыхание, следит читатель Борна за борьбой человеческих самолюбий, несколько раз на протяжении каждого романа достигающей особого накала.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. ВЕСТЬ ИЗ ЗАГРОБНОГО МИРА

Герцог Бофор вошел в беседку в своем великолепном парке, опустился в кресло и расслабился. Это был худощавый очень некрасивый человек с бледным продолговатым лицом и рыжими вьющимися волосами. Легким жестом он предложил сесть напротив себя господину с военной выправкой. Господин этот был не кто иной, как генерал Миренон, комендант Бастилии.

На круглом мраморном столике, разделявшем собеседников, стояли золотые кубки и хрустальные бокалы с вином. У входа в беседку в почтительных позах замерли ливрейные лакеи, с трепетом ожидая приказаний своего грозного господина.

Солнце последними лучами позолотило верхушки столетних деревьев, а внизу, у подножия деревьев и вокруг живописно разбросанных по парку беседок и гротов, уже сгущались сумерки.

Сегодня герцог Бофор устроил пышный праздник. В аллеях его роскошного парка непринужденно беседовали и прогуливались представители высшего общества. Красавицы и их знатные кавалеры проводили время в приятном общении друг с другом.

— И его величество, благочестивейший король Людовик, осчастливил бы мой праздник своим посещением, если бы печальные мысли о безвременной кончине прекрасной Марии все еще не расстраивали его так сильно… — заметил герцог Бофор коменданту Бастилии. — Ах, как горячо он ее любил!.. Вы ведь знаете, конечно, он даже пожаловал ей герцогскую мантию… Но, право, пора бы позаботиться о новых развлечениях, а то мы превратим наш веселый королевский двор в суровый и скучный монастырь… Послушайте, генерал, нет ли у вас хорошенькой племянницы или кузины, которая могла бы понравиться королю?

— Увы, герцог, у меня нет ни племянницы, ни кузины… — ответил комендант Бастилии. — Но я позволю себе обратить ваше внимание на мое предложение — оно относится к затронутому вами вопросу. Да и с кем же еще говорить о подобных вещах, если, разумеется, хочешь добиться успеха, как не с вами, — человеком, состоящим в кровном родстве с его величеством. Если говорить о влиянии на короля, то во всем королевстве нет второго человека, равного в этом герцогу Бофору.

Герцог, слушая генерала, испытывал сладостное ощущение собственного могущества и самодовольно усмехался.

— Во всяком случае, наш долг состоит в том, чтобы развлечь короля, — заявил он. — До сих пор все попытки заменить покойную фаворитку короля оставались тщетными. Ему не нравилась ни одна из придворных дам. Даже красавица герцогиня де ля Рош не смогла обратить на себя его внимание… Но вы, генерал, собирались сделать мне какое‑то предложение…

— Видите ли, герцог, я совершенно случайно встретил молодую женщину поразительной, редкой красоты. Впрочем, красавица чарует гораздо больше своим рассчитанным кокетством, выразительными глазами и грацией, чем классически прекрасными чертами лица.

— Девушка из народа? Это ново, это оригинально, генерал! Ваша мысль мне нравится. Попробуем развлечь короля красавицей–мещанкой…

— Извините, герцог, но я говорю не о девушке из народа, а о замужней женщине.

— Ну, это безразлично… Девушка она или замужняя женщина — все равно. Была бы она достаточно прелестной, остроумной и обаятельной, чтобы заинтересовать короля…

— В этом отношении, по–моему, успех обеспечен.

— Надо попробовать. Покажем ее королю… Но где же вы нашли эту прелестницу, генерал?

— Недавно ростовщик Норман д'Этиоль пригласил меня на охоту… Его жена, мадам д'Этиоль, и есть та самая звезда, о которой я вам рассказываю, герцог.

— Недурная благодарность за приглашение на охоту, генерал! — усмехнулся герцог Бофор. — Мне это нравится. А вам, оказывается, опасно показывать своих жен!… Похоже, вы охотитесь за особенной дичью…

— По моим сведениям, госпожа д'Этиоль, урожденная Жанетта Пуассон, дочь обедневшего мясника. Мать некогда продала ее богатому ростовщику, и она же теперь обратила мое внимание на свою дочь, будто бы случайно заметив, что ее дочь и для короля была бы лакомым кусочком…

— Право, генерал, давайте покажем королю красавиц–мещанок и предоставим ему возможность сделать свой выбор.

— Не назначить ли для этого всесословный бал в ратуше?.. Не объявляя, конечно, о его истинной цели?..

— Не бал, а маскарад, чтобы было поменьше этикета и побольше свободы. Маскарад в ратуше состоится на будущей неделе. Госпожа д'Этиоль будет в числе приглашенных… Но вы, генерал, еще не рассказали мне о греке.

— Абу Коронос, к моему крайнему огорчению, все так же упорствует и не хочет делать никаких признаний.

— В таком случае пусть эта упрямая греческая собака высохнет до костей в своей тюремной клетке… — злобно прошипел герцог. — Пусть от него останется лишь скелет! — По лицу герцога пробежала судорога, а в мрачно сверкнувших глазах отразилась такая страшная, такая безграничная ненависть, что даже генерал Миренон, комендант Бастилии, не смог выдержать этого зловещего, пронизывающего насквозь взгляда.

— Ну, смерти‑то ему не избежать… — пробормотал генерал.

— Но перед смертью он во что бы то ни стало должен во всем сознаться! — с яростью воскликнул герцог. — Он не имеет права унести свою тайну в могилу!..

Пока они так беседовали, солнце скрылось за горизонтом, оставив на западе широкую красную полосу закатной зари.

В беседку вошел лакей. На его лице явно отражалось беспокойство.

— Что случилось? — недовольно спросил герцог.

Лакей подошел ближе и сказал вполголоса:

— Какой‑то незнакомец стоит под окнами той комнаты, где… — Слуга запнулся. Он, вероятно, не знал, можно ли говорить дальше.

— Где живет госпожа де Каванак? — быстро спросил герцог.

— Да, — ответил слуга. — Госпожа говорит с незнакомцем.

— Немедленно схватить его! — приказал герцог. — Если же он вздумает защищаться, наколите его на шпаги!

В то время как герцог Бофор разговаривал с комендантом Бастилии, в одном из окон старинного герцогского дворца показалась женская фигура. Окно это выходило не в ярко освещенный, праздничный парк, а в маленький глухой переулок, примыкавший к боковому флигелю дворца.

Женщина с трудом открыла рамы, взглянула вниз. До земли было довольно далеко — вряд ли здесь можно было спрыгнуть без опасности разбиться насмерть или покалечиться.

Ровный бледно–желтый отсвет заката упал на подавленную тяжким горем женщину. Глаза ее, блестевшие от слез, были обра¬щены к небу. Темные локоны в беспорядке рассыпались по округлым плечам. Сильная бледность покрывала ее прекрасное лицо. Несколько мгновений она стояла молча, потом, тяжело вздохнув, прошептала:

— О, как мучительна жизнь, как тяжела неизвестность…

Женщина тоскливо смотрела на грязную стену напротив, на край черепичной крыши, на закатное небо над крышей.

«Ты — пленница, Серафи де Каванак, — горько размышляла она. — И тебе не дано даже знать, жив ли еще твой сын… Где ты, Марсель, мой милый сын? Если бы ты был жив и если бы смог найти меня, тогда моя жизнь не была бы бесцельной… Но никто не приходит мне на помощь, некому освободить меня из этого ужасного плена, устроенного моим родным братом… Анатоль Бофор, брат мой, убей меня. Но убей сразу же — одним ударом. Только не предавай медленным и страшным мучениям…»

Но тут она отвлеклась от печальных мыслей. Ей показалось, что в конце переулка мелькнула чья‑то тень. Она решила, что это или слуга, или шпион, посланный ее братом. Она давно знала, что за каждым ее шагом неусыпно наблюдали шпионы герцога.

Человек быстро приближался. Госпожа де Каванак смогла убедиться, что незнакомец вовсе не принадлежит к числу герцогских слуг. Он смело и открыто, а не крадучись, шел в ее сторону. Судя по одежде, это был королевский мушкетер. Черная шляпа с широкими полями и развевавшимся пером, голубой шелковый короткий плащ, рейтузы и блестящие кожаные ботфорты составляли костюм незнакомца.

Внимательно оглядевшись вокруг, он, должно быть, заметил стоявшую у окна женщину. По крайней мере, он остановился и с минуту пристально смотрел на нее. Затем подошел почти вплотную к стене под окном дворца.

— Серафи де Бофор, если это действительно вы, подайте мне какой‑нибудь знак, — негромко сказал мушкетер.

Женщина у окна заметно вздрогнула и перегнулась через подоконник, чтобы получше рассмотреть стоявшего внизу незнакомца.

— Да, я — Серафи де Бофор, — взволнованно отозвалась она. — Но кто же вы?

— Вы не знаете ни меня, ни моего имени, хотя прежде я видел вас довольно часто. Но одного моего слова будет достаточно, чтобы внушить вам доверие ко мне. Это слово — Марсель.

— О, Боже! Вы знаете Марселя?! — воскликнула госпожа де Каванак. — Говорите, говорите же, что с ним случилось в ту ужасную ночь? Погиб ли он, или остался жив?

— Нет, он не умер, он жив.

— Правда? О, Боже!.. Но где же он?

— Я — его посланец. Посланец мнимоумершего… Я точно так же, как и он, в течение нескольких недель разыскивал вас по всему Парижу. Но все наши поиски до сих пор были безуспешны. Вы не оставили нам никаких следов. И вот, наконец, помог счастливый случай…

— Марсель вернулся!.. Но могу ли я верить вашим словам? — спросила госпожа де Каванак, дрожа от радостного волнения.

— Вы очень скоро убедитесь в правдивости моих слов. Скажите, может ли ваш сын Марсель навестить вас здесь?

— Ни в коем случае! Ведь я здесь в плену. Я и сейчас дрожу от мысли, что вас, друга моего сына, могут здесь увидеть и услышать… Но если мой Марсель еще жив, то и у меня оживают надежды на освобождение… Теперь и я, возможно, скоро буду свободна…

— Но кто же держит вас в плену? Чей это дворец?

В этот миг послышались встревоженные голоса. Не успела госпожа де Каванак предостеречь незнакомца, как под окном появились четыре или пять человек с оружием в руках. С угрожающими криками слуги герцога бросились к незнакомцу.

От неожиданности мушкетер сперва немного растерялся, но потом быстро прислонился спиной к стене и принял оборонительную позу, говорившую о готовности защищаться до последнего.

— Ради всех святых, бегите! — в смертельном страхе закричала Серафи. — Иначе вы погибли!

— Мы с Марселем спасем вас, не отчаивайтесь! — отозвался мушкетер.

— Что вы делаете здесь, под окнами? — довольно грубо спросил слуга, доложивший герцогу о мушкетере.

— А тебе‑то какое дело, бездельник? — откликнулся мушкетер, кладя руку на эфес шпаги.

— Следуйте за нами во дворец! Мы получили приказ задержать вас, — объявил слуга. — Если вы не исполните наше требование добровольно, мы заставим вас подчиниться.

— Стоять! Не подходите ко мне ближе!.. Я не люблю шутить с людьми вашего сорта!

Несмотря на угрожающие позы и жесты слуг, их страх перед мушкетером был слишком очевиден — ни один из них не решался первым напасть на него.

— Тащите его во дворец!.. Не церемоньтесь!.. Если не хочет добровольно, схватите его!.. — перекрикивали они друг друга, опасливо приближаясь и грозя мушкетеру кулаками и старыми шпагами, словно их собственные крики могли прибавить им храбрости.

Однако едва лишь чья‑то рука коснулась камзола незнакомца, как он молниеносным движением выхватил из ножен шпагу. Двое герцогских слуг мгновенно отскочили назад.

Но вот кому‑то из слуг удалось ударить мушкетера по голове и помять его нарядную шляпу. Это разозлило его больше всего.

Правда, ему одному приходилось иметь дело с четырьмя противниками, но неравенство не испугало его. Он занял такое удобное положение, что получил возможность следить сразу за всеми противниками. Искусно парируя удары, он постепенно теснил их к главному входу дворца.

Вот двое слуг поплатились за свою смелость: один получил глубокую рану в руку, другой — крепкий удар в лицо. Двое других продолжали защищаться, не переставая в то же время громко кричать, надеясь, очевидно, своим криком привлечь на подмогу других герцогских слуг.

Наконец мушкетеру удалось загнать их в портал главного входа. В мгновение ока он захлопнул за ними дверь, весело махнул рукой госпоже де Каванак, со страхом следившей за схваткой, и исчез в темном переулке, держась в тени высоких стен.

— Не бойтесь ничего! Час вашего освобождения близок! — успел крикнуть он, прежде чем исчезнуть.

А в это время из расцвеченного огнями парка доносились чарующие звуки музыки. По тенистым аллеям беззаботно прогуливались знатные гости гостеприимного и радушного хозяина, владетельного герцога де Бофора.

II. ПРОКЛЯТИЕ НЕЗАКОННОРОЖДЕННОГО

Трактир под вывеской «Голубой щит» на набережной Сены в Париже, посещала, главным образом, армейская молодежь. Сквозь открытые окна большого зала со сводчатым потолком доносились голоса, стук кружек и игральных костей. Услужливый хозяин едва успевал выполнять многочисленные заказы своих шумных гостей.

За одним из столиков разместилась компания лейб–гвардейцев. Они то и дело наполняли кружки и громко разговаривали. Столик напротив был занят почтенными горожанами. Дальше трое военных увлеченно играли в кости.

Поблизости от лейб–гвардейцев за отдельным столиком расположился очень скромно одетый молодой человек. Перед ним тоже стояла кружка с вином, но к вину молодой человек почти не притрагивался. Мысли его были, должно быть, далеко от этого шумного зала. Молодое мужественное лицо его выражало озабоченность. На красивом высоком лбу его то и дело проступали морщинки. Взгляд был хмур и сосредоточен. Густые и пышные темно–русые волосы выглядели как шапка на его голове, а борода и усы только начинали пробиваться. На молодом человеке были коричневый, без всяких украшений, камзол, короткий темный плащ, шпага на левом боку, панталоны, доходившие до колен, белые чулки и крепкие башмаки на низком каблуке. На столе лежала широкополая шляпа.

Между тем лейб–гвардейцы, сыновья богатых землевладельцев юга, среди прочих тостов провозгласили:

— Да здравствует герцог Бофор, двоюродный брат короля!

Как только незнакомец услышал этот тост, он поднялся со своего места, взял кружку и шляпу и демонстративно направился к самому дальнему от лейб–гвардейцев столику.

Один из гвардейцев заметил поступок незнакомца, тотчас встал, подошел к нему и предложил:

— Выпьем за здоровье герцога Бофора — друга нашего благочестивого короля!

— Пейте за здоровье кого угодно! Мне‑то что за дело? — ответил незнакомец громко и раздраженно.

В тот же миг к гвардейцу как бы случайно подошел хозяин заведения, чокнулся с ним и движением глаз попросил оставить незнакомца в покое. А тот уселся у выбранного им столика и, не обращая больше внимания на лейб–гвардейцев, стал пристально смотреть в окно, словно поджидая кого‑то.

Хозяин кабачка подошел к столу лейб–гвардейцев и, незаметно указав на незнакомца, тихо спросил их:

— Разве вы не знаете этого молодого человека?

— Нет, а кто он? — спросил один из гвардейцев.

— Да ведь это Марсель, сын сестры герцога Бофора, красавицы Серафи, которая пропала без вести… Что же касается отца Марселя, то, откровенно говоря, затрудняюсь сказать, кто он.

Слова трактирщика произвели впечатление на подвыпивших лейб–гвардейцев. Они с интересом начали расспрашивать:

— Сын сестры герцога? Ну, сходства немного!.. Почему же он одет так просто и скромно?

— Я вам сейчас расскажу. Это целая история… — ответил словоохотливый трактирщик.

— Ну, рассказывай, старик… Ведь, откровенно говоря, мы вовсе не сторонники Бофора, — один за другим заговорили лейб–гвардейцы, всего лишь минуту назад осушавшие кружки за здоровье герцога.

— Всех подробностей этой таинственной истории не знает никто, — начал хозяин кабачка. — Скорей всего, красавица Серафи Бофор кем‑то чересчур увлеклась и в чаду любви перешла известные границы. По крайней мере, штаб–офицер Вильмон, гофмейстер покойного старика–герцога, прежде частенько бывавший у меня, как‑то однажды проговорился об этом. Но избранник сердца Серафи Бофор, как это нередко случается, обманул и бросил ее. Герцог Анатоль Бофор, ее старший брат, в порыве злости, чтобы как‑то загладить ее грех, выдал ее замуж за слепого старика Каванака. Старик вскоре умер, и тотчас после его смерти исчезла Серафи. С тех пор никто и ничего не слышал о ней. Вполне возможно, герцог выгнал ее вон из дома, а быть может, случилось что‑нибудь и похуже…

— Со стороны герцога это очень некрасиво и вовсе не по–братски, — заметил кто‑то из лейб–гвардейцев.

— В то время, когда происходила эта история, — прежним негромким голосом продолжал хозяин, — герцог Бофор жил в своем Сорбонском дворце. Затем некоторое время — в Версале. Но после того как он выгнал молодого графа Марселя, он купил себе новый дворец в Париже и перебрался сюда на постоянное жительство. В Версале же он теперь появляется лишь тогда, когда ему необходимо быть подле короля.

— А мы‑то еще предлагали этому славному Марселю выпить за здоровье герцога Бофора! — воскликнул один из гвардейцев. — Теперь я совершенно ничего не имею против того, что он, услышав наш тост, перебрался в самый отдаленный угол.

— С тех пор Марсель уехал на чужбину и даже не пожелал носить фамилию Бофор, — продолжал трактирщик. — Многие уже думали, что он умер. Как вдруг совсем недавно он снова появился в наших краях и поселился у меня в комнатах наверху. Он приказывает называть себя Марселем Сорбоном и принимает у себя только одного мушкетера — своего старого знакомого. Они оба, судя по всему, тратят свое время на какие‑то таинственные разведки… До сих пор я не смог выяснить, что именно стараются они разузнать… Глядите!.. А вот и мушкетер…

Лейб–гвардейцы с ног до головы осмотрели мушкетера, который на ходу слегка кивнул хозяину, приветливо раскланявшемуся с ним, и быстро прошел к столику, где сидел Марсель.

— Смотрите, в каком беспорядке его костюм… А на лбу и на щеках — кровь… — наперебой заговорили лейб–гвардейцы.

Действительно, из‑под шляпы мушкетера текла кровь. Он вытирал ее, но она опять стекала ему на лицо.

Марсель, едва увидев приятеля–мушкетера, поспешно вскочил из‑за стола.

— Что случилось, Виктор? Ты ранен?

Молодой мушкетер, опираясь на столик, тяжело опустился на скамью. Он был очень бледен.

— Пустяки, — ответил он Марселю. — С четырьмя болванами я справился, но на рыночной площади к ним присоединились, не разобравшись в чем дело, еще пятеро. Впрочем, они долго будут помнить меня… Жаль только, что эта стычка отняла у меня столько времени, что я опоздал на встречу с тобой.

— Один против девяти! Это ужасно! Тебе необходимо отдохнуть, мой бедный друг… Из твоей раны идет кровь, — озабоченно добавил Марсель.

— Вздор! Все эти царапины заживут сами по себе. Дай мне только глоток вина. — Виктор жадно прильнул к кружке с вином. — Да, жарковато мне пришлось за последний час… — проговорил он, отставляя пустую кружку.

— На чьей стороне остался перевес? — поинтересовался Марсель.

— Когда четверо из них были ранены, они все разбежались, — ответил мушкетер. — Но все это пустяки… Есть гораздо более важная новость. Я нашел твою мать.

— Нашел? Где же она, Виктор? Не томи, Бога ради. Говори скорей!

— Тише, тише, не волнуйся так! — ответил Виктор. — Она во дворце твоего дяди герцога Анатоля Бофора.

Марсель вздрогнул.

— Кто сказал тебе об этом? — спросил он глухим голосом.

— Я сам видел ее… Там я ее и нашел… Судя по всему, герцог держит твою мать в заточении.

Рассказ Виктора поразил Марселя. Предчувствие давно подсказывало ему возможность такого поворота событий, но Марсель отгонял его от себя. И вот выходит, что мать действительно во власти герцога. Вероятно, Анатоль Бофор надеется, что все о ней забудут, и она умрет в заточении.

В голове Марселя вдруг возникло ужасное подозрение… Какую цель преследует герцог Бофор, так безжалостно унижая свою единственную сестру?..

Да ведь с ее смертью он становится полноправным владельцем наследственных сокровищ Бофоров. Жадность и скаредность — отличительные свойства Анатоля Бофора — побуждают его желать смерти сестры…

Словно судорога пробежала по телу Марселя при этой мысли.

— Мне все‑таки удалось повидаться и переговорить с твоей матерью, — продолжал Виктор. — Она страшно тоскует по тебе и живет лишь надеждой на то, что явишься ты и освободишь ее.

— Вот уж никак не думал, что моя мать может находиться во дворце Бофора, — заявил Марсель с мрачным видом.

— Когда я увидел ее возле открытого окна, я не знал еще, кому принадлежит этот дворец. Лишь когда на меня напали герцогские слуги, я по их ливреям понял, чей это дворец. На нашу драку сбежался народ, и из разговоров я узнал, что у герцога в парке заканчивается пышный праздник и вместе со своими гостями сегодня же ночью собирается ехать в Версаль.

— Значит, и мою несчастную мать повезут в Версаль? — глухим голосом проговорил Марсель.

— А вот этого я не знаю.

— Но я должен знать! — воскликнул Марсель. — Я должен как можно больше узнать о матери… Какой‑то внутренний голос шепчет мне, что замышляется преступление. Если только мое предчувствие сбудется, клянусь тебе, вся моя жизнь будет посвящена одной только мести человеку, который презрительно называл меня незаконнорожденным и который проклинал мою мать… О, моя бедная мать! Никогда бы не подумал, что герцог до сих пор преследует ее… Я чувствую, что мне, пока не поздно, необходимо как можно скорей переговорить с нею, — сказал Марсель, поднимаясь из‑за стола.

— И что ты хочешь сделать? — спросил Виктор.

— Я хочу пойти ко дворцу, добиться свидания с матерью и прояснить все неясности в этом деле. Так как ты ослабел от потери крови, то оставайся здесь, перевяжи свою рану… Я пойду один.

— Одного я тебя не пущу, — решительно возразил мушкетер. — Я уже совершенно оправился. Рана моя, как я вижу, не опасна, и я пойду с тобой.

— Ну, если ты этого непременно хочешь, то идем — и поскорей!

Виктор тоже поднялся с места. Оба друга быстро направились к выходу из трактира.

Темная, безлунная ночь опустилась на опустевшие, безмолвные улицы Парижа. Мрак, царивший на улицах, проник и в душу Марселя. Он молча шагал рядом с Виктором и думал о том, какая несчастная судьба постигла его мать с тех пор, как он расстался с ней… Он ясно сознавал, что на нем лежит священная обязанность сына освободить мать из рук того, кто, будучи братом матери, внушал ей лишь страх.

Наконец приятели дошли до той улицы, куда выходил боковой флигель дворца герцога Бофора. Окно, в котором Виктор видел мать Марселя, было закрыто. Гости разъехались, герцог, похоже, покинул дворец и отправился в Версаль, а прислуга успе¬ла погасить в парке все огни.

Марсель и Виктор уверенно вошли в парадные двери дворца. Их еще не успели запереть на ночь, да, к счастью, и из прислуги никого не было видно. Тускло освещенная лестница, обитая красным сукном, вела из вестибюля в боковой флигель, где, по расчету приятелей, и должна была находиться мать Марселя.

В коридоре наверху мерцала одна–единственная свеча, слабо освещая коридор со множеством дверей по обеим сторонам. Марсель пошел по коридору, громко окликая мать по имени. Из‑за одной двери вдруг донесся взволнованный женский голос:

— Марсель! Сын мой!

Марсель бросился к двери и начал, пытаясь высадить, бить в нее своим сильным плечом. Дверь поддалась, засов был сорван, и несчастная женщина с криком радости кинулась в объятия любимого сына.

— Матушка! Меньше всего ожидал я найти тебя здесь, в этом дворце! — воскликнул Марсель. — Как ты попала сюда?

Вместо ответа госпожа де Каванак закрыла лицо руками.

— Правда ли, что герцог Анатоль Бофор силой заставил тебя переселиться сюда? — продолжал расспрашивать Марсель.

— Он сказал мне, что ты умер. Он заманил меня сюда своими лживыми обещаниями, как в ловушку, — с отчаянием проговорила Серафи де Каванак.

— И ты поверила ему? — с укоризной в голосе спросил Марсель.

— Этот изверг силой запер меня. Он держит меня здесь, как в тюрьме. Он приставил ко мне шпионов…

— Неужели его не тронули твои мольбы?

— О нет! Он остался совершенно равнодушен к моему горю. Он мне больше не брат. Я боюсь его. Я дрожу перед ним, как перед злейшим своим врагом.

— Итак, Виктор, все мои предчувствия полностью оправдались, — сказал Марсель мушкетеру. — Герцог Бофор не только жаждет моей смерти, но и решил держать в заточении мою мать, с которой связан кровными узами.

— О, Марсель, сынок! Я бесконечно счастлива, что ты жив, что я увидела тебя! Теперь я и умереть могу спокойно.

— Меня мучит еще один вопрос, моя дорогая мама. Где теперь Адриенна, дочь нашего доброго старого Вильмона?

— Адриенна тоже здесь, в этом дворце. Только она и помогла мне и выжить, и дождаться тебя. Она ободряла меня, поддерживала во мне надежду на свидание с тобой.

— Выходит, само Небо ниспослало ее тебе в утешение, сделало ее твоим ангелом–хранителем.

— О, Марсель, как это ужасно — быть пленницей родного брата!

— Пусть же будет проклят и этот пышный дворец, и его надменный владелец! — воскликнул Марсель. — Пусть будет проклят тот, кто разорвал все родственные связи и втоптал их в грязь! Теперь окончательно попрано все, что связывало нас с ним. Мое сердце полно лишь ненависти и жажды мести. Нет у меня к нему иных чувств.

В это время в коридоре послышались торопливые шаги и возбужденные голоса. Судя по всему, это были слуги, узнавшие, что во дворец проникли непрошеные гости, один из которых все тот же мушкетер. Из их выкриков можно было понять лишь одно: они всячески уговаривали друг друга не трусить и ни за что не отдавать госпожу де Каванак, ибо ее бегство стоило бы каждому из них головы.

И прежде чем Серафи де Каванак успела встать между сыном и вооруженными слугами брата, они набросились на приятелей. Завязалась отчаянная драка.

Одному из слуг удалось так сильно ударить Марселя по голове кочергой, что тот пошатнулся и упал навзничь. Несчастная мать бросилась к нему, чтобы закрыть сына своим телом. Но слуги схватили ее и потащили в соседнюю комнату.

Возле неподвижно лежавшего Марселя остался лишь мушкетер. Самый беглый осмотр убедил его в том, что рана, нанесенная его другу, была довольно опасной. Надо было как можно скорей унести его из дворца. Осторожно подняв раненого, Виктор понес его к выходу из дворца. Его никто не преследовал.

Серафи де Каванак в обмороке лежала на полу в соседней комнате, окруженная стерегущими ее слугами.

III. НЕИЗВЕСТНЫЙ В ЧЕРНОЙ МАСКЕ НА ПРИДВОРНОМ БАЛУ

В громадных залах парижской ратуши был назначен не¬обычный — всесословный — маскарад. Даже его величество король обещал осчастливить этот грандиозный праздник своим посещением.

Пестрая толпа масок наводнила залы ратуши, утопавшие в море огней. Стены этих залов были украшены громадными картинами и зеркалами. Богато расшитые городские и королевские знамена свисали с хоров, где расположился многочисленный оркестр. Маскарад открылся под чудесные звуки музыки, лившейся точно с небес.

Драгоценные камни, переливаясь всеми цветами радуги, укра¬шали шляпы, головы, шеи, руки и роскошные туалеты дам, соперничали своим блеском с многочисленными люстрами и канделябрами.

Люди в масках, прогуливавшиеся по залам, представляли собой пеструю, живописную картину. Тут цыган лавировал в толпе, стараясь пробраться к прелестной баядерке. Там рыцарь, закованный в средневековые латы, настойчиво преследовал смуглую турчанку. Дальше два маленьких эльфа, казалось, узнали пирата, поражавшего своим воинственным видом. А здесь, в сторонке, развеселый шут, в своем вульгарно пестром костюме, любовно заглядывал в глаза монашенке, уводя ее подальше от шумной, галдящей толпы. Следом за ними шествовал Фауст со своим непременным спутником Мефистофелем. Оба нашептывали страстные признания очаровательной испанке.

Но вот появился Людовик XV со свитой.

По желанию короля требуемые этикетом шумные овации были отменены. Его величество никого не хотел стеснять, но требовал, чтобы и его не стесняли. Одет он был в свое обыкновенное королевское платье, а короткая черная полумаска оставляла его лицо почти открытым, так что узнать короля не представляло никакого труда.

Тотчас после прибытия в ратушу короля, в главном зале маскарадный испанец в дорогом плаще и остроконечной шляпе подобострастно раскланялся с человеком в роскошном домино ярко–красного цвета. Черная полумаска и шляпа с пером, из‑под которой выглядывали рыжие волосы, дополняли костюм домино.

— Это вы, комендант? — тихо спросил человек в маске, одетый в красное домино. — Хорошо, что я вас так быстро нашел.

— Простите, герцог, но я считал своей прямой обязанностью как можно скорее отыскать вас, — почтительно ответил испанец. — Всего лишь несколько дней назад мы задумали этот маскарад, и вот вы уже осуществили нашу затею. Я просто поражаюсь этому новому доказательству вашего могущества…

— Ваш план очень понравился мне. Герцог Ришелье тоже одобрил его. Следовательно, не было никаких препятствий для его осуществления, — негромко ответил герцог Бофор. — Король скучает. И на нас, его приближенных, лежит священная обязанность позаботиться о новых развлечениях для его величества… Однако какое множество прелестных мещаночек!.. Госпожа д'Этиоль приглашена вместе со своим мужем. Надеюсь, вы уже видели их, генерал?

— Вон там, возле колонны, стоит господин д'Этиоль. Он в костюме богатого паши и в этот момент старается приблизиться к королю. Его костюм стоит целое состояние. Но костюм его супруги еще дороже. Впрочем, он так сильно нажился на откупах, что может позволить себе такую роскошь. К тому же он любит щегольнуть своим богатством.

— Но где же сама госпожа д'Этиоль? — нетерпеливо спросил герцог.

— А вот смотрите — итальянка в коротком светлом платье, расшитом золотом и серебром. Это очаровательное создание только что остановилось и с удивлением разглядывает незнакомца в черной маске, который, словно статуя, замер у колонны возле входа в соседний зал… Вы видите, герцог, этого человека в маске возле черной мраморной колонны?

— Да, теперь я вижу и человека в черной маске, и итальянку. Она в маленькой розовой полумаске… Пойдемте к ней, — сказал герцог и вместе с генералом направился к черной колонне у дверей в соседний зал.

— Теперь‑то вы сможете как следует рассмотреть госпожу д'Этиоль, — шепнул генерал.

Она была необычайно стройна и великолепно сложена. Итальянский головной убор, спускавшийся на плечи, словно вышитая вуаль, лишь отчасти прикрывал ее вьющиеся светлые волосы. Сквозь тонкую кисею ее лифа просвечивали руки, шея и плечи. Все было так прекрасно и так искусно декольтировано, что нельзя было не преклониться перед этой чарующей прелестью. Легкая юбочка, затейливо затканная золотом и серебром, позволяла любоваться не только узкими носками ее туфелек из розового атласа, но и открывала золотые пряжки, выгодно оттенявшие изящный подъем ее красивых ножек.

Впрочем, герцог никак не мог сосредоточить свое внимание на прелестной госпоже д'Этиоль… Глаза его невольно задерживались на таинственном незнакомце в черной маске, все так же неподвижно стоявшем у колонны. Весь костюм его был черным — черная маска, черное трико, черный плащ и черные башмаки. Некой загадкой веяло от этой неподвижной черной фигуры.

Тем не менее герцог и генерал как следует рассмотрели госпожу д'Этиоль.

— Среди всех масок на сегодняшнем маскараде нет женщины прекраснее нашей итальянки, — решительно заключил комендант Бастилии.

— Выбор мы предоставим королю, — отозвался герцог Бофор, проходя мимо колонны, где стоял неизвестный в черной маске. — Постарайтесь, генерал, чем‑нибудь занять внимание ростовщика д'Этиоля, а я попытаюсь обратить внимание короля на прекрасную итальянку. Если только госпожа д'Этиоль действительно так умна, как вы говорили, то, без сомнения, король будет очарован ею. Ей надо лишь воспользоваться удобной минутой…

После этих слов они расстались. Человек в ярко–красном домино направился к королю, а испанец отыскал богато одетого пашу и поздоровался с ним с самой предупредительной лю¬безностью.

Паша был очень польщен вниманием коменданта Бастилии. Ведь всем было известно, каким исключительным влиянием пользовался генерал при дворе благодаря своему положению — исполнителя самых секретных распоряжений…

Ростовщик был чрезвычайно доволен, когда генерал на виду у почтенной публики взял его под руку и прошел с ним в соседний зал. Когда же почтенный генерал сказал д'Этиолю несколько любезностей по поводу его дорогого костюма, то самолюбивый ростовщик окончательно растаял и с большим усердием начал поддерживать разговор о предстоящей королевской охоте.

А его величество Людовик XV в это время, ни о чем не подозревая, прохаживался по залам ратуши с герцогом Ришелье, внуком знаменитого кардинала Ришелье, и с удовольствием поглядывал на хорошеньких мещанок, явившихся на маскарад в костюмах эльфов. В своих воздушных платьицах с крылышками за спиной они выглядели очень мило.

Ришелье обратил внимание короля на красивую маску в охотничьем костюме, плотно облегавшем ее стройные формы. Невозможно было пройти мимо этой прекрасной женской фигуры, не обратив на нее внимания. Это была дочь известного и всеми уважаемого богача. Ее пышные волнистые волосы были усеяны драгоценными камнями, легкое зеленое платье великолепно обрисовывало прелести ее роскошной фигуры, а кокетливо переброшенные через плечо колчан со стрелами и лук дополняли ее костюм.

Герцог Ришелье наметил ее для той же цели, для какой генерал Миренон и герцог Бофор наметили госпожу д'Этиоль.

Король подошел к очаровательной охотнице.

— Прекрасная маска! — проговорил король. — Я завидую тому счастливцу, которого поразит ваша стрела. Хотя раны, полученные от вас, должно быть, смертельны…

Увы, прекрасная охотница либо просто не узнала короля, либо побоялась рокового соблазна, грозившего ей. Возможно, впрочем, что в этот момент она вспомнила о своих стариках–родителях и об их ничем не запятнанных сединах… Так или иначе, но в ответ на любезные слова его величества она бросила короткую неразборчивую фразу и так поспешно скрылась в толпе масок, что король не смог продолжить начатый им разговор.

В этот момент человек в ярко–красном домино очутился рядом с королем.

— Как, герцог! — воскликнул король. — У вас все еще нет дамы?

— На сегодняшнем балу, — с доверительной улыбкой ответил герцог Бофор, подходя вплотную к королю, — есть только одна дама, способная очаровать меня.

— Но у вас не хватает мужества подойти к ней? — спросил король шутливым тоном.

— Ну, мужества хватило бы! — ответил Бофор. — Но я сперва хочу показать ее вашему величеству…

— Как! Предупредительность даже в делах подобного рода? — воскликнул король. — Это мне нравится… Так покажите же мне вашу избранницу, герцог!

Герцог повел короля по залам, и вскоре они повстречали очаровательную итальянку. Роскошь и изящество костюма прелестной маски заставили Людовика XV остановиться.

А красавица, по–видимому, тотчас заметила внимание короля и дала ему время разглядеть себя во всех подробностях. Она двигалась в толпе масок так ловко, так расчетливо, что король и герцог, прежде чем приблизиться к ней, успели рассмотреть ее чуть ли не со всех сторон.

Она держалась просто, уверенно, любезно, как будто уже знала, что именно она — царица бала. Словно не замечая пристального внимания короля, она остановилась рядом с цыганом и попросила его погадать.

Выждав минуту, король подошел к ней.

— Позволь задать тебе один вопрос, прекрасная маска, — сказал он. — Что предсказал тебе цыган?

— Он мне предсказал… Он сказал: если на ближайшей придворной охоте в Венсенне со мной или с моей лошадью не случится несчастья, то мою голову украсит корона, — ответила итальянка с очаровательной и невинной улыбкой.

— В таком случае исполни, пожалуйста, еще одну мою просьбу… — продолжал король. — Сними маску.

— Но ведь еще не было сигнала…

— И все же… Ради меня — сделай исключение… — настаивал Людовик XV.

Красавица–итальянка, казалось, только и ждала этих слов. Интерес короля было достаточно подогрет, теперь оставалось лишь разжечь его любопытство.

Легким движением руки она приподняла полумаску. Лишь на мгновение перед заинтригованным королем мелькнуло прекрасное лицо. В следующую минуту итальянка смешалась с окружавшей их толпой масок, так что королю осталось любоваться ею лишь издали.

Правда, уходя, она уронила тонкий кружевной платочек…

Людовик XV наклонился, поднял его и бросил ей вслед. По залу пронесся шепот: «Платок брошен!» Свидетели этого происшествия вспомнили старинный обычай бросания платка…

Соперницы неотразимой итальянки пришли в отчаяние, осознав свое полное бессилие.

Так госпожа д'Этиоль одержала свою первую победу.

Король обратился к герцогу Бофору, который с нескрываемым удовлетворением наблюдал эту сцену:

— Я должен вполне одобрить ваш выбор, герцог… Кто же эта прелестная итальянка?

— Глубоко сожалею, ваше величество, что не могу немедленно ответить на ваш вопрос, но, с вашего разрешения, я сейчас же велю узнать, кто она.

— Пожалуйста, герцог, — поддержал король намерение Бофора и тотчас обратился к герцогу Ришелье с тем же вопросом. Однако и тот не смог удовлетворить любопытство короля и назвать имя загадочной итальянки.

Между тем герцог Бофор отправился на поиски генерала Миренона, чтобы сообщить ему о блестящем ходе дела и поручить генералу заботу о том, чтобы госпожа д'Этиоль своевременно получила приглашение на ближайшую королевскую охоту. Кроме того, необходимо было за те дни, которые оставались еще до охоты, как следует распалить интерес короля к красавице–итальянке.

Герцог Бофор остановился посреди зала, отыскивая зловеще блестевшими глазами коменданта Бастилии.

В этот момент к нему подошел человек в черной маске и остановил на нем пристальный взгляд.

— Одно слово, Анатоль Бофор… — прозвучал глухой голос.

Оглядев смельчака с ног до головы, герцог с досадой спросил:

— Это еще что за дерзость? Кто вы?

— Я такой же человек в маске, как и вы. Подошел же я к вам с единственным вопросом — жива ли еще ваша сестра?

Лицо герцога передернулось.

— Какое вы, собственно, имеете право задавать мне подобные вопросы? — вспылил он.

— Я знаю, — продолжал незнакомец в маске, — вы стремитесь лишить жизни вашу сестру, несчастную Серафи Бофор, превращенную вами в госпожу де Каванак. Ваша жадность не знает границ, а сестра мешает вам присоединить к своим богатствам часть наследства, принадлежащего ей… Так вот, Анатоль Бофор, час возмездия настал. Освободите Серафи Бофор. Иначе наказания — и сурового — вам не избежать.

Бофор в страхе отшатнулся, но тут же разъярился и принял позу, наподобие той, какую принимает разъяренный тигр, готовящийся к прыжку.

— Долой маску! — прохрипел герцог. — Кто вы?

— Хоть вы и считаете себя недосягаемым, — продолжал неизвестный в маске, — но есть рука и сила, способные покарать вас за ваши грехи и преступления…

— Маску долой! — совершенно не владея собой, вскричал герцог Бофор и в порыве озлобления протянул было руку, чтобы сорвать маску с дерзкого незнакомца.

— Анатоль Бофор, — все так же спокойно предупредил человек в маске. — Не пытайтесь узнать, кто скрывается под этой маской… Количество ваших преступлений растет. Сам король не сможет спасти вас от заслуженного наказания, когда все ваши тайные злодеяния выплывут наружу.

Герцогу почудилось, что он слышит голос строгого и грозного судьи. Он растерялся и некоторое время молчал.

Незнакомец в черной маске, окончив свои напыщенные угрозы, незаметно скрылся в толпе.

Очнувшись, герцог в бессильной злобе сжал кулаки. И если бы кто‑нибудь в этот момент заглянул ему под маску, то содрогнулся бы — искаженное бешеной злобой лицо и налитые кровью глаза герцога способны были привести в ужас любого.

Кто же скрывался под маской? Кто позволил себе бросить в лицо герцогу такие угрозы? Кто был этот незнакомец, возникший перед ним так внезапно и, точно злой дух, смутивший празд¬ничное веселье зловещей речью? Герцог Бофор во что бы то ни стало должен был выяснить это. И надо будет непременно опередить и обезоружить этого человека.

Герцог Бофор имел возможность собрать самые подробные сведения о неизвестном в черной маске. Дьявольская усмешка скользнула по его лицу, когда он увидел коменданта Бастилии, шедшего ему навстречу. Для герцога в этот момент генерал был самым нужным человеком. Черную маску уже можно было считать обезвреженной. Ведь комендант Бастилии всегда был послушным орудием в руках герцога. А сама Бастилия представляла собой могилу, где навсегда исчезали люди, мешавшие великим и сильным мира сего наслаждаться радостями жизни. За¬ключенные Бастилии были такими же мертвецами, как и жерт¬вы наемных убийц. Только в Бастилии их хоронили заживо. Никакая земная сила не могла освободить несчастного заключенного из этих крепких каменных стен. Едва за человеком со зловещим скрипом закрывались тяжелые ворота этой темницы, как узника навсегда можно было вычеркнуть из списка живых.

— Комендант! — произнес герцог дрожащим голосом, как только генерал Миренон подошел к нему, — Вы видите Черную маску, которая мелькает вон там, в толпе?

— А, это та самая маска, которую мы с вами заметили у мраморной колонны…

— Я прошу вас немедленно арестовать эту маску у выхода из ратуши и отправить в Бастилию. Письменное предписание для ареста и дальнейшие инструкции вы получите завтра… Торопитесь! Человек в черной маске сегодня же должен быть в Бастилии. Сообщите мне о ходе дела, как только отдадите необходимые распоряжения.

Генерал Миренон, всегда беспрекословно подчинялся любимцу короля. И теперь он подобострастно поклонился и отправился исполнять приказание. Бофор, успокоившись после своих распоряжений, стоял посреди зала, скрестив руки на груди, с видом человека, вполне довольного собой.

Спустя несколько минут герцог увидел в толпе спешившего к нему генерала. Черной маски, правда, нигде не было видно.

— Все выходы заняты моими караулами, — доложил генерал. — Черную маску арестуют прямо в дверях и немедленно отвезут в Бастилию.

— Прекрасно, генерал! Ну, а теперь возвратимся к нашей маскарадной забаве, — продолжал Бофор, прогуливаясь по залу вместе с Миреноном. — Король видел госпожу д'Этиоль, разговаривал с ней и очень ею заинтересовался. Думаю, наш выбор весьма удачен. Теперь нам остается исполнить желание короля и устроить второе свидание. Мне кажется, лучше всего это сделать на ближайшей охоте. Госпожа д'Этиоль примет в ней участие, и королю представится случай побыть с нею наедине…

— Что ж, я постараюсь выполнить ваше желание, герцог.

— Ага! Посмотрите, генерал, а вот и новое развлечение… новая попытка развеселить нашего скучающего короля! — воскликнул герцог. — И его величество становится все оживленнее и оживленнее. Я надеюсь, этот вечер произведет, наконец, в настроении короля желанную перемену. И если все устроится так, как мы с вами, господин комендант, предполагали, то я беру на себя заботу о том, чтобы ваши труды и ваша предупредительность достойным образом были вознаграждены.

Действительно, посреди зала два десятка молодых, грациозных, прекрасно сложенных девушек исполняли модный англий¬ский танец. Все они были одного роста и в одинаковых костюмах.

Король выразил желание видеть девушек без масок, и его желание тут же было исполнено. Трудно было выбрать лучшую из них — все они были одинаково прекрасны.

И в этот критический момент, как бы желая показать, что она не боится никаких сравнений, снова появилась прелестная итальянка. Король опять заметил ее и вынужден был признать, что она и стройнее, и грациознее, и красивее остальных девиц.

В этот же момент к королю подошел герцог Бофор.

— Итак, герцог, что же вы узнали об этой очаровательной итальянке? — с нетерпением спросил Людовик XV.

— Лишь то, что она не хочет быть узнанной, ваше величество. Вероятно, у нее есть вполне уважительная причина сохранять инкогнито. Впрочем, она обещала быть на ближайшей королевской охоте…

— В таком случае позаботьтесь, чтобы эта охота состоялась как можно скорее, — сказал король. — Таинственность, окружающая эту маску, лишь разжигает мое любопытство…

Именно к такому результату и стремился герцог Бофор, хорошо изучивший характер короля.

— Охота состоится в назначенный вами день, ваше величество, — почтительно ответил герцог.

— Подумайте о том, чтобы на охоте я снова смог встретиться с этой красавицей.

Тем временем незнакомец в черной маске, оставив герцога, скрылся в толпе. Он не подошел больше ни к одной из масок. По–видимому, у него не было здесь знакомых, и он явился сюда исключительно с целью отыскать ярко–красное домино, чтобы в своем мрачном одеянии предстать перед ним как грозный дух неумолимой мести.

Таинственный незнакомец, ни на кого не обращая внимания, вышел из главного зала городской ратуши. Он до такой степени был погружен в свои тяжкие думы, что, казалось, ничего не видел и не слышал.

Покинув зал, он направился не к главному выходу, охраняемому караулом генерала Миренона, а к одному из боковых, мало известных публике выходов. Только благодаря этой счастливой случайности ему удалось благополучно выбраться из заполненного веселыми масками здания и исчезнуть в лабиринте прилегающих к ратуше улиц.

Чуть позже комендант Бастилии подошел к герцогу Бофору.

— Черной маске, кажется, удалось скрыться, несмотря на все принятые мною меры… — огорченно сказал генерал. — Но мои подданные, господин герцог, арестовали неподалеку от ратуши подозрительную личность, которая именует себя Марселем Сорбоном.

— Марсель Сорбон? — встрепенулся герцог, злобно усме¬хаясь. — Это неплохая замена, генерал! Где же он?

— Караул отправил его в закрытом экипаже в Бастилию, — сообщил комендант.

В это самое время шесть вооруженных караульных солдат силой усадили безоружного Марселя в железную карету. Четверо из солдат поместились вместе с ним, чтобы пресечь малейшую попытку к бегству.

Тяжелая карета, в которую была запряжена пара сильных лошадей, в сопровождении конвоя покатила по улицам ночного Парижа. Она ехала в Бастилию.

IV. БАСТИЛИЯ

Глухой барабанный бой заставил встрепенуться многочисленных часовых, дремавших на постах Бастилии. Зловеще и уныло раскатывалось эхо барабанного боя среди мрачных каменных громад старинной крепости.

С ржавым скрипом опустился подъемный мост, служивший единственным путем сообщения между угрюмой крепостью и внешним миром, со всех сторон отделенным от крепости глубоким рвом и высокой каменной стеной.

Трое вооруженных солдат быстро прошли по слабо освещенной тусклыми фонарями площадке к большим железным воротам, днем и ночью запертым на все замки. Ключ со скрежетом повернулся, ворота заскрипели, и мимо часовых по подъемному мосту проехал тяжелый черный экипаж. Гарнизон Бастилии прекрасно знал этот экипаж. В нем всегда привозили нового узника. В этот раз солдаты вывели из кареты Марселя.

Была глубокая ночь, но и окружавшая Марселя тьма не могла скрыть от него ужасной действительности. Вокруг него высилась мрачная громада Бастилии — рельефно выступали контуры высоких толстых стен, пятиэтажных башен, галереи с нацеленными на город орудиями.

Марсель ясно понял, что погиб — погиб навсегда, безвоз¬вратно. Никакие протесты, никакие доводы не помогут ему, не спасут его. Герцог Бофор оказался сильнее и успел опередить его. Теперь герцог торжествует победу. Ему больше не страшны угрозы Марселя, не страшны проклятия незаконнорожденного. Марселю не уйти из лап злодея. Не уйти никогда…

Пришел дежурный офицер, и караульные передали ему арестанта. До приезда коменданта офицер приказал поместить Марселя с надежной охраной в комнату, расположенную рядом с дежурной.

Длинные мрачные сводчатые коридоры громадного здания производили угнетающее впечатление, а камеры с их толстыми стенами и маленькими окнами, забранными железными решетками, особенно гнетуще действовали на человека.

Марсель начал медленно расхаживать по комнате, тускло освещенной красноватым светом фонаря.

В это время во дворе вновь раздался барабанный бой. И снова во двор крепости въехал экипаж и остановился перед главным входом. Должно быть, это комендант возвратился с маскарада в городской ратуше.

Марсель слышал обрывки разговора — дежурный офицер докладывал коменданту о прибытии нового арестанта.

Генерал Миренон, сняв маскарадный костюм, под которым у него был надет мундир, приказал ввести арестованного в кабинет. А сопровождавшему его офицеру приказал достать из старинного шкафа книгу со списком заключенных.

Трое солдат ввели новичка. Комендант пристально посмотрел на юношу с благородным и красивым лицом.

— Как вас зовут? — спросил он.

Марсель не спешил с ответом. Мрачно поглядывая на коменданта, он, должно быть, колебался…

Между тем офицер уже открыл книгу, собираясь внести в нее имя и фамилию нового узника Бастилии.

— Я спрашиваю, как вас зовут! — сердито повторил генерал.

— Запишите — Марсель Сорбон, — нерешительно промолвил арестант.

— Сколько вам лет и откуда вы родом?

— Мне двадцать четыре. Родился в Париже.

Офицер записал эти данные в книгу.

— Отвести его в пятую башню! — сухо приказал комендант. — Какие камеры там еще не заняты?

— Номер седьмой, — ответил офицер. — Рядом с номером шестым, где помещен грек.

— Прикажите отвести арестанта наверх, — сказал комендант, подтверждая свое распоряжение.

— Можно задать вопрос? — дрожащим голосом спросил Марсель. — За что меня посадили в тюрьму? В чем обвиняют? К какому сроку приговорили?

— Обо всем этом вы узнаете, вероятно, в ближайшие дни, — казенным тоном ответил комендант и жестом приказал конвойным поскорее увести заключенного.

Итак, все формальности были окончены. Марсель Сорбон, как значилось в записи, сего числа ночью был заключен в Бастилию и помещен в пятую башню, в седьмую камеру. Теперь, после выполнения формальностей, он мог сидеть в этом каменном мешке до конца своих дней. Никто не обратит ни малейшего внимания на его протесты и просьбы произвести расследование. Он заживо погребен и окончательно умер для всего внешнего мира.

Солдаты, освещая путь фонарем, повели Марселя по мрачному бесконечному главному коридору с бесчисленным множеством маленьких боковых коридоров. Миновав коридор, они вышли в большой внутренний, такой же неприветливый и мрачный двор, где мерным шагом расхаживали часовые.

Пройдя через двор, солдаты открыли большую тяжелую дверь. Сырой, холодный воздух пахнул на вошедших. Слабый свет фонаря осветил грязные ступени лестницы, почерневшие от времени и нечистот. По этой лестнице и надо было подняться в пятую башню.

Поднявшись на первый этаж, конвойные с Марселем вошли в унылый коридор со сводчатым потолком, от которого влево и вправо отходили боковые коридоры. Из камер слышался глухой звон цепей, доносились тяжелые вздохи заключенных, разбуженных гулкими звуками шагов в пустынных коридорах.

Марсель и конвойные поднимались все выше и выше и наконец достигли галереи, где к ним подошел надзиратель пятой башни. В присутствии конвойных он обыскал нового узника, потом передал его тюремщику — угрюмому, неразговорчивому старику.

— Ступайте за мной, — равнодушно проворчал тюремщик и направился с поднятым фонарем в один из боковых коридоров.

Он привел Марселя к окрашенной в коричневый цвет крепкой двери с номером семь. Старик неторопливо открыл эту дверь и впустил Марселя в маленькую камеру с затхлым воздухом. В длину она была так мала, что в ней едва можно было лечь, вытянувшись во весь рост. Впрочем, один размер камеры был весьма велик — потолок был очень высоко.

Небольшое окно, забранное железной решеткой, служило единственным источником света. У стены виднелась постель, состоявшая лишь из тюфяка и одеяла, а под окном стояли грубо сколоченные, потемневшие от времени стол и скамейка.

Тюремщик принес кружку с водой, вышел и запер дверь.

Марсель остался один в своей мрачной каменной клетке. Толстые непроницаемые стены словно давили на него. Ужасные события ночи, как дикий кошмар, мучили его возбужденный мозг. Марсель думал о своем верном друге Викторе…

Тот наверняка не подозревает о случившемся с Марселем. Да и в будущем вряд ли узнает о злой судьбе, постигшей его лучшего друга… А бедная мать? Она ведь по–прежнему в руках ненавистного злодея, который увеличил свои преступления еще одной неслыханной жестокостью, — страшась мести, Бофор лишил свободы и заживо похоронил его, Марселя, в этой мрачной каменной могиле.

Хотя Марсель и сознавал свое полное бессилие, жажда мести не угасала в нем. Напротив, она все росла и росла. О, если бы ему только удалось вырваться отсюда!.. Болезненная усмешка тронула бледные губы Марселя. Он вспомнил, что узники Бастилии — живые покойники и надеяться им остается только на чудо…

И человек, заживо похоронивший его здесь, — не кто иной, как его родной дядя!

— Нет, он мне больше не родственник! — воскликнул Марсель. — Анатоль Бофор! Ты слышишь меня? С этого дня узы кровного родства порваны навек! Тебе удалось упрятать меня сюда, но время мести настанет!

Погруженный в свои думы, Марсель, как зверь в клетке, метался по камере. А когда из‑за стены до него донесся глухой старческий кашель, Марсель подумал, что его громкие шаги и восклицания, должно быть, разбудили узника в соседней камере.

— Я не хотел нарушать твой покой… — пробормотал Марсель виновато и присел на убогую постель.

Вскоре начало светать. Слабый утренний свет проник в камеру и осветил серые каменные стены.

Неподвижно сидел Марсель на своей койке и все думал, думал… пока усталость окончательно не одолела его. И тогда пришел сон — этот лучший друг всех несчастных и страдающих.

Когда Марсель проснулся, было совсем светло. Угрюмый старик–тюремщик вошел в камеру. Он принес полагавшуюся порцию скудной арестантской еды. Уходя, он так же тщательно, как и ночью, запер за собой дверь.

«Удивляюсь, как это меня еще и в кандалы не заковали, — сказал себе Марсель. — Впрочем, это удовольствие, должно быть, ждет меня впереди, когда герцог Бофор вспомнит обо мне и захочет потешить себя моим унижением… Для этой цели в стену, должно быть, и вмуровано это кольцо…» И только теперь перед Марселем во всей своей полноте предстал ужас его положения.

С мучительной медлительностью тянулись час за часом. С каждым часом росло отчаяние Марселя. Он в ярости сжимал кулаки и колотил в каменную стену.

Некоторое время спустя из‑за стены до него вновь донесся глухой кашель, а потом и голос. Марсель жадно прислушался.

— Послушай, сосед! — сказал голос с очень заметным иностранным акцентом. — Тебя зовет такой же арестант, как и ты. Ответь, слышишь ли ты меня?

Марсель недоумевал, каким образом голос соседа может дойти до него сквозь толстую каменную стену. Но голос, тем не менее, каким‑то образом доходил. И Марсель, поверивши в его реальность, громко отозвался:

— Да, я слышу твой голос!

— Можешь ли ты разобрать каждое слово так же отчетливо, как я сейчас слышу твои слова?

— Да, я слышу тебя довольно отчетливо! — воскликнул Марсель, прижавшись лбом к стене, из‑за которой доносились слова соседа. — Но объясни мне, пожалуйста, как это происходит?

— Эту загадку я объясню тебе потом… А теперь скажи‑ка мне — кто ты? Ночью я слышал, как ты выкрикивал имя Анатоля Бофора… Ты говорил о герцоге?

— О нем, о нем! — ответил Марсель.

— Так кто же ты и почему упоминал это имя?

— Я проклинал его! Что же касается моего имени, то что тебе в нем? Ведь все равно ты меня не знаешь.

Некоторое время за стеной царило молчание. Но потом последовал новый вопрос:

— Так за что ты проклинал герцога?

Назойливое любопытство неизвестного ему заключенного стало неприятно Марселю, и он, не ответив, молча бросился на свою постель.

Время ползло медленно. Марсель начал понимать, что самое ужасное в Бастилии — это убийственное однообразие. Мысль о том, что всю жизнь придется провести в этой глухой камере, не имея ни малейшей возможности хоть чем‑нибудь заняться, что придется медленно изнывать от убивающей скуки, будто тисками сжала его сердце.

Под вечер он снова услышал громкий и продолжительный кашель в соседней камере. И Марсель усомнился в своем предположении, что там сидит шпион, — такой это был нездоровый кашель. Но с другой стороны, настойчивое любопытство неиз¬вест¬ного узника было, по меньшей мере, странным.

Марсель еще не понимал, каким благодеянием здесь, в Бастилии, является каждое человеческое слово, услышанное после долгих лет томительного одиночества…

Ночью Марселя разбудил непонятный шум. То ли ветер колебал скверно укрепленную железку, глухо царапавшую стену, то ли в толще каменной стены скребли каким‑то инструментом…

Марсель приподнялся на постели. Быть может, это всего лишь крысы возятся в коридоре?..

Нет, теперь, насторожившись и обратившись в слух, он ясно различал, что царапанье слышалось в стене, отделявшей его камеру от любопытного соседа. И Марселю вспомнились слова офицера: «…номер семь — это номер, примыкающий к камере грека».

И еще Марсель заметил, что когда в галерее слышались мерные шаги часового, царапанье стихало и наступала мертвая тишина. Но едва часовой проходил мимо, как звуки железа, скребущего по камню, возобновлялись.

— Ты спишь? — вдруг различил Марсель слова соседа.

— Нет, я слышу тебя, — ответил Марсель.

— Не слышишь ли ты еще чего‑нибудь, кроме моих слов?

— Да, я слышу какой‑то хруст… словно кто‑то скребет каменную стену… Но ты не бойся, я не выдам тебя. Меня ведь это совершенно не касается.

— Я хочу сделать наше общение более удобным, — ответил грек. — Громко разговаривать нам нельзя, так как нас могут подслушать… А между тем у меня есть тайная причина искать сближения с тобой. Я слышал твои первые слова, когда ты вошел в свою камеру… И мне просто необходимо переговорить с тобой. Я пытаюсь проделать отверстие в разделяющей нас стене, чтобы можно было тихо говорить друг с другом. Один небольшой камешек я скоро смогу вынуть.

— Берегись, чтобы тюремщик не узнал…

— А, пусть… Мои дни все равно сочтены… Но на сегодня довольно… Спокойной ночи!

И в соседней камере все стихло.

Незнакомец пробудил в Марселе любопытство. Какая причина заставила этого грека искать сближения? И почему, собственно, дни его сочтены?..

На следующую ночь грек возобновил работу с прежним упорством и осторожностью.

— Не могу ли я помочь тебе? — спросил Марсель.

— Нет. Если отверстие обнаружат, то пусть на одного лишь меня падет кара.

— Вздор! Неужели ты думаешь, что я испугаюсь?.. Только вот у меня нет подходящего инструмента… Да и камни очень велики в том месте, где ты царапаешь стену.

— А твоя постель как раз рядом?

— Да, и она прикроет отверстие.

— Это очень важно для нашего плана. Не кажется ли тебе, что мой голос стал отчетливей? Я вынул один камень.

— Ну… особой перемены я не заметил. Ты взялся за очень трудную работу…

— Что значат недели и месяцы в сравнении с годами полного одиночества! Теперь меня подгоняет надежда увидеть тебя, поговорить с живым человеком.

Марселю очень хотелось помочь греку в его адском труде, но не ногтями же ковырять цемент?

В следующие ночи работа грека стала продвигаться, должно быть, быстрее, так как Марселю казалось, что он слышит голос соседа все ближе и ближе. Да и сам голос становился все более и более отчетливым.

Старый тюремщик наверняка даже не подозревал о намерениях номера шестого. Когда бы он ни вошел в камеру грека, тот, по обыкновению, либо дремал на постели, либо, уставившись в одну точку, тяжело вздыхал и покашливал.

Так проходили день за днем. По ночам оба узника беседовали о дальнейшем ходе работы. А под утро старый грек тщательно собирал осыпавшиеся известь и цемент и выбрасывал весь мусор за окно, а камни вставлял в стену на прежнее место, и прикрывал дыру постелью.

Однажды ночью Марсель, лежавший у самой стены, заметил, что один из камней у него под боком вдруг пошевелился, заскрипел, сдвинулся с места. Марсель с радостью сообщил об этом греку. Теперь за работу взялись оба узника. Грек толкал камень со своей стороны, а Марсель изо всех сил раскачивал его со своей.

Когда забрезжил рассвет, объединенными усилиями узникам удалось вывернуть из стены этот последний камень. Некоторое время они лежали лицом к лицу и жадными глазами глядели друг на друга.

Грек выглядел пожилым человеком, с седой бородой и редкими волосами. Лицо его было изрезано глубокими морщинами.

Теперь сквозь отверстие они как родные братья смогли пожать друг другу руки.

Однако тут же им пришлось прощаться — пора было ставить камни на место и тщательно убирать мусор, — в общем, к приходу тюремщика надо было все привести в обычный вид.

V. БЕГСТВО

Слуги герцога Бофора, приведя в чувство несчастную Серафи де Каванак, перевели ее в самую отдаленную, наиболее изолированную комнату дворца. Окнами комната выходила в глухую часть парка.

Но с тех пор как Серафи узнала, что ее сын Марсель жив, она была полна самых смелых надежд и счастливых грез.

Рана, полученная им в тот злополучный вечер, когда он вместе со своим приятелем Виктором проник во дворец Бофора, чтобы спасти ее, оказалась не опасной. Серафи на другой же день узнала об этом.

К несчастью, с того памятного вечера она потеряла всякую связь с сыном. Напрасно ждала она хоть какой‑нибудь весточки от него. А ведь теперь она жила единственной надеждой, что вот–вот он явится снова и освободит ее от постоянного унижения, с которым она жила в доме жестокого брата.

Однажды вечером ей послышались тихие, словно крадущиеся шаги в коридоре… Серафи насторожилась. Кто мог в этот поздний час так осторожно подходить к ее комнате?.. А вдруг это Марсель, ее любимый сын, идет, чтобы увести ее отсюда?..

Быстрыми шагами подошла она к двери и остановилась, чутко прислушиваясь к приближавшимся шагам.

— Марсель, сын мой, это ты? — спросила Серафи.

В ответ ей послышалось: «Да, это я…»

Тогда она с лихорадочной поспешностью отперла дверь — и тут же в ужасе отпрянула.

Это был не Марсель, а ее брат, герцог Бофор. С язвительной усмешкой он сбросил с себя шляпу и плащ и так посмотрел на сестру, что та задрожала.

— Да, это я, а не твой незаконнорожденный сынок, которого ты с таким нетерпением поджидаешь, — произнес герцог, зловеще ухмыляясь.

Побледневшая Серафи все дальше и дальше отступала от двери, в которой стоял герцог. Своими злыми глазами, растрепанными рыжими волосами и перекошенным ухмылкой лицом он напоминал ей в эту минуту старинное изображение Вельзевула в аду.

Наконец Серафи удалось овладеть собой.

— Это ты… — произнесла она почти беззвучно. — Твои слуги наверняка успели донести тебе, что Марсель жив?

— Позор! Несмываемый позор для всех нас, что он до сих пор все еще жив! — закричал Бофор.

— За что же ты так ненавидишь его? — со слезами в голосе спросила Серафи. — За что ты держишь меня в заточении? Марсель — единственное существо на земле, любящее меня…

— Ты — дура! — яростно прошипел герцог.

— Анатоль, умоляю тебя, освободи меня! Отпусти меня к моему сыну!

— Твоего незаконнорожденного сына ты больше никогда не увидишь, — отчеканивая слова, произнес Бофор.

Серафи со слезами на глазах протянула к нему руки.

— Ужасный человек, что ты сделал с моим сыном?

— Я полагаю, тебе достаточно моего обещания, что ты его больше не увидишь…

— У тебя камень вместо сердца! Ты не ведаешь жалости! Я больше не могу оставаться у тебя. Я боюсь тебя. Умоляю, отпусти меня! Я хочу к моему Марселю, хочу уехать подальше отсюда — как можно дальше от твоей ненависти. Я не так уж много прошу у тебя, Анатоль! Мне нужна лишь свобода. Отпусти меня. Заклинаю тебя памятью наших дорогих родителей. Заклинаю тебя всем, что есть у тебя святого. Именем Святой Девы умоляю тебя…

— Не раздражай меня еще больше твоими глупыми, безрассудными мольбами! — резко оборвал сестру герцог Бофор. — Я уже сказал тебе, что Марселя ты больше не увидишь. Стены Бастилии достаточно крепки…

В безмолвном ужасе смотрела Серафи широко раскрытыми глазами на своего брата, на это чудовище в образе человека. С ее дрожащих губ сорвался крик ужаса:

— Марсель в Бастилии? О, Боже! Он погиб… — Она за¬крыла лицо руками и зарыдала.

— И зачем только тебе этот выродок? — продолжал издеваться герцог над своей беззащитной жертвой. — Неужели для того, чтобы он постоянно напоминал тебе о твоем былом позоре? Или, быть может, тебе нужен наследник?.. Так знай же, что я — твой единственный наследник. После твоей смерти все твое состояние перейдет ко мне.

— О, я давно знаю, что алчность — главная черта твоего характера. Чтобы овладеть моей частью наследства Бофоров, ты жаждешь моей смерти… И ты — мой брат! Какая жестокая насмешка судьбы!

— Не забывай о том позоре, каким ты покрыла наше славное имя! Ты все еще не знаешь, из‑за чего я держу тебя взаперти в этом отдаленном дворце? Изволь, я прямо скажу тебе причину. Я желаю, чтобы весь мир забыл не только о твоем позоре, но даже о тебе самой.

— Если я действительно согрешила, то отправь меня в монастырь. Там я буду замаливать свои грехи. Богу я всегда готова принести искреннее покаяние во всех моих прегрешениях. Но ты не имеешь ни малейшего права подвергать меня этому ужасному заточению.

Герцог захохотал.

— Я имею право делать решительно все, что только захочу, — высокомерно сказал он. — Понимаешь ли ты это, глупая женщина? И сюда‑то я пришел лишь затем, чтобы приказать тебе раз и навсегда забыть этого Марселя как единственного свидетеля твоего непростительного падения. Через три дня я приду посмотреть, как ты исполняешь мои приказания. И Боже тебя упаси раздражать меня твоим глупым упрямством — оно окончательно погубит тебя и твоего выродка.

После этих слов герцог покинул комнату своей сестры, не забыв тщательно запереть за собой дверь.

Серафи обмерла. Ей казалось, что теперь все потеряно, все погибло.

Но неожиданно для себя самой она вдруг приняла бесповоротное решение. Она отняла руки от своего бледного прекрасного лица. Слезы в ее больших выразительных глазах высохли, а на лице вместо отчаяния и горя появилось выражение решимости и мужества.

Бегство из этого постылого дворца — вот единственный путь к спасению! Эта мысль воодушевила ее до такой степени, что она готова была немедленно привести ее в исполнение. Надо бежать и бежать тотчас же, не теряя ни минуты! Смерть в случае неудачи не страшила ее. Это был бы только желанный конец ее мучениям. Ничто более не привязывало ее к жизни, которая представлялась ей безбрежным океаном невыносимых страданий, тяжких разочарований и безысходного горя.

Если же Господь пошлет удачу и бегство удастся, тогда она пойдет на все — лишь бы спасти Марселя. А потом… потом они оба, свободные, уедут куда‑нибудь далеко и поселятся в какой‑нибудь глуши, в уединении…

Бежать можно было только через окно. Сломать массивную, запертую на ключ дверь ей было не по силам. С этими мыслями она открыла окно. Глубокая ночная тьма окутала и дворец, и окружавший его парк. Все спало вокруг. Серафи посмотрела вниз, прикинула расстояние до земли. Окно было слишком высоко. Выпрыгнуть из него — верная смерть. Что же делать?..

Вдруг глаза ее остановились на небольшом каменном балконе, который находился прямо под ее окном. Если бы только удалось добраться до этого балкона, тогда бы она в нижних этажах дворца сумела отыскать выход…

Однако и до балкона было слишком далеко. Спрыгнуть туда Серафи не решалась.

И вот новая счастливая мысль блеснула в ее голове. Она отрезала от сонетки длинный и очень крепкий шелковый шнур, переплетенный конским волосом, покрепче привязала его за выступ на подоконнике и приступила к исполнению своего плана.

Когда в первое мгновение Серафи ощутила себя висящей на тонком шнуре между небом и землей, у нее закружилась голова. Однако мужество не покинуло ее и в эту опасную минуту. Перебирая руками шнур, а ногами скользя по стене, она продолжала спуск. К счастью, шнур выдержал, не порвался, однако оказался коротковат. Серафи пришлось‑таки прыгнуть на площадку балкона. Но и эта часть ее предприятия окончилась благополучно.

Оказавшись на балконе, госпожа де Каванак поблагодарила Бога за удачное начало своего рискованного дела. Затем она подошла к стеклянным дверям, ведущим с балкона в соседние с ним комнаты. Открыв дверь, она вошла в большой зал, слегка освещенный лунным светом. Пройдя через этот зал и целую анфиладу комнат, беглянка очутилась в коридоре. Прислуга, вероятно, уже спала. Тишина, царившая в этой части дворца, не нарушалась ни единым шорохом.

Ощупывая рукой стены, Серафи де Каванак медленно продвигалась вперед — она искала выход из темного коридора. Наконец она попала в другой, более широкий коридор со множеством окон. Проникавший сюда свет луны дал ей возможность ускорить шаги. Оказавшись на террасе, Серафи бросилась было к широкой и высокой двери, но, увы, дверь оказалась заперта.

С минуту Серафи простояла в задумчивости. Приходилось искать другой выход из дворца. Поспешно покинув галерею, она вскоре наткнулась на лестницу и по ней спустилась в проход, соединявший улицу с парком и двором дворца. Увы, ворота, ведущие на улицу, тоже оказались запертыми. Ее попытки открыть их закончились тем, что от лязга дверных створок проснулись привратники.

Серафи с ужасом услышала приближающиеся шаги и громкие голоса. Она бросилась что было сил по проходу во двор дворца, а затем в парк. И едва она успела укрыться за ближайшими деревьями, как увидела слуг с фонарем. Они осмотрели и ворота, и двор и, удостоверившись, что все в порядке, отправились обратно.

Убедившись, что опасность миновала, беглянка решила поискать выход через парк. И вскоре она нашла садовые ворота и калитку. Но все было заперто. Вероятно, слуги получили строгие указания от герцога, и все выходы и входы либо тщательно охранялись, либо запирались на замок.

Серафи начало овладевать отчаяние — неужели все рухнет?.. Но тут она заметила домик садовника, расположенный в ограде таким образом, что одной своей стороной он выходил на улицу, а другой в парк. Не колеблясь ни минуты, она направилась к домику. И судьба, наконец, улыбнулась ей. Безо всякого труда она открыла дверь в домик. Очутившись внутри, она смело направилась к другой двери, отодвинула засов и очутилась на улице.

А между тем уже начинало светать. Садовник проснулся и увидел, что какая‑то темная фигура выскользнула из его домика на улицу. Он вскочил с кровати и бросился было вслед за ней, но — поздно. Женщина в черном быстро удалялась и через минуту скрылась за поворотом улицы. Пока садовник оделся и добежал до перекрестка, женщины и след простыл.

VI. ЗАКЛЮЧЕННЫЕ В БАСТИЛИИ

Когда тюремный надзиратель на утреннем обходе заглянул в камеры грека и Марселя, то камни к этому времени уложены были на прежнее место, а отверстия в стене прикрыты постелями. Никогда еще за время существования Бастилии не было случая, чтобы кому‑нибудь из узников удалось проделать брешь в ее крепких и толстых каменных стенах. Поседевшему на службе в Бастилии тюремщику и в голову не приходила мысль о такой возможности. Как всегда, он принес узникам положенные порции еды и питья и унес с собой деревянные миски, что стояли в камерах со вчерашнего дня.

Поскольку днем по коридорам беспрестанно расхаживали надзиратели и солдаты, Марсель и грек, не желая рисковать, условились спать днем, а разговаривать по ночам.

Подкрепив силы едой и свежей водой, Марсель прилег отдохнуть. После волнений последней ночи он заснул столь крепко, что проснулся лишь поздно вечером, когда к нему с вечерним обходом пришел надзиратель. Окинув камеру рассеянным взглядом, тюремщик удалился и запер дверь.

Вскоре до заключенных донесся глухой шум, означавший смену часовых. Затем все стихло. Теперь целая ночь была в распоряжении узников.

Грек постучал в стену, Марсель ответил ему таким же стуком, и они, каждый со своей стороны, начали разбирать камни. Спустя несколько минут несчастные старик и юноша уже могли вполголоса беседовать.

Седые волосы и борода, выразительные темные глаза и правильные черты лица придавали греку почтенный и благородный вид. К тому же после нескольких бесед Марсель убедился, что сосед его человек образованный, много путешествовавший и много повидавший на своем веку.

Абу Коронос — так звали грека — объяснил своему юному собеседнику, что вовсе не преступление, а лишь ненависть и злоба одного из сильных мира сего послужили причиной заключения его в Бастилию.

Несмотря на большую разницу в годах, старик и юноша вскоре так привязались друг к другу, что с нетерпением ждали наступления ночи, которая давала им возможность отвести душу в дружеской беседе.

Однажды вечером грек сказал Марселю:

— Знаешь, наша совместная работа закончилась так удачно, что у меня руки чешутся улучшить наш способ общения. Если нам удастся вынуть вот этот камень, мы сможем ходить друг к другу в гости.

— Я согласен с тобой, Абу Коронос, — ответил Марсель. — Гораздо приятнее видеть собеседника, чем разговаривать с ним через дыру. Но проделать целый лаз… Это, наверное, очень опасно…

— Опасно? — удивился грек. — Разве может быть у заключенного в Бастилии чувство опасности? Разве жизнь узников не убита жутким произволом и насилием?..

— Да, ты прав, — согласился Марсель, поразмыслив. — Итак, я согласен. Давай примемся за дело. Я теперь боюсь только того, что нас могут выследить и разлучить.

— Да, разлука была бы большим огорчением и для меня, — отозвался грек. — Мне бы очень хотелось переговорить с тобой о многом. Прежде, чем я умру…

— Ну, зачем эти мрачные мысли? Зачем говорить о смерти?

— Я чувствую, что дни мои сочтены. Теперь мое самое сильное желание заключается в том, чтобы перед смертью кто‑то выслушал мою исповедь.

На следующую же ночь узники приступили к работе. Старый сломанный нож, чудом пронесенный греком в тюрьму, был у них единственным орудием. Они пользовались им попеременно. Пока грек отдыхал, Марсель со свежими силами выскребал цемент между камнями. Отверстие надо было расширить настолько, чтобы Марсель смог на четвереньках протискиваться через него.

После долгих и немалых усилий, с соблюдением многих предосторожностей, существенно замедлявших работу, им наконец удалось расшатать большой камень. Тщательно собрав мусор, они снова уложили камни на место, так как уже светало, и прикрыли дыру, как и прежде, своими постелями.

На следующую ночь камни были разобраны, и Марсель впервые пролез в камеру грека. Абу Коронос встретил его с распро¬стертыми объятиями. Он оказался высоким и худым и в самом деле выглядел очень болезненным и изнуренным. Но в глазах его в тот момент, когда он здоровался с Марселем, было так много добродушия, ласки и сердечной теплоты, что Марсель почувствовал себя совершенно растроганным.

Внешне Абу Коронос походил на старца–отшельника — длинная белая борода и ниспадавшие до плеч седые волосы придавали ему древний вид. Каждое слово его было обдумано и серьезно, каждое движение — спокойно и экономно.

Он немедленно подвел Марселя к окошечку своей камеры — к свету, и стал внимательно разглядывать его.

— Теперь я спокоен, — сказал старик. — Наконец‑то я увидел тебя, сын мой. После бесконечно долгих лет полного одиночества я увидел первого человека. Не считая тюремщиков. Ты и представить себе не можешь, какой для меня подарок судьбы эта возможность встречаться и разговаривать с тобой… Теперь заточение уже не представляет для меня сплошного отчаяния. Каждая из последних ночей моей жизни станет для меня радостной… Ну а ты, сын мой, не откажи мне в моей просьбе… — сказал Абу Коронос, опускаясь на постель рядом с Марселем. — Когда тебя привели сюда и когда ты остался один, ты не раз называл имя герцога Бофора, а потом даже крикнул: «Бойся моей мести!» Однажды я уже спрашивал, за что ты проклинаешь герцога? И вот я снова прошу тебя ответить на этот вопрос, оставленный тогда тобой без ответа.

— Ты все узнаешь, благородный старец, и узнаешь незамедлительно… Для меня возможность рассказать обо всем, что меня мучит, симпатичному мне человеку — награда Божья. Я ненавижу Анатоля Бофора и поклялся отомстить ему, сурово наказать его. Я расскажу тебе, что этот изверг сделал с моей матерью — его родной сестрой. И тогда ты скажешь мне, имею ли я право ненавидеть и проклинать его.

Слова Марселя произвели на грека неожиданное впечатление. Глаза его широко раскрылись, а приветливое выражение лица тотчас сменилось на мрачное и суровое.

— Что с тобой? — встревоженно спросил Марсель.

— Ничего, сын мой. Продолжай свой рассказ. И поверь, я искренне выскажу свое мнение, — взволнованно ответил старик. — Расскажи подробней, какие были отношения между твоей матерью, герцогом Бофором и тобою.

— К сожалению, об этом я могу сказать очень мало… Моя мать — единственная сестра герцога Анатоля Бофора и одновременно с ним является наследницей несметных богатств покойного старика–герцога, их отца. Серафи Бофор в год смерти отца была совсем еще молоденькой девушкой — ей было всего шестнадцать лет. Теперь ей около сорока… Анатоль Бофор, хоть и был не намного старше своей сестры, но уже тогда отличался жадностью и бессердечием. Он не собирался делиться наследством с сестрой. Дворец Бофоров находится поблизости от королевского дворца в Версале… Я знаю лишь то, что именно тогда, в шестнадцать лет, она подарила мне жизнь, а мой дядя, герцог…

В этот миг старый грек сжал руку Марселя и, впившись в него глазами, спросил:

— Повтори… Ты действительно сын сестры герцога Анатоля Бофора? Ты совсем не похож на него…

— Я только знаю, — продолжал Марсель, — что герцог Бофор — мой дядя, что он постоянно называл меня незаконнорожденным, ублюдком и в конце концов выгнал меня и мою мать из родового дворца… Тогда я был настолько мал, что ничего не мог понять. Правда, я совершенно ясно помню, что мать все время плакала и носила траурные платья. Бофор вскоре заставил ее выйти замуж за слепого старика де Каванака… Я рос в уединенном загородном домике. Старик–слуга учил меня фехтованию, верховой езде и гимнастике. Мать учила меня молитвам, чтению и письму. По мере того как я подрастал, во мне все более и более крепло сознание, что мать моя постоянно изнемогает под тяжестью тайного горя. Не мог я не заметить и того, что для дяди я был как бельмо в глазу… Я чувствовал, что стою между братом и сест¬рой. Позже сознание долга подсказало мне правильный выход. Я решил расстаться с родиной и исчезнуть из негостеприимного дома моего дяди. А чтобы меня не нашли, я сменил имя — назвался Марселем Сорбоном. И уехал. Но едва я покинул Париж, как вскоре убедился, что меня преследуют наемные убийцы…

— Ты говоришь — наемные убийцы? — перебил его грек. — Уже по одному этому я узнаю Анатоля Бофора…

— О да! Мне пришлось убедиться, что герцог Бофор не погнушался нанять убийц для устранения своего племянника. Но и этого ему было мало… А надо сказать, что меня постоянно и мучительно тянуло на родину. В конце концов я не выдержал и вернулся. И что же? Вернувшись, я узнал, что герцог Бофор очень жестоко обошелся с моей матерью. Она оказалась пленницей родного брата. Он окружил ее сторожами и шпионами, караулящими каждое ее движение. Этим он рассчитывал не только изолировать ее от общества, но и настолько расстроить ее здоровье, чтобы она преждевременно умерла…

— Теперь я понимаю тебя, Марсель Бофор, понимаю твою клятву отомстить герцогу. Эта клятва еще больше сблизила меня с тобой. Теперь я и в самом деле люблю тебя, друг мой… Я такая же жертва Анатоля Бофора, как и ты. Можешь не продолжать — я угадаю конец твоего рассказа. Боясь твоей мести, герцог приказал схватить тебя и упрятать в Бастилию. Когда я потребовал у него отчета, он поступил со мною точно так же. И я всеми силами души проклинаю этого изверга…

— И ты, Абу Коронос? — воскликнул удивленный Марсель. — И ты, старик, — жертва Бофора?!

— Друг мой, я не останусь в долгу и тоже открою свое прошлое… Сама судьба свела меня с тобой. В нашей неожиданной встрече я вижу перст Божий, — торжественным тоном проговорил грек. — Но рассвет уже близок… Нам надо расстаться. В следующую ночь я расскажу тебе историю моей полной страданий жизни. А сегодня ты только услышишь от меня фразу, с которой я каждый вечер засыпаю и просыпаюсь утром. Эта же фраза будет последним словом в мой смертный час: «Проклятие и позорная смерть тебе, герцог Анатоль Бофор, гнусный убийца моего ребенка!» Эта фраза может служить тебе, Марсель, достаточной мерой моей жгучей ненависти к Анатолю Бофору. Она ясно говорит и о том злодеянии, которое по отношению ко мне совершил этот выродок… Но нам пора расстаться, юный друг мой. Я горячо благодарю небо, пославшее мне встречу с тобой.

Затем грек крепко обнял Марселя, и они расстались. Марсель прополз в свою камеру, отряхнул одежду, и они поспешно вставили камни на место. Потом они улеглись на свои постели. Марсель еще некоторое время слышал, как сосед что‑то бормотал, — вероятно, молился. Затем все смолкло. Оба узника уснули. И тому и другому снился герцог с его сатанинской ухмылкой.

Несколько часов спустя Марселя разбудил шум шагов и голоса. И шаги и голоса приближались к его камере. Звуки гулко разносились в сводчатой галерее. Несомненно, к камере Марселя подходили несколько человек. Тюремщик заходил к нему в камеру, как и всегда, рано утром, когда Марсель еще спал. О том, что он уже был здесь, говорила обычная порция еды и питья на столе.

Что же могло означать повторное посещение узника да еще в неурочное время?

Марсель не ошибся. Нежданные гости шли к нему. Вот в замке заскрипел ключ. Тяжелая дверь распахнулась. В камере был полумрак. Разглядеть, кто там тихо и настойчиво говорит с тюремщиком, Марселю удалось не сразу… Похоже, что женский голос… Такой знакомый голос…

В камеру вошла высокая женщина в черном платье и черной вуали, закрывавшей лицо. Да, это, без сомнения, его мать! Она пришла к нему! Значит — она свободна?..

Тюремщик остался в коридоре и запер дверь за Серафи де Каванак. Она откинула вуаль. Марсель вновь увидел перед собой бледное и благородное лицо матери. Страдания не прошли для нее бесследно — в ее роскошных волосах появились седые пряди.

— Мой Марсель! Ты в этой ужасной темнице! — воскликнула она. — О, мой несчастный мальчик! — Она со стоном протянула к нему свои прекрасные руки.

— Ради Бога, не беспокойся обо мне, дорогая мама! Ты пришла сюда! Ты свободна! И то, что я знаю это, переполняет меня радостью. Скорее расскажи, как тебе удалось освободиться из рук негодяя?

— Мне удалось спастись бегством, Марсель, — ответила Серафи. — Я хочу уйти в монастырь. Но прежде чем навеки отрешиться от мира, мне хотелось в последний раз повидаться с тобой. Нет такой жертвы, на которую бы я не решилась, чтобы освободить тебя из этой ужасной неволи…

— Ради Бога, не приноси никаких жертв, — сказал Марсель как можно мягче и опустился на колени. — Я и сам, с Божьей помощью, добуду себе свободу и отомщу и за тебя и за себя. Я прошу у тебя только материнского благословения. Я твердо верю, что оно оградит меня от многих бедствий.

Растроганная Серафи опустила прекрасную белую руку на голову стоящего на коленях сына.

Но в это время в коридоре вновь послышались шаги и резкие голоса.

Серафи вздрогнула и оцепенела — она вдруг узнала голос герцога Бофора.

В ту же минуту дверь распахнулась, и в камеру вошли герцог, комендант Бастилии и тюремщик Марселя. В коридоре, возле двери, осталось несколько человек из прислуги Бофора.

— Посмотрите, генерал! — со свойственной ему сатанинской усмешкой провозгласил герцог, указывая на бледную и дрожащую от ужаса Серафи. — Мои предчувствия сбылись! Мы быстро и легко поймали беглянку!

— Простите, герцог, но я ничего не знал о посещении Бастилии госпожой де Каванак, — извиняющимся тоном пробормотал комендант.

— Сама судьба благоприятствовала нам, генерал, — с прежней злобной усмешкой продолжал Бофор, поглядывая холодными глазами то на Серафи, то на Марселя. — Чтобы подобных побегов не повторялось, я вынужден усилить охрану. Пусть это жестоко с моей стороны, но что прикажете делать с помешанной женщиной? Психически больные люди нуждаются в постоянном и строгом надзоре…

— Я не нуждаюсь в твоем надзоре! — с отчаянием воскликнула Серафи.

— Пожалуйста, без трагикомедий! — надменно перебил ее герцог. — Твое место там, где ты жила до сих пор!.. Леон! Пьер! — окликнул он своих слуг. — Проводите госпожу де Каванак до ее экипажа… И еще — это печальное недоразумение должно остаться тайной.

Покорные слуги герцога подошли к Серафи.

На прощание молча кивнув сыну, Серафи со страдальческим выражением лица пошла под конвоем слуг к выходу из камеры.

Марсель обреченно смотрел ей вслед. Теперь они оба погибли, оба вынуждены томиться в неволе: он, Марсель, в угрюмой Бастилии, она — во дворце своего брата.

— Не подвергайте меня вашей немилости, господин герцог, — подобострастно бормотал генерал Миренон, обращаясь к Бофору, который в эту минуту был похож на жестокого инквизитора, удовлетворенного пыткой жертвы. — Никто не доложил мне об этом неуместном посещении…

— Забудем об этом, генерал, — милостивым тоном объявил герцог. — Я уже тем доволен, что нам так быстро удалось восстановить порядок и спокойствие… Однако за этим арестантом прикажите наблюдать внимательней…

— Не прикажете ли, герцог, заковать его в цепи? — услужливо предложил комендант, радуясь, что удалось так благополучно отделаться от неприятного для него происшествия, виной которого, скорей всего, был дежурный офицер. — Вот специально для этой цели в стену вмуровано кольцо. Да и в цепях у нас, конечно, недостатка нет…

— Великолепно! — одобрил мысль коменданта герцог Бофор. — Прикажите заковать его в цепи… — При этом Бофор бросил презрительный взгляд на Марселя, стоявшего перед ним в надменной позе.

Комендант тотчас же послал одного из сторожей за цепями.

Глаза Марселя горели мрачным огнем, руки судорожно сжимались в кулаки. Страшных усилий стоило ему побороть желание броситься на герцога и растерзать его. Прерывающимся от гнева голосом он сказал герцогу:

— Кара небесная за все твои злодеяния рано или поздно обрушится на твою подлую голову!

Бофор сделал вид, что не слышит.

— Быстрее исполняй данное тебе приказание! — потребовал он от сторожа, входившего в камеру с цепями в руках.

Звон цепей и последние слова герцога, сказанные скрипучим громким голосом, были услышаны греком в соседней камере. Припав ухом к щели между камнями, тот попытался понять, что происходит в камере Марселя.

В тот момент, когда сторож с цепями направился к вмурованному в стену железному кольцу, Марсель вдруг вспомнил о дыре и ужаснулся при мысли, что сторож может заметить щели между камнями… Этого никак нельзя было допустить. Марсель шагнул к своей кровати и уселся так, чтобы тюремщик ничего не смог заметить.

Между тем сторож продел цепь одним концом в кольцо на стене, а другой ее конец с широким кольцом надел на запястье заключенного. Цепь была так коротка, что не пускала его дальше постели.

Бофор с явным удовольствием смотрел, как заковывают в цепи его племянника. Затем, удостоверившись, что теперь Марсель не только не сможет покинуть камеру, но даже не в состоянии будет подойти к окну, Бофор со зловещей ухмылкой на лице вышел из камеры.

Марсель неподвижно сидел на своем месте до тех пор, пока тюремщик, пытливо осмотрев его, не вышел из камеры, тщательно заперев за собой дверь. Оставшись один, Марсель поднял левую руку к небу — правая была прикована к стене. Из уст его вырвалось страшное проклятие, предназначенное герцогу Бофору. После этого он без сил упал на постель. Его сдавленные стоны и горькие всхлипывания огласили стены угрюмой камеры.

С болью в сердце прислушивался к ним грек, прижавшийся к холодной каменной стене с другой стороны.

VII. ЖЕРТВА МАТЕРИ

Серафи де Каванак, пошатываясь словно пьяная, спускалась по крутым ступеням лестниц Бастилии. Полная апатия овладела ею. Она двигалась машинально. Одна лишь мысль, будто буравом, сверлила ей мозг: и она и Марсель погибли окончательно. Ее удачное бегство не привело ни к чему. Прежде у нее были хотя бы надежды. Теперь и они разбиты. Ей оставалось лишь умереть. В отчаянии села она в карету, которая тотчас тронулась, направляясь ко дворцу герцога.

Снова запертая на ключ в своей прежней комнате с окнами в парк, Серафи, оставшись одна, закрыла лицо руками и подумала:

«Какой ужасный конец светлых грез, которыми я жила последнее время!.. Как страстно, как бесконечно я любила когда‑то! Какое прекрасное было время!.. А теперь ты, мой милый, мой единственный, ничего не знаешь обо мне. Ты не знаешь даже, жива ли я… Я умерла для тебя с тех пор, как ты покинул меня…»

Тут она услышала, как щелкнул замок. Затем раздался легкий шорох позади нее. Она вздрогнула от неожиданности, обернулась и увидела белокурую девушку, Адриенну. Это был единственный человек во всем громадном дворце, который сочувствовал ей. И сочувствовал искренне.

Со слезами на глазах Адриенна опустилась на колени перед госпожой де Каванак. Серафи тотчас подошла к ней и ласково подала ей руку.

— Встаньте, Адриенна. Я знаю, как близко к сердцу принимаете вы мои несчастья, и очень благодарна вам за это.

— Ах, госпожа Каванак, я вся дрожу от страха за вас…

— Ваш приход ко мне, милое дитя, лучшее доказательство того, что во дворце моего брата все‑таки есть добрая душа, которая искренне предана мне, которая не забыла, что я — дочь герцога Бофора. Только вы одна остались у меня. Остались со мной… Прежде у меня был сын…

— Был? — переспросила Адриенна, испуганно глядя на госпожу де Каванак. — Боже мой! Уж не случилось ли что с Марселем? — На лице девушки на миг отразилась ее любовь к Марселю, которую она тщательно скрывала.

Серафи опустила голову.

— Он — в Бастилии.

Адриенна побледнела как смерть.

— Я знаю, дитя мое, — тихо проговорила Серафи, — что и вы принимаете участие в его судьбе. Только потому я и решилась поведать вам свое материнское горе. И оно тем более ужасно, что я совершенно бессильна помочь Марселю.

— Отчаяние привело меня к вам, — прошептала Адриенна, ближе подходя к госпоже де Каванак. — У нас во дворце затевается нечто ужасное. Пресвятая Матерь Божья! Я опасаюсь за вашу жизнь…

— Моя жизнь всецело в руках моего брата.

— Никто не должен знать, что я была у вас, — продолжала Адриенна. — Они все, все до одного, против вас. Все они как будто забыли, что вы родились в этом дворце. Никто не помнит, что вы ровня герцогу. И менее всех об этом помнит сам герцог… О, Боже!.. Честно говоря, я просто боюсь за вашу жизнь.

— Вы думаете, — спокойно спросила Серафи, — что меня хотят лишить жизни? Я давно уже предвидела возможность такого исхода… Я охотно умерла бы, если бы сын мой находился в безопасности. Я уже не жду от жизни ничего хорошего. Смерть стала бы для меня только избавлением от мучений. Мое единственное желание — еще хоть раз перед смертью увидеть Марселя.

— Я всем сердцем привязана к вам, госпожа де Каванак, но, увы, я бессильна. Я не могу быть надежной охраной для вас…

Серафи крепко пожала девушке руку и с любовью посмотрела на нее.

— Все мы во власти Господа. Без его воли ни один волос не упадет с нашей головы… — заверила Серафи.

— Тише… кто‑то идет… Боже! Судя по походке — это герцог, — прошептала, прислушиваясь, Адриенна.

— Вы его боитесь? Сделайте вид, что приносили мне воду…

Адриенна взяла со стола пустой графин и направилась к двери.

Навстречу ей в комнату вошел герцог Бофор и, выпустив Адриенну, тотчас ключом запер за собой дверь.

Стоя посреди комнаты, Серафи гордо подняла голову, готовая к еще одному сражению с братом.

— Из‑за твоего незаконнорожденного сына, — начал герцог, — составляющего стыд и срам для нашей родовой гордости, ты решилась на новый позор. Ты постыдно бежала из этого дворца, чтобы тайком пробраться в Бастилию…

— Если ты считаешь мой поступок позором, то ведь ты виновник этого позора — ты лишил меня свободы.

— Но твоя бестактность оказала твоему сыночку очень плохую услугу. Благодаря тебе, с сегодняшнего дня он закован в цепи.

— Как? Марсель — в цепях?! — в ужасе вскричала Серафи.

— Должен же я был обезвредить его. Я вовсе не хочу, чтобы этот выродок хвастал своим происхождением — трепал имя славного рода Бофоров, — надменно заявил герцог. — Ты помнишь, я дал тебе три дня на размышление. Эти дни прошли, и я пришел за ответом. Согласна ли ты отказаться… и забыть Марселя? Выбора, впрочем, у тебя нет. Или ты откажешься от него, или он умрет. Ты ведь знаешь, я всегда держу свое слово.

— Остановись! Вспомни Бога! — в исступлении вскричала несчастная мать. — Убей меня, но не требуй отречения от сына. Я знаю, что ты давно жаждешь моей смерти — так убей меня! Но оставь в покое Марселя! Не вынуждай его страдать из‑за меня!

— Оставь эти глупости при себе! — с раздражением ответил герцог. — Ты опять забываешь о своем позорном падении. Никак не хочешь понять, что мое непоколебимое желание снять это постыдное пятно с герба герцогов Бофоров вполне естественно и законно. Итак, откажись от Марселя или он умрет.

— Ах, так? Тогда я прибегну к защите его величества короля! — в порыве отчаяния воскликнула Серафи. — Ты доведешь меня до этого!

— Сумасшедшая! — яростно прошипел герцог. — Этому никогда не бывать!

— Я ни перед чем не остановлюсь, Анатоль! Я буду умолять короля о помощи, просить его поместить меня в монастырь, чтобы избежать преследований со стороны моего родного брата.

— Ты забываешь, что благодаря моей предусмотрительности ты никогда больше не выйдешь из этой комнаты, — злобно усмехнувшись, напомнил герцог.

— Я открою окна и изо всех сил буду звать на помощь! И расскажу людям все! И буду просить, чтоб донесли королю!..

Герцог выхватил кинжал и замахнулся на сестру, но тотчас же справился с собой и лишь прорычал с пеной у рта:

— Эти крики стоили бы тебе жизни!.. Мне давно следовало заключить тебя в настоящую тюрьму! Ты все еще слишком свободна, и мне приходится постоянно опасаться твоих новых безрассудств.

— Так убей меня! Ведь ты уже приготовил кинжал. Доведи до конца твое намерение… — спокойно сказала Серафи, почти вплотную подходя к герцогу. — Кто способен грозить оружием родной сестре, тот способен на все…

Взгляд герцога, блуждавший по комнате, был так страшен, что от него содрогнулся бы любой нормальный человек. Бофор не остановился бы перед убийством, но боялся огласки и нежелательных последствий…

— Что же ты медлишь? — продолжала Серафи. — Убей меня! Ты думаешь, я боюсь смерти? О нет! Как можно любить жизнь, исполненную одних страданий!.. Убей меня, но не мучь Марселя своей ненавистью.

Герцог вложил кинжал в ножны.

— Очень мне нужен Марсель после твоей смерти! Кто он мне?

— Можешь ли ты дать мне клятву, что после моей смерти перестанешь преследовать Марселя?.. Освободишь его?

— Я тебе сказал, что после твоей смерти он перестанет су¬щест¬вовать для меня. Поняла?

— Хорошо. Договорились. Ты обещаешь мне свободу Марселя, а я… — глухим голосом произнесла Серафи, и черты ее лица приняли выражение непоколебимой решимости: она готова была пожертвовать собой во имя освобождения сына.

Быстрым движением руки она вынула спрятанный на груди флакон с ядом.

— Что это у тебя? Что ты хочешь сделать? — испугался герцог.

— Собираюсь покончить счеты с жизнью, — холодно и спокойно ответила Серафи.

В этот миг за стеклянной дверью террасы мелькнула и тотчас скрылась белокурая головка Адриенны — она подслушивала.

— Я давно уже ношу этот яд с собой, — отрешенным, словно не своим голосом продолжала Серафи. — Этой дозы вполне хватит для мгновенной смерти…

Она замолчала. От волнения она не в силах была продолжать. Сердце у нее билось так сильно, что она машинально прижала руку к груди.

Герцог не смог скрыть своего удовольствия — оно так и читалось у него на лице.

— Я охотно пожертвую собой, — после минутного молчания заговорила вновь Серафи, — но я должна быть уверена, что своей смертью я куплю свободу и безопасность Марселю.

— Я могу поклясться… — выдавил из себя герцог.

— И тайна его рождения пусть умрет вместе со мной, — борясь со страшным волнением, проговорила Серафи. — И ты получишь мою часть наследства, не запачкав руки моей кровью… Поклянись же еще раз, что никогда не будешь преследовать Марселя.

— Клянусь! — глухо отозвался герцог.

— Итак, решено! — твердым голосом сказала Серафи, переливая яд из флакона в бокал.

В этот момент за стеклянной дверью вновь мелькнула голова Адриенны, и по ее округлившимся глазам можно было судить, что она слышала весь разговор. С колыбели она любила Серафи и теперь никак не могла примириться с мыслью, чтобы мать страстно любимого ею Марселя лишила себя жизни.

— Я предоставил тебе выбор, — сказал герцог, собираясь уходить. — А ты поступай как знаешь…

— Ты уходишь, Анатоль… Больше я тебя никогда не увижу, и ты меня не увидишь. И я даже не проклинаю тебя, — сказала Серафи, поднимая бокал с ядом. — Не забудь только своего обещания, своей клятвы…

Герцог отвернулся и вышел из комнаты.

— Марсель, мой милый Марсель… — одними губами произнесла несчастная. — Я умираю со сладким сознанием, что своей смертью покупаю твое счастье…

С этими словами она поднесла бокал ко рту.

Адриенна тотчас же, дождавшись ухода герцога, проскользнула в комнату и бросилась к Серафи.

— Ради всех святых, остановитесь! Что вы делаете?! — вскричала девушка.

— Поздно… Прощайте, милая… — прошептала Серафи. — Да хранит Небо моего Марселя…

Адриенна поспешно вырвала из ее рук наполовину опорожненный бокал.

— Пресвятая Матерь Божья! — в отчаянии воскликнула она. — Сжалься над нею, помилуй и спаси ее!

Серафи пошатнулась, оперлась руками о стол и медленно опустилась в кресло.

Через минуту смертельная бледность покрыла спокойные черты ее величаво–прекрасного лица.

VIII. ПРИВИДЕНИЕ БАСТИЛИИ

— Марсель! — раздался глухой голос грека за стеной после того, как герцог Бофор и комендант Бастилии покинули камеру Марселя, прикованного к железному кольцу. — Мужайся и не падай духом! Небо посылает тяжкие испытания только тем, кого оно избрало орудием своих предначертаний. Победа и успех в конце концов всегда на стороне тех, кто умеет владеть собой и во всем себе отказывать. Только сильные духом выходят победителями в тяжелой жизненной борьбе.

Слова эти, словно целебный бальзам, глубоко проникали в душу удрученного горем Марселя.

— Тяжелые, бесконечно тяжелые испытания ниспослало тебе Небо, — продолжал грек, — но ты должен все перенести. Сердце твое лишь закалится. Верь, только удары судьбы выковывают по–настоящему сильных людей. Само Небо избрало тебя борцом за правду. Учись же мужественно переносить посланные тебе испытания, и в будущем никакая сила не сломит тебя.

— Да–да, ты прав, — отозвался Марсель. — Я не буду роптать на провидение. Я постараюсь собраться с духом и все перенести…

После вечернего обхода камер тюремщиком грек разобрал камни, закрывавшие лаз.

— Теперь, сын мой, тебе уже нельзя приходить ко мне, значит, наступила моя очередь приходить к тебе в гости.

Несмотря на болезненную слабость, греку все‑таки удалось проползти в камеру к Марселю. Он дружески пожал ему руку и присел рядом с ним на постель.

— Вижу, мои слова немного поддержали тебя — в твоих глазах светятся мужество и сила. Да поможет тебе всемогущий Господь исполнить твое призвание! Мстя герцогу, ты будешь мстить не только за себя, но и за меня… Я продолжу рассказ о моем прошлом, чтобы ты убедился в справедливости моей мести этому человеку…

— Ты прав, Абу Коронос, я теперь спокоен и готов ко всему…

— Я слышал весь разговор — и слова любящей тебя матери, и слова изверга Бофора, и подобострастные слова коменданта. Новое злодеяние свершилось — твоя несчастная мать снова в жестокой неволе, а ты в цепях. Но ты совершенно прав, преду¬преждая герцога о справедливой мести. Моими старческими руками я благословляю тебя на святое дело мести этому извергу, которого и я считаю моим смертельным врагом. Проклятие и позорная смерть тебе, Бофор, убийца моего ребенка!

Помолчав и немного успокоившись, старик продолжил рассказ о своем прошлом.

— Я родился в Греции, в Фивах. Мой отец был богатым человеком, видным чиновником. Наша фамилия происходит от названия огромного, принадлежавшего нам поместья, которое находилось в окрестностях города Коронос. Отец после смерти оста¬вил мне в наследство ничем не запятнанное имя, громадный сундук, доверху наполненный пиастрами, и поместье, которое оценивалось в десятки миллионов. Образование я получил в Риме и Париже и до такой степени сроднился с этими городами, что меня тянуло к ним больше, чем на родину. К сожалению, заботы об управлении имением не давали возможности покидать родной город. В это время я познакомился с красавицей Горгоной, дочерью известного миллионера Галеноса Абаса. Зная моего отца и уважая его память, он без всяких колебаний согласился благословить наш брак с Горгоной. Ах, то было счастливое, но, увы, слишком непродолжительное время моей горемычной жизни! Через год Горгона родила мне дочь. По ее желанию новорожденную тут же, у ее постели, окрестили и назвали Сиррой… Но вместе с рождением дочери на меня обрушился первый се¬рьезный удар судьбы… Да, сын мой, когда ты узнаешь, наконец, беспрерывный ряд страданий, выпавших на мою долю, ты с удивлением воскликнешь: «Да неужели ты все еще жив, Абу Коронос?»

Старик снова помолчал немного. На этот раз, чтобы перевести дыхание, — слишком продолжительная речь утомила его.

— Горгона умерла от родовой горячки, оставив на мое попечение крошку Сирру как память о нашей слишком короткой брачной жизни. С тех пор я никогда не предлагал своей руки другой женщине. Я твердо верю в загробную жизнь и на том свете, по крайней мере, смогу с чистой совестью предстать перед Горгоной. И уж тогда‑то мы соединимся навеки… После ее смерти всю мою любовь я перенес на малютку Сирру. Под присмотром добрых нянек она росла и развивалась. И с годами превратилась в грациозную прекрасную девушку. Чтобы дать ей наилучшее образование, я решил переселиться в Венецию. Я продал свое поместье и дом в окрестностях Короноса и выручил около восьми миллионов пиастров. На проценты с этих денег я мог великолепно устроиться в Венеции. Капитал я хотел сохранить неприкосновенным, чтобы оставить его в наследство моей красавице Сирре. Мы трогательно простились со стариком Галеносом, отцом Горгоны и дедом моей милой Сирры. На прощанье он горячо благословил свою внучку и единственную наследницу. После чего мы с дочкой и небольшим числом наиболее преданных нам слуг на собственном корабле отчалили из Коринфской гавани. Стоя на палубе и обнимая свою горячо любимую дочь, я искренне радовался — наконец‑то сбывается моя мечта переселиться в Италию!.. Через несколько недель мы причалили в Лидо и оттуда на обыкновенной гондоле отправились в Венецию — эту древнюю владычицу морей. Поселились мы в старинном дворце Морелло. Окна дворца выходили на канал Гранде, и перед нашими глазами открывался великолепный вид. — Старик опять перевел дыхание. — В скромной и тихой Венеции мое богатство считалось громадным и со временем у местных жителей даже вошло в поговорку. Ко мне они относились почтительно и дружелюбно… Сирра вскоре перестала скучать по родине и была очень довольна своими учителями и наставниками. Я старался пока не выводить ее в общество, чтобы не отвлекать от занятий науками. Однако стоило ей в сопровождении дуэньи показаться в своей разукрашенной гондоле, как целая дюжина благородных юношей, сыновей знатных патрициев города, сопровождала гондолу и засыпала ее цветами…

— И тебя не тянуло на родину, Абу Коронос? — спросил Марсель, мысленно рисуя образ красавицы Сирры, утопавшей в цветах.

— Нет, сын мой, я с удовольствием жил в Венеции. Со временем, когда Сирра окончила бы образование, я собирался попутешествовать с ней по всей Италии, побывать в Неаполе и Риме, в Милане и Флоренции. А потом мечтал пожить с нею некоторое время в Париже… Однако Сирре до окончания образования надо было еще года три. И эти три года пробежали очень быстро, и мы уже потихоньку стали готовиться к путешествию в Рим… Но в самый разгар этих сборов как снег на голову нагрянул гонец от Галеноса Абаса с известием, что старик при смерти и хотел бы в последний раз увидеть нас с Сиррой. Я считал и считаю своим долгом исполнять последнее желание уходящих в мир иной. Но чтобы не прерывать учебу на такой длительный срок, я оставил Сирру на попечение верных слуг, учителей и наставниц, а сам поспешил к смертному одру тестя. Переезд в Грецию на этот раз оказался очень длительным и трудным — море постоянно штормило. Когда Господь сподобил меня, наконец, добраться до берегов моей родины, то Галеноса Абаса уже не было в живых. Все свое огромное состояние он завещал Сирре и мне. Благодаря завещанию этого почтенного старца наш капитал увеличился еще на десять миллионов пиастров. Я посетил могилу славного тестя, помолился на ней и поспешил возвратиться в Венецию… — Старик устало вздохнул. — Ну, на сегодняшнюю ночь довольно, сын мой. Рассвет уже близок, да и я устал — мне вредно говорить так много и без остановки…

Старик и вправду выглядел бледным и утомленным. Кашель снова начал душить его. Пожелав Марселю спокойного сна, он отправился через лаз в свою камеру.

На следующую ночь грек все тем же путем снова явился в гости к Марселю и тотчас же стал продолжать рассказ о своей жизни.

— Теперь мне придется рассказывать, сын мой, о непрерывной череде печальных и горьких событий… Когда я после моего путешествия на родину, которое продолжалось ровно месяц, возвратился в Венецию, то застал мою Сирру страшно изменившейся. Из веселого, шаловливо–беззаботного ребенка она превратилась в замкнутую, сосредоточенную, серьезную барышню, любящую, как я догадался, уже не только своего отца… Я в ее сердце отошел на второй план… Мне она предпочитала уже кого‑то другого… Из неохотных и несвязных признаний слуг я узнал, что незадолго до моего приезда Сирра каталась по каналу в гондоле и познакомилась с каким‑то знатным иностранцем, который учтиво заговорил с ней из своей роскошной гондолы. После этой первой встречи, рассказали мне, Сирра почти ежедневно виделась и разговаривала с этим незнакомцем… Конечно, я прежде всего пожелал узнать, кто же такой этот незнакомец. В тот же вечер, сидя на балконе своего дворца, я увидел разукрашенную цветами гондолу Сирры, а рядом с ней великолепную гондолу незнакомца. Я внимательно следил за каждым их жестом и движением. Они же были до того увлечены друг другом, что не замечали ни меня, ни кого‑либо другого… Мой страх за Сирру увеличился еще больше, когда, после ее возвращения с прогулки, я попросил ее прекратить знакомство с иностранцем. В ответ на мою убедительную просьбу она почти дерзко сказала, что мое желание невыполнимо, потому что… потому что она любит герцога.

— Герцога? — воскликнул Марсель. — Я предчувствую нечто ужасное…

— Да, в тот вечер она призналась мне в своей горячей любви к молодому герцогу Анатолю Бофору.

— И он, конечно же, сделал все, чтобы обольстить твою дочь…

— Наберись терпения и слушай дальше… Сирра бросилась мне в ноги и умоляла не мешать ее счастью… Окольными путями я узнал, что Анатоль Бофор действительно сын герцога и что после смерти отца к нему перейдет герцогская мантия. Я обещал Сирре переговорить с ним, и если окажется, что намерения его честные, я не буду препятствовать их счастью. Тогда я еще не знал Бофора. Мне и в голову не приходило, какими коварными сетями он опутал мое бедное дитя… Исполняя обещание, данное Сирре, я отправился в отель, где остановился герцог. Принял он меня как бы с недоумением. И довольно высокомерно сказал, что не имеет чести знать меня. Когда же я вторично назвал себя и объяснил, что я отец Сирры, он еще больше постарался подчерк¬нуть свое пренебрежение ко мне. И это его высокомерие, и безобразная наружность сразу внушили мне антипатию к нему. Я никак не мог понять, чем прельстил мою дочь такой неприятный человек. Ведь она, моя Сирра, казалось мне, должна ценить и любить в людях все исключительно благородное и прекрасное… Признаюсь, я был даже зол на свою дочь. Но сам же себя успокаивал, говорил себе, что нельзя судить о людях по внешности, нельзя поддаваться первому впечатлению, часто — ошибочному. И вот с целью узнать этого человека получше я заговорил с герцогом о его житье–бытье в Венеции, намереваясь из разговора составить себе представление об истинных его взглядах, привычках и мыслях. И в разговоре он как будто вскользь заметил, что через несколько дней уезжает в Париж, где постоянно живет вместе с отцом… Тогда я прямо спросил его, насколько серьезно смотрит он на свои отношения с моей дочерью. Я откровенно сказал ему, что уже многие почтенные граждане города обратили внимание на их свидания и что знакомство с ним произвело сильное впечатление на мою дочь… И что же? В ответ на мои прямые и сердечные слова герцог Бофор насмешливо бросил мне в лицо: «Что вы хотите этим сказать, милейший папаша? Уж не предполагаете ли вы, что я сделаю простую, никому не известную гречанку герцогиней Бофор? Если ваши предположения таковы, то должен предупредить вас, что вы сильно заблуждаетесь…» От этих надменных, высокомерных слов меня бросило в жар. Но я все‑таки сдержал свой гнев и ограничился требованием не искать больше свиданий с моей дочерью. А придя домой, я категорически запретил Сирре дальнейшие свидания с чуже¬странцем, хотя и скрыл от нее разговор с герцогом. И, несмотря на ее слезы и мольбы, я оставался непреклонным, и мне казалось, что я как нельзя лучше исполнил свой родительский долг. Я льстил себя надеждой, что со временем мне удастся образумить Сирру, излечить ее от этого пагубного увлечения…

Под тяжестью нахлынувших воспоминаний старик глубоко задумался. Он сгорбился и с минуту сидел и молчал.

Вдруг издалека до их камеры донесся тревожный оклик часового: «Кто здесь?» И вслед за тем по верхней галерее кто‑то торопливо протопал.

Грек насторожился.

— Ничего, — успокоил его Марсель. — Это всего лишь прошел часовой. Мимо, как ты слышал. Продолжай…

— Спустя несколько дней, вечером, я должен был уйти из дома по делам. И совершенно случайно вернулся домой гораздо раньше, чем обещал. В комнате, смежной с балконом, я наткнулся на одну из служанок, и меня удивил ее испуганный вид. Я спросил ее — где Сирра? Она еще больше растерялась и ничего не смогла мне ответить. Страшное подозрение закралось мне в душу. Почти бегом бросился я к комнате дочери, и — о, ужас! — на диване рядом с Сиррой в самой непринужденной позе сидел герцог Бофор. Я опоздал. Моя дочь, моя единственная дочь, судя по некоторому беспорядку в ее одежде, наверняка уже побывала в объятиях этого животного. Не помня себя, я выхватил из ножен шпагу и бросился на негодяя. Но это подобие человека успело схватить Сирру и загородиться ею. Вместо его груди острие моей шпаги пронзило сердце моей бедной дочери…

Старик больше не мог продолжать свой рассказ. Он глухо зарыдал, закрыв лицо руками.

— Проклятие и позорная смерть тебе, Бофор! — с горяч¬ностью воскликнул глубоко возмущенный Марсель.

— Проклятие и смерть тебе, Бофор, — подлый убийца моего ребенка! — отозвался старый Абу Коронос дрожащим голосом.

В это время возле двери камеры послышался легкий шорох, как будто кто‑то силился открыть ее. Марсель и грек замерли. Очевидно, кто‑то подслушивал их.

В следующее мгновение ключ в замке повернулся, и дверь медленно распахнулась. На пороге показалась фигура высокой женщины в длинной белой одежде. Едва пробивавшийся сквозь маленькое окошечко свет луны придавал появлению таинственной фигуры еще более фантастический характер.

Оба узника с немым удивлением глядели на чудо, совершившееся на их глазах.

Женщина в белом бесшумно вошла к ним в камеру, а часовой удалился, даже не закрыв за ней дверь.

Наконец Марсель не выдержал и громко произнес:

— Ты кто? Привидение?

Женщина в белом приложила палец к губам, как бы советуя говорить тише.

Старец–грек, замерев, смотрел на таинственную даму округлившимися глазами.

Женщина почти вплотную подошла к заключенным.

— Марсель Сорбон, — шепотом произнесла она. — Не от¬чаи¬вайся, не падай духом. Час твоего освобождения близок…

— Но кто ты? — тоже невольно перейдя на шепот, потрясенно повторил Марсель.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Но знай, что я твоя покровительница. Жди терпеливо. Скоро, скоро окончатся дни твоей незаслуженной пытки. Я знаю, что ты заключен сюда во¬преки божеским и человеческим законам.

— Я благодарен тебе за твою доброту! — горячо заговорил Марсель. — И все‑таки… Живой ли ты человек или привидение Бастилии, о котором здесь ходят слухи? И почему ты пришла именно ко мне? Разве мало здесь других невинных страдальцев?

— Я не могу дать ответа на твои вопросы, — снова сказала женщина в белом. — Но верь мне — ты не погибнешь в Бастилии.

— Скажи мне, по крайней мере, что сталось с моей бедной матерью? Знаешь ли ты ее? Где она? — немного осмелев, продолжал вопрошать Марсель.

— О ней не беспокойся. В назначенный час ты увидишь ее.

— А Адриенна, где Адриенна? — с волнением спрашивал Марсель.

— Интонация твоего голоса лучше всяких слов говорит о том, что ты любишь ее. Не сомневайся и в любви Адриенны. Она по–прежнему тебе верна и ждет счастливой минуты, когда ты вырвешься, наконец, отсюда.

— О, благодарю, бесконечно благодарю тебя за эти слова!

— Будь готов в ночь с субботы на воскресенье. После полуночи наступит час твоего освобождения, — по–прежнему почти беззвучно заявила женщина в белом.

— Не будешь ли ты так добра и к этому почтенному старцу, которого ты видишь рядом со мной? — спросил Марсель. — Не дашь ли ты и ему на закате дней вдохнуть воздух свободы?

— Не беспокойся обо мне, сын мой! — запротестовал добрый старик. — Дни мои сочтены, и я с Богом в сердце закончу их здесь.

— В ночь с субботы на воскресенье в Бастилии будет большое торжество, и эта ночь принесет тебе свободу.

— И в эту ночь ты снова придешь ко мне? — спросил Марсель. — О, чем я заслужил твою заботу обо мне?

— Ты молод. Таким, как ты, нельзя бесплодно гибнуть в Бастилии. А кроме того, ты должен отомстить за свою мать.

— Твои слова исполнены благородства! — воскликнул грек. — Да осенит тебя благословение Божье, кто бы ты ни была! Спаси этого юношу, и он отомстит и за себя, и за меня.

Марсель решил приблизиться к незнакомке, чтобы лучше разглядеть ее. Он прянул вперед, но железная цепь со звоном натянулась, и он беспомощно повалился на свое убогое ложе.

Освещенная слабым молочным светом луны, таинственная незнакомка склонилась над Марселем и тихо проговорила:

— Да хранит тебя Небо!

Затем она медленно повернулась и направилась к выходу из камеры.

Марсель широко раскрытыми глазами смотрел ей вслед, чувствуя себя точно во сне.

Абу Коронос сердечно обнял его. Благородное лицо грека, обрамленное белой бородой, озарилось тихой радостью, а в глазах сверкнули слезинки.

— Ты снова увидишь лучезарную свободу, сын мой.

— И ты, Абу Коронос, уйдешь отсюда вместе со мной, — твердо сказал Марсель.

— О нет, сын мой! Я стар и болен. Заветнейшую цель моей жизни я поручил осуществить тебе. Час твоего освобождения будет счастливейшим часом моей жизни. Меня же оставь здесь — ждать приближения смертного часа. В следующую ночь я снова приду к тебе, чтобы досказать историю своей горемычной жизни. Спокойного сна, сын мой!

Женщина в белом, заперев на ключ камеру Марселя, неторопливо шла по мрачным коридорам Бастилии своей бесшумной походкой. Сквозняк шевелил ее вуаль, а белая одежда резко выделялась в царящем здесь мраке.

Старый сторож, поседевший на службе в Бастилии, завидев привидение, благоговейно перекрестился и низко поклонился, когда Женщина в белом поравнялась с ним.

То же делали и многочисленные часовые. Все они беспрепятственно пропускали Женщину в белом, пока она не скрылась из виду за углом последней башни.

IX. В ФАМИЛЬНОМ СКЛЕПЕ

Серафи де Каванак лежала в простом черном гробу посреди той самой комнаты, которая опостылела ей еще при жизни. У ее гроба, безмолвно плача, стояла на коленях Адриенна.

Безотрадна была жизнь несчастной Серафи, печален был ее конец. Ненасытный в своей алчности, герцог Бофор мог, наконец, торжествовать победу. Все желания его исполнились. Сестры больше не существует, сын ее Марсель заживо погребен в Бастилии. Казалось, герцогу нечего больше и желать.

Но нет! И этого ему было мало. С мрачным выражением лица вошел он в комнату покойной. С неудовольствием взглянул на коленопреклоненную Адриенну. Мельком окинул взглядом лежавшую в гробу сестру.

Несколько лакеев, ожидая приказаний грозного господина, молча топтались у открытых дверей.

— Унести этот гроб в склеп! — отрывисто приказал герцог.

— Сжальтесь, ваша светлость, умоляю вас! — воскликнула Адриенна. — Гроб еще нельзя закрывать. Госпожа де Каванак умерла только вчера, а мертвое тело предается, по христианской традиции, погребению только на третий день. Да и умерла ли она?.. Сам доктор как поглядит на лицо покойницы, так с сомнением качает головой…

Пропустив эти слова мимо ушей, герцог повелительным жестом подозвал лакеев и раздраженным тоном повторил:

— В склеп! Сколько раз вам говорить!

Лакеи беспрекословно повиновались и понесли гроб с телом Серафи в фамильный склеп герцогов Бофоров, который находился в подземельях замка. Там вдоль стен и прямо посередине подземных залов мрачно возвышались старые гробницы с останками представителей древнего рода. В глубине виднелась небольшая капелла с алтарем.

Когда гроб с телом Серафи был поставлен перед алтарем, один из слуг зажег две толстые восковые свечи перед иконостасом. Неверный, дрожащий свет слабо озарил только небольшое пространство вокруг алтаря. Остальная часть склепа по–прежнему тонула в глубоком мраке.

Адриенна тоже спустилась в склеп. И когда лакеи, установив гроб на постамент и прислонив к постаменту крышку, поспешили прочь из мрачного подземелья, Адриенна, собрав все свое мужество, осталась одна возле тела дорогой ей женщины.

Свет от восковых свечей падал на лицо усопшей. Смерть еще не успела исказить прекрасные черты бледного лица. На лице этом сохранялось серьезное и одновременно грустное выражение, как будто эта женщина, закрыв глаза, горевала перед незримым Судией о своей загубленной жизни. Чем пристальнее всматривалась девушка в это дорогое ей лицо, тем в ней больше росла и крепла уверенность, что Серафи не умерла…

Неожиданно в склепе послышались чьи‑то шаги. Адриенна испуганно вздрогнула и обернулась.

Каково же было ее изумление, когда в круг света вошел мушкетер Виктор, друг Марселя.

— Матерь Божья! — пролепетала Адриенна. — Как вы здесь оказались?..

— Я готов на все, лишь бы добиться правды, — решительно ответил Виктор, подходя к Адриенне. — Скажите, ради Бога, правда ли, что мать Марселя умерла?

— Сами смотрите… Вот она, Серафи де Каванак… — со слезами в голосе произнесла Адриенна, указав на гроб.

— Значит, это правда… — дрогнувшим голосом вымолвил Виктор.

— Она сама это сделала… Этой дорогой ценой она надеялась купить спасение и свободу своему Марселю, — пояснила Адриенна. — Ведь Марсель в Бастилии. О, скажите, Виктор, неужели нет спасения?

— Сначала мне надо разрешить одну загадку, — ответил мушкетер. — Вот смотрите… Это письмо я получил сегодня утром.

— Как? — воскликнула изумленная Адриенна. — Но ведь это почерк… Да–да, это почерк госпожи де Каванак… Как могло попасть это письмо к вам, если…

— В этом и загадка… Я нашел его сегодня утром в нижнем этаже своей квартиры, в комнате, где окна были открыты всю ночь. Письмо лежало на полу, словно кто‑то подбросил его туда. Я позвал слугу, но он ничего не видел и не слышал.

— Что же здесь написано, Виктор? Я не могу — слезы за¬стилают мне глаза…

— Здесь всего несколько слов. Они касаются и вас и меня. Хотя и относятся к Марселю. Слушайте! «Мушкетер! В ночь с субботы на воскресенье запаситесь лошадьми и ждите возле Бастилии. Возьмите с собой — но так, чтобы никто об этом не знал, — Адриенну Вильмон. Тайну этого письма не открывайте никому. После полуночи Марсель выйдет из Бастилии. Сделайте все, чтобы дать ему возможность бежать».

— И больше ничего?.. — спросила Адриенна, дрожа.

— Решительно ничего. Нет даже подписи.

Адриенна вдруг просветлела лицом.

— Неужели Марсель будет снова свободен?..

— Так вот! Я прошу вас, Адриенна, в назначенную ночь за час до полуночи ждать меня близ дворца. Я заеду за вами.

— Хорошо. Но я совершенно не понимаю, кто бы мог написать это письмо…

— Я сам не пойму… — ответил Виктор задумчиво. — Но, во всяком случае, я решил сделать именно так, как указано в этой записке.

— А вы не боитесь, что дворцовая прислуга опять набросится на вас?

— Ну, этих‑то я не боюсь. Больше всего меня страшит мысль, что письмо было написано раньше, чем госпожа де Каванак скончалась, и что теперь, когда эта благородная женщина ушла из жизни, все это уже невыполнимо…

— Но ведь она сама искала смерти, — возразила Адриенна. — Если бы у нее было намерение или какой‑то план освободить Марселя, то она, наверное, не рассталась бы с жизнью так поспешно…

— Тем не менее страшно и подумать, что смерть Серафи де Каванак может сорвать обещанное в письме бегство Марселя.

— Избави Бог! — воскликнула Адриенна. — Меня так вооду¬шевила мысль о возможности его освобождения… И вдруг — опять такое ужасное разочарование… Виктор, а вы не могли бы повидаться с Марселем?

— Увы, к нему никого не пускают. Ведь вы, наверное, слышали, что несчастные узники Бастилии полностью лишены права общения с внешним миром. Ни одна живая душа, за исключением тюремщика, не имеет права доступа к ним. А в случае с Марселем дело обстоит еще хуже. Комендант Бастилии генерал Миренон — послушный раб изверга Бофора…

— Говорите тише, ради Бога! Нас могут подслушать!

— Ну, о своем презрении к герцогу Бофору и генералу я готов говорить где угодно и во весь голос!

— Подумайте, по крайней мере, о том, что вы — единственный друг Марселя и должны беречь себя хотя бы ради его спасения.

— Как хотелось бы верить, что спасение возможно!

— Тише, во имя всего святого, тише! Сюда, кажется, кто‑то идет…

Действительно, в подземелье кто‑то спускался — слышны были отдаленные звуки шагов по лестнице.

— А вдруг это герцог… — в смертельном страхе прошептала Адриенна. — Спрячьтесь, умоляю вас, спрячьтесь скорее. Если он застанет вас здесь — вы погибли! Ради Марселя, спрячьтесь за эти саркофаги!

Виктор, хоть и без особой охоты, скрылся за старинными гробницами.

В следующую минуту из мрака показались два лакея, которые несли с собой инструменты.

— Что вы собираетесь делать? — взволнованно спросила Адриенна.

— Приказано закрыть гроб и поставить его в склеп вместе с другими гробами.

— Как? — с ужасом воскликнула Адриенна. — Без отпевания? Без благословения?

Слуги молча пожимали плечами.

— Не делайте этого, добрые люди! — взмолилась девушка. — Позвольте мне хотя бы еще одну ночь побыть у ее открытого гроба!

— Светлейший герцог изволил приказать… И мы должны все в точности и беспрекословно исполнить…

В ответ Адриенна лишь горько заплакала.

Лакеи накрыли гроб крышкой и прочно укрепили ее винтами.

— Чтобы вы не обижались на нас, — сказал один из слуг, — мы, пожалуй, оставим гроб на этом же месте еще на одну ночь.

После этих слов оба поспешно покинули склеп.

Мушкетер тотчас подошел к удрученной Адриенне.

— Я никак не могу примириться с мыслью, — шепотом сказала девушка, — что гроб уже заколочен. Мне все кажется, что госпожа де Каванак не умерла, а только уснула…

— Хотя ваше предположение весьма сомнительно, — ответил Виктор, — однако я вполне понимаю вас и глубоко сочувствую вам. А чтобы вас успокоить, я сейчас отвинчу и сниму крышку.

После довольно продолжительных поисков в склепе ему наконец удалось найти кем‑то когда‑то забытый гаечный ключ. С его помощью он быстро отвинтил винты, а затем снял и крышку.

— Я даже не могу себе представить горе и негодование Марселя, — задумчиво произнесла Адриенна, — когда он узнает, что мать погибла из‑за мерзких происков ее родного брата…

— Мы отомстим негодяю герцогу за все пережитые ею страдания! Я клянусь у этого гроба, что моя рука будет верной помощницей Марселю в этом святом деле — до тех пор, пока я сохраню способность владеть ею! — торжественно поклялся мушкетер.

— Я очень боюсь за вас, — в страхе произнесла Адриенна. — Ведь герцог всемогущ. Пока же я буду молить Святую Деву, чтобы Марселю удалось вырваться из Бастилии.

— Будем мужественны. В ночь с субботы на воскресенье все должно решиться, — сказал Виктор. — А пока — до свидания.

— Берегитесь, чтобы вас кто‑нибудь не заметил, — ответила девушка, подавая на прощанье мушкетеру свою маленькую ручку.

Виктор Делаборд вышел из капеллы, прошел через склеп и исчез во мраке.

Адриенна чутко прислушивалась. Но, слава Богу, все было тихо. Стало быть, мушкетера никто не заметил, и ему удалось благополучно скрыться в ночной тьме.

Адриенна снова осталась у гроба одна. Она не чувствовала особого страха, находясь возле тела той, которую привыкла любить и уважать с самого раннего детства.

Оставшись одна, Адриенна стала думать о Марселе. Он был ее первой любовью. Адриенна помнила его еще с тех пор, когда он учился седлать лошадь и брал первые уроки фехтования. Теперь ей предстояла новая встреча с ним. Адриенна знала, что он спрашивал о ней, интересовался, как она живет. Значит, он не забыл ее, даже, может быть, любит ее. Одна мысль об этом наполняла сердце девушки неизъяснимым блаженством.

Затем мысли Адриенны приняли несколько иное направление. Она вспомнила о загадочном письме, полученном Виктором. Если судить по почерку, письмо написано, несомненно, госпожой де Каванак. Не может быть, чтобы она написала его в промежутке между посещением Марселя в тюрьме и своей смертью. Но тогда как объяснить появление этого письма?..

Адриенна чувствовала, что не в силах понять ход событий. Она вообще чувствовала себя едва ли не больной после всех этих сложных интриг. Девушка присела на ступеньку алтаря, у самого гроба. Мало–помалу, незаметно для нее самой, веки ее сомкнулись. Усталость взяла верх. Голова ее склонилась к крышке гроба, и она уснула крепким сном.

X. ПРИДВОРНАЯ ОХОТА

Придворная охота, устроить которую герцог Бофор обещал королю, должна была состояться в старинном Венсеннском парке. Придворные вельможи не случайно выбрали для охоты именно это место. Громадный Венсеннский парк граничил с поме¬стьем богатого фермера д'Этиоля, супруга которого, прелестная Жанетта Пуассон, должна была, по желанию короля, присутствовать на охоте.

Герцог Бофор, генерал Миренон и королевский камердинер Бине прекрасно знали, с каким нетерпением ждет заинтригованный король этой охоты, и, со своей стороны, старались еще больше разжечь в Людовике XV новую страсть.

На охоту в Венсеннском парке был приглашен не только весь двор, но и все аристократическое общество Парижа.

Ростовщик д'Этиоль, получив вместе с супругой приглашение на охоту, очень возгордился выпавшей на его долю честью присутствовать на королевской охоте наравне с представителями самых аристократических фамилий. Что же касается госпожи д'Этиоль, то она хорошо понимала истинную причину этого неожиданного внимания к ее близорукому и тщеславному мужу, но до нужного момента хотела благоразумным молчанием обеспечить себе полную свободу действий.

Генерал Миренон лично заехал в поместье д'Этиоль, чтобы сопроводить супругов к месту охоты. Такое исключительное внимание высокопоставленного генерала окончательно привело в восторг тщеславного ростовщика.

Улучив удобную минуту, генерал сделал комплимент госпоже д'Этиоль и ее очаровательной амазонке.

— Сегодня вы — прелесть! Я — у ваших ног! — льстиво шепнул генерал, почтительно целуя руку молодой женщины, которая, по его мнению, в самом недалеком будущем станет фавориткой короля. — Как я счастлив, что на мою долю выпала честь проводить вас на сегодняшнюю охоту. По большому секрету могу сообщить вам, что его величество сгорает от нетерпения увидеть вас…

— Охотно верю вам, генерал, — лукаво улыбаясь, ответила госпожа д'Этиоль. — А помните ли вы, как на маскараде в городской ратуше ко мне подошел цыган–предсказатель?

— Я так внимательно следил за вами, что, конечно же, не мог не заметить этого…

— Так вот, этот странный цыган предсказал мне, что если на сегодняшней охоте со мной или с моей лошадью не случится какое‑нибудь несчастье, то я буду носить корону. Подумайте только, генерал, какие широкие горизонты, какое огромное поле деятельности развернется передо мной! Не скрою от вас, что не без трепета жду я результатов сегодняшней охоты: ведь меня ждет либо смерть, либо корона…

— Я надеюсь, вы разрешите мне все время быть подле вас, чтобы отвести от вашей прелестной головки малейшую опасность и помочь вам овладеть короной, — с изысканной вежливостью предложил генерал Миренон.

В эту минуту в гостиную вошел сам д'Этиоль и пригласил коменданта Бастилии перед отъездом на охоту отведать вина из своих собственных погребов.

Миренон предложил руку госпоже д'Этиоль, и все трое перешли в столовую. Лакей подал им бокалы, наполненные дорогим, хорошо выдержанным вином.

— Я пью за осуществление ваших прекрасных стремлений! — торжественно произнес генерал, обращаясь к госпоже д'Этиоль.

Между тем пора было отправляться в путь. Госпожа д'Этиоль попросила мужа распорядиться насчет лошадей.

— Не забудь! — крикнула она ему вслед. — Сегодня я еду на белом иноходце. — Затем, воспользовавшись отсутствием мужа, она поинтересовалась у господина Миренона: — Правда ли, генерал, что у нашего милостивого короля сердце… не совсем свободно?

— Если вы имеете в виду, что его величество женат, то, конечно, не свободно.

— Я вовсе не имею в виду брачную жизнь короля, — заявила госпожа д'Этиоль. — Мне говорили, что его величество давно уже подарил свою любовь одной женщине…

— Такого факта я не знаю, — ответил Миренон, пожав плечами.

— Говорят, что его величество до сих пор не в силах забыть предмет своей пылкой юношеской страсти. Говорят, он до сих пор верен этой первой любви. И, дескать, несмотря на всевозможные развлечения, балы и празднества, он не может забыть первую избранницу своего сердца, которую ему так и не суждено было назвать своей…

— Однако вы рассказываете мне новости, которых я никогда не слышал при дворе, — с озадаченным видом признался генерал. — Но все это так интересно, что я прошу вас рассказать мне эту историю подробней.

— К сожалению, я уже разболтала вам все, что знала. Упорно говорят еще о том, что король так никогда и не овладел предметом своей любви.

— Быть может, вы имеете в виду герцогиню де Шато Ру, скончавшуюся несколько лет тому назад?

— Нет–нет, генерал! Она не герцогиня! Еще задолго до герцогини у короля в юности было сильное увлечение, и вот именно ее, эту женщину, предмет своей единственной и искренней любви, он не может забыть до сих пор.

— В таком случае ваша задача состоит в том, чтобы заставить его забыть о той, овладеть которой ему не удалось. Настоящее всегда легко побеждает прошлое.

— О, не говорите так, генерал! На былом зачастую лежит столь сильная печать очарования, что бороться с ним — трудная задача…

— Никакая задача не может быть трудна для вас! — едва успел сказать комендант Бастилии, как в столовую вошел ростовщик и своим появлением прервал их интимный разговор.

— Итак, лошади готовы! Идемте, господа! — с очаровательной любезностью произнесла госпожа д'Этиоль, направляясь к выходу, где их ждали оседланные лошади.

Госпожа д'Этиоль легко, без посторонней помощи, вскочила в седло своей красивой белой лошади. Генерал Миренон и ростовщик, также усевшись на лошадей, поехали слева и справа от прелестной наездницы, а ее берейтор замыкал кавалькаду.

Почти в это же время из Венсеннского дворца выехал и король со своей свитой. Звуки охотничьих рогов далеко разносились по лесу, а охотники, егеря и лесничие занимали исходные позиции.

Король ехал рядом с герцогом Бофором. Сразу позади них следовали графы д'Аржансон и Монрэпуа. Маршал Ришелье поехал в обход.

Короля сопровождал также и Бине, его доверенный камердинер, никогда ни на шаг не отлучавшийся от него. Именно Бине, этот хитрый и пронырливый придворный слуга, был истинным инициатором сближения короля с госпожой д'Этиоль. Это он сговорился с ее матерью, это он обратил внимание коменданта Бастилии на чарующую красоту молодой жены ростовщика.

Король был в прекрасном расположении духа. Должно быть, предстоящее свидание с «итальянкой» в немалой степени было причиной такого настроения.

— Вы, надеюсь, не забыли вашего обещания, кузен? — спросил Людовик XV герцога Бофора. — На сегодняшней охоте должна присутствовать красавица- $1итальянка», очаровавшая нас на балу в городской ратуше…

— Я с большим нетерпением жду ее, ваше величество, — почтительно ответил Бофор.

— Бине говорил мне, что эта дама — госпожа д'Этиоль.

— Ее муж — ростовщик, ваше величество.

— В таком случае мы можем назначить его нашим главным поверенным…

— И пошлем, скажем, в город Лион… — добавил Бофор.

— Совершенно верно, герцог, — согласился король. — Но что это за шум? Взгляните‑ка туда…

В боковой аллее, очевидно, случилось нечто неожиданное. Всадники со всех сторон спешили туда. Там уже собралась целая толпа.

— Что там такое, Бине? — спросил король подъехавшего камердинера.

— Белая лошадь понесла какую‑то даму, ваше величество, — ответил Бине.

Оказалось, что молодая и горячая лошадь госпожи д'Этиоль, испугавшись безобразного выкорчеванного пня, встала на дыбы, едва не сбросив наездницу. Когда же генерал Миренон, д'Этиоль и берейтор попытались схватить испуганное животное под уздцы, лошадь, еще более испугавшись, шарахнулась от них и, не разбирая дороги, галопом понесла наездницу через кусты.

— Конь может сбросить всадницу! — воскликнул король. — Кто эта дама?

— Госпожа д'Этиоль, — растерянно ответил герцог Бофор.

Король и все его окружение замерли на месте, глядя на бешеные прыжки испуганного животного. Жизнь наездницы висела на волоске — это понимали все. Однако все от ужаса словно оцепенели.

Но вот один придворный камер–юнкер, недавно появившийся в свите короля, отважно бросился наперерез взбесившемуся скакуну и ловким движением ухватился за узду и почти повис на ней. Да и госпожа д'Этиоль опомнилась и что было сил натянула поводья. Распаленное животное сделало еще несколько прыжков, однако сильная рука смелого камер–юнкера не выпустила узды и заставила скакуна повиноваться ему.

— Ах, какой молодец! — воскликнул король. — Кто этот храбрый, находчивый юноша?

— Это молодой Шуазель, ваше величество, — без особого восторга ответил Бофор.

Красавица–амазонка с любезной улыбкой поблагодарила молодого человека за услугу. Она, должно быть, уже вполне овладела собой и довольно уверенно держала поводья все еще возбужденной, вздрагивающей лошади.

Подбежавший берейтор хотел снять госпожу д'Этиоль с лошади, но та, судя по ее жесту в сторону короля, пояснила, что по этикету король должен сойти с коня первым.

Догадавшись об этом, король крикнул:

— Господа! Прошу спешиться!

Лошадь его величества придержали, и Людовик XV ступил на траву. То же поспешила сделать и вся свита короля.

Только теперь госпожа д'Этиоль сочла удобным сойти со своей лошади и передать ее берейтору. Легкая бледность покрывала черты ее лица, но это сделало ее красоту еще привлекательней.

Король, герцог Бофор и граф Монрэпуа направились к ней.

— Нас глубоко взволновало зрелище, невольными свидетелями которого нам пришлось оказаться, — объявил король, обращаясь к госпоже д'Этиоль.

— Мне очень досадно, ваше величество, что я послужила невольной причиной этой неприятной заминки в самом начале охоты, — слегка покраснев, ответила госпожа д'Этиоль, поклонившись королю.

— Мне лично этот случай доставил еще одну возможность полюбоваться вами, — продолжал Людовик. — Однако теперь уже не стоит садиться на коней. Гораздо лучше пройтись пешком. В той стороне есть охотничий домик… Там вы могли бы отдохнуть после пережитых вами тревожных минут.

Сказав это, король обернулся к следовавшим за ним придворным и громко произнес:

— На охоту, господа! Мы присоединимся к вам чуть позже…

Вся свита отправилась на охоту. Даже герцог Бофор повернул свою лошадь в гущу леса. С королем и госпожой д'Этиоль остались только королевский камердинер Бине, придворный камер–юнкер Шуазель и два дежурных пажа.

Ростовщик д'Этиоль тоже выразил было желание следовать за женой, однако герцог Бофор, внимательно за ним следивший, остановил его прямо на краю лесных зарослей и заговорил с ним. Честь разговаривать с герцогом на виду у всех была слишком велика, чтобы Норман д'Этиоль мог устоять.

Бофор и Миренон, подметив тщеславие ростовщика, ловко воспользовались его слабой струной — они увлекли его охо¬титься на оленя, который, по словам лесника, забился в ближайшую чащу.

Между тем охота продолжалась — звучали охотничьи рога, то тут то там раздавались выстрелы, со всех сторон доносился лай собак.

Шуазель, Бине и пажи шли на значительном расстоянии от короля, чтобы не мешать его беседе с очаровательной наездницей.

— Я очень рад снова видеть вас, сударыня, — говорил король. — Благополучно окончившееся приключение обернулось для меня счастьем, так как доставило мне возможность видеть вас рядом и разговаривать с вами безо всяких помех.

— Я до сих пор не могу понять, чем я заслужила милостивое внимание вашего величества, — ответила Жанетта д'Этиоль, в кокетливом смущении наклонив голову.

— Надеюсь, сударыня, — продолжал король, — вы не будете против, если я отниму у вас часок времени, чтобы провести его в вашем милом обществе… Но вы, кажется, ищете глазами вашего супруга? Он у вас ростовщик, не так ли? Я думаю, сударыня, вам следовало бы занимать гораздо более почетное положение в обществе…

Беседуя таким образом, король и Жанетта д'Этиоль вошли в лесную беседку.

Пажи подвинули им кресла и встали снаружи по бокам входной двери. А камер–юнкер Шуазель и камердинер Бине прогуливались поблизости от беседки и любовались лошадьми, которых держали под уздцы королевские конюхи.

Король и Жанетта остались в беседке наедине.

— Я желал бы, сударыня, чаще видеть вас при дворе, — говорил король. — А в данный момент я больше всего хотел бы знать, позволите ли вы мне назвать вас своею…

— Не сердитесь на меня, ваше величество, за мое молчание, — стыдливо опустив дивные глаза, проговорила Жанетта, — но совершенно неожиданное милостивое внимание ко мне вашего величества несказанно смущает меня…

— Я высказываю только свое желание, — не без тревоги в голосе произнес король.

— Я с детства привыкла считать желания вашего величества приказами и очень рада этому. Но не слишком ли просто звучит для того высокого положения, какое ваше величество предназначает мне, мое скромное имя: Жанетта д'Этиоль?

— Вы находите в этом препятствие для представления двору? Ну, это маленькое препятствие легко можно устранить. Чтобы доказать вам мою благосклонность и искреннее расположение, могу сказать вам, что накануне вашего представления двору вам будет пожалован титул маркизы де Помпадур.

Большие чудные глаза Жанетты д'Этиоль заискрились нескрываемой радостью. Она подошла к королю и попыталась было опуститься перед ним на колени, однако король Людовик милостиво поднял ее.

— Бесконечно благодарю вас, ваше величество, за это доказательство вашей ко мне благосклонности, — произнесла она дрогнувшим голосом.

— Я очень рад, маркиза, что эта безделица радует вас, — ответил король. — Однако можно занимать очень видное положение в свете и в то же время жить безотрадной жизнью. Такова, например, моя жизнь. Несмотря на весь блеск и пышность, окружающие меня, я чувствую себя совершенно одиноким. У меня нет ни одного человека, которого я действительно мог бы назвать близким…

Людовик умолк, взгляд его устремился вдаль, на лице появилось выражение бесконечной грусти.

— Я и в юности, — заговорил он вновь, — чувствовал себя очень одиноким. Правда, в ранней юности было короткое время, которое можно считать прекрасным, но, увы, оно прошло и не возвратится больше никогда… Однако, что это я предался грустным размышлениям? — улыбнулся король. — Мои доктора утверждают, что следует избегать мрачных меланхолий, вредных для здоровья… Обращаете ли вы внимание на звуки охотничьих рогов и крики? Охота, судя по всему, приближается сюда. Пойдемте взглянем на охотничьи трофеи.

Неподалеку от беседки была поляна, на которой был сборный пункт охотников. Герцог Бофор, генерал Миренон, маршал Ришелье и большинство придворных уже толпились на поляне. Ростовщик д'Этиоль все еще где‑то гонялся за оленем.

Король и сияющая госпожа д'Этиоль подошли к охотникам. Придворные, жадно ловившие выражение лица короля и его спутницы, тотчас догадались, что на горизонте восходит новая звезда.

Герцог Бофор, согласно церемониалу, должен был доложить королю об убитой дичи и о том, куда загнана самая интересная дичь, оставленная на конец охоты.

Генерал Миренон, пользуясь тем, что король заговорил с герцогом Бофором, улучил минуту и подошел к госпоже д'Этиоль.

Как раз в это время Людовик приказал подать себе лошадь и, обращаясь к генералу Миренону, сказал так громко, чтобы все присутствующие могли слышать:

— Будьте любезны, генерал, проводите госпожу маркизу де Помпадур к ее лошади. Маркиза была так мила, что пообещала мне принять участие в окончании сегодняшней охоты.

Весь двор с почтительным вниманием устремил свои взгляды на новую маркизу.

— Позвольте мне первому, маркиза, принести мои поздравления, — сказал генерал, провожая Жанетту к ее лошади. — Цыган–предсказатель на балу в городской ратуше оказался совершенно прав. Перед вами дорога к величию и блеску. Первый шаг уже сделан. Я уверен, что не пройдет и месяца, как вы будете у цели…

— Не скрою, генерал, что вполне разделяю ваши надежды, — ответила новоиспеченная маркиза. При этих словах ее чудные лучистые глаза загорелись твердой, непреклонной решимостью, которая не знает никаких преград, не отступает ни перед кем и ни перед чем.

Дочь мясника Жанетта Пуассон поставила перед собой цель занять место рядом с его величеством королем Франции.

XI. НАСЛЕДСТВО ГРЕКА

Марсель после посещения его камеры таинственной Женщиной в белом ни на секунду не мог отделаться от мучившего его вопроса — кто скрывался под видом этой дамы?..

Но сколько бы он ни думал об этом, он так и не смог прийти к какому‑нибудь определенному ответу на свой вопрос. Оставалось только присоединиться к распространенному здесь мнению и считать, что это было привидение Бастилии. Здешние часовые и тюремщики в один голос говорили о существовании привидения как о неоспоримом факте.

В ночь с субботы на воскресенье Марселя ждала свобода. Однако он только недоверчиво качал головой. Мрачно глядя на железное кольцо, сжимавшее его руку, и тяжелую цепь, приковывавшую его к стене, Марсель сильно сомневался в возможности побега. Как освободиться от этой цепи? Как вырваться из этих толстых каменных стен, и днем и ночью бдительно охраняемых часовыми?..

В долгие часы тревожных размышлений не раз вставал перед ним образ Адриенны, славной девочки, подруги его детства, превратившейся теперь в настоящую красавицу. Ему казалось, что появление таинственной Женщины в белом имеет какую‑то связь с Адриенной…

Итак, скоро он будет свободен и снова увидит Адриенну. Отныне он считал своим священным долгом, как только окажется на свободе, вырвать мать и Адриенну из разбойничьего гнезда герцога Бофора и увезти их в какое‑нибудь безопасное убежище. Лишь выполнив эту священную задачу, начнет он осуществлять давно задуманную месть. Ни богатство, ни всемогущество Бофора не спасут его…

Бежать Марсель, по словам Женщины в белом, должен в ночь с субботы на воскресенье. А сейчас был только четверг.

Марсель с нетерпением считал каждый час, приближавший его к свободе. Дни тянулись мучительно медленно. Скорее бы наступила очередная ночь да пришел бы к нему в гости старик Абу Коронос, который еще не досказал историю своей жизни…

Наконец явился тюремщик с вечерней поверкой. В галерее сменились часовые. Настала ночная тишина.

Грек вынул камни из стены, с трудом прополз в дыру и присел на койку рядом с Марселем. Старческая слабость одолевала грека все сильней.

— Скажи мне, Бога ради, — спросил Марсель, поздоровавшись с Короносом, — как ты объясняешь появление этой Женщины в белом?

— Я все время думаю об этом, сын мой, — слабым голосом ответил старик. — У тебя, очевидно, есть родные или друзья, которые задались целью во что бы то ни стало освободить тебя… Я от всей души молю всемогущего Господа Бога, чтобы эта попытка удалась. Вот и все, что я тебе могу сказать. Кто скрывается под видом этой дамы, я точно так же, как и ты, не представляю. Несомненно лишь то, что она приходила сюда исключительно ради тебя. И мне кажется, она приходила по чьему‑то поручению… Скажи‑ка, жив ли еще твой отец?

В ответ Марсель задумчиво покачал головой.

— Ах, Абу Коронос, — промолвил он после некоторого колебания. — Я ведь не только не знаю, жив ли он, но я не знаю даже, кто он.

— Как? — изумился старик. — Не знаешь даже имени?..

— Я никогда ни у кого не спрашивал об этом, и никто мне о нем не говорил…

С минуту Абу Коронос молчал, но затем, дотронувшись до руки Марселя, сказал:

— Я понимаю, ты из деликатности не тревожил свою мать расспросами… Но рано или поздно, сын мой, ты все узнаешь.

И снова старик задумался, а потом, как бы очнувшись, заговорил своим слабым, тихим голосом:

— Недолго осталось нам быть вместе. И не потому, что ты, возможно, скоро вырвешься из Бастилии, а потому, что я очень ясно чувствую приближение смерти. Я охотно готов умереть, так как всемилостивейший Господь на закате моих дней исполнил мое последнее желание — ниспослал мне наследника в твоем лице. Ты доведешь до конца святое дело мести герцогу Бофору. Смерть для меня является теперь лишь избавлением от постоянного горя, непрерывных страданий и злой неволи. Ведь с того злосчастного вечера, когда я в Венеции своими собственными руками убил моего единственного ребенка, дальнейшее мое существование стало совершенно безотрадным, лишенным всякого смысла и назначения. Муки и безысходное горе преждевременно состарили меня.

— Я глубоко сочувствую тебе, Абу Коронос, — дрогнувшим голосом проговорил Марсель.

— А герцог? Герцог остался в живых, — саркастически усмех¬нулся грек. — Бесстыдно и нагло украл честь моей дочери, а потом, жалкий трус, защитил свою мерзкую жизнь ее телом. Когда я, как безумный, бросился к моей Сирре, истекавшей кровью, негодяй воспользовался моментом и постыдно сбежал из моего дома. Всех слуг я тотчас разослал за докторами, а сам, убитый горем, опустился на колени у изголовья умирающей дочери. Но что я мог сделать? Я только с ужасом смотрел, как мое дитя умирает… Перед смертью Сирра простила меня, примирилась со мной. Слишком поздно приехавшие доктора ничего не смогли сделать. Она тихо скончалась у меня на руках. Так я окончательно осиротел. Беспросветное одиночество ждало меня в будущем. К тому же вся дальнейшая жизнь была отравлена сознанием, что я собственными руками убил свою дочь… А что же сделал Бофор? На следующий день Бофор отправился к мест¬ным властям и обвинил меня в убийстве родной дочери. Он рассчитывал, что после смерти Сирры ему останется лишь устранить меня с дороги и тогда… тогда все мои богатства перейдут к нему.

— Неужели и в этом случае им руководила лишь алчность? — с сомнением спросил Марсель.

— Тебе кажется это невероятным, сын мой? Слушай дальше, и ты согласишься со мной. Я, в свою очередь, пошел во дворец дожей. Главой Венецианской республики был в то время благородный старец Луиджи Гримани. Когда я, будучи в полном отчаянии, упал к его ногам, чтобы сознаться в своей вине, он тотчас поднял меня, подал мне руку и стал утешать. Однако беседа с дожем не избавила меня от тяжкой необходимости предстать перед венецианскими инквизиторами, перед мрачным Советом Трех. И они сразу же отдали распоряжение заточить меня в темницу.

— Неужели никому и в голову не пришла мысль наказать истинного преступника? — воскликнул Марсель.

— Нет. Бофору удалось доказать, что с точки зрения закона, с юридической, так сказать, стороны, он совершенно прав и вся вина ложится исключительно на меня одного. Но и этого мало! Он осмелился явиться ко мне в тюрьму. Ты, может быть, думаешь, что он пришел покаяться, попросить у меня прощения? Ничего подобного! Он пришел лишь затем, чтобы предложить мне спасение и свободу в обмен на мои десять миллионов пиастров. Он долго доказывал мне, что эти деньги в моем положении все равно не имеют никакой цены, так как мне не избежать смерт¬ной казни за детоубийство.

— И у него хватило дерзости и наглости явиться к тебе с подобными предложениями! — в негодовании воскликнул Марсель. — Да, теперь я вполне согласен с тобой — только гнусная алчность руководит этим человеком…

— Верь мне, сын мой, что и по отношению к тебе им руководит все та же алчность. И мать твою он преследует лишь из‑за ее части наследства Бофоров… Но слушай дальше. Я едва владел собой, слушая этого негодяя. Презрение и яростный гнев душили меня. В ответ на его вымогательство я плюнул ему прямо в физиономию. Не добившись от меня миллионов и получив этот плевок, герцог пообещал жестоко отомстить мне. И вот теперь я должен сознаться, что он сдержал свое обещание… А тогда… Тогда я измучился в ожидании следствия. А когда оно наконец началось, то я убедился, что в лице дожа я нашел мудрого защитника. Под его влиянием и судьи начали склоняться к мысли, что я непреднамеренно пролил кровь дочери. И дож, и судьи видели мои нравственные муки. И вот однажды ночью дож объ¬явил мне, что я свободен, но по приговору суда должен в течение трех дней со всем своим имуществом непременно покинуть Венецию… Откровенно говоря, такой приговор глубоко огорчил меня — ведь меня лишали возможности молиться на могиле моей дочери… Выйдя из темницы, я прежде всего отыскал ее могилу. Она была похоронена на одном из маленьких уединенных островов, составляющих территорию Венеции. Горячо помолившись над ее одинокой могилой и сказав ей последнее «прости», я возвратился в город. На следующий день я взял из банкирских домов мои вклады вместе с процентами, обменял все деньги на золото, нанял слуг для предстоявшего мне путешествия, купил десяток мулов и навьючил их моим золотом, зашитым в кожаные мешки. И в срок, предписанный мне судом, навеки покинул Венецию, оставив там самое дорогое мое сокровище — моего ребенка, мою любимую Сирру. Отныне моим единственным желанием было поехать в Париж и непременно отомстить герцогу Бофору.

— И что же? — заинтересованно сказал Марсель.

— Поначалу мое путешествие было вполне благополучным. После нескольких недель пути мы достигли небольшого городка Павий. Здесь один из моих слуг подслушал в трактире разговор обо мне каких‑то подозрительных типов и предупредил, чтобы я не продолжал свой путь. Каким‑то образом, сказал он, многим стало известно, что я везу с собой немалые богатства… Само по себе золото после смерти дочери утратило в моих глазах свою ценность, но оно необходимо было для мести Бофору. Я стал настороженнее относиться к слугам и к различным встречным, однако путешествия решил не прерывать, помня о том, что я хорошо вооружен и при случае сумею постоять за себя… Итак, после суточного отдыха в Павии мы снова пустились в путь. На следующий вечер, миновав город Берегардо, мы расположились на ночлег на берегу реки Тичино. Этой‑то ночью на мой маленький караван и напала шайка разбойников. Как я позже узнал, это были наемные убийцы, посланные Бофором. На сей раз мне, правда, удалось обратить их в бегство. Но, воспользовавшись стычкой с разбойниками, сбежали мои слуги, прихватив с собой кожаный мешок с золотом… Оставшись в одиночестве и вполне понимая опасность такого положения, я немедленно погнал своих мулов к небольшому притоку Тичино, речке Тичинелло, и под покровом ночи один за другим утопил все мешки с золотом в реке. Никто не видел моей лихорадочной работы. Я хорошенько запомнил это место — там как раз стояла могучая пиния. Как ни в чем не бывало, поутру я отправился вместе с мулами в дальнейший путь. На следующую же ночь разбойники вместе с некоторыми моими бывшими слугами вновь напали на меня. Тогда я, оставив им мулов, спасся бегством. Счастливый случай свел меня с отрядом карабинеров, и вместе с ними я без дальнейших приключений продолжил свой путь. Таким образом я сохранил свои сокровища и ускользнул из рук моих преследователей.

— Но ведь ты утопил богатства в реке, а говоришь — сохранил!

— Сейчас я расскажу тебе, сын мой, каким путем я думал возвратить свои миллионы…

— Так они до сих пор лежат на дне реки? — в изумлении спросил Марсель.

— Да, Марсель. Там они и лежат уже много–много лет… Но слушай дальше. Я пересек границу Франции и остановился отдохнуть в маленьком приграничном городке Шамбери, лелея все ту же мысль — как можно скорей добраться до Парижа, предстать перед лицом короля, обличить гнусного обольстителя моей несчастной дочери и потребовать беспристрастного суда над ним. Но в первую же ночь моего пребывания в Шамбери на меня напали слуги герцога и связали по рукам и ногам. Затем явился и сам герцог, требуя от меня признания, куда я спрятал золото. «Гнусный убийца моей дочери! — кричал я ему в ответ. — Никогда не вырвать тебе у меня эти сведения! Близок час моего мщения! Тебя постигнет справедливая кара!» Но он лишь злобно засмеялся в ответ. «Держите крепче собаку–грека! — приказал он своим наемным негодяям. — Он в моем присутствии убил свою дочь. Он бежал из Венеции, но отсюда ему не уйти. В тюрьму его!» Вот так я и попал в тюрьму. — Старик горько покачал головой. — Моя месть никогда уже не настигнет изверга. Он еще раз приходил и предлагал открыть ему место, где спрятано золото, но я ответил ему, что до конца дней моих он не услышит от меня ничего, кроме самых страшных проклятий… Тогда он приказал перевезти меня в Париж. И тут грек–собака, как он меня называл, попал в Бастилию, откуда нет возврата. Долгие годы томился я здесь, в моей душной келье. Мучительно долгие годы ждал я возможности поручить кому‑нибудь святое дело мести… И вот наконец судьба послала мне тебя, сын мой, — такую же жертву алчности проклятого Бофора, как и я. В этом я вижу волю всемогущего провидения. Я горячо благодарю Небо за это первое и единственное доказательство его милости ко мне. Хотя часы моей жизни сочтены, у меня хватило сил передать тебе святое дело мести. Поклянись же, Марсель, что исполнишь завещанное тебе дело… Проклятие и смерть тебе, Бофор, гнусный убийца моего ребенка!

— Клянусь тебе в этом, Абу Коронос! — торжественно провозгласил Марсель, подняв вверх правую руку с гремящей цепью и сложив пальцы для присяги. — Я буду исполнителем твоего завета — мести герцогу Бофору. Эту месть отныне я буду считать своим священным долгом!

— Ты дал мне клятву, и теперь я могу спокойно умереть, — устало произнес Абу Коронос. — В этот полночный час я усыновляю тебя и назначаю моим единственным наследником. Все мои богатства отныне ты должен считать своими. При первой же возможности достань мои сокровища со дна Тичинелло.

— Для святого дела мести, Абу Коронос, мне достаточно моей молодости и силы. Золота же твоего мне и вовсе не надо.

— Обещай мне, Марсель, что ты исполнишь мою просьбу, — добудешь сокровища со дна реки и станешь считать их своими. В борьбе с могущественным герцогом эти деньги помогут тебе так, как ты себе и представить не можешь.

— Ну, если ты настаиваешь, что ж, пусть будет по–твоему.

— Выслушай же еще мои советы и указания. Силы мои угасают так быстро, что мне не протянуть и нескольких дней. Я уже говорил тебе, что в том месте, где я опустил на дно крепкие мешки из звериных шкур, росла пиния. Возможно, она срублена или засохла. На этот случай знай, что место это находится ровно в пяти тысячах шагов от места впадения Тичинелло в Тичино. Там эта маленькая речка делает поворот… Теперь о том, как достать мешки со дна, — я и об этом подумал. Тяжелые мешки годами заносило речным песком. Теперь нелегко будет поднять их.

— Какой же способ ты придумал?

— Речка Тичинелло не широка и не глубока. Ее легко можно отвести в другое русло. Тогда на дне прежнего русла ты и откопаешь из песка и ила твое золото. Не благодари меня, сын мой, за это наследство. Все, чем я владел, теперь твое. Мои желания сводятся лишь к тому, чтобы эти деньги помогли тебе добиться счастья и осуществления всех твоих желаний. Несмотря на то, что один мешок похитили слуги, на дне Тичинелло лежит еще около десяти миллионов пиастров. В твоих руках это будет большая сила. И я горячо благодарю Небо, ниспославшее в твоем лице такого достойного наследника. Теперь я спокойно умру… Прими же мое благословение, сын мой! — совершенно ослабевшим голосом закончил Абу Коронос.

Марсель склонил перед ним голову, и старец торжественно опустил на нее свои дрожащие от слабости руки.

— Теперь, сын мой, настало время прощаться… — растроганно сказал старик, подавая Марселю обе руки.

— Ведь завтра всего еще пятница, — напомнил Марсель.

— Да, пятница… Но я чувствую, что буду не в силах больше прийти к тебе… А ты тоже не можешь прийти ко мне из‑за цепи. Благодарение Богу, я все успел рассказать тебе, все передать. Теперь ты знаешь, почему я повторяю и повторяю слова: «Проклятие и смерть тебе, Бофор, гнусный убийца моего ребенка!»

Затем Марсель и старик распрощались, и грек пробрался в свою келью. А затем оба, каждый со своей стороны, вставили вынутые камни в стену.

XII. ПРАЗДНИК В БАСТИЛИИ

В ночь с субботы на воскресенье в Бастилии был назначен праздник по поводу очередной годовщины коронации Людовика XV. В этот вечер всем военным, не исключая и солдат, несущих караул в Бастилии, от имени короля раздавались вино, деньги и угощения. Денег на каждого из солдат приходилось по одному франку, а вина и еды полагалось вдоволь. Для офицеров в этот вечер устраивался ужин в Луврском дворце в Париже и в Версальском дворце.

Для гарнизона Бастилии, состоявшего из ветеранов и инвалидов, праздник устраивался тут же, в крепости. Инспектор Бастилии по распоряжению коменданта, уехавшего в Версаль, должен был руководить развлечениями низших чинов.

В просторном помещении гауптвахты шел пир горой. В нем принимал участие весь гарнизон за исключением часовых, но и им время от времени подносили чарки с вином, чтобы и они хотя бы отчасти могли участвовать во всеобщем торжестве.

С наступлением ночи оживление пировавших в гауптвахте старых солдат, разгоряченных вином, возросло необычайно. Несвязные песни и тосты то и дело раздавались в тишине темной и теплой ночи, окутавшей землю.

Из боковой калитки дворца герцога Бофора около одиннадцати часов вечера крадучись выскользнула на улицу стройная молодая девушка. Большой темный платок покрывал ее голову и плечи. Оказавшись на улице, она остановилась и начала прислушиваться. Вскоре ей послышался цокот копыт по мостовой. Вслед за этим на углу улицы она различила силуэты двух лошадей и всадника, державшего в поводу свободную лошадь. Остановив лошадей на перекрестке, всадник спрыгнул с седла. На нем были темный плащ и широкополая шляпа. Девушка быстро пошла к нему навстречу.

— Это я, Адриенна, — прошептала она.

— Я узнал вас, — ответил ей Виктор Делаборд. — Нам пора в путь.

— Я вся дрожу от волнения: мне мерещатся какие‑то ужасы, — призналась мушкетеру Адриенна.

— Будем надеяться на благополучный исход… Во всяком случае, наше участие в этом деле ограничивается тем, что мы предоставляем Марселю возможность тотчас бежать, едва он вырвется из крепости.

— О, если бы знать заранее, как это все будет, чтобы не сделать какой‑нибудь непоправимой ошибки, — прошептала Адриенна с тревогой в голосе.

— В Бастилию пойду я, — сказал Виктор.

— А меня вы не берете с собой?

— Что вы! Разве вы не знаете, как тщательно охраняется крепость? Впрочем, быть может, сегодня, в связи с праздником там будут какие‑нибудь послабления… Однако нам нельзя терять ни минуты.

Мушкетер пошел вперед, ведя в поводу лошадей, а Адриенна молча последовала за ним. Скоро они миновали черту города и пошли по широкой улице, ведущей к Бастилии. Здесь все было тихо и пустынно.

Подойдя к крепостному рву, они свернули в сторону от большой дороги и в небольшой рощице привязали своих лошадей.

— Останьтесь здесь, — сказал Виктор дрожавшей от страха и нетерпения Адриенне и пошел к подъемному мосту, отделявшему Бастилию от внешнего мира.

Когда часовой окликнул его, Виктор распахнул плащ, чтобы почтенный ветеран мог видеть мундир мушкетера.

— У тебя, наверное, нет вина? — спросил Виктор.

— Что вы, что вы, господин мушкетер, — с пьяной улыбкой ответил старый солдат, указывая на стоявший у ворот кувшин.

— А я хотел принести тебе еще порцию, — улыбнулся Виктор, кивнув на крепость.

— Разве господин мушкетер хочет пройти туда? — спросил часовой.

— У меня ордер к инспектору. Ведь комендант еще не вернулся из Версаля?

— Никак нет. Еще не приезжал.

— Ну, так открой ворота, солдат.

Часовой великодушно исполнил его желание, и Виктор беспрепятственно попал в большой темный двор, расположенный за внешней стеной.

Чтобы проникнуть внутрь самого здания тюрьмы, надо было пройти мимо гауптвахты, откуда неслись громкие, несвязные выкрики охмелевших охранников. Пройти мимо незамеченным было невозможно. Поэтому Виктор решил подождать во дворе и посмотреть, кто и как освободит узника.

Некоторое время спустя от мрачной каменной постройки отделилась фигура женщины. В появлении женщины во внешнем дворе Бастилии не было ничего необычного — квартиры служащих находились именно здесь. Но когда Виктор внимательно вгляделся, то заметил, что женщина была одета в белое, — белое платье, белый длинный шлейф, белая вуаль с развевающимися по ветру концами.

Конечно, Виктор мог бы поближе подойти к загадочной незнакомке, но, повинуясь внутреннему голосу, он решил не выдавать пока своего присутствия. Спрятавшись за выступом стены, он смотрел на Женщину в белом.

Она шла к зданию тюрьмы так легко и плавно, будто не касалась ногами земли. Вскоре так же бесшумно и плавно скрылась она в здании. Там Женщина в белом прошла по галереям до широкой каменной лестницы, ведущей к башням.

На верхней галерее ночной сторож подсел к часовому, чтобы вместе попировать. Они достали изрядной величины кувшин с вином и два кубка и теперь, за разговорами, осушали их, радуясь, что им пришла в голову счастливая мысль сойтись вместе, а не торчать поодиночке каждому на своем посту.

Едва ночной сторож снова поднял свой кубок, чтобы выпить за здоровье часового, как вдруг ветеран, схватив сторожа за руку, показал глазами на лестницу. Лицо его побледнело, а глаза округлились от ужаса. Сторож обернулся и посмотрел в ту сторону, куда уставился его собутыльник.

На лестнице показалась Женщина в белом.

— Привидение Бастилии… — прошептал сторож.

— Молчи… — тоже шепотом сказал часовой.

Оба сидели, точно окаменевшие.

Женщина в белом медленно поднялась по ступеням, бесшумно прошла по коридору и скрылась за поворотом.

— Ну, теперь мы видели совершенно ясно… — сказал часовой. — Пусть теперь мне кто‑нибудь скажет, что он не верит в привидение Бастилии!..

— Оно постоянно бродит ночью по коридорам, но никогда никому еще не причинило вреда… — тихо ответил сторож.

— А разве кто‑нибудь может сказать, откуда оно выходит и куда девается? — продолжал часовой. — Говорят, что в ночь на четверг Арман тоже видел его в этом коридоре…

— А все же как‑то жутко, когда вдруг увидишь… — сдавленным голосом произнес сторож. — Говорят, что это тень госпожи де Ришмон.

— Госпожи де Ришмон? Да ведь прежде‑то де Ришмон был, кажется, комендантом Бастилии?

— Да, комендант де Ришмон умер скоропостижно.

— Говорят, его отравили… — Часовой пугливо оглянулся по сторонам и продолжал: — Как оказалось впоследствии, его отравила жена, госпожа де Ришмон. Она, по слухам, была в большой дружбе с маркизой де Бранвиль…

— Известной составительницей ядов?

— Да, и бедному коменданту на себе пришлось убедиться в ее искусстве… Дело тогда открылось. Король пришел в ярость и хотел было отдать ее палачу…

— Все это происходило, кажется, при Людовике Четырнадцатом… Но у госпожи де Ришмон были хорошие связи при дворе, и ее наказание ограничилось тем, что ей было приказано постоянно носить на себе веревку. Даже похоронить ее было приказано вместе с веревкой…

— Хотелось бы посмотреть, носит ли она до сих пор эту веревку…

— Ее похоронили на кладбище Бастилии. Но, говорят, и в могиле она не может найти себе покоя, вот и бродит ночами по коридорам… Вот, что значит смертный грех, — наставительно закончил часовой.

— То же самое мне рассказывал старик Рампа, — вспомнил сторож. — Ты, конечно, знаешь этого столетнего инвалида, который из милости живет на казенных харчах. Он знал всю эту историю и даже убийцу…

— Т–с-с–с! Не произноси этого слова! — перебил его ча¬совой.

— Старик Рампа видел госпожу де Ришмон при ее жизни. Говорит, что она была удивительно хороша собой. Жаль только, что у нее не было сердца…

— Когда встречаешься с ней нынче, лучше всего трижды перекреститься, — сказал набожный часовой.

— Ну, теперь‑то она ушла… Нальем‑ка наши кубки, — предложил сторож и доверху наполнил оба кубка.

Во время этого разговора привидение оказалось в коридоре, где были шестая и седьмая камеры. На стене возле фонаря, над старым, потемневшим от времени столом висела черная доска. В эту черную доску рядами были вбиты крючки, на которых под номерами висели ключи от камер.

Женщина в белом сняла оба ключа под номером седьмым. Затем прежним ровным и легким шагом она подошла к двери и почти бесшумно открыла ее. В камеру из коридора проникал слабый свет фонаря. В его свете и появилась перед Марселем Женщина в белом.

Настала решительная минута. Теперь или никогда! Сердце его колотилось часто и громко.

Таинственная дама почти вплотную подошла к нему и протянула ему небольшой ключ.

— Постарайся этим ключом открыть кольцо на твоей руке, — послышался из‑под вуали ее тихий голос.

— О, добрая женщина! — воскликнул Марсель. — Как мне благодарить тебя за твои благодеяния? Чем заслужил я твою не¬оценимую помощь?

— Не спрашивай ни о чем. Не пытайся ничего узнать обо мне, иначе все погибло. Спеши исполнить мои приказания.

Марсель взял ключ, открыл кольцо на своей руке, сбросил с себя цепь и вернул ключ спасительнице.

— Следуй за мной!

Но едва лишь он сделал несколько шагов, как вдруг внизу раздались громкие голоса. «Комендант! — предупредил сторож часового. — А с ним герцог Бофор!»

Марсель вздрогнул. Все, бегство не удалось! Быть может, заговор раскрыт, и теперь надо лишь взять их на месте преступления…

Звуки голосов и бряцанье шпор слышались ближе и ближе. Комендант Бастилии и ненавистный герцог, по–видимому, очень торопились. Они заехали в Бастилию, возвращаясь из Версаля после королевского ужина.

— Останься здесь и жди меня, — твердо повелела таинственная Женщина в белом.

Марсель вернулся к своей кровати, а Женщина в белом исчезла за дверью, захлопнув ее за собой. В камере воцарился прежний беспросветный мрак. Все надежды рухнули — бегство не удалось. Вместо вожделенной свободы его ждут новые пытки, а быть может, и смерть.

Марсель стоял у своей постели неподвижно, словно громом пораженный. Между тем голоса и шаги раздавались уже в ко¬ридоре. Он явственно различал голос Бофора… Вот зазвенели ключи…

Марсель в полном отчаянии, сжимая кулаки, упал на постель и спрятал искаженное горем лицо в ладонях.

XIII. МАРКИЗА ДЕ ПОМПАДУР

В Версальском дворце появилось новое восходящее светило. Это была очаровательная Жанетта Пуассон, или госпожа д'Этиоль, известная, впрочем, отныне всему двору под именем маркизы де Помпадур.

Король всячески старался подчеркнуть свое расположение к обаятельной женщине, отличавшейся к тому же недюжинным умом. Естественно, весь двор тут же начал создавать вокруг новой фаворитки атмосферу лести и всеобщего поклонения. Каждый спешил заслужить расположение всемогущей любимицы короля.

Муж ее, ростовщик д'Этиоль, уже был назначен главным поверенным по делам в Лионе. Огромные доходы от новых служебных привилегий служили как бы вознаграждением за невольную разлуку с супругой… Впрочем, он всегда помнил, что и с ним‑то она сошлась, бросив первого своего мужа, бедного Нарцисса Рамо — не по любви, разумеется, а по расчету…

Богатством ростовщик отнял ее у бедняка Нарцисса. Теперь Людовик той же ценой отнял ее у ростовщика. Сама судьба, казалось, покарала д'Этиоля за похищение очаровательной Жанетты у ее первого мужа. Недолго обладал ростовщик красавицей–женой. Став маркизой, Жанетта безжалостно покинула его.

Дочь мясника Жанетта Пуассон быстро шла к своей цели, намеченной ею еще в ранней юности. Богатство, блеск и роскошь с детства манили к себе ее пылкое воображение. Желание властвовать над другими, повелевать окружающими всегда было свойственно ее честолюбивой натуре. С годами она лишь более определенно очертила свою программу. Случай помог ей, и теперь она жила одной только мыслью — встать во главе государства и видеть всю Францию у своих ног.

Молодой придворный офицер Шуазель д'Амбуаз, который на охоте так самоотверженно остановил взбесившуюся лошадь маркизы, тоже не устоял перед пленительными чарами обаятельной амазонки. Встречи с ней при дворе подогревали его страсть. По службе ему часто приходилось бывать близ обворожительной маркизы де Помпадур, и всякий раз в таких случаях он буквально не в силах был отвести от нее своих очарованных глаз.

Однажды он был назначен к ней на дежурство, и когда она пригласила его к себе, чтобы дать ему кое–какие поручения, он не выдержал и упал перед ней на колени.

Со снисходительной улыбкой глянув на молодого офицера, Жанетта великодушно протянула ему свою хорошенькую ручку, чтобы поднять его.

— Не делайте себя несчастным, Шуазель, — произнесла она добродушным тоном. — А если король увидит и узнает?..

— Но я боготворю вас, маркиза! — страстно прошептал Шуазель. — Один взгляд ваших чудесных глаз для меня дороже всего! За один этот взгляд я готов отдать свою жизнь!

— Вы хотите признаться мне в любви… — с сожалением ответила Жанетта. — Гоните от себя это чувство! Гоните, если только вы действительно хотите сделать блестящую придворную карьеру. Любовь в корне убивает честолюбие. Я вам искренне советую побороть в себе это пагубное чувство…

— Требуйте моей жизни, маркиза! Требуйте от меня всего, чего хотите, но не заставляйте отказываться от моей любви!

— Выслушайте меня спокойно, Шуазель, — участливо продолжала Жанетта. — Ни для кого не секрет, что мы оба явились ко двору с единственной целью — сделать карьеру. Прекрасно! Не будем же отвлекаться в сторону и прежде всего достигнем полного осуществления нашей цели. Вы — бедный молодой офицер, пробивающий себе дорогу в жизни исключительно собственной энергией. Я при дворе — совершенно чужая. Дайте же мне вашу руку, Шуазель, и будем действовать сообща. Будьте добрым другом Жанетты, которая жаждет славы наравне с вами. Не думайте больше о любви, вспомните лучше о вашем честолюбии. Вы мужчина, я женщина, следовательно, мы с вами никогда не встанем друг другу поперек дороги, никогда не будем соперниками. Идя по жизни рука об руку, будучи добрыми друзьями, мы легче достигнем величия и славы… Однако отойдите подальше… Я слышу приближение короля… А мне позвольте позаботиться о том, чтобы вам удалось сделать карьеру быстрее других…

Шуазель гордо выпрямился.

— Мне не нужна ваша помощь, маркиза, — поспешно возразил он. — Я сумею достичь цели своими собственными силами.

В ту же минуту вошли пажи короля и широко распахнули перед его величеством портьеры на входной двери.

Король вошел в комнату и, похоже, был немало удивлен, застав у маркизы Шуазеля.

— Я только что выражала капитану Шуазелю, ваше величество, мою искреннюю признательность за оказанную мне услугу и как наилучшее доказательство моей благодарности предлагала, что возьму на себя заботу о повышении его в следующий чин, — сказала Жанетта. — Но, вообразите, ваше величество, капитан Шуазель уклоняется от моего предложения и желает добиваться повышения собственными силами.

— Подобное желание заслуживает поощрения, маркиза, — ответил король. — И чтобы дать капитану возможность осу¬щест¬вить свои желания, я переведу его в свою свиту с назначением состоять при мне. На днях вы получите мой приказ об этом, капитан.

Король сделал знак рукой, и капитан почтительно раскланялся и вышел из покоев маркизы вместе с пажами короля.

Людовик любезно предложил маркизе руку, и они прошли к софе, стоявшей посреди комнаты.

— Вчера вы не ответили на мой последний вопрос, маркиза, — начал король, опускаясь на софу рядом с Жанеттой. — Когда мы шли по саду, я заметил вашу глубокую задумчивость и спросил, где витают ваши мысли, но, к сожалению, маршал Ришелье своим докладом помешал вам ответить…

— О ком же, кроме вас, могла я думать, ваше величество, идя об руку с вами?

— Вы думали обо мне, маркиза?.. Не говорите ли вы так из простой вежливости? Ради моего успокоения, скажите же, что именно думали вы обо мне?

— Я с величайшим удовольствием исполню желание вашего величества, тем более что мои вчерашние размышления очень живо запечатлелись в моей памяти. Меня смущает лишь опасение вызвать неудовольствие вашего величества…

— Не опасайтесь этого, милая маркиза. Что бы вы обо мне ни думали, я желаю знать правду и только правду.

— Но, быть может, мои мысли покажутся вашему величеству непростительной дерзостью…

— То, что думаете и делаете вы, маркиза, никогда не может быть дерзостью по отношению ко мне.

— И все‑таки… Несмотря на это явное доказательство милости вашего величества ко мне, я предпочла бы умолчать о моих вчерашних размышлениях.

— В таком случае, маркиза, я позволю себе еще настойчивее просить вас быть откровенной.

— Я думала… О, если бы вы, ваше величество, могли себе представить, как нелегко мне сознаться в этом! — произнесла маркиза де Помпадур, смущенно опуская вниз свои прекрасные глаза. — Я думала…

— Говорите, говорите!

— Я старалась угадать, кому принадлежит сердце вашего величества.

— Разве вы этого еще не знаете, маркиза? — с улыбкой спросил Людовик.

— Правда, вчера в саду ваше величество были так милостивы ко мне, что сказали, будто бы вам приятно видеть меня, однако…

— Однако? Почему же вы не договариваете, маркиза?

— Однако я хотела спросить, можете ли вы свободно располагать вашим сердцем, ваше величество?

— Моим сердцем, маркиза? Будто оно вам так необходимо?

— Я призналась в моих сокровеннейших мыслях, лишь повинуясь воле вашего величества.

— Да, вы правы, маркиза, я этого требовал.

Было заметно, что король потерял желание продолжать этот разговор.

— Если я не ошибаюсь, ваше величество, ваше сердце давно уже не свободно… — все же проговорила Жанетта, внимательно наблюдая за тем, какое впечатление на короля произведут ее слова.

— Оставим этот разговор, маркиза, — отозвался Людовик. — Мы касаемся того, что уже давно забыто.

— Того, что давно забыто? — тихо переспросила Жанетта. — Но ведь то, что давно забыто, не может нас более интересовать.

— Милая маркиза, у меня, конечно, нет причины скрывать от вас того, что, если и не забыто, то, во всяком случае, принадлежит очень отдаленному прошлому.

— Ваше доверие, ваше величество, будет для меня лучшим доказательством вашего ко мне расположения.

— Это отдаленное прошлое относится к тому времени, когда я был молодым принцем. Нездоровье заставило меня на некоторое время покинуть Париж, чтобы на лоне природы восстановить свои силы. Тогда‑то в моей жизни и произошло событие, заставляющее меня до сих пор задумываться и вспоминать о прошлом.

— Я догадываюсь, ваше величество, что это была ваша первая любовь…

— Моя первая любовь… — грустно подтвердил король. — Я считаю, что человек, познавший сладость первой любви, — счастливый человек. Неужели вы, маркиза, никогда ее не знали?.. Много лет прошло с тех пор, а для меня это счастливое время по–прежнему остается незабываемым…

— Почему же ваша первая любовь оказалась несчастной, ваше величество?

— В нескольких словах этого не передать, маркиза. Пока могу только сказать, что злая разлука настигла нас в самом разгаре нашей любви…

— И после этой разлуки вы никогда больше не видели ее?

— Нет. Мне говорили, что она умерла, и я боюсь, что она умерла от печали.

— И вы, ваше величество, до сих пор сохранили любовь и нежность?

— Я вспоминаю о ней как о святой, маркиза. Вы улыбаетесь, считая меня неспособным к подобному чувству. Отчасти вы правы. Наша придворная жизнь с ее развлечениями и наслаждениями идет вразрез с моими словами, но тем не менее я говорю вам чистую правду.

— В таком случае покойной можно лишь позавидовать. Ведь ваша любовь к ней — бессмертна, ваше величество.

— О, не говорите так! Это были двое несчастных, души не чаявших друг в друге. Несчастными они были, конечно, не в те дни и недели, которые так быстро промелькнули для них вдали от шумного света. Несчастными они стали с того момента, когда свет вступил в свои права и грубо пробудил молодых мечтателей от их прекрасного сна. Молодой король в глухой уединенной деревушке был просто юношей, полюбившим молодую девушку, которая ответила ему полной взаимностью. В одном лишь он поступил опрометчиво — скрыл от подруги сердца свой высокий сан. И скрыл потому, что хотел быть не королем, а только возлюбленным той прекрасной девушки. Два юных сердца слились в одно, хоть их и разделяла бездонная пропасть. Они отдались друг другу беззаветно, со всем пылом первой взаимной любви.

— Но неужели, ваше величество, эта девушка, которой вы отдали вашу первую, такую прекрасную любовь, никогда и не подозревала, кому она дарила свои ласки? — недоверчиво спросила Жанетта.

— Нет, маркиза, в то прекрасное время она ровно ничего не подозревала. И я не уверен, узнала ли она это позже, после нашей разлуки. Ведь я больше никогда не видел ее…

— И вы тоже, ваше величество, не знали даже имени этой девушки? — спросила Жанетта. — Вот действительно романтическое приключение! — Теперь в ее голосе звучали явная зависть и ревность.

— Имя ее я, конечно, знал, — ответил Людовик, — но оно навсегда скрыто в тайниках моего сердца. Мне не пришлось видеть даже мальчика, которому она подарила жизнь вскоре после моего отъезда. Когда я потребовал привести его ко мне, то мне доложили, что он пропал без вести. Я сердился, негодовал, велел отыскать его, но все мои усилия, увы, были напрасны.

— И это воспоминание до сих пор поддерживает в вас чувство любви к этой девушке? — снова вставила Жанетта.

— С тех пор прошло двадцать четыре года, маркиза, — продолжал король. — И когда я оглядываюсь на это прошлое, то всегда удивляюсь, как быстро промчалось время. Однако каким образом мы с вами дошли до этих печальных воспоминаний?

— Они меня живо интересуют, ваше величество.

— Да, потому что речь идет хоть и о несчастной, но все‑таки любви.

— О любви, никогда не умирающей, не исчезающей даже под бременем времени. И, откровенно говоря, я очень и очень завидую этой девушке.

— Ах, маркиза, давайте лучше жить настоящим… Сегодня вечером я вместе с министрами приду к вам пить чай. Все мы убедились, что нет хозяйки более любезной, остроумной и очаровательной, чем вы, маркиза, — сказал Людовик, поднимаясь с софы. — До свидания, моя дорогая.

Уходя, король склонился перед Жанеттой и почтительно поцеловал ее хорошенькую ручку. Выражение торжества мелькнуло у нее на лице, а в оживленных глазах блеснуло сознание полного удовлетворения. Она чувствовала, что сегодняшний визит короля и их разговор положили начало исполнению ее заветнейшей мечты. С сегодняшнего дня она вступала в давно намеченную роль при дворе. Гордо выпрямившись, она подумала, глядя вслед ушедшему Людовику:

«Ты лишь раз в жизни любил настоящей, искренней любовью и, что бы ты ни говорил, ты любишь эту женщину до сих пор… Но кто же она?.. Я должна это узнать и непременно узнаю. Тебе сказали, что она умерла, а сын ее исчез… Но мне кажется, что так тебе сказали лишь для того, чтобы навеки разлучить с ней и успокоить тебя. Но внутренний голос говорит мне, что живы и она и твой сын… А вдруг ты найдешь ее, снова увидишь, и старая любовь проснется и вытеснит из твоего сердца всех, кто занимает в нем хотя бы второстепенное место?..»

— Нет, этому не бывать! — громко произнесла маркиза, и на лице ее появилось выражение непреклонной решимости.

«Во всяком случае, я должна узнать ее имя, — сказала она себе. — Я должна узнать, жива ли она. О, я выманю у тебя ее имя! Или всеми силами постараюсь выведать у придворных, которые уже и теперь преклоняются предо мной. Знайте же, господа герцоги, графы, министры и советники короля, что я буду властвовать над вами… Я хочу обладать вами, ваше величество, безраздельно. И все, кто попытается встать на моей дороге, должны или уступить — или бесследно исчезнуть».

XIV. СМЕРТЬ ГРЕКА

Абу Коронос, назначив своим наследником Марселя и завещав ему святое дело мести, совершенно успокоился. Он наконец освободился от угнетавшей его тайны. Никогда еще в течение последних томительных лет, проведенных в мрачной Бастилии, не дышалось ему так легко и свободно.

Он проспал несколько часов кряду, и лишь тяжелый кашель да старческое удушье прерывали его сон.

Когда на другой день тюремщик вошел в его камеру со своим обычным утренним обходом, то застал Абу Короноса все еще лежащим на соломе, хотя обычно старик к этому времени успевал уже убрать камеру и привести себя в порядок.

Такое отступление от правил у арестанта, с которым тюремщик свыкся, заставило его более внимательно вглядеться в изможденное лицо заключенного.

— Вы не заболели? — участливо спросил Короноса тю¬ремщик.

— Мне не хуже, чем всегда, друг мой, — слабо покачав головой, ответил грек немощным голосом. — Наоборот, сегодня мне как будто легче дышать.

— Но на вид вы очень плохи, и мне придется доложить об этом начальству.

— Поступайте так, как велит вам ваш служебный долг, но дайте мне спокойно умереть. В течение долгих лет вы дважды в день посещали меня, но за все это время мы не обменялись с вами более чем двумя–тремя словами. Сегодня вы стали разговорчивее, и для меня это верный признак, что конец мой близок. Вы это ясно видите и потому стали общительней. Не вздумайте только приводить ко мне доктора. Смерть — самый лучший врач для меня. Я прошу лишь об одном — дайте мне спокойно умереть. Если же вы хотите сделать одолжение умирающему, то принесите мне распятие и поставьте у моей постели. Я стану молиться, и вид распятого Христа облегчит мне переход в вечную жизнь.

Тюремщик охотно исполнил последнее желание умирающего, принес железное распятие и поставил его у постели больного. Затем он отправился к коменданту и доложил ему, что номер шестой вряд ли доживет до следующего дня.

— Номер шестой? Ах да! Это же старый грек! — вспомнил генерал Миренон и подумал об инструкции, полученной от герцога Бофора. — И что? Он ни в чем не признался перед смертью?

— Никак нет, господин комендант.

— Ага! Позови‑ка сюда священника.

Тюремщик пошел исполнять приказание генерала, и некоторое время спустя в кабинет коменданта явился священник, духовник Бастилии.

— Отец Климент! — обратился к нему генерал. — Мне только что доложили, что один из заключенных, старый грек, скоро переселится к праотцам…

— Да, Абу Коронос болен, и серьезно болен, уже очень давно, — ответил духовник.

— И до сих пор он не исповедовался…

— Исповедоваться‑то он исповедовался, но не проронил ни слова о своем золоте. Лишь только я заведу речь на эту тему, как старик начинает сердиться и с языка его срываются ужасные проклятья в адрес герцога Бофора.

— Быть может, теперь, чувствуя приближение смерти, он станет покладистей? Во всяком случае, отец Климент, на вас лежит тяжелая обязанность во что бы то ни стало добиться чистосердечного признания от умирающего преступника… — внушительно сказал генерал Миренон. — Завтра я буду иметь случай говорить с герцогом Бофором на придворном ужине в Версале и, конечно, очень хотел бы порадовать его известием, что упрямый грек наконец‑то проговорился.

— Разумеется, господин комендант, я приложу все силы, чтобы исполнить ваше желание, — ответил духовник. — Арестант должен указать место, где спрятаны сокровища?

— Только и всего. Но надо суметь добиться этого признания.

— К сожалению, я не питаю надежды на успех.

— В таком случае пойдемте вместе, — решительно сказал генерал и в сопровождении духовника большими шагами вышел из кабинета.

В прихожей они застали тюремщика, ожидавшего приказаний коменданта. Генерал велел ему проводить их в номер шестой.

Абу Коронос по–прежнему неподвижно лежал на своей убогой постели. Когда к нему в камеру вошли комендант, духовник и тюремщик, он устремил на них большие, но будто погасшие глаза.

Генерал Миренон воочию убедился, что тюремщик не солгал и вряд ли арестанту удастся дотянуть до утра.

Отец Климент вплотную подошел к постели заключенного, опустился на колени, благословил Абу Короноса и произнес краткую молитву.

Потом к постели умирающего подошел Миренон.

— Заключенный, — сказал он, — приготовились ли вы доверить нам ваше признание?

Абу Коронос в ответ медленно покачал своей белой головой.

— Не трудитесь напрасно, господин комендант, — послышался его слабый голос. — Вы только зря потратите время на этот допрос. Я ведь прекрасно понимаю, что вы приходите ко мне по поручению герцога Бофора, которого я проклинаю и ненавижу всеми силами души. Не забывайте, кроме того, господин комендант, что интересующие вас богатства принадлежат только мне. Моими они и останутся. Герцог никогда не получит их.

— Не наше это дело — разбираться, кому принадлежат скрытые вами сокровища, — ответил генерал Миренон.

Грек, в лихорадочном волнении приподнялся на своей постели, простер к небу исхудалую, костлявую руку и с жаром выкрикнул:

— Клянусь блаженством загробной жизни, что они принадлежат мне и только мне одному!

— Ваш смертный час близок, — увещевал разгневанного старца комендант. — Проникнитесь же смирением и всепрощением, откройте нам вашу тайну…

— Нет! Нет! И нет! Никогда и ни за что! — твердо и решительно ответил Абу Коронос. — Лучше и не пытайтесь упрашивать меня. Я же сказал, что это совершенно напрасный труд. И ты, благочестивый отец, не уговаривай меня. Я могу лишь проклинать герцога Бофора и никогда и ничего не сделаю ему в угоду. Если ты пришел только затем, чтобы вырвать у меня признание, то лучше уходи. Без тебя мне в мой смертный час будет легче обрести небесный покой и благодать.

— Я не видел более упрямого человека! — в ярости вскричал генерал Миренон. — Придется мне доложить господину герцогу, что…

— Что он никогда, никогда не получит от меня этих сведений, которые ни днем, ни ночью не дают ему покоя, — дрожащим от волнения голосом продолжил мысли генерала Абу Коронос. — А теперь ступайте и передайте герцогу мое последнее проклятье.

— Не смей, несчастный, возвышать свой дерзкий голос против благородного герцога Бофора! Я не потерплю таких речей! Отец Климент, вы можете исполнять ваш долг в отношении умирающего.

И генерал Миренон, в сопровождении тюремного надзирателя, вышел из камеры грека. С Абу Короносом остался только духовник.

— А ведь и правда, лучше всего признаться бы тебе… — добродушным тоном сказал он. — От этого ты все равно ничего не потеряешь, так как смерть твоя уже близка. Чистосердечное признание облегчило бы твои последние минуты…

— Теперь мне уж не надо облегчения, отец Климент. Я так долго переносил самые ужасные муки и лишения, что…

— Но что тебе теперь за польза в твоем богатстве? Ведь умирая, ты с собой его не захватишь…

— Конечно, но я вовсе не хочу, чтобы моего золота касался своими алчными руками ненавистный мне герцог!

— Не все ли тебе равно, кто воспользуется твоими миллионами после твоей смерти? Для тебя это не имеет решительно никакого значения.

— Не хлопочи напрасно, отец Климент. Ты ведь знаешь всю силу моей ненависти к Бофору. Даже под страхом пытки или смертной казни я не доставил бы Бофору удовольствия узнать, где хранятся мои миллионы. Чтобы окончательно тебя успокоить, я не скрою от тебя, что для них уже найден достойный наследник. Вот теперь ты знаешь все, отец Климент. Больше мне не в чем исповедоваться перед тобой. Оставь меня одного. Я и так чувствую себя совершенно разбитым…

Монах помолился о бедной заблудшей душе арестанта и в сумерках причастил его.

На другой день, в субботу поутру, тюремный надзиратель при утреннем обходе застал Абу Короноса еще живым. Только слабость его усилилась до такой степени, что он не смог даже приподняться на своей постели.

Выслушав об этом доклад надзирателя, генерал уехал в Версаль, где в этот день, в годовщину коронации Людовика XV, для всех офицеров был устроен ужин.

Встретив во дворце герцога Бофора, комендант Бастилии доложил ему, что грек Абу Коронос при смерти, но, как и прежде, ни в чем не желает сознаться.

— Он должен сознаться! — гневно воскликнул герцог, и в глазах его сверкнул зловещий огонь, а окаймленное красно–рыжей бородой лицо приняло грозное выражение. — Собака–грек не имеет права умереть прежде, чем сознается, куда запрятал миллионы! После ужина, генерал, я еду с вами в Бастилию.

Для генерала Миренона слова герцога были равносильны приказу. Да и кто посмел бы противоречить всемогущему Бофору? Страх перед ним был слишком велик.

Великолепный фейерверк, устроенный в Версальском парке по окончании ужина, завершил торжественный праздник.

Герцог Бофор и генерал прямо из дворцового зала направились к ожидавшим их каретам. Кареты быстро покатили к Бастилии.

Это был тот самый час в ночь с субботы на воскресенье, когда Адриенна осталась в рощице с лошадьми, а мушкетер Виктор был пропущен во двор Бастилии подвыпившим по случаю праздника часовым.

С замиранием сердца ожидая Марселя и Виктора, Адриенна еще больше задрожала от страха, когда услышала грохот колес быстро несущихся экипажей. Но ее страх перешел в ужас, когда она узнала карету герцога.

Экипажи быстро промчались по подъемному мосту. Часовой, заслышав окрики лакеев и кучеров, незамедлительно отворил большие тяжелые ворота.

Увидев въезжавшие во двор кареты, Виктор сразу же почувствовал, что происходит неладное. Он еще плотнее прижался к выступу скрывавшей его стены. Между тем лакеи уже открывали дверцы карет, а часовой вызвал инспектора и караул. Во двор также выскочило несколько тюремных надзирателей с горящими факелами.

Так в Бастилии веселый вечер с вином и песнями был прерван самым неожиданным образом.

При красноватом свете факелов из карет вышли герцог Бофор и комендант крепости. Виктор увидел и узнал их обоих, и с языка его невольно сорвалось проклятье. Теперь, очевидно, бегство Марселя не удастся… И зачем только в самый неурочный час герцог и генерал явились в крепость? Нет ли здесь измены? Не сообщил ли кто‑нибудь им план бегства Марселя? И они, несмотря на праздник, поспешили сюда, чтобы воспрепятствовать ему…

Но вот герцог в сопровождении коменданта прошел в помещение тюрьмы. Инспектор и несколько тюремных надзирателей последовали за ними. Два факельщика, идя по сторонам, освещали им дорогу.

Поднимаясь по лестнице, генерал Миренон спросил, не умер ли заключенный номер шесть из пятой башни. Ему доложили, что он еще не умер, хотя, должно быть, доживает последние минуты.

— Значит, мы успели вовремя, господин комендант, — обратился герцог Бофор к генералу Миренону. — Прикажите‑ка открыть его камеру.

Приказание было тут же исполнено. Факельщики вошли в камеру Абу Короноса и встали по обеим сторонам двери. Герцог и генерал, а за ними инспектор Бастилии и тюремный надзиратель тоже вошли в камеру.

Абу Коронос полулежал на соломе и мрачно глядел на вошедших. У его изголовья на коленях стоял духовник Бастилии. Грек еще не потерял сознания. Он узнал герцога Бофора и рассмеялся хриплым зловещим смехом.

— Смотрите‑ка, сюда идет трусливый убийца моей девочки! — собрав последние силы, страшным, нечеловеческим голосом выкрикнул Абу Коронос. — Вот он! Проклятье и смерть тебе, Бофор, подлый убийца моего ребенка! — При этом грек ткнул иссохшей рукой в сторону герцога. — Ты пришел полюбоваться смертью одной из твоих жертв? Гляди же, палач моей дочери, гляди, как я умираю! Ведь это тоже дело твоих рук! — И старец распахнул на груди свою рубаху. Факелы осветили тело, до того изможденное, что оно походило на живой скелет.

— Конец, всему конец, — продолжал Абу Коронос.

Но генерал Миренон и тюремный надзиратель помешали греку продолжить свою речь — они силой уложили старика на ложе.

Герцог Анатоль Бофор, скрестив руки на груди, с холодной усмешкой, больше похожей на гримасу, стоял посреди камеры и, злобно сощурив глаза, глядел на свою жертву.

— Собака–грек должен успеть сделать признание… — начал было он.

Но вдруг умирающий снова приподнялся на своей постели, протянул руку к герцогу и захрипел прерывающимся голосом:

— Проклятие и позорная смерть тебе, Бофор, мерзкий убийца моей девочки! — И без сил повалился на солому.

— Он умирает, — подал голос коленопреклоненный монах.

— Он не должен умереть!.. Прежде он должен сознаться! — скрипнув зубами, прорычал герцог.

Генерал принялся трясти умирающего за плечи, а тюремный надзиратель закричал старцу в ухо, называя его по имени.

Умирающий еще раз открыл гаснущие глаза, повел ими во¬круг и уставил остекленевший взгляд в герцога. Бледные губы прошептали:

— Сирра, я иду к тебе.

Затем он вздрогнул, захрипел и судорожно вытянулся на постели.

Все было кончено. Смерть избавила Абу Короноса от мучений.

— Собаку–грека следовало подвергнуть пытке, — произнес бесстрастным тоном герцог. — Но — поздно…

Выражение лица Бофора было такое, что все присутствовавшие в камере с ужасом глядели на него. Даже очерствевший сердцем монах, всю жизнь проведший в Бастилии, и тот содрогнулся, взглянув на герцога.

Потом духовник Бастилии стал вслух читать отходную, Эта печальная молитва еще более усилила мрачность происходящего.

Миренон почтительно заговорил с герцогом:

— Все кончено, господин герцог, но я рад, что мне удалось доложить вашей светлости о критическом положении грека. Теперь, по крайней мере, вы сами убедились, что от этого арестанта невозможно было добиться признания.

— Я думаю, что он успел‑таки сделать признание кому‑то другому… — произнес герцог, подозрительно глядя на духовника. — Десять миллионов — лакомый кусочек…

— Заключенный не доверил мне тайны, — серьезно и твердо ответил монах, поднимаясь с колен. — Но он сказал мне, что для своих сокровищ он нашел достойного наследника.

— Назвал ли он имя этого наследника? — быстро спросил герцог.

— Нет, имени он не называл.

Герцог круто повернулся к коменданту, и оба тотчас вышли из камеры. Инспектор, тюремный надзиратель и факельщики пошли вслед за ними. В камере покойного грека остался лишь один духовник. Он еще раз перекрестил труп и тоже покинул камеру. Вскоре и его шаги затихли в отдаленных коридорах. В башне номер пять настала обычная тишина.

Дверь в камеру грека осталась незапертой: ведь теперь там не было арестанта. Там был всего лишь покойник.

Когда в башне все стихло, у постели умершего раздался шорох.

Марсель слышал, что происходит в соседней камере, и теперь, не скованный больше цепью, разобрал камни в стене и прополз в камеру грека. Глаза Марселя до такой степени привыкли к темноте, что он без труда разглядел бездыханный труп почтенного Абу Короноса, лежавший на истертой соломе.

Опустившись на колени, Марсель сказал последнее «прости» своему товарищу по несчастью, а потом долго и горячо молился над трупом того, кто стал для него вторым отцом.

XV. СВИДАНИЕ

Комендант Бастилии проводил герцога Бофора до кареты, ожидавшей его в крепостном дворе, и почтительно поклонился разгневанному неудачей герцогу. Карета быстро и с грохотом проехала по подъемному мосту и исчезла в темноте. Только тогда генерал Миренон направился к своей квартире.

Ветераны, часовые и надзиратели от души радовались, что так неприятно прерванный праздник можно снова продолжить. Часы только что пробили полночь, так что в распоряжении подвыпивших служак оставалась еще добрая половина ночи. Они с удвоенным рвением принялись за выпивку — ведь такой праздник бывает в Бастилии только раз в году.

Едва Марсель поднялся с колен, как дверь камеры бесшумно открылась, и он снова с радостью увидел таинственную Женщину в белом с вуалью на лице. Она манила его за собой, и Марсель покорно пошел за ней следом. С невольным восхищением поглядывал он на прекрасную фигуру Женщины в белом. Сторожей в коридорах не было, лишь снизу доносился глухой шум попойки.

— Пробил час твоего освобождения, — сказала Женщина в белом. — Иди за мной.

Марсель охотно взял бы ее за руку, приподнял бы вуаль с ее лица, чтобы узнать, кто же скрывается под видом привидения, но робость и чувство невольного уважения удерживали его.

Между тем Женщина в белом свернула в совершенно темный коридор, и только ее одежда, белея перед Марселем, указывала ему путь. Они перешли по этому коридору в соседнюю башню, а оттуда попали в открытую сквозную галерею, где тоже не было часового.

Далее привидение повело Марселя по этой галерее до широкой лестницы, предназначенной для служащих Бастилии и соединявшей их квартиры с тюремными помещениями. Внизу горел фонарь, он тускло освещал ступени лестницы и длинный коридор с множеством выходивших в него дверей из комнат ветеранов и тюремных надзирателей.

Спустившись с лестницы, привидение остановилось и указало рукой на одну из этих дверей.

— Отопри эту дверь, — прошептала Женщина в белом. — Здесь спит старый инвалид Рампа. Он совершенно глух и не услы¬шит твоих шагов. На гвозде за дверью висят его мундир и шляпа. Надень эти вещи, и в таком костюме ты сможешь выйти из Бастилии.

— Как мне благодарить тебя, чудное виденье! — в порыве восторга воскликнул Марсель и хотел было поцеловать руку своей благодетельницы, однако она решительно воспротивилась этому.

— Тише! Ты не имеешь права терять ни секунды, — вполголоса сказала она.

В тот момент, когда Марсель открыл дверь в комнату, часы глухо пробили час ночи. В угрюмой комнате с несколькими убогими кроватями для стариков–инвалидов действительно мирно спал один лишь Рампа.

Марсель без труда отыскал его поношенный мундир и шляпу. Быстро сняв с гвоздя эти вещи, Марсель вышел из комнаты и, закрыв за собой дверь, оглянулся. Таинственная Женщина в белом исчезла. Марсель надел на себя мундир, надвинул на глаза шляпу и направился по коридору к гауптвахте, откуда был выход во внешний двор Бастилии.

А Женщина в белом, оставив Марселя, вернулась и тихо вошла в открытую камеру грека.

Решительная минута приближалась. «Только бы попасть во внешний двор», — лихорадочно думал Марсель. Дверь гауптвахты была открыта настежь. В помещении все еще пировали ветераны и надзиратели.

Спокойно и неторопливо он прошел мимо столов и скамеек, где расположились сердечно беседующие и орущие песни служаки, и вышел во двор. Тут, в темноте, он совсем близко различил темную фигуру человека, по–видимому военного. Марсель остановился как вкопанный. Но незнакомец, казалось, тоже пришел в замешательство, увидев человека в надзирательском мундире. Однако в следующую минуту Марсель узнал незнакомца.

— Виктор… — окликнул он шепотом.

— Это ты, Марсель? — удивленно спросил тот и подошел ближе. — Слава Богу! — Приятели крепко обнялись. — Недалеко от крепости нас ждут добрые кони. Мимо привратника иди спокойно. Я с ним уже немного знаком. Да к тому же он изрядно пьян.

Попрощавшись с веселым привратником и пройдя по подъемному мосту, приятели вскоре оказались в рощице, где их поджидала с лошадьми дрожащая от страха и неизвестности Адриенна.

— Милая, дорогая Адриенна! — в восторге воскликнул Марсель, бросаясь к ней. — Наконец‑то я снова вижу тебя! — И он обнял и горячо поцеловал ошеломленную девушку в лоб.

— И я бесконечно рада видеть вас, господин Марсель, — пролепетала она в ответ.

— О, ради Бога, не зови меня так, моя дорогая, — перебил ее Марсель. — Зови меня, как и прежде, Марселем. Или, быть может, ты уже забыла, что мы принадлежим друг другу?

— Ведь я едва смела надеяться, что когда‑нибудь снова увижу вас и что вы не забудете Адриенны Вильмон.

— Мои мысли всегда были с тобой. Разве ты этого не чувствовала, дорогая Адриенна?

Вдруг девушка печально поникла головой.

— Что с тобой, Адриенна? Почему ты отвернулась и слезы блестят в твоих глазах? — с тревогой спросил Марсель. — Ради Бога, говори, почему ты плачешь?

— Ах, это ужасно, — сквозь слезы проговорила девушка. — У меня язык не поворачивается сказать тебе, милый Марсель…

— Говори скорее! Мрачное предчувствие сжимает мое сердце… Моя мать… Где моя мать?..

— Ее больше нет, — ответила Адриенна, рыдая.

— Она умерла?! — вскрикнул Марсель.

— Она умерла, благословляя своего сына, — дрожащим голосом произнесла Адриенна.

— Ты говоришь, она перед смертью благословила меня… — вымолвил наконец Марсель, делая страшные усилия, чтобы не разрыдаться. — Я верю этому… Человеком редкой души была моя мать…

— Она умерла с радостью и по своей воле — лишь бы облегчить жизненный путь своему сыну и освободить его от ненависти и преследований герцога, — пояснила Адриенна. — Ценой своей смерти она хотела купить у герцога свободу тебе, Марсель.

— Бедная моя мама! Она хотела умилостивить Бофора, этого бессердечного палача, который давно добивался ее смерти, чтобы заполучить нашу часть наследства, — потерянно проговорил Марсель и задумчиво опустил голову.

«Но жертва мамы была напрасна, — думал он горько. — Палач не успокоится до тех пор, пока не добьется и моей смерти. Но теперь, герцог Бофор, твой незаконнорожденный племянник страшной местью отомстит тебе за смерть матери! Кроме того, я поклялся Абу Короносу довести до конца и его святое дело мести. Ведь и его ты замучил до смерти. Трепещи же теперь! Начинается борьба не на жизнь, а на смерть!»

В эту минуту из Бастилии донесся барабанный бой. На востоке занималась утренняя заря.

— Что это? Слышишь? — вся задрожав от страха, прошептала Адриенна.

Виктор поспешно подвел лошадей.

— Марсель, поторопись! — сказал он. — Похоже, в Бастилии хватились тебя и объявили тревогу…

— Но куда теперь денешься ты, дорогая Адриенна? — спрашивал Марсель, беря под уздцы свою лошадь. — Ведь во дворце Бофора ты больше не можешь оставаться. Тебе надо подыскать безопасное убежище…

Барабанный бой в крепости раздавался все громче и громче.

— Не беспокойся обо мне, — прошептала Адриенна.

— Марсель, ты преступно медлишь! — твердо сказал Виктор. — Нам пора в дорогу. Иначе все пропало.

— Куда же ты отправишься, Адриенна? Где я найду тебя, когда вернусь в Париж?

— Я буду жить у моей крестной матери, тетушки Жюльетты.

— Это старушка на острове Сены?

— Да, да. Но — бегите, ради Бога! — взмолилась Адриенна.

Наконец Марсель вскочил в седло, послал Адриенне послед¬ний поцелуй, и они с мушкетером во весь опор помчались по большой дороге — подальше от ненавистной и мрачной Бастилии.

Адриенна смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.

XVI. ПОХИЩЕНИЕ МЕРТВОГО ТЕЛА

Герцог Бофор приказал слугам осветить склеп, так как перед отъездом в Версаль хотел лично проследить за тем, чтобы гроб с телом Серафи де Каванак был поставлен вместе с другими саркофагами рода Бофоров.

Герцог спустился в склеп. Там с подсвечником в руке стоял его лакей. Герцог подошел к гробу сестры и, обращаясь к слугам, приказал:

— Отнесите этот гроб вон в тот дальний угол. Там, среди древних останков, найдется еще свободное место.

Но едва лакеи начали поднимать гроб, как крышка съехала с места и с грохотом упала на пол, подняв облако пыли. Гроб оказался открытым.

Лакеи остолбенели. Ведь они своими руками наглухо привинчивали крышку прочными железными винтами!

— Что это значит? — в гневе вскричал герцог. — Так вот как вы исполняете мои приказания, канальи!

— Клянемся всеми святыми, ваша светлость, ваше приказание было выполнено в точности, — наперебой уверяли слуги, дрожа от страха.

— В таком случае привинтить крышку снова! — сердито приказал герцог.

Лакеи поспешно подняли крышку, чтобы исполнить приказ разгневанного господина. Но вдруг крышка выпала у них из рук и снова с грохотом упала на каменные плиты могильного склепа. Лакеи в немом ужасе отпрянули от гроба. Челюсти у них отвисли, а глаза округлились.

Гроб был пуст. Покойница исчезла.

В первую минуту даже герцог Бофор оторопел и тупо уставился на опустевший гроб. Но вот он овладел собой и в дикой ярости закричал:

— Труп похищен! Кто из вас, негодяи, унес его отсюда?

— Сжальтесь, ваша светлость, пощадите! — дрожащим голосом пробормотал один из лакеев. — Ведь мы собственными руками укрепляли крышку наглухо. А после того мы ничего не видели и не знаем…

— Лжете, подлые собаки… — скрипя зубами, прошипел герцог. — Вы всегда обманываете меня самым наглым образом! Как вы смеете не знать, что делается здесь, в подземелье?! Я изобью вас всех до полусмерти, если только вы не найдете и не вернете мертвое тело обратно!

В это время в склепе послышались шаги. Герцог обернулся и увидел незнакомца, направлявшегося к нему в сопровождении дворцового слуги.

— Кто вы такой? — раздраженно осведомился герцог у не¬жданного гостя.

Тот почтительно склонился перед ним.

— Инспектор Бастилии, ваша светлость.

— Что там случилось? — спросил герцог.

— Имею честь доложить вашей светлости, что сегодня ночью в крепости случилось большое несчастье…

— Вы имеете в виду смерть грека? — спросил герцог. — Но ведь я был в Бастилии и уже знаю об этом.

— Никак нет, ваша светлость. Я осмелился побеспокоить вас по приказу генерала Миренона, чтобы доложить вам, что сегодня ночью из Бастилии бежал арестант номер семь, которого зовут Марсель Сорбон.

— Как! Бежал? Незаконнорожденный бежал? Да вы с ума сошли! Разве можно бежать из Бастилии?

— Комендант приказал мне, ваша светлость, немедленно доложить вам об этом прискорбном происшествии. Для своего бегства арестант воспользовался именно этой ночью, когда по случаю торжественного празднования годовщины коронации его величества дисциплина была несколько ослаблена.

— Ублюдок бежал! Все несчастья разом обрушились на мою голову… Но если он бежал, то необходимо немедленно послать за ним погоню и схватить его во что бы то ни стало! Теперь я вижу связь между всем происходящим… Незаконнорожденный бежал… Тело исчезло… Значит, он и похитил его…

— Ваша светлость, господин комендант приказал мне получить от вас инструкцию, что предпринять дальше.

— Ведь я уже сказал — немедленно снарядить погоню и схватить беглеца. Я сейчас же сам приеду в Бастилию. Я должен знать, каким образом незаконнорожденный ухитрился бежать. — Затем герцог обернулся к своим лакеям: — Не сметь здесь ничего трогать. Пусть все остается на своих местах. Быть может, нам и удастся разгадать все…

Слуги испуганно молчали. Чиновник почтительно ждал.

Герцог сделал знак инспектору следовать за собой.

— Бежал… Незаконнорожденный бежал… Это немыслимо… Неслыханная, небывалая вещь… — мрачно бормотал Бофор по дороге к ожидавшей его карете. Жестом он велел инспектору занять место в карете. — В Бастилию! — приказал он кучеру, откидываясь всем телом на мягкие подушки своей великолепной кареты. Едва карета тронулась, герцог спросил: — Неужели до сих пор ничего не сделано для поимки беглеца?.. Когда заметили исчезновение арестанта?

— Побег был обнаружен на рассвете, после окончания празднества, когда надзиратели отправились по камерам с утренним обходом.

— И погоню не послали тотчас?

— Как только побег был обнаружен, ваша светлость, приступили к самому тщательному обыску всех внутренних помещений в крепости. Увы, обыск совершенно ничего не дал. Тогда снарядили погоню. Но в то время, когда я уезжал из Бастилии, никаких донесений от отрядов, посланных в погоню, еще не поступало.

— Незаконнорожденный должен быть пойман! — возопил герцог. — Его надо задержать любой ценой! Пусть даже мне самому пришлось бы ехать на его поиски!

«Смерть и ад! Неужели этот щенок перехитрил меня? — размышлял он дорогой. — Бежал, а потом прокрался в склеп и утащил труп своей матери… Но как он мог пробраться в мой дворец? Неужели нашелся какой‑то негодяй из моих слуг, который пропустил его? О, я добьюсь правды!..»

Между тем карета с грохотом прокатила по подъемному мосту. Часовой, узнав герцогский герб, поспешил открыть крепостные ворота.

В большом дворе Бастилии наблюдалось необычайное оживление. Весь караул стоял под ружьем. Отдельные группы солдат уходили в разных направлениях. Другие группы уже возвращались. Сам комендант отдавал команды. Но, завидев карету герцога, он поспешил ей навстречу.

Лакей откинул подножку, и из кареты вышел герцог в сопровождении инспектора.

Генерал Миренон был в полном отчаянии. Этой ночью умер грек, не выдав герцогу тайны. И в эту же ночь из Бастилии — небывалое дело! — бежал арестант, арестованный по личному распоряжению всемогущего герцога.

— Я безутешен, ваша светлость, — с видом побитой собаки проговорил генерал.

— Не в этом дело! — резко оборвал его герцог. — Прежде всего необходимо установить, как мог арестант бежать.

— Я уже приказал провести самое подробное расследование, ваша светлость. И уже удалось сделать два весьма важных открытия. Во–первых, сегодня утром старик–инвалид Рампа обнаружил пропажу своего мундира и шляпы. Во–вторых, бежавший арестант выломал под своей кроватью камни из стены и через дыру пробрался в соседнюю камеру.

— В камеру грека?

— Точно так, ваша светлость.

Герцог Бофор в бешенстве топнул ногой.

— А камера, где лежало бездыханное тело, — продолжал генерал — была не заперта. И этим обстоятельством воспользовался арестант.

— Затем он пробрался в казарму к инвалиду Рампа, оделся в его форменное платье и в костюме надзирателя беспрепятственно вышел из Бастилии, — дополнил герцог доклад коменданта. — Итак, арестант бежал. Не удалось ли вам, генерал, по крайней мере, напасть на след беглеца?

— Я приложил все усилия к тому, чтобы сделать это, но, увы, до сих пор не получил ни одного утешительного донесения от разосланных по всем направлениям отрядов.

— Но ведь заключенный был прикован к стене, — вспомнил герцог. — Каким же образом ему удалось освободиться от цепи?

— Вот этот‑то факт и для меня, ваша светлость, является непостижимой загадкой…

— Быть может, цепь разорвана или наручники распилены? — допрашивал герцог, направляясь вместе с комендантом в камеру номер семь.

— В том‑то и дело, ваша светлость, что ничего подобного. И цепь и наручники совершенно целы.

Но вот герцог и комендант вошли в камеру беглеца. Действительно, цепь с наручниками висела на стене. Постель была отодвинута и дыра в стене ясно видна — камни вынуты и аккуратно сложены в стороне.

— И такого пролома до сих пор никто не замечал? — язвительно спросил герцог. — Ведь в такой толстой стене брешь в одну ночь не сделаешь. Значит, бежавший давно уже имел сообщение со своим соседом–греком…

— Постели прикрывали дыру, ваша светлость. Но, несмотря на это, я, конечно, строго накажу надзирателей и уволю их со службы.

— Разве это поможет делу, генерал? — с едкой насмешкой осведомился герцог. — Бегство незаконнорожденного может иметь самые серьезные последствия. И понять и оценить их могу только я один. Ведь беглец общался с этой греческой собакой… Теперь я понимаю торжество грека. Понимаю значение его слов — что он нашел достойного наследника…

— И все‑таки самая необъяснимая загадка — как арестант освободился от оков, — произнес Миренон.

— А для меня это обстоятельство имеет лишь второстепенное значение, генерал. Важнее всего то, что он имел возможность общаться с греком. Понимаете? С греком! А как он освободился от цепей? Да разве это важно? Просто–напросто нашелся какой‑нибудь продажный надзиратель и принес заключенному ключ от наручников. Но общение беглеца с греком — вот стержень всего происшедшего…

В эту минуту инспектор Бастилии ввел в камеру одного из инвалидов, возвратившегося из города, куда он, с разрешения начальства, отлучался для свидания с сыном. Старик, прежде служивший у Бофора, хотел дать показания.

— По дороге в город я кое‑что случайно увидел… — начал служака. — И вот теперь, узнав о побеге, я хочу изложить свои подозрения…

— Говори, говори скорее, Форе, что же подозрительное ты видел? — нетерпеливо сказал комендант.

— Из крепости я вышел довольно поздно, так как в честь годовщины коронации его величества надо было опорожнить пару стаканчиков с добрыми сослуживцами. Было уже около одиннадцати вечера, когда я направился в город. И недалеко от крепости я встретил какого‑то военного с двумя лошадьми в поводу и молодую девушку, которая шла рядом.

— Не узнал ли ты этого военного? — спросил генерал Миренон.

— Это был мушкетер, господин комендант. Я прошел бы мимо, но девушка показалась мне до того знакомой, что я заинтересовался и решил последить за ними. Мушкетер пошел в Бастилию, а девушка осталась с лошадьми на опушке ближней рощи. Я подошел к ней и убедился, что это была Адриенна Вильмон.

— Не дочь ли нашего покойного гофмейстера Вильмона? — спросил герцог.

— Так точно, ваша светлость.

— Это очень важные известия, — вымолвил герцог, подавая старому инвалиду золотую монету. — Теперь многое стало яснее. Адриенна Вильмон и мушкетер помогли арестанту бежать и затем бежали вместе с ним. Я думаю, генерал, что мне будет гораздо легче настигнуть беглеца, чем вам. — И герцог Бофор вышел из камеры и направился к своей карете.

Возвратившись во дворец, он сразу убедился в справедливости своих подозрений. Адриенна Вильмон прошлой ночью покинула дворец и больше не возвращалась.

Таким образом, последние сомнения исчезли — Марсель и мушкетер при помощи Адриенны похитили и увезли с собой тело Серафи де Каванак.

Но больше всего герцога взволновало открытие, что собака–грек успел сделать Марселя своим наследником.

Герцог тотчас принял все возможные меры для поиска беглеца.

XVII. ТАИНСТВЕННЫЙ ОБЛИЧИТЕЛЬ

В великолепных садах Версаля был устроен блестящий праздник. Придворные дамы и кавалеры и весь дипломатический корпус заполнили террасы и беседки волшебных садов, залитых морем света. Сказочной красоты фонтаны и бассейны переливались всеми цветами радуги и довершали очарование дивной картины. А в центре этой картины сияла своей красотой и могуществом маркиза де Помпадур. Придворные дамы и кавалеры раболепно ловили каждое ее слово, улыбку, малейшее движение. Даже послы иностранных повелителей искали ее внимания.

Маркиза отличалась не только красотой и умением одеваться. Она была не только куклой, но и остроумной собеседницей. Король до того увлекся прелестной маркизой, что не мог провести без нее ни одного вечера. Людовика влекло к ней ее очаровательное остроумие, умение всегда быть интересной. Несмотря на интимные отношения между ними, соединяла их не столько пылкая страсть, сколько удовольствие, которое король получал от общения с этой женщиной.

Маркиза де Помпадур с дамами из своей свиты прошла в ту часть сада, которая называлась «Звезды» и располагалась между аллеями «Флоры» и «Маленького мостика».

Не успела маркиза опуститься в кресло, как одна из придворных дам обратила внимание на подходившего к ним капитана Шуазеля. Придворные дамы отошли подальше от маркизы, так как Шуазель мог иметь секретное поручение от короля.

— Король и не подозревает, что избрал послом своего соперника, — проговорила маркиза, приветливо улыбаясь и любезно отвечая на поклон молодого офицера. — Ведь теперь вы состоите непосредственно при особе его величества. Стало быть, первый шаг сделан — вы поднялись на первую ступень той крутой лестницы, которую называют блестящей придворной карьерой.

— Я надеюсь, маркиза, что вскоре мне представится случай отличиться не только на паркете дворцовых залов, но и на поле брани, — ответил Шуазель.

— Вы искали меня?

— Да, по повелению его величества.

— Король и не подозревает, что я здесь. Я покинула шумную толпу, чтобы немного насладиться этим чудным вечером. Вы, вероятно, не без труда разыскали меня, капитан.

— Вообразите, маркиза, я прямиком направился именно сюда.

— И вы склонны придавать этой случайности особое значение? — с улыбкой произнесла маркиза. — А я объясняю это очень просто. Третьего дня вечером вы видели меня здесь и догадались, что я вообще люблю бывать в «Звездах»… А где же его величество?

— У бассейна Аполлона.

— Один?

— С ним граф д'Аржансон и министр финансов д'Орри.

— Министр финансов? — насмешливо переспросила маркиза. — Бедняга! Вот кому приходится тяжелее всех при дворе. Ах, если бы ему удалось изобрести способ фабричного производства золота!.. Мне кажется, что едва бедняга д'Орри завидит военного министра с новыми и новыми требованиями по финансированию армии, его пробирает дрожь… Однако шутки в сторону, — сказала маркиза, и лицо ее посерьезнело. — У меня к вам есть секретное и очень важное поручение. Только вам я могу доверить его, зная, как безгранично вы преданы мне. В благодарность за исполнение моей просьбы обещаю никогда не забывать, чем я вам обязана. Впрочем, зачем я говорю вам об этом? Вы ведь и слушать не хотите о протекции. Вы — будущий генерал только благодаря своим собственным заслугам. Итак, слушайте. Я хочу, чтобы вы воспользовались своей близостью к королю и выведали одну тайну, касающуюся самого короля. Речь идет о романтическом приключении, случившемся с ним много лет тому назад…

— Я всегда готов всем сердцем служить вам, маркиза, — поспешил вставить молодой капитан, обрадованный доверием очаровательной и всемогущей маркизы.

— Вы теперь постоянно вблизи короля. Так что старайтесь внимательней наблюдать за всем происходящим вокруг, и тогда, быть может, вам удастся выведать интересующую меня тайну… Много лет назад король страстно любил одну молодую девушку. Эта любовь, на мой взгляд, сохранилась до сих пор. Было много причин, в силу которых королю пришлось расстаться с этой девушкой. А позже ему сказали, что она умерла. Правду ли сказали королю или обманули его — этого я не могу узнать до сих пор. Не удалось мне даже узнать имя этой девушки. Как ни коротка была любовь короля, но она не осталась без последствий. У них родился сын, который, как говорят, пропал без вести.

— А как зовут мальчика? — спросил Шуазель.

— Увы, я не знаю и этого, — ответила маркиза. — Конечно, я даю вам слишком скудные сведения, но все‑таки, может быть, вам удастся что‑нибудь разузнать. Сыну теперь должно быть около двадцати четырех лет, а матери около сорока, если только она жива. Мне очень, очень надо узнать их имена, живы ли они и где находятся.

— Я приложу все силы, чтобы исполнить ваше желание, маркиза, — серьезно сказал Шуазель.

— Наверное, вам кажется, что это всего лишь каприз с моей стороны? Пусть так, — продолжала маркиза. — Но раз я задалась целью разгадать эту тайну, я не остановлюсь ни перед какими препятствиями. Таков мой характер. Препятствия только увеличивают мою настойчивость и желание достигнуть цели, даже если бы пришлось все поставить на карту.

— Эта особенность вашего характера достойна подражания, — сказал капитан Шуазель.

Маркиза дала понять молодому человеку, что разговор окончен, и обратилась к придворным дамам:

— Пойдемте в аллеи, где больше гостей. Капитан Шуазель проводит нас к его величеству.

Пока маркиза беседовала с капитаном Шуазелем в «Звездах», король ждал его возвращения у бассейна Аполлона, разговаривая со своими министрами д'Орри и д'Аржансоном. К ним подошел граф Монрэпуа и, вступив в разговор, сказал между прочим, что он видел, как маркиза де Помпадур с несколькими придворными дамами прошла в «Звезды». Король вскоре покинул своих собеседников и тоже направился в «Звезды».

Но не успел король повернуть из главной аллеи в аллею «Весны», окаймленную с обеих сторон сплошными рядами зеленой изгороди, как из боковой аллеи наперерез удивленному королю вышел мрачного вида человек. Решив избежать встречи с незнакомцем, который, словно для контраста с нарядными гостями, облачился в черные цвета и надел черную шляпу с черным же пером, Людовик свернул в сторону.

Однако незнакомец тоже изменил направление, явно желая встречи с королем. Тогда Людовик ускорил шаг, давая понять этому человеку, что он желает без помех пройти мимо.

Однако и этот маневр не подействовал на мрачного незнакомца, он приблизился к королю и сказал:

— Ваше величество, я прошу вас выслушать меня.

— Проситель? — спросил король. — Должен вам заметить, что здесь не место и не время для обращения с просьбами.

— Я не проситель, ваше величество, а обличитель.

Только теперь король разглядел на лице незнакомца черную маску и вспомнил, что однажды уже видел эту загадочную маску на балу в городской ратуше… Это воспоминание неприятно подействовало на короля — ему пришла в голову мысль о возможности покушения. Но он отогнал ее от себя и решил вы¬слушать таинственного обличителя.

— Ваше величество, прежде всего хочу сказать, что я прекрасно понимаю всю дерзость моих обличений, знаю и то, чем рискую, обращаясь к вашему величеству в такой необычной форме. Но я должен найти дорогу к сердцу вашего величества…

— Кого же вы хотите обличить, таинственная маска? — спросил король.

— Герцога Анатоля Бофора, ваше величество, — ответил этот человек.

Людовик с нескрываемым удивлением посмотрел на незнакомца.

— Герцога Бофора? — переспросил он.

— Да, ваше величество, — решительным голосом подтвердил Черная маска.

— Обычно на анонимные обвинения никто не обращает внимания… — заметил Людовик.

— И все‑таки, ваше величество, выслушайте меня. Мои обличения правдивы от начала до конца. Лишь сознание своей правоты внушило мне мужество, чтобы побеспокоить ваше величество в такой неурочный час.

— Вы поступили бы гораздо благороднее, действуя открыто…

— К сожалению, я лишен возможности поступать таким образом… Но клянусь всем святым и дорогим мне, что буду говорить только правду!

— В таком случае говорите! — согласился король.

— Герцог Бофор уморил в Бастилии благородного старца, родом грека. Он большую часть жизни продержал Абу Короноса в заточении, чтобы вырвать у несчастного признание, где тот скрыл свои богатства. Герцог Бофор был виновником безвременной кончины юной Сирры, дочери этого грека. Дикая алчность руководила действиями герцога в том и другом случае. Впрочем, эти преступления занимают лишь второстепенное место в моих обличениях. Главное преступление, совершенное герцогом, касается его сестры, несчастной Серафи де Бофор.

Король с тревогой взглянул на таинственного незнакомца.

— Герцог заставил родную сестру выйти замуж за старого слепого Каванака — лишь бы она перестала носить фамилию Бофор.

— Мне, помнится, кто‑то говорил, что Серафи Бофор давным–давно умерла…

— Вам солгали, ваше величество. Как я уже говорил, бесконечные угрозы и исполненные слепой ненависти дикие выходки герцога в конце концов сломили ее сильную волю, и она отдала свою руку постылому старику, слепцу Каванаку.

— Несчастная! — с нескрываемой горечью прошептал король.

— Родной брат, герцог, обращался с нею, как с закоренелой преступницей, — продолжал Черная маска. — После смерти Каванака он запер ее в своем дворце и держал там в самом строгом заточении. Тяжкая неволя и бесконечные унижения окончательно надломили силы страдалицы. Не так давно Серафи Бофор переселилась в лучший мир. Да, она умерла, ваше величество, но умерла добровольно, видя в смерти единственное избавление от мучений и нравственных пыток. Герцог обращался с родной сестрой, как с падшей женщиной, неисправимой преступницей…

— Ваше обвинение слишком ужасно, чтобы ему поверить, — взволнованно произнес Людовик.

— И тем не менее я клянусь всеми святыми, ваше величество, что говорю одну только правду. Единственный человек мог бы защитить многострадальную Серафи и ее сына. Этот человек — вы, ваше величество. Увы, теперь уже слишком поздно…

Король, вероятно, до глубины души был потрясен услышанным. Лицо его омрачилось.

— Тяжкая вина герцога Бофора несомненна, — продолжал незнакомец. — И если он осмелится отрицать ее, то это будет лишь новой дерзостью, увеличивающей степень заслуженного им наказания. Высокое общественное положение спасает герцога от суда, но если в вашем королевстве, ваше величество, существует еще справедливость, вы должны доказать, что и герцогская мантия не избавляет преступника от заслуженного им наказания.

После продолжительной паузы король тихо спросил:

— А сын несчастной Серафи… Говорят, он тоже умер.

— Нет, ваше величество, и на этот раз вам солгали. Сын ее жив.

В эту минуту в конце аллеи «Весны» показалась маркиза де Помпадур в сопровождении придворных дам и капитана Шуазеля.

— Где же теперь сын Серафи? — спросил Людовик.

Однако незнакомец, заслышав голоса и увидев толпу, тотчас скрылся в зеленой чаще, и король остался без ответа на свой вопрос.

В глубокой задумчивости пошел Людовик навстречу маркизе. Обличения таинственного незнакомца произвели на него гораздо более сильное и удручающее впечатление, чем мог предполагать незнакомец. И весь этот вечер король не мог отделаться от гнетущих раздумий.

XVIII. НАПАДЕНИЕ

Марсель и Виктор верхом на конях быстро миновали городские ворота. В открытом поле Марсель снял с себя мундир крепостного служаки и переоделся в запасной костюм мушкетера. Затем приятели отыскали в предместье уединенную гостиницу и заняли в ней отдельную комнату, чтобы подкрепить силы едой и питьем и хорошенько отдохнуть.

В этой гостинице они прожили несколько дней, так как обоим надо было перед дальней дорогой покончить с некоторыми мелкими делами. Затем, купив черные плащи и широкополые шляпы, они отправились по большой дороге на юг.

Из разговоров со встречными они вскоре узнали, что на некотором расстоянии впереди них двигается небольшой вооруженный отряд. По описаниям друзья без труда догадались, что это сам герцог Бофор с несколькими хорошо вооруженными слугами пустился за ними в погоню.

— Герцог наверняка гонится за мной, — сказал Марсель. — Уж очень не хочет он выпускать меня из своих рук…

— Ну, это не должно нас смущать, — бодро ответил Виктор. — А вот объясни‑ка мне, почему мы выбрали именно это направление?

— Мне надо в Италию, а это ближайшая дорога туда.

Виктор усмехнулся.

— Ты что, надеешься в Италии найти наиболее безопасное убежище?

— Не об убежище речь, Виктор, — ответил Марсель. — В Италию я направляюсь по очень важному делу. Там, у слияния рек Тичино и Тичинелло, я должен отыскать огромное наследство, оставленное мне благородным старцем, моим соседом по Бастилии. Он подробно описал мне место, где скрыл свое золото от ненасытной алчности Бофора. Он же завещал мне довести святое дело мести этому извергу до конца. Он взял с меня слово отыскать сокровища и употребить их на наше общее дело.

— Теперь мне все ясно, — отозвался Виктор. — Ты хочешь эти деньги превратить в орудие мести герцогу. Но в таком случае нам предстоит довольно продолжительное путешествие…

— Не очень. Ведь нам надо добраться только до Верхней Италии и пересечь границу. Достигнув реки Тичино, мы будем у цели нашего путешествия.

— Как же ты получишь это наследство?

— О, это будет нелегкой задачей! Золото еще предстоит до¬стать с речного дна.

— Как? Золото лежит под водой?

— Абу Коронос подсказал мне остроумный способ достать сокровище…

— Я с готовностью приму участие в твоем мероприятии, но, откровенно говоря, сомневаюсь, что нам удастся отыскать под водой этот ящик или мешок…

— Но зато какая награда ждет нас, Виктор, в случае успеха! Сокровища эти так велики, что дадут нам подлинное могущество в борьбе с герцогом.

— Я охотно верю в силу этих сокровищ, но вот как их добыть?..

— Почтенный Абу Коронос советовал отвести воду речушки по боковой канаве.

Так, обсуждая планы будущей работы, друзья быстро продвигались вперед и в конце концов достигли итальянской границы, ни разу не наткнувшись ни на герцога, ни на его слуг. Останавливались они крайне редко и то лишь ради того, чтобы дать отдохнуть лошадям. Только в Милане они устроили дневку, а потом снова пустились в путь с удвоенной скоростью. Вскоре они достигли Павии и остановились в одной из гостиниц на окраине.

В гостинице друзья узнали, что незадолго до них тут останавливался какой‑то знатный иностранец с несколькими вооруженными слугами…

Это неожиданное открытие навело приятелей на мысль, что герцог Бофор каким‑то образом прознал о том, что грек оставил своим наследником Марселя. А узнав это, герцог наверняка направился к Тичино в расчете задержать Марселя и одновременно вызнать, где спрятано золото Абу Короноса. Следовательно, надо было соблюдать предельную осторожность, чтобы не дать герцогу захватить себя врасплох.

На следующий вечер друзья покинули гостиницу и направились к маленькому городку Берегардо. Здесь они переправились через Тичино и, держась берега, прибыли к небольшому притоку ее, Тичинелло.

Осмотрев местность, они убедились в возможности отвести воду маленькой речки и таким образом отыскать в ее прежнем русле кожаные мешки с золотом.

— Конечно, нам придется нанять рабочих… Но, чтобы отвести воду, канал придется прорыть совсем небольшой, — с жаром уверял Марсель.

Он отмерил пять тысяч шагов от места впадения притока в речку, отыскал одинокую пинию, о которой говорил покойный Абу Коронос, замерил глубину Тичинелло. К счастью, речушка была мелководна — быстрое течение постоянно наносило песок, который целыми пластами оседал на дне…

Пока Марсель проводил исследования реки, Виктор как часовой обозревал окрестности. Вдруг он явственно различил цокот копыт и человеческие голоса. Судя по всему, к ним приближался отряд всадников.

— Похоже, что за нами погоня! Слышишь? — крикнул мушкетер, подбегая к берегу.

— На той стороне ивовые кусты! — отозвался Марсель. — Укроемся там!

Но едва приятели, преодолев речушку вброд, приблизились к кустам, как на берегу, около пинии, показались пятеро всадников. Заметив беглецов, они стали стрелять по ним. Пули просвистели над головами друзей, одна из них сбила шляпу с головы мушкетера.

— Проклятие! — проворчал Марсель сквозь зубы. — Обидней всего, что у нас нет огнестрельного оружия…

— Но зато у нас есть наши шпаги, — возразил Виктор. — Не дать им возможности перезарядить ружья! Быстрее напасть на них! Вперед!

И приятели отважно повернули назад, к всадникам, четверо из которых спешились, чтобы перезарядить ружья, а пятый отводил лошадей в сторону.

— Эй! — крикнул им Виктор, размахивая шпагой. — Готовьтесь‑ка к расплате за вашу дерзость!..

И оба друга, не дав налетчикам перезарядить ружья, напали на них. Прекрасно владея шпагами, друзья скоро начали теснить слуг герцога, несмотря на то, что к негодяям присоединился пятый, привязавший лошадей к дереву, и численное превосходство налетчиков возросло.

Лязг оружия и громкие крики сражавшихся далеко разносились по берегу Тичинелло. Яростный натиск приятелей, их мастерство как фехтовальщиков быстро сделали свое дело. Трое из пяти налетчиков были ранены. Вскоре все пятеро бросились в паническое бегство.

Марсель и Виктор, не теряя ни минуты, отыскали в камышах своих лошадей и поскакали в городок Берегардо. Обоим было совершенно ясно, что работы на Тичинелло можно будет начать только после того, как герцог Бофор откажется от преследования.

— Не думаю, чтобы Бофор скоро отказался от своей затеи, — говорил Виктор по дороге. — Скорее всего, он постарается организовать наблюдение за нами, чтобы выследить место наших поисков…

— Лучше всего было бы внушить ему уверенность, что мы отреклись от наших планов и покинули эти места… — предложил Марсель.

— Это верно, — согласился Виктор. — Но я думаю, что он сегодня же направит ловить нас разъезд итальянских солдат.

— Ты предполагаешь, что как только проученные нами лакеи доложат герцогу о нас с тобой, он обратится за помощью к карабинерам города Павии?

— Ничего невозможного в этом нет, — проворчал мушкетер. — Со стороны герцога это был бы коварный ход. Ведь если нас начнут преследовать карабинеры, то нам остается лишь одно из двух — или бежать во Францию, или отдаться в руки солдат.

Марсель молчал в мрачном раздумье. На востоке занималась заря. Дорога, по которой они ехали, стала подниматься на пригорок. Когда приятели достигли вершины, утренние лучи солнца осветили расстилавшийся внизу утопающий в зелени город Павию. Мушкетер пристально всматривался в большую дорогу, змеившуюся по склонам холма.

— Посмотри‑ка сюда, Марсель, — сказал он, указывая на предместье Павии. — Видишь ли ты это облачко пыли? Различаешь ли сверкающие на солнце латы и оружие? Даю голову на отсечение, что это военный разъезд, высланный против нас герцогом Бофором. Вполне возможно, что от имени французского короля он потребует нашего ареста.

— Если этим солдатам удастся нас задержать, — проговорил Марсель, мрачно глядя на клубящуюся пыль, — то я снова окажусь в руках Бофора. И тогда я погиб навеки.

— В таком случае — в путь! — решительно воскликнул Виктор. — Пусть солдаты ищут нас, но мы не доставим герцогу удовольствия торжествовать над нами победу. Вон дорога, ведущая в обход Павии. Бодрее, Марсель! Наши добрые кони выручат нас и на этот раз.

Друзья пришпорили лошадей.

Марселя очень огорчала невозможность немедленно приступить к поискам на речке Тичинелло, но делать было нечего.

Оба всадника во весь опор помчались в сторону Милана.

XIX. КОРОЛЬ И ПРИВИДЕНИЕ БАСТИЛИИ

Король очень долго оставался под впечатлением встречи на версальском празднике с загадочной Черной маской. Необыкновенная серьезность и сосредоточенность Людовика, забросившего развлечения и увеселения, искавшего уединения и в глубоком раздумье прохаживавшегося по своему кабинету, невольно бросались в глаза. Король по вечерам перестал показываться даже в роскошном салоне маркизы де Помпадур, где собирался небольшой кружок избранных придворных.

В эти дни король несколько раз спрашивал герцога Бофора, но все розыски герцога в Париже не привели ни к чему. Королю доложили, что герцог уехал из города, но куда — неизвестно. Это обстоятельство еще увеличило тревогу его величества.

Герцог Ришелье, родственник знаменитого кардинала и обер–камергер при дворе Людовика, желая узнать, что так сильно печалит короля, обратился за содействием к Бине, камердинеру Людовика, пользовавшемуся большим доверием у короля.

Хитрый и умный камердинер, завивая парик короля, умел выпытывать у его величества такие сведения, говорить о которых не решился бы никто другой. Недаром же Бине искренне считал, что он имеет при дворе гораздо больше значения, чем все министры и камергеры вместе взятые.

Впрочем, на этот раз оказалось, что влияние Бине все‑таки имеет известные пределы. Все попытки вызвать короля на откровенность остались безрезультатными. Людовик хранил упорное молчание о том, что занимало его все последние дни. Бине убедился лишь в том, что не маркиза де Помпадур была причиной замкнутости короля.

Однако Бине был слишком хитер, чтобы не понять, что тут замешана какая‑то старая любовная история. Она произошла, вероятно, еще в то отдаленное время, когда Бине не имел чести служить при дворе короля.

Наконец король выразил желание побеседовать с глазу на глаз с маршалом Ришелье. Бине поспешил передать желание его величества маршалу, который пользовался большим доверием Людовика.

Не прошло и нескольких минут, как Ришелье уже входил в кабинет его величества. Король поднялся со своего кресла ему навстречу.

— Я очень рад видеть вас, маршал, — начал король. — Мне хотелось бы побеседовать с вами по очень интересующему меня вопросу…

— Я всегда готов к услугам вашего величества, — с глубоким поклоном ответил придворный.

— Это сугубо личное дело, и я надеюсь, что вы поможете мне… Но прежде всего я прошу вас никогда и никому не передавать нашего разговора.

— Я считаю своим священным долгом в точности исполнять желания вашего величества, — ответил Ришелье.

— Я должен возвратиться к очень отдаленному прошлому. Быть может, вы еще помните, маршал, что в моей ранней юности я, чтобы оправиться от болезни, вынужден был жить в окрестностях Парижа, во дворце Бофоров — Сорбоне… Там я познакомился с одной прелестной девушкой. Она была всего на год моложе меня. Ее имя ничего вам не скажет. Вы, конечно, уже догадываетесь, что я был с нею в довольно интимных отношениях. Говоря откровенно, это было самое лучшее время моей жизни. Оно мне дорого и памятно и поныне…

— Я живо помню это время, ваше величество, — ведь именно я отыскал вас тогда…

— Да, да! Совершенно верно, маршал, вы приехали ко мне с докладом о славных победах нашей доблестной армии. Но вы не видели той девушки, которая заставила меня забыть решительно все… Увы, мне не суждено было связать свою судьбу с этой дивной красавицей. Злая воля вскоре разлучила нас, и с тех пор я никогда больше не видел моей милой… Когда позже я справлялся о ней, мне говорили, что она умерла. И вот недавно я узнал, что меня нагло обманывали. Она была жива все это время и умерла буквально на днях. Увы, теперь уже поздно, и беде ничем не поможешь… Но я узнал, что ребенок, родившийся у нее вскоре после моего отъезда, еще жив. И об этом мне тоже не говорили, уверяя, что он не то пропал без вести, не то умер. Я содрогаюсь от ужаса, как подумаю, что жизнь его наверняка полна страданий и лишений…

— Вы думаете, ваше величество, что он не подозревает, кому обязан своим появлением на свет?

— Полагаю, он ничего об этом не знает. В противном случае он так или иначе дал бы знать о своем существовании. Теперь мое самое горячее желание состоит в том, чтобы отыскать его, протянуть ему руку помощи и тем самым хотя бы отчасти загладить свою вину перед ним и его матерью.

— Это поистине королевское великодушие, ваше величество, — сказал маршал Ришелье. — Я очень надеюсь, что еще не поздно осуществить на деле рыцарское желание вашего величества.

— Я думаю так же! Сейчас ему всего лишь двадцать четыре года, и вся жизнь у него впереди.

— Во что бы то ни стало мы постараемся отыскать его, ваше величество.

— Будем надеяться, маршал, что это нам удастся. Хотя задача нелегкая — утверждают, что он пропал без вести…

— Но главное в том, что он жив. Следовательно, есть возможность…

— Я именно с этой целью и обратился к вам — отыскать его след…

— Вашим доверием ко мне вы, ваше величество, оказываете мне величайшую милость, и я постараюсь быть достойным ее.

— Благодарю вас, маршал. К сожалению, кроме сказанного мной, я не могу сообщить решительно никаких данных, которые послужили бы отправным пунктом для ваших розысков.

— И вам, ваше величество, неизвестно даже его имя?

— Я только могу предполагать, что мальчику из‑за сословных предрассудков не дали фамилию его матери. И еще… То чудное, незабвенное время, о котором мы только что говорили, я провел в живописном дворце Сорбоне. Быть может, мальчик носит эту фамилию?.. Увы, это единственный факт, который я могу вам сообщить.

— Всего вероятнее, ваше величество, что в целях безопасности этого невинного ребенка постарались упрятать подальше… — в глубоком раздумье произнес маршал Ришелье. — Я нисколько не удивился бы, если бы оказалось, что он заточен в Бастилии.

— В Бастилии, маршал? — с тревогой в голосе произнес король. — Да, это возможно…

— Итак, ваше величество, надо завтра же начать розыски именно с Бастилии, — твердо сказал Ришелье.

— Будь по–вашему, маршал. В крепости должны быть списки заключенных. С их помощью можно будет без труда узнать не только имена узников, но и происхождение каждого из них. Завтра я вместе с вами поеду в Бастилию.

На следующий вечер карета с королевскими гербами подкатила к Бастилии. Часовой, вовремя разглядев королевский герб, тотчас распахнул большие крепостные ворота и вызвал караул. Весть о посещении Бастилии королем быстрее молнии разнеслась по крепости. Караул встал под ружье. Инспектор опрометью бросился к коменданту с докладом о приезде короля.

Генерал Миренон, крайне изумленный этим небывалым в исто¬рии Бастилии посещением короля, поспешил к нему навстречу, в душе все же сомневаясь — возможно ли такое?

Но вот экипаж промчался по двору и остановился у подъезда. Придворный лакей соскочил с козел и открыл дверцу, почтительно сняв свою треуголку. Из кареты вышел Людовик в сопровождении маршала Ришелье. Сомнений быть не могло — король посетил Бастилию. Неслыханный, небывалый в истории Бастилии случай!

Комендант подошел к королю с рапортом. Окончив его, генерал Миренон позволил себе почтительно добавить:

— Какое счастье для меня, ваше величество! Сегодняшний день должен быть записан золотыми буквами в летописях Бастилии. Я счастлив приветствовать ваше величество!

Людовик любезно поздоровался с комендантом и другими чинами Бастилии и попросил генерала Миренона проводить его в помещение крепости.

Беспокойство, овладевшее генералом, возросло еще более. У него вдруг мелькнула мысль, что король проведал о побеге… Но комендант постарался держать себя в руках и предупредительно проводил короля в свой служебный кабинет.

— Господин комендант, меня привела в крепость, — за¬говорил король, — необходимость навести одну важную для меня справку. А кроме того, я хочу посмотреть Бастилию, так как до сих пор видел ее только снаружи, и то мельком, во время проездов.

— Я делаю все возможное, ваше величество, — заверил комендант, — чтобы прекрасным уходом облегчить участь заключенных. Не прикажете ли, ваше величество, показать вам несколько камер в башнях?

— Прежде всего, будьте любезны показать мне полный список всех находящихся в Бастилии лиц, — приказал король.

— Чиновников и инвалидов, ваше величество?

— Нет, заключенных, — ответил Людовик.

— Список заключенных, ваше величество? Но в настоящее время…

— Дайте мне список, комендант! — с раздражением в голосе повторил Людовик.

Генералу Миренону ничего не оставалось делать, как повиноваться, и он достал из шкафа большую старую книгу.

— Вот этот список, ваше величество!

— Читайте имена и фамилии заключенных, маршал! — обратился король к Ришелье.

Маршал развернул на столе книгу и начал читать:

— «Граф Вильен, Николь Тросине, шевалье де Турин…»

Король сосредоточенно прислушивался к каждому имени.

— «Маркиз Северен, Абу Коронос, Марсель Сорбон…»

— Сорбон? — вдруг переспросил король, прерывая маршала. — Сорбон?..

Генерал Миренон побледнел. Овладевшее им мрачное предчувствие начинало сбываться.

— Марсель Сорбон, совершенно верно, ваше величество! — еще раз повторил маршал.

— Этого заключенного я должен видеть! — решительно за¬явил король. — Мне надо задать ему несколько вопросов. Прикажите, комендант, привести его сюда.

— К моему величайшему огорчению, я лишен возможности исполнить приказание вашего величества, — с глубоким поклоном, в полном замешательстве, ответил генерал, стараясь оттянуть время и скрыть свое смущение.

— Вы не можете исполнить мое приказание? — резко спросил разгневанный король. — Почему? Я желаю сейчас же видеть заключенного!

— Вот это‑то, к сожалению, и невозможно… — бормотал растерявшийся комендант.

— Причина? — коротко и гневно спросил Людовик.

— М–м… заключенный этот умер, — вдруг нашелся Миренон.

— Умер? — переспросил ошеломленный король. — Марсель Сорбон умер?

— К сожалению, это так, ваше величество! — ответил уже оправившийся от смущения генерал.

— Как долго он был заточен в Бастилии? — после некоторого раздумья спросил король.

— Он пробыл у нас очень недолго, ваше величество, — не моргнув глазом, ответил генерал. — Содержался в камере номер семь.

Король снова погрузился в размышления.

— Читать список дальше, ваше величество? — спросил Ришелье.

Людовик отрицательно покачал головой.

— Не надо, — сказал он. — Сорбон. Марсель Сорбон… Это он, маршал. Простой случайностью это быть не может. Сорбон — ведь это тот самый живописный маленький дворец, о котором я вам вчера говорил, маршал…

Генерал Миренон не понимал, о чем речь, но был несказанно рад уже и тому, что так удачно отделался от грозившей ему опасности.

Между тем король опять обратился к нему:

— Я желал бы осмотреть камеру номер семь, комендант. Проводите меня туда.

— Я опасаюсь, ваше величество, что вас затруднит подниматься так высоко, особенно при наступившей темноте… — попробовал возразить комендант, испугавшись, что проделанная между камерами дыра еще не замурована.

— Все это вздор, — ответил король. — Прикажите взять факелы и покажите нам дорогу. Ступайте, комендант, мы с маршалом последуем за вами.

Миренон понял, что на этот раз не помогут никакие отговорки, и приказал подать себе канделябр, чтобы лично освещать путь королю.

В коридоре их ждали инспектор Бастилии и два сторожа с ярко пылающими факелами.

— В пятую башню! — приказал им генерал Миренон

Дрожащий, неверный свет факелов озарял погруженные в глубокий мрак угрюмые коридоры и лестницы Бастилии. Часовые при приближении короля становились на караул.

Комендант по пути улучил минуту и спросил инспектора, заделана ли дыра. Получив утвердительный ответ, генерал, заметно успокоенный, открыл королю дверь камеры номер семь.

Король движением руки приказал коменданту войти первым в пустынную мрачную камеру. Затем и Людовик с маршалом Ришелье вошли в камеру Марселя. Сторожа с факелами в руках встали по обеим сторонам двери. Инспектор остался в коридоре.

— Так вот где томился заключенный Марсель Сорбон? — спросил король, беспокойно озираясь в тесной каменной келье.

— Так точно, ваше величество, — ответил комендант.

— И на этой постели он умер?

— Прямо отсюда труп его снесли на крепостное кладбище, — продолжал лгать генерал.

Король несколько минут молча и печально глядел на убогую постель. Здесь, в этой ужасной обстановке, жил и умер его сын, кровь от крови его, плоть от плоти его. Эта мысль потрясла Людовика.

Никто из присутствующих не решался нарушить торжественного молчания короля, хотя никто, кроме Ришелье, и не подозревал истинного значения всего происходящего.

Вдруг король очнулся от глубокой задумчивости. Не говоря ни слова, он круто повернулся и вышел в коридор. Маршал, генерал и сторожа двинулись было за ним, но в этот самый момент в коридоре рядом с королем появилась женщина в белом платье с длинным белым шлейфом и белой вуалью.

Изумленный Людовик остановился.

— Кто это? — спросил он инспектора Бастилии.

— Это привидение Бастилии, ваше величество, — ответил инспектор.

— Привидение Бастилии? — недоверчиво спросил король. — Это еще что такое?

Генерал Миренон снова оказался в невообразимом затруднении. Едва он начать лепетать наспех придуманное объяснение, как Людовик прервал его.

— Я вижу, что вы и этого не знаете, — сказал король. — Инспектор, говорите вы.

— Собственно говоря, никто не может сказать ничего определенного по поводу этого привидения, ваше величество, — старался выпутаться из неловкого положения старик–инспектор. — Говорят, что это мятущаяся душа покойной супруги бывшего коменданта Бастилии генерала Ришмона…

— Суеверие! Вздор! — воскликнул король, пристально глядя на медленно скользившую по коридору снежно–белую женскую фигуру. — Эту загадочную таинственность необходимо разоблачить. Приведите‑ка привидение ко мне!

— Увы, оно уже исчезает, ваше величество, — пробормотал старик–инспектор.

И он был прав. Привидение повернуло в башенную галерею и исчезло в ночной темноте.

— И вы, комендант, никогда не старались узнать, что это за привидение? — спросил король.

— До сих пор я считал его лишь игрой воображения ста¬риков–инвалидов, ваше величество, и никогда не верил в возможность его действительного существования, — признался комендант.

— Теперь вы, наконец, удостоверились в этом собственными глазами. Я желаю знать истинное объяснение этого загадочного явления. Прикажите сейчас же запереть все выходы из Бастилии. Поставьте дополнительных часовых. Затем велите обыскать решительно всю крепость, и тогда, надеюсь, сам собою выяснится вопрос, кто скрывается под личиной таинственного привидения Бастилии.

Комендант и инспектор поспешили исполнить приказание короля. Не прошло и нескольких минут, как все ворота и калитки в каменных стенах, окружавших Бастилию, были наглухо закрыты и возле них выставлены часовые.

XX. АДРИЕННА

На островке Жавель, расположенном посреди Сены, жила старая тетушка Адриенны. Одинокая старушка охотно приютила в своем маленьком домике Адриенну, выслушав ее бесхитростный рассказ о том, что после смерти госпожи де Каванак ей нельзя было больше оставаться во дворце герцога Бофора.

— Мое милое дитя, — сказала старушка, — у меня найдется для тебя уголок. Живи здесь и ни о чем не беспокойся.

Адриенна рассказала доброй тетушке и о возвращении Марселя, и о новых домогательствах герцога Бофора, и о смерти несчастной Серафи де Каванак.

— Остается только порадоваться, — сказала, крестясь, старушка, — что эта несчастная, настрадавшаяся женщина хотя бы ценой смерти избавилась, наконец, от мучений. И ты, моя милая Адриенна, поступила совершенно правильно, убежав от герцога. Никто не может истолковать твой побег в дурную сторону. Я на твоем месте поступила бы точно так же.

— Теперь герцог Бофор начал преследовать единственного сына несчастной госпожи де Каванак, бежавшего на днях из Бастилии, — продолжала Адриенна. — Боюсь, как бы он не вздумал преследовать и меня. Я чувствую перед ним какой‑то необъяснимый, инстинктивный страх. Мне он представляется воплощением дьявола.

— Я всегда удивлялась, — ответила старушка, — как это твой покойный отец умел с ним уживаться. Ведь весь Париж знает, какой ужасный человек герцог Бофор.

Адриенна чувствовала себя в полной безопасности на маленьком уединенном островке. Она много думала о Марселе и горячо молилась, чтобы Господь Бог помог ему благополучно бежать и поскорее отыскать какое‑нибудь безопасное место, куда он мог бы увезти ее. Теперь она больше не сомневалась в том, что ее любовь взаимна.

Так прошло несколько дней. Однажды тетушка Адриенны уехала в город за покупками, и молодая девушка осталась одна.

И вот на Сене показалась богато украшенная лодка. В носовой ее части, налегая на весла, сидели четыре гребца, а на корме, на мягкой, обитой бархатом скамье, под тентом восседал герцог Анатоль Бофор. Два рослых лакея в ливреях стояли у него за спиной.

— Ты говорил, что тетушка Адриенны Вильмон живет на каком‑то маленьком островке? — спросил герцог у одного из лакеев.

— Так точно, ваша светлость, на островке Жавель.

— Причалить к острову Жавель, — приказал герцог гребцам.

Злая ухмылка мелькнула на лице герцога. Воображение рисовало ему Адриенну Вильмон, с трепетом стоящую перед ним. Она должна во всем признаться, сообщить ему необходимые сведения. Он заставит ее говорить! Ведь она была пособницей ненавистного ему, герцогу, незаконнорожденного. А теперь, когда он узнал, что проклятый Марсель виделся и говорил с греком, ненависть к нему разгорелась еще больше.

«Чего доброго, — со злобной усмешкой подумал герцог, — девка еще и влюблена в этого ублюдка. Дорого же ей придется заплатить за эту любовь!..»

Между тем лодка герцога причалила к островку у пристани, где качались на волнах несколько бедных лодок местных жителей.

Тут на пороге своего домика, словно по воле злого рока, показалась Адриенна. Взгляд ее сразу же упал на великолепную лодку, и ей невольно пришла в голову мысль, что герцог прислал своих людей, чтобы схватить ее. Словно загипнотизированная, стояла она на пороге и широко раскрытыми глазами смотрела на лодку. Что делать? Куда спрятаться?

Вдруг под тентом она разглядела самого герцога. Он поднялся на ноги и, по–видимому, тоже заметил ее. Это была ужасная минута. Адриенна задрожала всем телом.

Гребцы уже спустили трап. Герцог повелительным жестом указал на маленький домик, на пороге которого стояла Адриенна…

Наконец Адриенна очнулась и, прошептав: «Святая Дева, спаси меня!» — опрометью бросилась бежать к задней двери. Во дворе она увидела соседа, садовника Клода, мужчину атлетического сложения, который с удивлением поглядывал на богато разукрашенную лодку.

— Кто это, интересно, приехал? — спросил он выбежавшую из дома Адриенну.

— Это герцог Бофор! — дрожа от страха, ответила девушка. — Он послал своих слуг, чтобы схватить меня и силой заставить вернуться в его дворец.

Садовнику стало от души жаль перепуганную девушку.

— Вы боитесь его?

— О, если бы я могла где‑нибудь спрятаться!..

— Так пойдемте ко мне, — решительно сказал Клод. — Ручаюсь, у меня они не тронут вас. Идите в мой дом. В крайней комнате есть кровать с пологом, спрячьтесь за пологом, а об осталь¬ном не беспокойтесь.

— О, как мне благодарить вас, господин Клод! — пролепетала Адриенна и проскользнула в небольшой домик садовника.

Лакеи герцога направились к Клоду, но он сделал вид, что не замечает их, и спокойно подрезал ветки у себя в саду. Вдруг он вспомнил, что не запер дверь дома, и на глазах у лакеев прошел к дверям и стал запирать их на ключ.

— Эй, что ты делаешь? — грубо окликнул садовника один из слуг.

— Разве не видите? — невозмутимо ответил Клод. — Запираю дверь моего дома.

— У тебя спряталась молодая девушка…

— Возможно. Но вам‑то что за дело?

— Нельзя ли повежливей? Не то мы сумеем внушить почтение к себе!

Высокий и сильный садовник окинул насмешливым взглядом тщедушных слуг и спрятал ключ в карман.

— Ты разве не видишь, чья на нас ливрея, нахал? — рявкнул один из лакеев.

— Да какое мне дело, чья на вас ливрея? — хладнокровно ответил садовник. — И вообще, я не понимаю, чего вы от меня хотите? Я вас не знаю. Делить мне с вами нечего. Ну, так и убирайтесь подобру–поздорову.

— Ты слышишь? Этот бездельник вздумал угрожать нам! — сказал один лакей другому.

— Как бы ему не пришлось худо от этих угроз. Либо открывай двери добровольно, либо мы взломаем их!

— Лучше убирайтесь вон, а то, шутки в сторону, я познакомлю вас со своими кулаками…

Если бы не геркулесовское сложение садовника, слуги наверняка ворвались бы в дом. Но широкие плечи и могучая грудь хозяина внушали им невольный страх, и они, попридержав до времени свою злость, поспешили на пристань за подкреплением.

Адриенна в смертельном страхе стояла в темной комнате за пологом. Когда же голоса во дворе стихли, она решилась выглянуть в окно и посмотреть, в чем дело.

К ней тотчас же подошел Клод.

— Не бойтесь, — сказал он. — Задешево я не отдам вас в их лапы. Но теперь я советовал бы вам незаметно перейти в ваш дом и спрятаться там получше.

Адриенна так и сделала — быстро и незаметно перебежала в свой дом. Клод же, как ни в чем не бывало, вновь принялся за свою работу в саду.

Но вот к нему подступили и лакеи и лодочники.

— Эй, послушай! — кричали они. — Если ты сам не откроешь двери дома, то мы взломаем их.

— Ну, зачем же ломать двери? — ответил Клод, опираясь на лопату. — Они и так открыты.

Слуги бросились в дом, проклиная Клода, осмелившегося водить их за нос, а лодочники вернулись на берег.

— Герои… — буркнул Клод, с насмешкой глядя вслед лакеям. — Сейчас я сыграю с вами еще одну шутку…

Лакеи как угорелые метались по комнатам, но, разумеется, никого не нашли.

— Негодяй успел спрятать девушку куда‑то в другое место… — высказал предположение один из «сыщиков».

— Гляди! — закричал другой, высовываясь в окно. — Гляди на этого проклятого садовника! Он собирается запирать на ключ сарай. Готов держать пари, что красотка там!

Лакеи выбежали из дома, бросились к сараю и, не дав Клоду запереть дверь, нырнули в полумрак сарая. Тогда Клод с усмешкой на лице захлопнул дверь и задвинул засов.

— Теперь можете искать сколько угодно… — проворчал он.

— Проклятье! — послышались приглушенные голоса из сарая. — Этот негодяй запер нас здесь!.. Открывай сейчас же или ты жестоко поплатишься за свою дерзость!

Клод, словно эти крики и проклятия к нему и не относились, вернулся к своим кустам и грядкам и продолжал работать как ни в чем не бывало.

Слуги бесновались в сарае как сумасшедшие. Садовник только посмеивался про себя.

— Отвори, каналья, бездельник! — кричали они и изо всех сил трясли дверь, но прочный засов не поддавался.

— Дайте нам с Адриенной выиграть время, — усмехался в бороду Клод. — Будьте терпеливы, ведь надо же дать бедняжке возможность получше спрятаться.

— Если тебе дорога жизнь, — ревели лакеи, — открывай сию же минуту свой вонючий хлев!

— Надоело слушать, — пробормотал Клод.

Заперев на ключ свой домик, он ленивой походкой отправился на противоположный край островка, где паслись его козы.

Между тем герцог, потеряв надежду дождаться слуг с плененной Адриенной, опять послал гребцов узнать, почему случилась задержка.

Подойдя к домам, гребцы услышали крики и громкую возню в сарае садовника и поспешили на выручку незадачливым сыщикам.

— Где эта проклятая собака? — кричали лакеи, вырвавшись наконец на свежий воздух. — Он дорого поплатится за свои проделки! Вот бездельник! Он преспокойно пасет своих коз! Ну, сейчас придут солдаты! Они тебя проучат!..

Лакеи послали гребцов за караулом, а сами бросились опять в домик тетушки. Обыскав все комнаты, они наконец выломали дверь в темный чулан и с торжествующими криками обнаружили спрятавшуюся там Адриенну. Схватили ее и потащили к выходу.

— Сжальтесь надо мной, добрые люди! — просила Адриенна. — Позвольте мне остаться здесь!

— Что ты говоришь! — услышала она в ответ. — Не можем же мы ослушаться светлейшего герцога!

Бофор встретил Адриенну злобной усмешкой.

— Что ты сопротивляешься и дрожишь? Чего боишься? — зловещим тоном спросил он. — Я заберу тебя во дворец. Мне надо кое‑что узнать у тебя… Куда девалось тело госпожи де Каванак, например…

Похолодев от страха, Адриенна широко открытыми глазами смотрела на герцога. Тело Серафи?.. Да почем она знает, куда могло деться ее тело?..

— Ты должна сказать, кто и куда унес его, — продолжал герцог. — И горе тебе, если станешь запираться!..

— Смилуйтесь, ваша светлость! — дрожащим голосом проговорила Адриенна, опускаясь на колени перед Бофором. — Я ничего не знаю, кроме того, что тело покойной госпожи лежит в гробу в подземном склепе вашего дворца.

— Его там нет! Оно украдено! — вскричал герцог, уставив уничтожающий взгляд на девушку. — И ты наверняка знаешь, где теперь тело!

В это время гребцы привезли на остров солдат. Герцог приказал гребцам гнать лодку обратно к дворцу, а солдатам взять садовника под стражу и хорошенько проучить его.

Адриенна, бледная как мел, сидя в лодке, тихо молилась.

XXI. ГЕРЦОГ И НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЙ

У гостиницы «Голубой щит» в Париже остановились два всадника. Хозяин тотчас выскочил к ним навстречу. В одном из гостей он узнал мушкетера, а в другом того молодого человека, который совсем недавно жил у него в мезонине. Когда хозяин начал низко кланяться и рассыпаться в любезностях, мушкетер прервал его:

— Вот что, дружище, вы нас вовсе не знаете. Понятно? Вовсе не знаете, а особенно — этого господина.

— Понял, благородный господин, понял! — заверил хозяин с комичной готовностью. — Боже сохрани! Откуда же я могу знать этого господина? Ведь я вижу его в первый раз.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Виктор, спрыгивая с лошади. — Итак, мы снова в Париже, — сказал он, обращаясь к Марселю, тоже успевшему спешиться.

— Быстро же мы мчались с тобой, Виктор, — откликнулся Марсель, задумчиво глядя вслед хозяину, уводившему взмы¬ленных коней в конюшню за домом. — Прямо‑таки бешеная гонка. Но, ты знаешь, мне надоело это бегство, — продолжал Марсель, усаживаясь рядом с другом за один из столиков, стоявших перед домом. — Я твердо решил положить конец этим преследованиям!

— Принеси‑ка нам, приятель, по кубку вина! Да смотри — самого лучшего! — крикнул Виктор хозяину, возвращавшемуся из конюшни.

Хозяин поспешил исполнить требование гостей.

— Ваша милость снова будет жить у меня? — тихо спросил хозяин у Марселя.

— На этот раз нет, — ответил Марсель.

— Он остановится у меня, — сказал Виктор. — А где я живу, вы ведь знаете.

— Тут, напротив. Знаю, благородный господин! — ответил хозяин, уходя по своим делам.

— Твои намерения меня очень беспокоят… — сказал Виктор.

— Должен же я, наконец, свести счеты с герцогом и восстановить свои права. Не могу же я всю жизнь бегать от герцога! В Италии он натравил на нас солдат, не дал возможности приняться за поиски на Тичинелло… Нет, друг мой! Хватит охотиться за Марселем Сорбоном, как за какой‑нибудь дичью!

— Но ведь ты бежал из Бастилии… — напомнил Виктор.

— Подумаешь, какое преступление! Разве я не был заточен туда без всякой вины? Почему я должен позволять обращаться со мной, как с закоренелым преступником? Виновен он, а не я. Почему же страдать должен я? Уж не потому ли, что он пользуется доверием короля?.. Я не допущу, чтобы этот проклятый Бофор помешал мне исполнить последнюю волю несчастного Абу Короноса! Неужели я позволю алчному герцогу похитить миллионы, завещанные мне на святое дело мести? Нет, нет, Виктор, вести подобный образ жизни я больше не желаю. Я должен положить конец козням Бофора!..

— Герцог всесилен, Марсель, — напомнил приятелю Виктор. — А кто силен, тот и прав. Пора, мой друг, привыкнуть к этой мысли.

— Ну, это мы еще увидим! — запальчиво возразил Марсель. — Неужели совсем исчезли в нашем королевстве правда и справедливость? Неужели пороки, разврат и бесправие пользуются покровительством закона? Я ни на шаг не отступлю от моей цели, из‑за которой я и возвратился в Париж. Должен же я до конца понять, почему герцог Бофор совершенно безнаказанно совершает преступление за преступлением? Я решил любой ценой повидать короля и прямо в глаза сказать его величеству, что герцог не только до смерти замучил несчастного Абу Короноса, но и убил его юную дочь, убил свою родную сестру Серафи Бофор, а ее сына Марселя беспощадно преследует. Я верю, твердо верю, что справедливость и правда в конце концов восторжествуют. Я открою глаза королю, и он увидит, кого он в лице герцога Бофора удостоил высокого доверия.

— От всего сердца желаю тебе успеха в этом предприятии, — с сомнением, но вполне искренне сказал Виктор. — Чокнемся и осушим наши кубки за осуществление твоих смелых планов. Ты прав: это единственно верный путь. Но путь весьма опасный. Я верю, что король, выслушав тебя, признает твою правду и возьмет под свою защиту, но вот как добиться аудиенции у короля? Ведь у Бофора, слышал я, во всех королевских покоях есть свои люди…

— И все‑таки я добьюсь аудиенции!

— Да поможет тебе Бог!

Друзья чокнулись и залпом осушили кубки за успех смелых планов Марселя.

Ночь окутала своим темным покрывалом землю. Измученные длительным путешествием, друзья направились на квартиру Виктора.

Лакей мушкетера удивился и обрадовался неожиданному возвращению своего господина. Марселю тотчас приготовили постель в спальне мушкетера, и оба приятеля крепко заснули.

На другой день утром Виктор отправился доложить о своем возвращении начальству, а Марсель пошел на Сену и в маленьком челноке переправился на остров Жавель.

Он хорошо помнил маленький уютный домик, в котором жила тетушка Адриенны. Открыв входную дверь, он застал почтенную старушку на кухне. Она, судя по всему, была очень удивлена неожиданным визитом стройного молодого человека, в котором не узнала своего прежнего любимца Марселя.

— Неужели вы совсем забыли меня, милая тетушка? — с укоризной спросил Марсель.

— Ах, пресвятая дева Мария! — радостно воскликнула старушка, подходя ближе. — Я только теперь узнала вас, господин Сорбон! Какой же вы стали большой да красивый!

— А ведь я пришел к вам справиться об Адриенне, тетушка.

— Адриенна? Ах ты, Господи! — воскликнула хозяйка, всплеснув руками, и залилась слезами…

— Бог мой! Что еще случилось?

— Ах, если бы я знала, в чем дело! Беда в том, что я и сама не знаю, куда девалась Адриенна.

— Так ее нет у вас?

— Да, здесь ее больше нет, и я ума не приложу, что могло с ней случиться.

— Но ведь вы все время были с ней. Как же вы не знаете, куда она исчезла?

— Ах! Я все время была с ней. Я так ее любила, так радовалась, глядя не нее. Какое чистое у нее сердце, как трогательно, с каким восхищением говорила она о вас, господин Марсель! Но дней пять тому назад мне понадобилось побывать в городе. Почти все жители нашего островка тогда уехали в город за покупками. На острове остались только Адриенна и садовник Клод. Все мы, кто ездил в город, возвратились домой вечером. И тут, вообразите, господин Марсель, такое несчастье — мы нигде не смогли найти Адриенну.

— И с того дня она больше не возвращалась?

— С того самого дня никто ее больше не видел. Наверное, с ней случилось какое‑нибудь несчастье, и больше она никогда не вернется. Наверное, она погибла…

— В таком случае вы нашли бы ее труп, — сказал Марсель с мрачным видом.

— Да ведь она могла и утонуть — здесь кругом вода.

— Вы сказали, что на острове оставался еще садовник. Неужели и он ничего не знает?..

— Вот это‑то и непонятно, господин Марсель! Ведь наш Клод тоже исчез в тот же день. И точно так же никто не имеет о нем положительно никаких сведений.

— Да, это и в самом деле странно…

— Если бы Клод не был таким честным и порядочным человеком, я могла бы даже подумать, что он‑то и похитил мою милую Адриенну, но… — Старушка вдруг оборвала свою речь и в полном недоумении указала рукой на дверь, через которую видна была тропинка от пристани к домам.

— Бог мой! Да ведь это наш садовник Клод… Вот он идет! Бледный, волосы растрепаны, одежда измята…

Старушка поспешила навстречу медленно приближавшемуся садовнику. Марсель тоже вышел из дома.

— Святая Дева! Уж не с того ли света вы возвращаетесь? — воскликнула старушка. — Где это вы так долго пропадали?

— Меня держали под замком в кордегардии, — мрачно ответил Клод.

— Под арестом? Но за что же?

— Да из‑за лакеев этого проклятого герцога…

Марсель вздрогнул. Слова садовника сразу открыли ему глаза на то, что здесь могло произойти.

— Герцога? — переспросила старушка. — Герцога Бофора?

— Да, он приезжал к нам на остров в своей лодке.

— А Адриенна? — спросила старушка.

— За ней‑то и приходили слуги герцога.

— Милосердный Боже! Значит, они ее и похитили? — в ужасе спросила старушка.

— Я хотел было им помешать, но не получилось… Лакеи в конце концов увели ее с собой, а меня солдаты потащили в кордегардию и держали там как арестанта на хлебе и воде.

— Так Адриенну Вильмон увезли с острова слуги герцога? — вмешался в разговор Марсель.

— Да. В лодке.

— Бедное мое дитя! — снова запричитала старушка. — Кто бы мог подумать! Она так боялась герцога, сбежала от него, и вот она опять в его руках!

На лице Марселя появилось выражение твердой решимости — теперь он знал, что следует делать.

— Прощайте, тетушка, — сказал он старушке. И, повернувшись к Клоду, добавил: — А вас от всей души благодарю за помощь бедной одинокой девушке.

— Куда же вы, господин Марсель, — с тревогой в голосе спросила старушка.

— Во дворец герцога Бофора. Я должен повидаться с Адриенной и увезти ее из этого разбойничьего гнезда, — решительно ответил Марсель.

— Не делайте этого, господин Марсель! — взмолилась старушка. — Ведь вам несдобровать…

— Будь что будет, но мое решение неизменно. К тому же я должен поклониться праху моей несчастной матери, помолиться у ее гроба.

— Берегитесь герцога! Будьте осторожны! А в случае удачи привезите ко мне мою милую Адриенну.

— Это‑то вряд ли, тетушка, — ответил Марсель. — Шпионы герцога опять найдут ее здесь.

Марсель поспешно направился к своей лодке, переплыл на противоположный берег, а потом, мрачный и сосредоточенный, быстро зашагал ко дворцу герцога.

Зная во дворце все входы и выходы, он прошел в здание через боковые ворота и беспрепятственно проскользнул в коридор, а затем на лестницу, ведущую в подземный склеп.

За несколько минут до прихода Марселя герцог Бофор тоже спустился в склеп и приказал привести туда Адриенну. Слуги бросились исполнять приказание своего господина и привели сжавшуюся от страха девушку.

Герцог ждал ее у алтаря, освещенного слабым, дрожащим светом восковых свечей.

— Откройте гроб! — приказал Бофор. — Смотри сюда! — велел он Адриенне.

Слуги подняли крышку на гробе Серафи. Адриенна дико вскрикнула, увидев, что гроб пуст.

— Святая Дева! — прошептала она. — Что же это значит?

— Уж не хочешь ли ты разыграть здесь комедию? — презрительно фыркнул герцог. — Я приказал позвать тебя сюда, чтобы ты призналась, кто похитил тело госпожи де Каванак. Без лишних слов! И не хитри, не лукавь! Куда девалось тело?

— Я этого не знаю, ваша светлость, — ответила бледная и растерянная Адриенна.

— Не серди меня, девчонка. Я знаю, что ты заодно с незаконнорожденным! — прорычал герцог. — Ты помогла ему бежать! Признавайся, кто украл тело из склепа!

— Я этого не знаю, — твердо повторила Адриенна.

— Так ты еще смеешь запираться?! Вы тайком сговорились с незаконнорожденным. Но я разлучу тебя с ним. Ты останешься здесь до тех пор, пока не сознаешься…

В эту минуту из темной глубины склепа послышались твердые шаги.

— Остановись, Бофор! — раздался требовательный голос Марселя. — Чаша твоих преступлений переполнилась!

Увидев Марселя, Адриенна и обрадовалась, и испугалась за него. И тотчас бросилась ему навстречу.

— Незаконнорожденный! — воскликнул герцог, тоже узнав Марселя.

— О, Боже! — пролепетала Адриенна. — Мы оба погибли!

— Это хорошо, что ты сам отдаешься мне в руки! — продолжал герцог саркастическим тоном. — Ну‑ка скажи, куда вы спрятали тело?

— Тело исчезло? — в ужасе спросил Марсель.

— Схватить незаконнорожденного! — приказал герцог.

Слуги бросились к Марселю и Адриенне, но Марсель Сорбон успел выхватить из ножен шпагу — лезвие блеснуло в свете восковых свечей.

— Не подходить! — твердо сказал он, развернув плечи.

Слуги остановились.

— Жалкие трусы! Как вам не стыдно! — закричал герцог. — Приведите сюда собак и натравите на него!

— Не бери лишнего греха на свою черную душу! — громко сказал Марсель. — Не оскверняй священных останков твоих предков! Остановись! Ты замучил до смерти мою мать! Проклиная тебя, умер Абу Коронос! Ты — их убийца!

— Смерть незаконнорожденному! — завопил герцог в бешенстве.

Ободренные им слуги опять бросились на Марселя, потрясая оружием. Загораживая Адриенну собой, Марсель искусно оборонялся, отражая удары наседавших на него слуг герцога.

— Схватить его! Взять живым! Обезоружить его! — кричал герцог.

Обороняясь и отступая в темные глубины склепа, Марсель и Адриенна увлекали нападающих слуг в такой мрак, где едва можно было различить лица. А возле каменной лестницы царил уже такой мрак, что слуги тыкали своими шпагами наугад и чаще попадали в стены, нежели в прекрасно фехтующего Марселя.

— Не выпускайте его, болваны!.. — кричал в темноту герцог из‑за спин своих слуг.

Почувствовав под ногами ступени лестницы, Марсель с такой яростью набросился на слуг герцога, что те отступили обратно. Тогда он, увлекая за собой Адриенну, что было духу помчался вверх по лестнице. Но опомнившиеся слуги последовали за ними.

— Запереть ворота! Выпустить собак! — подстегивал их приказами герцог.

Однако Марселю и Адриенне удалось пересечь дворцовый двор и через полуоткрытые ворота выскользнуть на улицу. Пробежав еще сотню метров и завернув за угол, Марсель и Адриенна сбавили шаг и перевели дух. Здесь им уже то и дело встречались прохожие. Слуги герцога вряд ли решились бы на глазах у людей напасть на беглецов с оружием в руках.

— Кажется, мы спасены… — пролепетала запыхавшаяся Адриенна. — Только надолго ли? Герцог не оставит нас в покое, мой милый Марсель.

— Успокойся, Адриенна, — отозвался Марсель, вытирая вспотевший лоб. — Покуда я жив, ни один волос не упадет с твоей головы.

XXII. ЖЕНЩИНА В БЕЛОМ

Король во что бы то ни стало хотел раскрыть тайну привидения Бастилии. Любопытство Людовика было до крайности возбуждено таинственной Женщиной в белом.

Комендант и инспектор Бастилии ушли исполнять приказы короля. С Людовиком остались только маршал Ришелье и два факельщика.

Король медленно шел по длинному коридору. Хоть он и называл глупцами всех, кто верит в привидения, обстановка в крепости в этот ночной час вызывала некий суеверный страх и у него. И мрачные галереи башен, и длинные полутемные коридоры, и массивные каменные стены, за которыми время от времени слышались тяжелые вздохи узников, и красноватый свет факелов, придававший окружающему еще более таинственный характер, — все это невольно навевало особое настроение.

Сделав необходимые распоряжения, генерал Миренон поспешно возвратился к королю.

— Через четверть часа все объяснится, ваше величество, — сказал он. — Осмелюсь просить ваше величество пожаловать ко мне на квартиру?

— Благодарю вас, господин комендант, я останусь там, где появилось привидение, — ответил король. — Я желаю, чтобы вы лично руководили обыском в крепости. Я твердо решил добиться истины.

Коменданту ничего не оставалось, как поклониться и отправиться выполнять приказ короля.

Людовик вглядывался в глубь темной башенной галереи.

— Здесь и в самом деле благоприятное место для игры воображения… — сказал он маршалу Ришелье. Потом спросил факельщиков: — А часто здесь видят привидение?

— Так точно, ваше величество. Караульные говорят, что частенько замечают его, — ответил один из факельщиков.

— И люди его боятся? — продолжал расспрашивать король.

— Его сторонятся, ваше величество.

— Почему же не окликнули его до сих пор?

— Часовой Мальтрон недавно окликнул его и хотел задержать, но никак не мог. Говорит, что привидение повелительно махнуло рукой, и часовому Мальтрону поневоле пришлось пропустить его.

— А другие часовые? Неужели никто не осмелился задержать эту женщину?

— Никак нет, ваше величество. Привидение никого не обижает, поэтому никто и не трогает его. Оно только ходит по башенным галереям, показывается то там то сям, но оно вполне добродушно…

— Позвать ко мне часового Мальтрона! — приказал король.

Один из факельщиков поспешно бросился выполнять пожелание его величества. Вскоре Мальтрон остановился перед королем и отдал честь.

— Вы часовой Мальтрон? — спросил король.

— Точно так, ваше величество, я инвалид Мальтрон, — ответил старый солдат.

— Я хочу знать ваше мнение о привидении…

— О привидении Бастилии, ваше величество? Все, что о нем говорят, сущая правда!

— Что же вы знаете?

— Это тень госпожи де Ришмон… — Мальтрон украдкой оглянулся вокруг. — Она, по слухам, отравила своего мужа. И это правдоподобно, потому что она не находит покоя в могиле…

— Разве на кладбище Бастилии есть могила госпожи де Ришмон? — спросил король.

— Точно так, ваше величество. Господин де Ришмон был когда‑то комендантом Бастилии.

— Ты однажды окликнул привидение… Услышало оно твой оклик?

— Точно так, ваше величество. У привидения хороший слух! Оно обернулось ко мне и подало знак рукой…

— И ты посторонился?

— Я не мог не посторониться, ваше величество!

— Почему же ты не мог?..

— Сам не знаю, ваше величество… словно какая‑то неведомая сила заставила меня посторониться…

— Ты испугался привидения?

— Испугался, ваше величество?.. Старый солдат не знает страха, ваше величество! И Мальтрон не знаком со страхом, ваше величество. Мальтрон взял в плен два десятка англичан в битве при Фонтенуа.

— А теперь пропустил Женщину в белом?

— Она повелела мне, ваше величество… Я не мог поступить иначе.

— Не говорила ли она с тобой?

— Нет, ваше величество, она взмахом руки приказала освободить ей дорогу в башенную галерею.

— И ты не крикнул, не спросил, кто она?

— Спрашивать напрасно, ваше величество. Она не ответит, ведь она — привидение.

— И часто ты ее видел?

— Да, ваше величество. Она всегда носит длинное белое, слегка шуршащее платье с белым шлейфом и белую вуаль.

— Ты никогда не думал, что неплохо бы добиться правды насчет привидения?

— Правды, ваше величество? Да ведь мы видим привидение, знаем, кто оно…

Король отпустил инвалида Мальтрона, решив, что от старого служаки больше ничего не добьешься.

Затем наверху появился комендант Бастилии.

— До сих пор, ваше величество, на нижних этажах не удалось найти и следа загадочного явления, — доложил генерал Миренон.

— Все ли помещения обысканы, господин комендант? — спросил король.

— Большая часть, ваше величество.

— Продолжайте тщательные розыски, господин комендант! — приказал король.

Когда Миренон удалился, король в раздумье начал прохаживаться по коридору. Вдруг он обратился к маршалу Ришелье.

— Арестант, носивший имя Марселя Сорбона, — сказал Людовик, — по всей вероятности, покоится на кладбище Бастилии. Передайте коменданту от моего имени, что по окончании обыска я желаю посетить кладбище и взглянуть на могилу Марселя.

И опять король продолжал расхаживать по коридору, размышляя об арестанте Марселе, нашедшем смерть в этих стенах.

Когда затихли шаги маршала Ришелье внизу на лестнице, король остановился у башенной галереи, где был непроглядный мрак и где разгуливали сквозняки.

Но что это? Неужели ему показалось? Вроде бы мелькнул белый силуэт… Вот приближается белая фигура…

Король был один. Факельщики остались там, где их поставили, — в конце коридора. Таинственная Женщина в белом быстро приближалась. При этом она оглядывалась так, будто ее преследовали. Увидев и узнав короля, женщина в белом остановилась.

— Кто бы ты ни была, отвечай мне, — сказал король сурово. — Кто ты такая?

— Защитите меня! — прозвучал глухой, тихий голос из‑под вуали. — Отмените эти розыски по всей крепости!

— Стой! — приказал король. — Ты должна мне все объяснить. Кто ты такая?

— Сжальтесь! Не удерживайте меня! — тихо попросило привидение.

Между тем караульные уже приближались с обыском, поднимались по лестнице на галерею.

— Ну, говори, кто ты! — воскликнул король.

— Умоляю вас, ваше величество, именем вашего сына, за¬ключенного Марселя Сорбона, и его матери — прекратите преследование!

Король был ошеломлен. Привидению Бастилии известна его, Людовика, тайна?.. Оно знает о его сыне?..

— Заклинаю вас вашей давней любовью к мадемуазель де Бофор, ваше величество! Отмените решение искать и преследовать меня… — После этих слов привидение плавно и бесшумно скользнуло мимо пораженного короля, который будто окаменел.

Между тем в башенной галерее, откуда пришло привидение, уже громко топали сапогами караульные.

Король смотрел вслед Женщине в белом, быстро убегавшей и от него, и от караула. Вот она мелькнула в конце коридора еще раз и исчезла — спустилась по дальней лестнице вниз.

Караул быстро приближался к королю.

— Она пошла туда! Быстрее, и вы ее догоните! — кричали факельщики, перебивая друг друга.

— Остановитесь! — приказал король. — Я не желаю больше отыскивать и преследовать привидение Бастилии!

Изумленные солдаты остановились.

— Приказываю немедленно прекратить обыск крепости, — объявил Людовик. — Передайте мой приказ всем служащим и солдатам.

Старые служаки, которые во время обыска все время испытывали суеверный страх, с удовольствием подчинились приказу короля.

В эту минуту в отдаленной части Бастилии раздался выстрел. Вскоре появился маршал Ришелье. Король немедленно спросил у него:

— Что там случилось? Кто стрелял?

— Несчастье, ваше величество, — ответил бледный и взволнованный Ришелье. — Через минуту после того, как я передал коменданту, что вы желаете посетить на кладбище Бастилии могилу Марселя Сорбона, комендант застрелился.

— Застрелился? — испуганно спросил Людовик.

— Генерал истекает кровью.

— Пойдемте, господин маршал, — сказал король. — Я хочу поскорее уехать отсюда…

Факельщики освещали дорогу перед королем вплоть до его кареты, ждавшей во дворе Бастилии. Карета быстро покатила со двора, прогрохотала по подъемному мосту и понеслась прочь. Мост был тут же поднят, и крепость вновь отгородилась от внешнего мира.

Посреди коридора, возле своей квартиры, лежал генерал Миренон. Пистолет после выстрела выпал из его руки. Голова генерала была изуродована выстрелом.

Никто из служащих не мог объяснить причины этого внезапного самоубийства. И только старый инспектор Бастилии, горестно качая головой, проговорил:

— Пойди король на кладбище, и тут же выяснилась бы ложь коменданта о смерти узника по имени Марсель Сорбон. Коменданту грозила немилость короля… А тут еще эта история с привидением… Всего этого было достаточно…

Комендант уже перестал дышать. Сторожа отнесли его начинавшее холодеть тело в спальню и положили на кровать. Врач, приглашенный семьей покойного, обследовав тело генерала, констатировал смерть.

XXIII. ЛЮБОВЬ КОРОЛЯ

В приемной Версальского дворца, возле королевского кабинета, молодой капитан Шуазель оживленно беседовал с дежурными офицерами.

Вдруг из кабинета короля раздался звонок. Шуазель поспешил на зов его величества.

— Послан ли курьер к герцогу Бофору в Париж? — спросил Людовик.

— Курьер должен с минуты на минуту возвратиться, ваше величество.

— Как только герцог появится, немедленно пригласите его ко мне, — приказал король.

Шуазель поклонился и вышел из кабинета.

Король сидел в кресле, украшенном золотыми коронами. Он был в глубокой задумчивости.

«Она страдала… — думал он. — Она все искупила своим терпением… Не суждено мне было увидеть тебя снова, Серафи!.. Теперь я верю, что ты еще была жива, когда мне сказали, что ты умерла. Меня обманули, чтобы не дать нам с тобой увидеться. Но теперь я хочу знать всю правду. Я как сейчас вижу тебя перед собой, вижу такой, какой встретил в Сорбонском лесу… О, как прекрасны были часы, проведенные с тобой!.. Увы, они прошли, как короткий сон. И за это ты страдала? Неужели это правда? Неужели брат твой был с тобой так жесток?.. Он должен мне ответить, что случилось с Серафи и ее сыном. Оба умерли?.. Неужели герцог и теперь солжет мне?.. А вдруг Серафи жива?.. Нет, страдания ее уже закончились… Жив ли наш сын, Марсель Сорбон?.. Ришелье доложил мне, будто комендант потому лишил себя жизни, что с Марселем Сорбоном случилось что‑то такое… Сейчас я расспрошу герцога. Все факты против него. Будет ли он в состоянии оправдаться?..»

В кабинет вошел Шуазель.

— Во дворец только что прибыл герцог де Бофор, ваше величество, — доложил он.

— Просите герцога сюда! — с явным нетерпением распорядился король.

Капитан тут же откинул портьеру и пропустил герцога в кабинет. А сам остался между портьерой и дверью и таким образом мог слышать весь разговор.

— Подойдите ближе, герцог, — велел король, не без тревоги глядя на герцога Бофора. — Мне необходимо переговорить с вами. — И Людовик указал рукой на свободное кресло.

— За мной прискакал курьер, ваше величество, — с усмешкой заговорил Бофор, — и я подумал, что не иначе как важное происшествие заставило вас, ваше величество, прибегнуть к столь чрезвычайной мере.

— Я хочу задать вам один вопрос и надеюсь получить ответ — добросовестный и правдивый.

— Это мой долг, ваше величество, — ответил герцог, пронизывая Людовика острым испытующим взглядом. — Но меня тревожит, что с некоторых пор исчезло ваше хорошее расположение духа, ваше величество…

— Вы угадали, Анатоль, мне очень тяжело, — признался король. — И скажу откровенно, меня печалят воспоминания о Серафи…

Герцог дерзко захохотал.

— Это старое, давно оконченное дело, ваше величество! Кто же вспоминает проказы юности?

— Не смейте называть мое чувство проказами юности, Анатоль! Клянусь короной, я не потерплю таких выражений! — резко проговорил король. — Это время для меня священно, и не дерзайте осквернять его своим хохотом!

— Это было так давно, ваше величество, что, как говорится, вряд ли вообще было, — ответил герцог.

— Для меня воспоминание об этом времени — единственное сокровище моей жизни. Немногие недели, проведенные мной в Сорбонском дворце вашего отца, были самыми прекрасными днями моей жизни, и я никогда их не забуду! Много воды утекло с тех пор, но ничто не может изгладить из моего сердца воспоминаний, герцог. Впрочем, довольно об этом. Я не имел намерения нагонять на вас тоску. Ведь вы, я знаю, не обладаете особой чувствительностью…

Герцога покоробили эти слова, но он все‑таки сдержался и даже заставил себя улыбнуться.

— Я приказал послать за вами, — продолжал король, — чтобы предложить вам один вопрос, который меня очень мучит. И вы и другие уверяли меня, что Серафи де Бофор умерла… А ведь это была ложь. В то время она была еще жива.

— Это заблуждение, ваше величество. Серафи де Бофор уже давно покинула всех нас, — заявил герцог, не моргнув глазом.

— Мне доложили, что она скончалась лишь недавно.

— Кто доложил, ваше величество? — спросил Бофор, и в голосе его проскользнула тревога.

— Тот же человек, который сообщил мне, как жестоко страдала Серафи от вашего деспотизма…

— Ваше величество, все это ложь! — вскричал герцог.

— Он же сообщил мне, что вы преследуете сына Серафи.

Лицо герцога на миг исказилось от злобы. У него мелькнула мысль, что Марсель успел доложить обо всем королю.

— Должен ли я оправдываться, ваше величество?

— Я хочу только знать, правда ли, что сын Серафи носит имя Марселя Сорбона. И правда ли, что он умер в Бастилии? Серафи нет в живых, я это знаю… Но жив ли ее сын?

— Он жив, ваше величество, — ответил герцог, уже знавший о самоубийстве генерала Миренона. Он считал, что тут лучше уж сказать правду.

Капитан Шуазель, стоя за портьерой, не пропустил мимо ушей ни слова из этого разговора. И хотя в шесть часов вечера другой камер–юнкер пришел сменить Шуазеля, того, что он успел услышать, было достаточно, чтобы тотчас отправиться с новостями во флигель маркизы де Помпадур.

Маркиза в обществе нескольких придворных дам ждала короля в небольшом круглом салоне, где обычно собирался интимный кружок придворных. Камеристка шепотом доложила маркизе о приходе капитана. Жанетта тотчас поднялась с дивана и отправилась в комнату, где ждал ее Шуазель.

С чарующей улыбкой обратилась маркиза к молодому офицеру, который, будучи в нее влюблен, стал самым послушным и преданным ее рабом.

— Что нового, мой молодой друг? — спросила она. — Вы исполнили мое желание? Если да, то и ваши надежды скоро осущест¬вятся. Вы поменяете место в приемной короля на поле брани!

— Я узнал интересующие вас имена, маркиза.

— Это мой каприз, Шуазель. В сущности, какое мне дело, кого любил король прежде? — с улыбкой сказала Жанетта. — Но сколь достоверны ваши сведения?

— Маркиза, я слышал их из уст самого короля.

— Ну и как имя девушки, которую в юности любил король?

— Серафи де Бофор.

— Бофор? — переспросила маркиза. — Не родственница ли герцога?

— Его родная сестра!

— Итак, тайна раскрыта! — произнесла маркиза не без самодовольства.

— Серафи де Бофор умерла, — продолжал Шуазель. — Но сын ее жив.

— Сын короля? — прошептала Жанетта.

— И король очень хочет повидаться с ним.

— Герцог поспешит доставить королю такую радость?

— А вот в этом я сильно сомневаюсь! — ответил Шуазель. — У меня создалось впечатление, что герцог ненавидит своего племянника.

— Понимаю… При дворе могли бы узнать тайну его происхождения…

— По–моему, герцог сумеет отстранить сына Серафи от двора…

— Но король знает, что сын Серафи жив?

— Герцог уверяет, что молодой человек пропал без вести…

— Как зовут племянника Бофора?

— Его зовут Марсель Сорбон, маркиза.

— Марсель Сорбон, — повторила маркиза, стараясь запомнить это имя.

— Между герцогом, с одной стороны, и Серафи и ее сыном, с другой стороны, творится что‑то неладное. По крайней мере, герцог всеми силами старается помешать свиданию короля с Марселем.

— В таком случае мы с вами, Шуазель, доставим королю это удовольствие… — задумчиво произнесла маркиза. — Хотите оказать мне еще одну услугу, прежде чем в чине полковника отправитесь в армию командовать полком? — спросила хитрая маркиза у молодого офицера. — Как командир полка вы при первой же встрече с неприятелем обретете лавры победителя, которые принесут вам и могущество, и блеск, и славу… Только одну услугу, Шуазель!

— Приказывайте, маркиза!

— Отыщите Марселя Сорбона и привезите ко мне, не выдавая ему ни тайны его происхождения, ни цели моего свидания с ним. У меня есть свой план, Шуазель! И никому не передавайте нашего разговора.

Маркиза очень любезно рассталась с преданным ей офицером и с улыбкой возвратилась к своим дамам.

Вскоре пришел король со своими приближенными. Тотчас в салон подали чай в маленьких китайских чашечках.

Маркиза владела особым даром рассказывать различные пикантные истории, происходившие при дворе. Этим она всегда привлекала внимание окружающих. Разговаривая и улыбаясь, маркиза незаметно следила за королем, радуясь в душе, что скоро у нее в руках окажется еще одно оружие, которое поможет ей властвовать над Людовиком…

После полуночи, возвратясь в свои покои, король застал в своей приемной капитана Шуазеля.

— Идите за мной! — приказал король, проходя мимо капитана.

Оба вошли в кабинет короля.

— Я дам вам секретное поручение, капитан, — обратился Людовик к камер–юнкеру. — Вы молоды, ловки. И я не сомневаюсь, что вы исполните мое поручение без особого труда.

Шуазель почтительно поклонился.

— Мне необходимо узнать местонахождение одного юноши, недавно бежавшего из Бастилии, — продолжал король. — Имя этого юноши — Марсель Сорбон.

Шуазель был крайне изумлен. Король давал ему поручение, уже возложенное на него, Шуазеля, маркизой де Помпадур.

— Отыщите молодого Марселя Сорбона и доложите мне немедленно, как только найдете его, — добавил король и милостиво отпустил камер–юнкера прежде, чем молодой офицер смог сообразить, на что решиться в таком затруднительном положении и как приступить к исполнению этого двойного поручения…

XXIV. АРЕСТ

— Как следует заботьтесь об этой девушке, хозяйка, — говорил Марсель жене трактирщика, торговавшего под вывеской «Голубой щит». — Адриенна моя невеста… И берегите ее хорошенько!

— Вам, сударь, нечего беспокоиться, — ответила словоохотливая хозяйка. — У меня вашей невесте будет хорошо! Уж я позабочусь, чтобы ваша милость остались довольны!

— Да уж как не позаботиться, — добавил хозяин. — Ведь благородный господин так хорошо платит! Кажется, вы всегда были довольны нами и комнатой наверху?.. Теперь, правда, вы остановились не у нас…

— Да, я живу у моего приятеля, мушкетера. А комнату наверху я оставил для своей невесты, — ответил Марсель.

— Пойдемте со мной наверх, сударыня, — позвала хозяйка трактира. — Я вас провожу в комнату… Она вам должна понравиться…

Адриенна чувствовала себя слегка оглушенной после всего пережитого во дворце. Она никак не могла сосредоточиться на происходящем, поскольку все еще была во власти недавнего страха. Адриенна знала повадки герцога. Храброму Марселю удалось лишь на некоторое время избавить от опасности себя и ее. Изверг Бофор не успокоится до тех пор, пока снова не отыщет их.

Словоохотливая хозяйка взяла Адриенну за руку, чтобы отвести наверх, в отведенную ей комнату.

— Здесь никто ее не увидит, — заверил хозяин Марселя.

— Прощай, Адриенна! — крикнул Марсель ей вслед. — Да хранит тебя Небо, пока меня не будет рядом с тобой! Завтра я отправляюсь в Версаль…

— Не делай этого, Марсель! — стала умолять его Адриенна, снова возвращаясь к нему. — Умоляю тебя, не делай этого!

— Не бойся, дорогая Адриенна! Я обязательно вернусь к тебе, и тогда никакие силы не разлучат нас. Надейся на Бога, и мою силу и правоту.

— Правда далеко не всегда одерживает верх, Марсель. Ты затеваешь слишком опасную игру. Ты можешь погибнуть из‑за безрассудной смелости. Можно бежать в Англию…

— Этого, Адриенна, я сделать не могу. Ты знаешь далеко не все. Я должен остаться здесь, должен начать борьбу. У меня нет выбора. Он или я — только так. Это борьба не на жизнь, а на смерть. Но я принимаю ее без страха.

— Ты проиграешь и погибнешь! Вспомни свою мать… Даже она не вынесла борьбы…

— Вот я и отомщу за нее, Адриенна. На мне, кроме того, лежит еще священная обязанность отомстить за грека и его дочь. Молись за меня, Адриенна! Прощай! Мы увидимся!

— Я буду молиться за тебя, — пообещала рыдающая Адриенна, горячо обнимая любимого. — Я буду ждать тебя со страхом и надеждой.

Марсель прижал девушку к груди.

— Берегите мое сокровище, — сказал он хозяйке, прежде чем уйти. — Я скоро вернусь и заберу ее у вас.

— Можете быть совершенно спокойны, сударь! — горячо заверила его хозяйка, получившая золотую монету.

Марсель вышел на улицу к ожидавшему его Виктору, и приятели направились в лавку готового платья. Здесь Марсель вы¬брал себе бархатный камзол, подобрал шляпу, плащ, короткие панталоны до колен и прочие предметы, необходимые для появления во дворце короля.

На следующий день друзья поехали в Версаль. Мушкетер хотел проводить Марселя до самого дворца — мрачное предчувствие не давало ему покоя. Виктору казалось, что несчастье нависло над головой его друга.

— Герцог Бофор вчера вечером тоже отправился в Версаль, — сказал мушкетер.

— Ты точно это знаешь, Виктор? — спросил Марсель.

— Я узнал это от поручика Тревиля. Бьюсь об заклад, что Бофор предугадывает твое появление в Версале.

— Тем лучше, — сказал Марсель. — В таком случае меньше хлопот его величеству, чтобы призвать герцога к ответу.

Виктор ничего не сказал, а только мрачно смотрел вперед.

— Ты боишься за меня, друг мой? — прервал молчание Марсель. — Адриенна тоже всячески старалась отговорить меня.

— Я отлично вижу ту опасность, которая грозит тебе. Да и аудиенцию не так‑то легко получить. Но еще большая опасность ждет тебя после того, как тебе удастся сообщить королю обвинения против такого могущественного вельможи, как герцог. Ненависть придворных обрушится на тебя, как только ты выйдешь из покоев короля. Не пренебрегай моим предостережением, Марсель! Я знаю могущество придворных, знаю, что они не гнушаются никакими средствами, чтобы убрать со своего пути всякого, кто восстает против них. Я помню судьбу благородного и открыто действовавшего графа Риссака, командира мушкетеров, любимца короля. Он осмелился обвинить нескольких вельмож и раскрыть королю их интриги. Чем это кончилось? Риссака нашли убитым за Монмартрским монастырем. А что же король, спросишь ты? По его приказу было начато следствие. В результате королю доложили, что командир мушкетеров граф Риссак покончил с собой из‑за своих многочисленных долгов.

— Но его предательски убили?

— Разумеется, друг мой! Его убили бандиты, нанятые обвиненными им вельможами.

— Какая гнусность! — в негодовании воскликнул Марсель.

— Пусть случай с капитаном Риссаком послужит тебе уроком, — проворчал Виктор.

— Я ведь желаю получить от короля только право свободного жительства в Париже, — ответил Марсель. — Я буду добиваться только одного — чтобы король защитил меня от преследований Бофора.

— Все это хорошо на словах, друг мой, — возразил Виктор. — На твоей стороне могут быть все права, а ты тем не менее проиграешь дело…

— Право всегда остается правом! — с воодушевлением воскликнул Марсель. — Я хочу беспрепятственно жить в Париже и не хочу, чтобы меня преследовали без всяких оснований!

Через несколько часов друзья прибыли в Версаль и подъехали к королевскому дворцу.

— Ну что ж, попытай свое счастье, раз уж не хочешь слушать предостережений, — сказал мушкетер. — А я останусь здесь и подожду твоего возвращения. Дай Бог, чтобы я дождался тебя. Желаю успеха!

Марсель и Виктор остановились у дворца и спрыгнули с лошадей. Марсель на прощание подал другу руку и, уверенный в правоте своего дела, бесстрашно отправился во дворец. Войдя в большой зал со множеством дверей, Марсель обратился к одному из камердинеров с просьбой проводить его в приемную к дежурному камергеру. В ответ слуга надулся, как павлин, и принялся допрашивать Марселя.

Когда Марсель назвал себя, камердинер посмотрел на молодого человека так странно и подозрительно, что насторожил бы каждого, находившегося на месте Марселя. Тем не менее камердинер провел Марселя в приемную, где ждали просители. Затем камердинер ушел докладывать дежурному камергеру. Возвратился он в приемную с каким‑то придворным, которому указал на Марселя. Придворный окинул Марселя Сорбона быстрым пристальным взглядом и тотчас же вышел.

Камердинер остался подле Марселя, как будто взялся караулить его.

Надо сказать, что приходивший в приемную придворный был не кто иной, как шевалье де Бельфон, — человек, всецело преданный герцогу Бофору. Он получил приказ от герцога наблюдать за приемной короля до тех пор, пока там не появится проситель по имени Марсель Сорбон.

Шевалье де Бельфон немедленно отправился во дворец герцога, который стоял неподалеку от королевского дворца. Там шевалье тотчас был принят.

— Ваша светлость, интересующий вас проситель явился, — сообщил шевалье с глубоким поклоном.

— Марсель Сорбон? — живо спросил герцог.

— Так он себя назвал, ваша светлость.

— Ого! Этот наглый нищий осмелился пробраться в покои его величества! — воскликнул Бофор. — Я был уверен, что зверь попадется в ловушку! Клянусь своей герцогской мантией, теперь он от меня не уйдет!..

— Проситель ждет внизу, в первой приемной, ваша светлость… — напомнил шевалье.

— Отлично, шевалье, отлично! Он оттуда не улизнет?

— За ним наблюдает камердинер Гаспар. Он все знает. И человек он надежный.

— Хорошо, шевалье, хорошо! — усмехнулся Бофор. — Вот это славная добыча! Вы знаете, кто сегодня во дворце стоит на карауле?

— Поручик Карро, ваша светлость.

— Возвращайтесь во дворец и пришлите ко мне поручика Карро. Он в карауле, но я беру на себя ответственность за его отлучку из дворца.

Шевалье де Бельфон низко поклонился.

— Спешу исполнить приказание вашей светлости.

— И позаботьтесь, чтобы этот наглый проситель не улизнул из приемной! — крикнул герцог вслед де Бельфону.

Когда шевалье ушел, Бофор хрипло засмеялся сквозь зубы, а рыжебородое лицо его исказила дьявольская гримаса. Он полулежал в своем кресле и был похож на палача, нарядившегося в бархатную мантию герцога.

«Я был уверен, что ты попадешься в эту ловушку! — зловеще размышлял герцог. — Ты справился с моими трусливыми слугами в склепе, потому что умеешь владеть шпагой. На этот раз ты от меня не уйдешь… Простак! Глупец! Сам пришел отдаться в мои руки! Ты надеешься на свою правоту… Но я заставлю тебя почувствовать могущество того, кому ты вздумал противиться! Из Бастилии тебе каким‑то непонятным образом удалось бежать… Но такое не повторится. На этот раз мы постараемся, чтобы ты не смог бежать… Чтобы за чашкой чая я при случае смог бы сообщить королю, — мол, ваше величество, известный вам Марсель Сорбон умер…»

Камердинер доложил о прибытии поручика Карро из дворцового караула. Надменным жестом герцог приказал впустить его. Тот немедленно появился на пороге и почтительно склонился перед всемогущим герцогом.

— Поручик Карро, сейчас я дам вам поручение — очень важное поручение! — обратился Бофор к молодому офицеру. — Точным и решительным исполнением этого поручения вы можете обратить на себя внимание нашего всемилостивейшего короля и получить патент на чин капитана.

— О, это блестящая возможность, ваша светлость! И ею я буду обязан только милости светлейшего герцога! — вежливо ответил поручик Карро.

— Дело несложное. Требуется только решимость, поручик, — продолжал герцог. — В первой приемной королевского дворца находится проситель по имени Марсель Сорбон — запомните это имя.

— Марсель Сорбон, — повторил Карро.

— Вам его укажут шевалье де Бельфон и камердинер Гаспар. Этого просителя подозревают в покушении на жизнь короля, и вы должны немедленно арестовать его! Но во избежание всякой огласки и замешательства пригласите его следовать за собой и отведите в отдельную комнату. Там, предварительно окружив своими людьми, арестуйте его. Имейте в виду, что он малый решительный и всегда носит при себе оружие. Вам придется действовать быстро… И этим вы докажете, что заслуживаете патент на капитанский чин.

— Я в точности исполню приказ, ваша светлость, — заверил поручик, поклонился и направился к выходу.

— Еще одно слово, поручик! — окликнул его герцог. — Не знаете ли вы, когда отправляют очередную партию каторжников в Тулон?

— На днях, ваша светлость. В военной тюрьме находятся двенадцать или тринадцать арестантов, приговоренных к галерам.

— Значит, на днях… А не знаете ли вы, кто поведет партию и будет смотреть за арестантами?

— Капрал Тургонель, ваша светлость.

— Тургонель? Что это за человек?

— Он постоянно конвоирует каторжников и превратился в настоящего палача, — ответил Карро, брезгливо морщась.

Такой ответ доставил герцогу удовольствие.

— Настоящий палач! — повторил он чуть ли не с восхищением. — Отлично, капитан Карро! Пришлите капрала Тургонеля ко мне и отправьте того, кого вы арестуете, в военную тюрьму — под надзор капрала Тургонеля. Все ли вы точно поняли?

— Все понял, ваша светлость.

— Чем скорее исполните приказание, тем быстрее получите патент, — прибавил герцог.

Карро поклонился и вышел. Герцог снова остался один в своем кабинете.

Наступил вечер. Слуга внес канделябр с зажженными свечами.

«Настоящий палач! — повторял себе герцог после ухода лакея. — Дело подходящее! Этот капрал Тургонель возбуждает мое любопытство… Он конвоирует каторжников в Тулон… Дни и часы твоей жизни сочтены, незаконнорожденный! Узнаешь ты у меня!.. Еще ничей язык не дерзал безнаказанно грозить герцогу Бофору! Ты раскаешься в своих словах!»

Лакей доложил о приходе капрала Тургонеля. Герцог приказал ввести его. Капрал вошел и остановился у порога, вытянувшись по–военному в струнку.

Бофор внимательно посмотрел на капрала. Это был солдат атлетического сложения с воинственным выражением на бородатом лице. У него была большая голова и длинные руки с огромными кулаками. Он, не моргая, смотрел на герцога.

— Подойдите ближе, капрал, — велел Бофор.

Тургонель почти строевым шагом приблизился к герцогу.

— Светлейший герцог приказал мне явиться, — произнес он густым басом.

Бофор любовался мускулистой, богатырской фигурой Тургонеля.

— Вы конвоируете партии каторжников в Тулон?

— Так точно, ваша светлость.

— Вы по–прежнему все еще капрал, Тургонель?

— К моему прискорбию, ваша светлость.

— Вас, должно быть, пропустили в списках. Вы могли бы носить мундир поручика, Тургонель. Я вас не забуду.

Тургонель упал перед герцогом на колени.

— Светлейший герцог осчастливил бы меня! — пробасил он. — Другого желания я не имею!

— Когда отправляется следующая партия арестантов, Тургонель?

— Завтра, светлейший герцог.

— Сегодня вечером к вам привезут еще одного арестанта. Сейчас поручик Карро везет его в военную тюрьму. Этот арестант — опасный преступник. Зовут его Марсель Сорбон. Поручаю его вашему особому вниманию, Тургонель. Охраняйте его так, чтобы он ни под каким видом не бежал!

— У меня никто не убежит, светлейший герцог. Еще ни разу от меня не убежал ни один каторжник!

— А лучше пристрелите его, — продолжал герцог. — Он — опасный молодчик. Он может учинить бунт среди каторжников, лишь бы ускользнуть…

— Ну, со мной никто не посмеет вести такую игру, ваша светлость. При малейшем признаке неповиновения или упрямства я велю бить их, собак, плетьми, пока они не перестанут шевелиться!

— Так и надо, капрал! — с удовольствием воскликнул герцог.

— Какие там заботы о каторжнике, ваша светлость? Умер он в дороге — тем лучше!

— Запомните Марселя Сорбона! — сказал герцог. — Он отправлен на галеры до самой смерти — чтобы лишить его возможности вредить другим. Если он умрет в дороге, Тургонель, так это ваше дело… И если вы доложите об этом здесь, у меня, вас будет ждать награда.

— Если светлейший герцог будет помнить Тургонеля, который уже пять лет состоит в армии капралом, то все будет в порядке, — ответил Тургонель, опустившись перед герцогом на колени. — А Тургонель такой малый, что из благодарности готов на все, светлейший герцог!..

— Я не забуду вас, Тургонель. Во всяком случае, мне напомнит о вас донесение об арестанте Марселе Сорбоне. Ступайте, капрал, и позаботьтесь, чтобы завтра непременно состоялась отправка каторжников.

Тургонель поднялся с колен, перед выходом еще раз низко поклонился герцогу и вышел из кабинета, запоминая полученные инструкции.

Марсель сидел в первой приемной королевского дворца. Он терпеливо ждал аудиенции у его величества. Прошло около часа, и Марсель обратился, наконец, к камердинеру Гаспару, стоявшему у дверей.

— Сколько мне еще ждать?

— Подождите еще несколько минут, — ответил камердинер.

Наступил вечер.

Внезапно в приемную вошел офицер и огляделся. Марсель видел, как он обратился к камердинеру Гаспару и как тот указал ему на Марселя. Наконец‑то, подумал он, этот офицер отведет его в кабинет короля…

Действительно, офицер подошел прямо к нему.

— Как ваше имя? — спросил он сухо.

— Марсель Сорбон.

— Следуйте за мной, — велел офицер.

Не подозревая об опасности, Марсель пошел за ним.

Они прошли по длинному дворцовому коридору и вошли в караульную комнату. Здесь по знаку офицера на Марселя набросились солдаты, обезоружили и связали его.

— Это засада, не достойная вас! — с презрением крикнул Марсель офицеру. — Негодяй! Грязный подручный герцога Бофора!

— Молчите, если вам дорога жизнь! — огрызнулся Карро.

— Я не боюсь смерти! Но я чувствую отвращение к наемным убийцам! — гордо ответил Марсель. — Я не могу противостоять насилию с вашей стороны… Тогда пусть падет на вашу голову расплата за все, что случится дальше!

— В военную тюрьму его! — приказал Карро солдатам.

Караул вывел Марселя во двор и через большие ворота на улицу, где сгущался вечерний сумрак.

Строго охраняемая каменная военная тюрьма находилась на окраине города. Туда и отвели солдаты Марселя Сорбона.

XXV. ГОРЕ НЕВЕСТЫ

Мушкетер Виктор Делаборд долго ждал у версальской гостиницы возвращения своего друга. Наступил вечер, а Марсель все еще не появлялся. Виктор стал склоняться к мысли, что опасения его были не напрасны и что Марсель не возвратится из дворца никогда. Его, должно быть, арестовали, и до короля он так и не добрался. Не исключено, что Марсель уже в тюрьме, во власти герцога Бофора.

Виктор Делаборд стоял и думал, что же теперь ему делать. На возвращение Марселя у него не осталось никакой надежды. Наконец мушкетер пошел бродить вокруг дворца и как бы между прочим спросил у одного из часовых, кто сегодня командует караулом. Имя поручика Карро ничего не говорило Виктору — такого офицера он не знал.

Тогда мушкетер постарался разведать, не было ли во дворце ареста. С трудом, после долгих хождений, ему удалось‑таки узнать, что караул увел из дворца какого‑то арестанта. Хотя подробностей узнать не удалось, но и этого для Виктора было вполне достаточно, чтобы убедиться, что арестован именно Марсель.

Куда повел его дворцовый караул? Этот вопрос больше других занимал мушкетера. Ему было ясно, что при аресте старались не возбуждать лишнего шума, потому и увели с черного хода… Но вот куда? В Бастилию?.. Это казалось Виктору вероятней всего.

Глубокой ночью отправился он на своем коне обратно в Париж, ведя в поводу лошадь Марселя.

Уже светало, когда Виктор вернулся домой. Передав слуге лошадей, он пешком отправился к Бастилии. Там по подъемному мосту прохаживался часовой.

— На одно слово, дружище! — окликнул Виктор старого служаку.

По давно заведенному обычаю на мушкетеров смотрели как на офицеров, поэтому часовой с готовностью отозвался на приглашение к разговору.

— Скажи‑ка мне, — обратился к нему Виктор, — ты ведь стоишь тут с часу ночи, не правда ли?

— Да, господин мушкетер, с часу ночи.

— Не привезли ли в крепость за это время кого‑нибудь?

Часовой с минуту подумал.

— Нет, господин мушкетер, никого не привозили.

— И до часу также не привозили?

— Нет, господин мушкетер, я был в караульной комнате и должен был знать, если бы привезли кого‑нибудь.

Итак, в Бастилии Марселя не было. Но куда же его дели? Без сомнения, ему нашли местечко еще краше Бастилии.

Вернувшись в город, Виктор, вспомнив об Адриенне, решительно направился к гостинице «Голубой щит».

Адриенна в беспокойстве и страхе сидела в своей крошечной комнате возле окна, обвитого виноградными лозами. Разлука с милым Марселем и мысль, что, быть может, она никогда больше его не увидит, вызывали у нее новые и новые слезы. С заплаканными глазами, одетая во все черное — в знак траура по умершей Серафи, — сидела девушка у окна, когда в дверь постучали. Адриенна в испуге вскочила и сказала: «Войдите!»

Дверь отворилась, и вошел Виктор Делаборд. Серьезное, озабоченное выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Вы пришли без Марселя? — спросила Адриенна, бледнея.

— Выслушайте меня спокойно, Адриенна. Надо действовать очень обдуманно. Малейшая опрометчивость может все испортить, — ответил мушкетер.

— Святая Дева! Что же случилось?

— Случилось то, чего я опасался, — ответил Виктор. — К сожалению, Марсель не обращал внимания на мои предостережения…

— И опять попал в руки герцога! — догадалась Адриенна. — Скажите, Виктор, он погиб?

— Что случилось с ним в Версальском дворце, я не знаю. Но Марсель до часу ночи не вернулся оттуда. Мне удалось узнать, что вечером во дворце кого‑то арестовали…

— Его! Его! Это Марселя арестовали! У меня было предчувствие…

— Я тоже боюсь, что арестован именно он.

Адриенна спрятала лицо в свой белый платок.

— Значит, все пропало… — прошептала она.

— Будем уповать на Бога, — сказал мушкетер.

— Я знаю, что герцог не успокоится до тех пор, пока не увидит перед собой труп Марселя. Я‑то его знаю, этого бесчеловечного изверга!.. А Марсель был так неосторожен.

— Если бы Марселя каким‑то образом умертвили, я бы услышал об этом во дворце. Нет, он, конечно, жив, но… Я боюсь другого, не менее ужасного…

— Чего вы боитесь, Виктор? — спросила она, обращая на него беспокойный взгляд своих больших глаз.

— Это только предположение… — ответил он. — Мне и самому еще не хочется верить в эту догадку…

— Предполагайте самое ужасное, Виктор, верьте самому невероятному, и вы будете к истине ближе всего! — воскликнула Адриенна. — Мне ли вам говорить, что Бофор — дьявол в человечьем обличье. Когда он кого‑нибудь возненавидит, то ни перед чем не остановится. Вспомните, что вынесла несчастная мать Марселя! У меня сердце разрывалось при виде ее мучений. Изверг, загнавший свою сестру в могилу, сумеет придумать самое ужасное, чтобы только устранить ненавистного племянника…

— В таком случае мое опасение может быть небезосновательным, — с мрачным видом сказал Виктор. — Я случайно узнал, что сегодня или завтра в Тулон отправляют партию арестантов.

— В Тулон? На галеры? — спросила Адриенна с дрожью в голосе.

— Повторяю, что наверняка я этого не знаю. Мне только пришло в голову, что раз отправляется партия каторжников…

— Каторжник! Марсель на галерах! — разрыдалась Ад¬риенна.

— Тише, тише, успокойтесь, — уговаривал Виктор. — Нам некогда падать духом, надо действовать, надо решаться на что‑нибудь. Прежде всего надо попробовать удостовериться, имеет ли моя догадка какое‑нибудь основание или нет. В соответствии с этим мы и будем действовать дальше. Пока я жив и пока вы будете помогать мне, Марсель не пропадет.

Адриенна тотчас же горячо поддержала его.

— Да, да, Виктор, вы правы, напомнив мне о моем долге. Пока мы с вами живы, у Марселя на свете есть два человека, готовые с радостью пожертвовать всем, чтобы его спасти. Я постараюсь быть мужественной, Виктор, и обещаю, что больше вы не увидите меня в таком отчаянии. В самом деле, надо действовать, а не плакать!

— Вот так‑то лучше, моя милая! Вы вполне достойны быть невестой Марселя. Ну а теперь я ухожу, чтобы разузнать, не находится ли он среди арестантов, отправляемых в Тулон. Едва я соберу сведения, я тотчас вернусь и расскажу вам обо всем. Только не унывайте. Еще не все потеряно.

И мушкетер ушел.

Адриенна снова осталась одна в своей комнатке и погрузилась в глубокую задумчивость. Что же будет? Неужели Марсель действительно попал в число каторжников?.. Она знала, что арестантов, ссылаемых на галеры, всегда проводят под конвоем через Париж. Надо непременно увидеть этих несчастных и удостовериться…

Любопытная хозяйка гостиницы пришла наверх, приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

— Я вижу, у вас тут нет ни господина мушкетера, ни юноши. Вы одни… Я принесла вам поесть… Но что же вы ничего не кушаете? — заметила она, увидев нетронутый обед. — Так нельзя! И глаза у вас опять красные от слез!..

— Оставьте, пожалуйста, меня, — прервала ее Адриенна.

— Но ведь вы совсем зачахнете! — продолжала хозяйка заботливо.

В эту минуту на пороге показался толстяк–хозяин, и вид у него был напуганный.

— Они вас ищут! — приглушенным тоном сказал он Адриенне. — Уходите через заднюю дверь…

— О ком ты говоришь? — спросила хозяйка. — Кто ищет ее?

— Слуги герцога Бофора! Вон они крадутся к дому, — ответил хозяин. — Скорее всего, они заметили давеча господина мушкетера и догадались, что напали на след…

— Святая Дева… — прошептала Адриенна.

— Они вас ищут, это верно, — заметила и хозяйка. — Но если вас найдут здесь, то и нам несдобровать.

— Нельзя терять ни минуты! — обратился к Адриенне хозяин. — Я сейчас пойду к ним навстречу, стану угощать их вином и задержу их немного. А вы уходите с черного хода.

— Да, вы не можете здесь оставаться, — подтвердила хозяйка.

Хозяин поспешно вышел из комнаты.

— В вашем распоряжении несколько минут, даже, может быть, четверть часа, чтобы скрыться. Я не пожалею вина и постараюсь подольше задержать их, — добавил он, спускаясь по лестнице.

— Ради всех святых, скорее! — торопила Адриенну хозяйка. — Подумайте, что будет, если вас найдут герцогские слуги!

— Вы правы! — согласилась Адриенна. — Вы не должны подвергаться опасности из‑за меня…

И они с хозяйкой тоже поспешили вниз по лестнице.

— Я выпущу вас через заднюю дверь. Она выходит во двор, примыкающий к Сене. Из двора вы по берегу выйдете на пустырь, а там — куда глаза глядят… А мы задержим слуг, пока вы не уйдете подальше…

Адриенна хорошо понимала, что эти люди, которым Марсель так щедро заплатил за ее пребывание у них, при первой же опасности изо всех сил стараются отделаться от нее. Она была всеми покинута, одинока. Куда бежать ей от преследователей?

Между тем слуги герцога с одобрительными возгласами принялись за вино, предложенное им хозяином. Угостившись хорошенько, они намеревались продолжать поиски Адриенны, полагая, что она находится где‑нибудь поблизости, так как именно в этих местах постоянно появлялся мушкетер.

Хозяйка выпустила девушку через маленькую дверь и поспешила к своему мужу, старавшемуся развлечь герцогских слуг.

Когда сыщики увидели хозяйку, то обратились к ней с вопросом, не под ее ли покровительство отдана молодая девушка, которую они разыскивают.

— Сохрани Боже, господа! — воскликнула хозяйка. — Ни о какой девушке я ничего не знаю.

— Знаете вы или нет, а она должна быть где‑то поблизости…

— Да, у меня уже была подобная история, — со смехом проговорил хозяин. — Тогда два мушкетера искали одну девушку… И смешно же все это было!

— Рассказывай и наливай! У нас еще хватает времени! — в один голос заявили герцогские слуги, сгрудившись вокруг стола, где, лукаво усмехаясь, стоял хозяин с кувшином в руках.

— Презабавная история, господа, — продолжал он. — Мушкетеры искали девушку, а она, действительно, была у меня в доме. Но так как у них в горле очень пересохло, то вино соблазнило их больше, чем девушка. Я налил им полные кружки, и они стали пить. Но пока они пили, девушка убежала от них через заднюю дверь и таким образом ускользнула из их рук…

Слуги озадаченно переглянулись.

— Не заговариваешь ли ты нам зубы? — спросил один из слуг, подозрительно оглядывая дом.

— Обыщите дом, если не доверяете мне! — возопил хозяин с видом оскорбленного достоинства.

— А что это там, на реке? — вдруг воскликнул один из слуг, показывая на Сену.

— Какая‑то девушка переправляется на другой берег… — заметил второй.

— Да ведь это она! Которую мы ищем! Разве не узнаете? — всполошился третий.

Слуги вскочили и выбежали с криками:

— Ловите ее!.. Не выпускайте!.. Надо взять другую лодку и догнать!..

Хозяин посмеивался им вслед.

— И про выпивку совсем забыли! — развел он руками. — Кружки недопитыми оставили! — И он весело рассмеялся.

Герцогские слуги метались по берегу, тщетно искали лодку, потом побежали к ближайшему мосту. А лодка, в которой сидела Адриенна, уже миновала середину реки.

XXVI. ПО ДОРОГЕ НА ГАЛЕРЫ

Когда солдаты дворцового караула привели Марселя в военную тюрьму, капрала Тургонеля там еще не было. Солдаты сдали арестованного тюремной страже. На всю тюрьму была только одна свеча у дверей, и поэтому не удивительно, что солдаты, стоявшие на карауле, не могли рассмотреть нового арестанта и запомнить его в лицо.

Тяжелая тюремная дверь захлопнулась. Дворцовый караул удалился. Солдаты тюремной стражи показали Марселю свободную постель в темном углу и тоже ушли.

В длинной узкой камере было довольно темно. Каторжники сидели и лежали на мешках, набитых соломой. Марсель покорился своей участи, не роптал, не возмущался, не проклинал свою судьбу и не жаловался. Он молча прошел в темный угол, опустился на жалкую постель и глубоко задумался о своей судьбе.

Некоторое время спустя большая желтая дверь вновь отворилась, и на пороге появилась атлетическая фигура капрала. Вслед за ним вошли три солдата, выделенные для усиления ночного караула. Сам Тургонель, похоже, не совсем твердо держался на ногах. Солдаты перемигивались — начальник опять хватил лишку.

— Где новый арестант Марсель?.. — Тургонель забыл его фамилию и пробормотал что‑то похожее на «Сорбон».

— Он там, господин капрал, — ответили солдаты, указывая в тот угол, где сидел Марсель.

Но у Тургонеля, вероятно, не было охоты заниматься новичком.

— Завтра в пять часов трогаемся, — сказал он. — Приготовьтесь!

Тургонель вышел из камеры, и вскоре в ней настала глубокая тишина. Каторжники поспешили лечь спать — они слышали слова капрала и знали, что завтра отправятся в далекий путь.

Марсель понуро сидел на своем мешке с соломой. Страшная участь ждала его. Вместе с другими каторжниками он должен идти в Тулон. Вместе с ними, прикованный цепями к веслам, должен выполнять тяжелую галерную работу. Там будут напрасны все жалобы и стоны. Герцог избрал хорошее средство, чтобы устранить ненавистного ему незаконнорожденного, сделать его навеки безвредным.

Марсель содрогнулся при одной мысли о грядущем. Спать он не мог — перед ним стоял образ тоскующей Адриенны.

Время тянулось медленно. Наконец через узкие окна в высоком потолке забрезжил серый рассвет.

С рассветом в тюрьму явился чиновник со списком каторжников, отправляемых на галеры. Тургонеля еще не было.

Чиновник начал медленно читать имена каторжников, объявляя каждому срок заключения в каторжной тюрьме. Марселя он назвал третьим и произнес приговор: «Пожизненно».

Услышав свое имя, Марсель поднялся с места и вышел вперед, как это делали остальные его товарищи по несчастью. Однако, услышав ужасный приговор, он попытался возразить, попросил произвести расследование своего дела. Но солдаты прикладами оттолкнули его от чиновника, и на середину камеры шагнул следующий по списку каторжник.

Но вот дверь снова отворилась, и в камеру вошли Тургонель и еще несколько чиновников. Чтение имен продолжалось своим порядком.

— Марсель Парон, — произнес громким голосом чиновник, выкликавший каторжников.

Вперед выступил каторжник, внешне слегка похожий на Марселя. Тургонель подошел к нему и внимательно осмотрел его.

— Пожизненно, — прибавил чиновник.

— А–а, так это ты… — пробормотал Тургонель.

Между тем рассвело. Тургонель как начальник партии принял от чиновника список и акты четырнадцати каторжников. С важным видом он просмотрел бумаги, делая вид, будто еще раз перечитывает их. Однако присутствующие знали, что читать он не умеет и таким образом лишь старается скрыть свою безграмотность.

После просмотра бумаг Тургонель своим зычным голосом объявил каторжникам правила, которые они должны будут соблюдать в дороге. В этих правилах, между прочим, значилось, что всякая попытка к бегству, всякое сопротивление наказывается смертью. А свирепая внешность Тургонеля как бы говорила, что он, не моргнув глазом, исполнит это предписание.

— Свяжите их парами! — приказал он солдатам.

Всех каторжников связали веревками так, что правая рука одного была привязана к левой руке другого. Так, попарно, они вышли из здания тюрьмы и построились на тюремном дворе в колонну.

Тургонель и солдаты вскочили на лошадей. Капрал поехал впереди. Два солдата следовали по бокам, а два замыкали колонну.

К полудню отряд достиг Парижа. Но повели каторжников по окраинам города, вдоль старых крепостных валов.

На одной из улиц предместья каторжники увидели толпу любопытных. Взгляд Марселя скользнул по толпе, и Марсель вздрогнул — под деревом стояли Адриенна и Виктор Делаборд. Взгляды их встретились, Адриенна узнала его, пошатнулась, но Виктор и какая‑то женщина поддержали девушку.

Теперь Виктор и Адриенна знали судьбу Марселя.

Сердце Марселя болезненно сжалось. Горе Адриенны передалось и ему. И ни прощального поклона, ни слова, ни какого‑либо знака не посмел подать им Марсель.

В небольшой деревушке за городом был сделан привал. Каторжникам принесли еду, и они, сильно проголодавшиеся в дороге, с жадностью набросились на нее.

Тургонель непрестанно потягивал вино в сторонке от солдат и каторжников. Когда же обед закончился, он с вызывающим видом подошел к каторжникам, осмотрел их пьяным злобным взглядом и приказал трогаться в дальнейший путь.

Марсель Парон, должно быть, пользовался особым вниманием капрала — тот постоянно наблюдал за ним. Тургонель явно путал его с Марселем Сорбоном и ждал удобного случая, чтобы исполнить пожелание герцога.

После двадцати часов безостановочного пути колонна прибыла в город Фонтенбло. Каторжники страшно устали, однако никто не смел сказать об этом. А капрал и солдаты не чувствовали усталости потому, что все время ехали верхом. К счастью, Тургонель приказал сделать в Фонтенбло привал.

На окраине города был трактир, а при трактире сарай. В него‑то и поместили каторжников. Утомленные люди как были связаны парами, так и повалились на солому. Многие заснули, даже не дотронувшись до пищи.

Охранники расположились возле сарая и ужинали с большим аппетитом. Тургонель же ушел в трактир, потребовал там вина и опустошал кружку за кружкой.

Каторжник Парон, знавший, должно быть, права каторжников, не хотел оставаться привязанным на ночь к своему товарищу.

— Эй вы, снимите веревку с моих рук! — потребовал он у солдат. — Разве вы не знаете, что на ночь нас надо развязывать?

Однако солдаты, не обращая внимания на его слова, продолжали ужинать. Тогда Парон поднялся на ноги и, двинув кулаком в бок своего товарища, не желавшего следовать за ним, потащил его за собой к солдатам.

— Вы что, не слышите? — закричал он. — Вы обязаны на ночь снять с нас веревки!

— Сегодня никого не будем развязывать, — ответил ему один из солдат. — Капрал приказал ни с кого не снимать веревок.

— Капрал? Что за капрал? — продолжал скандалить Парон, пришедший в ярость. — Что мне капрал? Я не хочу спать связанным и имею право требовать, чтобы меня развязали.

— Веди себя спокойно! — приказал ему один из солдат. — Не забывай, что ты каторжник и любая попытка к сопротивлению наказывается…

— Я требую того, чего имею право требовать! Позовите капрала! Он подтвердит, что я имею право требовать, чтобы меня развязали на ночь!

Солдаты посовещались между собой, и один из них пошел в трактир, где сидел Тургонель. Лицо его было уже багровым от чрезмерных возлияний.

— Что тебе? — недовольным тоном прорычал капрал.

— Я пришел доложить, господин капрал, что один из каторжников требует, чтобы с него на ночь сняли веревки, — ответил солдат.

— Как он смеет чего‑то требовать, пес поганый? — заревел Тургонель. — Каторжник ничего не смеет требовать, он останется связанным — и баста! Иди!

— Он требует, чтобы я позвал вас, господин капрал, и утверж¬дает, что имеет право требовать.

— Тысяча чертей! — взорвался Тургонель. — Как он смеет, каналья!..

— Я обязан был доложить, господин капрал…

— Конечно, ты обязан был доложить… Идем. Я покажу этой собаке, что значит нарушать порядок… — ворчал Тургонель, выходя вместе с солдатом из трактира.

Большое количество вина, выпитого Тургонелем, привело его в сильное возбуждение. Подойдя к сараю, он толкнул ногой дверь и сразу же увидел стоявшего посреди сарая Парона.

— А–а, так это ты! — сказал он, вспомнив пожелание герцога Бофора. — Так–так… И чего же ты хочешь?

— Я имею право требовать, господин капрал, чтобы меня развязали на ночь, — ответил Парон.

— А я приказал, чтобы сегодня веревок ни с кого не снимали, — сказал Тургонель.

— Это против правил! — настаивал Парон. — Снимите с меня веревку!

— Сейчас ты, непокорный пес, получишь! — в бешенстве заорал капрал. — Заколите шпагами этого смутьяна! Это будет хорошим уроком для других!

Солдаты набросились на упрямого каторжника, и через несколько секунд он, обливаясь кровью, повалился на солому.

— Теперь он свободен! Теперь его требование выполнено! — со злобной усмешкой пробасил Тургонель, когда веревка была снята с руки истекавшего кровью каторжника. — Эй вы! — Капрал повернулся к остальным каторжникам, с ужасом глядевшим на тело товарища, которое билось в предсмертных судорогах. — Запомните, такая же участь ждет каждого, кто осмелится перечить начальству!

Несчастный Парон судорожно бился на окровавленной соломе в последних предсмертных конвульсиях. Над ним возвышалась туша торжествующего Тургонеля. Он был рад, что так быст¬ро представился удобный случай исполнить желание герцога Бофора и таким образом заслужить его награду.

— Поезжай в город и скажи в карауле, что здесь казнен один из каторжников, — приказал он солдату, а сам, как ни в чем не бывало, пошел обратно в трактир допивать свое вино.

Вскоре солдат доложил Тургонелю о прибытии капрала из городского караула вместе с патрулем.

Тургонель встал из‑за стола и тяжелой походкой вышел во двор.

— Где каторжник? — спросил капрал из Фонтенбло.

— Вот он, — ответил солдат, открывая дверь сарая.

— Отнесите тело в помещение городского караула, — сказал Тургонель капралу. — И пошлите донесение в Версаль, что каторжник — а его имя я вам скажу — казнен в Фонтенбло.

Солдаты вынесли тело из сарая и положили его на носилки. Негодование так исказило лицо покойного, что его совершенно нельзя было узнать.

— Несите его в караульню, — приказал капрал. — И положите в погребе, так как сперва надо послать донесение в Версаль.

Солдаты подняли на плечи носилки с телом и понесли на городскую гауптвахту. Капрал же пошел вместе с Тургонелем в трактир, и там оба заказали по кружке вина.

— А теперь скажи, — обратился капрал к Тургонелю, — как зовут этого каторжника? Я ведь должен указать его имя при составлении донесения.

— Конечно, капрал, конечно! — согласился Тургонель и, вытащив из кармана список каторжников, положил его перед собой на стол и стал протирать глаза, словно, не мог разобрать мелкие буквы. — Прочитай‑ка мне, пожалуйста, подряд все фамилии, — попросил он капрала, — а я скажу имя казненного. При свете свечи я что‑то плоховато вижу.

Капрал взял список и стал читать имена каторжников. Когда он произнес: «Марсель Сорбон», — Тургонель коснулся его руки.

— Довольно! Вот этот, — сказал он.

— Значит, Марсель Сорбон, — повторил капрал, записывая имя. — Убит за сопротивление патрулю в пути следования на галеры.

— Совершенно верно, капрал! — подтвердил Тургонель. — И прибавьте еще — убит по приказу Тургонеля.

Капрал записал и это, а Тургонель опять сунул список в карман.

С формальной стороны инцидент был исчерпан. Капрал из Фонтенбло допил свое вино, попрощался и ушел.

Тургонель, просидев допоздна в трактире и до отвала напившись вина, тоже пошел отдыхать.

«Хе–хе, — самодовольно посмеивался он про себя. — Светлейший герцог скажет: «Ну и молодец, этот Тургонель! Надежный парень! Не успели каторжники дойти до Фонтенбло, а уж он постарался, чтобы этот Марсель не то Сорбон, не то Парбон, — этот проклятый каторжник замолк навеки». Светлейший герцог теперь позаботится, чтобы я, наконец, получил заслуженный мундир поручика. Хе–хе, надо уметь вовремя услужить и показать свою преданность высокопоставленным особам!..»

Вполне довольный собой, Тургонель с громким храпом проспал до середины дня. А когда встал, то увидел, что солдаты уже выводят каторжников во двор. Теперь их осталось тринадцать человек. И Тургонель повел свою колонну дальше. Каторжникам и конвою предстоял долгий путь.

Когда они достигли Тулона, то некоторые из каторжников едва переставляли ноги. Марсель, правда, благодаря своей молодости и сильной натуре, дошел до Тулона довольно бодрым.

Колонна направилась в расположенную вблизи города галерную тюрьму, которая со всех сторон была обнесена высокими и толстыми стенами. Массивные ворота со скрипом распахнулись перед каторжниками, караул тюрьмы встал под ружье, и глухой барабанный бой известил о новом пополнении.

Тургонель въехал во двор тюрьмы и пропустил мимо себя колонну измученных каторжников. Затем тяжелые ворота за¬хлопнулись, и каторжников отгородила от внешнего мира высокая и крепкая стена.

XXVII. КОРОЛЬ И НИЩАЯ

— И вам все еще не удалось, маршал, напасть на след пропавшего без вести юноши? — спросил король маршала Ришелье, выходя с ним из Версальского дворца в сад.

— К сожалению, ваше величество, все мои попытки были напрасны, — ответил Ришелье. — Все, что я узнал, сводится к тому, что во время его бегства из крепости ему помогал один из мушкетеров.

— Мушкетер? Значит, надо созвать весь полк и навести справки.

— Я так и сделал, но среди собравшихся мушкетеров не было того, кто помогал заключенному бежать из Бастилии.

— Молодые офицеры, вероятно, боятся ответственности, маршал, и предпочли промолчать. Надо было посулить какую‑нибудь награду…

— Не думаю, ваше величество, чтобы подобное средство можно было применить к этому полку, — ответил Ришелье. — У меня ведь племянник служит в мушкетерах. И я знаю, что среди них нет ни одного, способного скрывать истину из боязни наказания. Нет, ваше величество, очевидно, по другой причине мне не удалось найти приятеля этого молодого человека. Большая часть мушкетеров находится в отпуске, и друг нашего юноши, я уверен, в их числе.

— А герцог Бофор?.. — спросил Людовик.

— Герцог должен с минуты на минуту явиться сюда, ваше величество, так как я сообщил ему, что вы желаете его видеть, — ответил маршал Ришелье, неторопливо шагая рядом с королем между фонтанами, которые окутывали сверкающие на солнце, переливающиеся радугами брызги.

В это время из боковой аллеи вышел капитан Шуазель и быстрыми шагами направился навстречу королю.

— Вы спешите с докладом ко мне, капитан? — обратился Людовик к офицеру, состоявшему при нем для поручений и услуг.

— Точно так, ваше величество! — ответил Шуазель.

— Ваше донесение?

— Найденный мной след ведет к герцогу Бофору, ваше величество, — ответил Шуазель. — Герцог может сообщить, где находится Марсель Сорбон.

— А вот и герцог! Отлично! — воскликнул король и обратился к приближавшемуся Бофору, который, судя по всему, слышал последние слова: — Герцог, мне доложили, что вы должны знать, где находится интересующий меня…

— Юноша? — спросил Бофор, окидывая испытующим взглядом капитана Шуазеля.

— Его имя Марсель Сорбон, — напомнил король.

— Дайте мне припомнить, ваше величество… — слегка побледнев, ответил герцог. — А–а, знаю!

— Вы знаете, где Марсель Сорбон?

— Он оставил Париж, ваше величество, — ответил Бофор, наблюдая, какое впечатление произведут его слова на короля. — И мне… Мне не удалось остановить его. Я с несколькими слугами отправился за ним в погоню, но вскоре окончательно потерял его след.

— Вы не нашли его? — снова спросил король в раздумье.

— Все мои поиски были напрасны, ваше величество.

— Но Марсель жив, и вы тоже, герцог, знаете, что он жив. И я не хочу, чтобы вы впредь преследовали его, — сказал король. — Для этого я и позвал вас сюда. Теперь вам известна моя воля. Я не могу понять, из‑за чего вы так ненавидите этого юношу. И еще. Я желаю во что бы то ни стало отыскать его.

Король пошел дальше с Ришелье и Бофором. Шуазель с минуту постоял, глядя им вслед, а затем быстрым шагом направился во дворец.

— Ваше величество, у меня к вам большая просьба, — говорил между тем герцог. — Позвольте мне взять отпуск на несколько недель.

— Как? Разве вы не пользуетесь полной свободой, герцог? — спросил Людовик.

— Позвольте мне, ваше величество, на несколько недель покинуть двор, Версаль, Париж.

— Вы хотите искать Марселя?

— Нет… Я хочу употребить это время на свои личные дела, — ответил Бофор. — Мне предстоит путешествие, которое потребует много трудов и времени.

— Что же это за путешествие, кузен? Вы разбудили мое любопытство.

— Дело в том, ваше величество, что мне надо добыть значительные богатства, много лет тому назад потерянные или, лучше сказать, спрятанные от грабителей на итальянской земле. Я тогда перевозил только что полученное мной наследство. Но на берегу одной реки, близ города Павии, на меня напала шайка итальянцев в масках, должно быть разбойников… И мне ничего не оставалось делать, как бросить все мое богатство в воду. К счастью, оно было уложено в крепкие сундуки.

— Однако вы хорошо припрятали свое богатство, герцог, — заметил король. — Но, похоже, вы так же хорошо спрятали его и от самого себя… Вряд ли вы теперь найдете свои сундуки.

— И тем не менее я хочу попробовать. И прежде всего прошу у вас, ваше величество, письменный документ, утверждающий за мной право искать свои богатства и добыть их из реки, где они так долго лежали.

— Действительно, дело стоящее… — согласился король. — А велики ли капиталы?

— Они далеко превосходят все, что у меня есть сейчас.

— А вы не преувеличиваете, герцог?

— Клянусь вам, ваше величество, что не преувеличиваю!

— В таком случае не жалейте труда! А охранную грамоту вы получите. Я ручаюсь своей королевской властью, что никто не помешает вам в работе. Но мне интересно знать, как вы собираетесь извлекать сундуки со дна речки?

— Я нашел человека, который сделал замечательное открытие, — ответил Бофор. — Он недавно приехал из Мексики, где занимался добычей жемчуга. Родом он испанец, зовут его Жан Сегундо.

— И этого испанца вы хотите взять с собой, кузен?

— Он как раз пригодится для моего дела, ваше величество. Он много лет участвовал в добыче жемчуга на побережье Мексики, но применяемый там способ казался ему устаревшим. Обычно водолазы спускаются в глубину на канате, который обматывается вокруг пояса. А чтобы погружение шло быстрее, к ногам привязывают тяжелый камень.

— Но как они дышат под водой? — спросил король.

— Водолазы затыкают ноздри и уши ватой, чтобы в них не проникала вода. А к руке прикрепляют смазанную маслом губку. Содержащийся в губке воздух они вдыхают в себя. Но, конечно, хватает его ненадолго. Когда воздух кончается, они отвязывают камень, дергают за канат, и находящиеся в лодке товарищи вытягивают их на поверхность.

— И что же придумал ваш испанец?

— Жан Сегундо утверждает, — продолжал герцог, — что если вместо каната взять длинную трубку и вставить ее в рот, то водолаз может дышать через трубку. И, следовательно, гораздо дольше оставаться на глубине. Далее он говорит, что трико из резины совершенно защитило бы водолаза от воды. Теперь испанец занят изготовлением шлема, к которому бы крепилась дыхательная трубка, а перед глазами водолаза в шлеме будут плотно вставлены стекла.

— Клянусь честью, это остроумная мысль! — одобрил король. — Я начинаю верить, герцог, что с помощью водолазов вам удастся найти ваши сокровища.

— Я вполне уверен, ваше величество, что найду их, — ответил герцог, — потому что с трубкой и в водолазном кос¬тюме Жан Сегундо сможет провести под водой довольно много времени.

— Костюм этот уже готов?

— Нет еще, ваше величество, но на днях, по его словам, будет готова трубка длиной в сто локтей.

— А почему он не применил своего изобретения в Америке?

— Ему не хватало средств, да и никто не верил в его предприятие.

— Я хотел бы знать, герцог, каков будет результат вашей попытки… Когда вы отправляетесь в путь? — спросил король, поворачивая в ту часть сада, где для маркизы де Помпадур был построен небольшой дворец, известный под названием Трианон.

— Я отбываю на днях, ваше величество, — ответил Бофор.

В конце аллеи, куда свернул король, на камне сидела женщина. Она была крайне утомлена или больна. Лицо у нее было измученное, худое и бледное. Она сидела, сгорбившись и опустив плечи. Ее можно было принять за нищую. Старый темный плащ, покрывавший ее истощенную фигуру, от ветхости стал почти прозрачен. Темные волнистые волосы выглядывали из‑под рваного платка.

Женщине, должно быть, не хотелось показывать своего лица, так как она постоянно склоняла голову, однако тонкие и благородные черты лица, позволяли догадываться, что женщина видела на своем веку лучшие дни. Судя по ее лицу, можно было и теперь еще сказать, что когда‑то оно отличалось красотой и добротой, хотя горе и тяжелые удары судьбы избороздили его морщинами. По–видимому, она проделала далекий путь и, измученная и утомленная, присела отдохнуть.

Заметив короля и его свиту, женщина вздрогнула и хотела уйти, но было уже поздно — король заметил ее и остановился. Он во все глаза смотрел на нищую. Ее бледное, полное неизъяснимой грусти лицо живо напомнило ему ту, которую он любил больше всего в жизни и не мог забыть.

Странный, необъяснимый случай!

Бофор тоже заметил присевшую на камень женщину… И лицо его мгновенно омрачилось, и сам он невольно отпрянул назад. «Что это? — подумал он с легким ужасом. — Уж не привидение ли? Не Серафи ли вернулась с того света?»

Между тем король подал стоявшему за ним камергеру свой кошелек и указал на нищую. Взглянув на нее еще раз, он, подавленный воспоминаниями, продолжил свой путь.

Камергер подошел к нищей и подал ей кошелек с золотыми монетами.

— Мимо вас прошел его величество король Людовик, — сказал он. — Возьмите…

— Мне не надо подаяния, — прошептала женщина дрожащим голосом.

— Как? Вы не хотите взять такой богатый подарок? — в изумлении спросил камергер.

— Верните эти деньги королю. Я не нуждаюсь в них!

Этого камергер никак не ожидал. Он отошел от бедной женщины и, качая головой, последовал за королем, который не видел этой сцены.

XXVIII. СТОРОННИКИ МАРКИЗЫ

После встречи с королем капитан Шуазель тотчас отправился в покои маркизы де Помпадур. В приемной Шуазель встретил пажа Леона, хорошенького подростка лет пятнадцати из старинного гасконского рода. Леон ревновал Шуазеля. Он хотел быть поверенным своей повелительницы, а потому с затаенной ревностью смотрел на капитана, которому постоянно оказывали предпочтение.

— Доложи обо мне маркизе! — обратился к нему капитан.

Паж, в изящном камзоле из светло–голубого бархата, в белых панталонах и башмаках с пряжками, выпрямился и вздернул голову.

— Я не понимаю, господин капитан, — сказал он дрожащим от гнева голосом, — почему это вы называете меня на «ты»!

Шуазель удивленно посмотрел на него и улыбнулся.

— Потому что ты паж, — ответил он. — Вот когда станешь камер–юнкером или офицером, тебя тоже будут называть на «вы».

— Но ведь и вы, господин капитан, были пажом! — воскликнул Леон.

— Конечно, мой маленький гасконец, — с улыбкой произнес Шуазель. — И я тоже вынужден был терпеливо сносить, когда придворные говорили мне «ты». Если же ты думаешь, что скорее сделаешь карьеру, если тебе будут говорить «вы», то будь по–твоему. Мой любезный господин паж Леон, немедленно доложите обо мне вашей повелительнице маркизе де Помпадур.

Своим ироническим обращением Шуазель еще больше настроил Леона против себя. Однако паж повиновался и с вызывающим видом направился к маркизе. А через минуту он уже отворил дверь, приглашая тем самым Шуазеля войти.

Шуазель прошел в салон маркизы, ожидавшей его с нескрываемым нетерпением.

— Узнали вы что‑нибудь? — обратилась Жанетта к Шуазелю.

— Так точно, маркиза! У меня очень важные новости, но я чуть было не потерял их по дороге…

— Леон! Проследи в приемной, чтобы никто нам не мешал, — приказала маркиза пажу, и тот вынужден был удалиться.

Оставшись с Шуазелем наедине, маркиза вопросительно взглянула на него.

— У вас есть важные новости, и вы чуть было не потеряли их? — переспросила она. — Как же так? Разве можно потерять то, что знаешь?

— Я мог бы выдать тайну его величеству, — с улыбкой ответил Шуазель.

— Понимаю. Идя сюда, вы встретили короля, а он стал вас расспрашивать. И вы должны были отвечать.

— Конечно, но только на прямые вопросы, маркиза.

— А главную новость вы приберегли для меня? Вы надежный союзник, Шуазель! — сказала маркиза шутливо. — Так что же вы узнали?

— Марсель Сорбон найден, маркиза.

— А вы не ошибаетесь, капитан?

— Я ручаюсь за достоверность сведений.

— Вы так уверенно говорите, как будто он уже здесь, во дворце…

— Марсель Сорбон был во дворце, маркиза.

— Он был здесь? Так близко от короля?

— Да, он был в приемной его величества.

— И король знает об этом?

— Нет, маркиза.

— Марсель хотел видеть короля?

— Без сомнения.

— Он знает о своем происхождении?

— Ничего не могу сказать на этот счет.

— Зачем же он был в приемной?

— Мне сказали, что он хотел поговорить с королем.

— Неужели он не знает тайну своего происхождения…

— Мне кажется, маркиза, что Марсель знал только свою мать.

— Почему вы так думаете?

— Да ведь он ждал аудиенции у его величества, чтобы просить защиты от своего родного дяди, брата его покойной матери!

— Он был так близко! — проговорила маркиза с упреком.

— К сожалению, мы этого не знали.

— Когда он был в приемной?

— Третьего дня вечером.

— И король его принял?

— Если бы у герцога Бофора не было в приемной своих глаз и ушей, то весьма вероятно, что его величество удостоил бы этого просителя аудиенции.

— Вы полагаете, что герцог предугадал намерение своего племянника?

— Поручик Карро говорил мне, что герцогу было очень важно устранить Марселя Сорбона. В результате Карро с сегодняшнего дня уже капитан.

— Что вам говорил Карро?

— Он рассказал мне, не подозревая, как сильно я этим интересуюсь, что герцог велел ему арестовать просителя.

— В приемной короля?

— Герцог не обращает внимания на такие мелочи, маркиза.

— Но это так рискованно! Королю уже могли доложить просьбу юноши.

— И это не остановило бы герцога!

— И Карро арестовал Марселя?

— Он застал его в приемной и предложил ему идти за собой, а арестовал уже в караульной комнате, где сопротивление было безнадежным. Карро отлично справился с делом. И вот — он уже капитан.

— Ну, вас‑то он не обгонит. На днях вы направляетесь в действующую армию, и я надеюсь увидеть вас командиром полка. Но я еще не обо всем спросила. Карро арестовал Марселя. И что же он с ним сделал?

— Отправил его в военную тюрьму.

— В военную? К каторжникам? — воскликнула удивленная маркиза.

— Да, по приказу герцога Бофора.

— Этот Бофор — настоящий дьявол, — заметила маркиза. — Подобные поступки могут стоить ему положения при дворе. Я легко могла бы уничтожить его, но… но не следует наживать себе врагов, если нет серьезной причины вести войну. Итак, Марсель Сорбон и теперь все еще находится в военной тюрьме — среди каторжников?

— Вчера утром в Тулон отправлена партия каторжников, маркиза.

— А Марсель Сорбон?

— Без сомнения, и он в этой партии.

В эту минуту раздвинулась портьера, и в комнату вбежал Леон.

— Его величество король! — доложил он торопливо, бросая насмешливый взгляд на Шуазеля.

— Идите, капитан, — сказала маркиза, указывая на боковую дверь, — здесь вам никто не встретится.

Тут в комнату вошли королевские пажи.

На пороге появился Людовик. Маркиза радостно встретила его. Король поцеловал ей руку и подвел к креслу. Оба сели.

— Моя дорогая маркиза, — начал король, — я только что из Трианона и пришел, чтобы положить этот новый дворец к вашим ногам.

— Как? Новый дворец готов?

— И я прошу рассматривать его как вашу собственность, — добавил Людовик.

— Ах, как я рада! — воскликнула маркиза с притворным удивлением и восторгом — ей давным–давно было известно, что король выстроил для нее дворец, истратив на это несколько миллионов.

— Я знал, что эта мелочь доставит вам удовольствие, — сказал король, самодовольно улыбаясь. — И теперь ваше дело — обставить комнаты по своему вкусу.

— Я надеюсь, что стены его комнат будут часто видеть ваше величество, — ответила маркиза. — Но я, в свою очередь, хочу доказать вам свою благодарность, ваше величество.

— Вас никогда не застанешь врасплох, маркиза.

— Я хочу вас удивить, ваше величество…

— И приятно?

— Я никогда бы не осмелилась сообщить вам что‑нибудь неприятное, — проговорила маркиза с уверенной улыбкой, — и думаю, что в данном случае могу исполнить одно из самых горячих ваших желаний.

— Вы меня заинтриговали.

— Пожалуйста, ваше величество, не сочтите это нескромностью с моей стороны или желанием вторгаться в ваши тайны…

— Говорите же, маркиза!

— Недавно я узнала, ваше величество, что вы разыскиваете одного юношу по имени Марсель Сорбон.

— Вы узнали об этом? — с удивлением спросил король.

— Как только я узнала о вашем желании, ваше величество, я тотчас приложила все усилия, чтобы отыскать молодого че¬ловека.

— Это еще одно доказательство вашей нежной заботы и внимания ко мне, — сказал растроганный король. — Теперь я припоминаю, что однажды в разговоре я упоминал об этом юноше… Неужели вам удалось найти его?

— Да, ваше величество.

— Это действительно приятная новость, моя дорогая маркиза, и я вам за нее несказанно благодарен, — проговорил король, вставая. — Но где же Марсель Сорбон?

— На днях надеюсь доставить его вам, ваше величество, — ответила маркиза. — А пока пусть это будет моей тайной.

— Вы не можете себе представить, как я буду вам благодарен! Мне никак не удается найти его. Пожалуйста, маркиза, постарайтесь поскорее отыскать его. И чем скорее, тем лучше.

— Я обещаю вам, ваше величество, что вы скоро увидите Марселя, — сказала маркиза, провожая короля до дверей.

После ухода короля она, как бы продолжая мысленно разговаривать с ним, подумала: «Не заблуждайтесь, Людовик, будто я хочу отыскать этого парня из‑за того, что меня трогает ваша юношеская любовь! Я ведь тоже любила, Людовик… Но, соблазнившись богатством и блеском, я отказалась от счастья и любви. Вы, конечно, посмеялись бы надо мной, если бы я рассказала вам об этом. Лучше промолчать… Но не надейтесь, что я позволю какому‑то воспоминанию о вашей юношеской любви вытеснить меня из вашего сердца. Я разыщу Марселя, но воспользуюсь им лишь для того, чтобы упрочить свое положение…»

Внезапно в салон стремительно вбежал паж Леон и бросился маркизе в ноги, страстно прижимая к губам край ее платья.

— Леон, что это значит? — с легким испугом спросила маркиза. — И почему ты плачешь?

— О, это ужасно, маркиза! — воскликнул Леон, не в силах сдержать слезы. — Я лишу себя жизни! Я хочу умереть!

— Да в чем же дело, Леон? — спросила с улыбкой маркиза, подавая пажу руку и поднимая его с колен. — Что случилось? Что тебя так сильно расстроило?

— Я больше не могу переносить эти унижения!

— Унижения? Какие унижения, Леон?

— Капитан Шуазель говорит мне «ты»!

Маркиза громко расхохоталась. Выражение лица и слова пажа так рассмешили ее, что она долго не могла успокоиться.

Леон сквозь слезы изумленно смотрел на нее.

— Так он говорит тебе «ты»! — сквозь смех вымолвила наконец маркиза. — А что еще?

— Он — ваш поверенный, маркиза!

— И это тебя так волнует? Ну какой же ты смешной мальчик! Впрочем, что же это я? Ведь ты уже не мальчик — юноша! — поправила себя маркиза с комичной серьезностью.

— Да, юноша! А капитан все еще говорит мне «ты»! Я ненавижу этого капитана!

— Успокойся, Леон, мы его удалим от двора.

— Правда? О, как вы добры, госпожа маркиза! И тогда я буду исполнять ваши секретные поручения?

— Разве ты так уж сильно этого хочешь?

— Да, госпожа маркиза!

— А хватит ли у тебя умения и пронырливости, Леон?

— Для госпожи маркизы я все сумею сделать!

— Так ты станешь моим маленьким шпионом?

— Я буду кем угодно, если вы прикажете!

— И ты постараешься затмить своим рвением капитана?

— О, если б мне это удалось, маркиза!

— Ну, хорошо, Леон. Я испытаю тебя. Умеешь ли ты переодеваться, чтобы тебя никто не мог узнать?

— Да, госпожа маркиза! Я надену плащ, надвину на глаза шляпу, и меня никто на свете не узнает!

— Попробуй‑ка, дружок.

Маркизу забавлял этот подросток, глядевший на нее с таким неподдельным восторгом.

Леон побежал исполнять желание своей госпожи, а она задумчиво смотрела ему вслед. При двух преданных подручных ей легче будет достигнуть своих целей, размышляла она. Во всяком случае, она могла теперь заменить им Шуазеля, собравшегося в армию. Может быть, этот пылкий, страстный мальчик будет даже посмелее Шуазеля, уже убедившегося, что от маркизы не добьешься даже поцелуя.

Несколько минут спустя портьера входной двери снова зашевелилась, и в комнату вошел паж. На нем был длинный черный плащ, на голове треуголка, закрывавшая половину лица. В таком наряде, действительно, никто бы не узнал придворного пажа.

— Хорошо, очень хорошо! — одобрила маркиза.

— Дайте мне поручение, госпожа маркиза!

— Хорошо ли ты ездишь верхом, Леон?

— Я могу лететь как птица!

— Ты не затрудняешь себя в сравнениях, — улыбнулась Жанетта. — Возьми из королевских конюшен любую лошадь, вели ее оседлать и скачи на юг. Вчера утром из военной тюрьмы выступил в Тулон отряд каторжников. Ты должен догнать этот отряд.

— Будет сделано, госпожа маркиза!

— Среди каторжников должен быть некто Марсель Сорбон, — продолжала маркиза. — Так вот, ты потребуй его у начальника партии и сейчас же привези сюда. Запомни имя, Леон!

— Марсель Сорбон. Я не забуду, госпожа маркиза. А если начальник партии не захочет выдать мне каторжника?

Маркиза подошла к письменному столу и написала несколько слов на листке, снабженном подписью короля.

— Возьми это, Леон, — сказала она, подавая бумагу пажу. — Этого довольно. Привези ко мне каторжника, но будь осторожен — смотри, чтобы об этом больше никто не знал.

Леон опустился на одно колено, поцеловал край шелкового платья маркизы и стремительно вышел из комнаты.

XXIX. У ТИЧИНЕЛЛО

Герцог поместил испанца Жана Сегундо в своем дворце в Париже и отвел водолазу для его работы отдельный зал.

Этот испанец был искателем приключений. Он был среднего роста, плотный и сильно загорелый. Длинные черные волосы, остроконечная бородка и темные, бегающие, неприятные глаза не внушали особого доверия к нему. Но он очень гордился своим изобретением и постоянно хвастался перед слугами и своим помощником, что правительство должно купить его изобретение за несколько миллионов. Потому что, дескать, с помощью этого устройства можно добыть с морского дна все погребенные там сокровища.

Наконец герцогу доложили, что костюм, сделанный из резины по указаниям и чертежам Сегундо, готов и водолаз может приступить к выполнению своей задачи. Бофор приказал немедленно собираться в путь.

Экспедиция, снаряженная для поиска сокровищ Абу Короноса, состояла из двух карет и многочисленного конвоя. В одном из экипажей поместился Сегундо со своим аппаратом, а в другом — всесильный герцог Анатоль Бофор.

Путешествие началось и продолжалось вполне благополучно. Достигнув города Павии, герцог представил местным властям королевскую охранную грамоту. Власти города Павии позволили герцогу беспрепятственно искать свои богатства в реках Тичино и Тичинелло. Ему даже дали дополнительный конвой из конных карабинеров — для охраны от нападения разбойников.

Когда Марсель и Виктор в свое время пытались определить место захоронения золота, то герцогские слуги следили за ними и потому приблизительно знали, в каком месте реки следует искать сокровища.

Вблизи Тичинелло поставили несколько палаток и устроили лагерь на берегу. Вечером, перед началом работ, герцог приказал позвать испанца к себе в палатку.

— Иди‑ка сюда, испанец, — сказал герцог. — Мне нужна ясность в условиях нашей сделки. Завтра рано утром начнутся твои подводные поиски…

— И смею надеяться, светлейший герцог, что моя работа увенчается успехом, — прибавил Жан Сегундо.

— Если тебе удастся отыскать сундуки с золотом, то я не поскуплюсь на оплату, — продолжал герцог. — Но ты должен их найти, поскольку они все еще лежат на дне реки. Я заплачу тебе тысячу франков за каждый сундук. Тысячу франков! Ты можешь нажить богатство, испанец, потому что сундуков на дне множество!

— Это щедрая плата, светлейший герцог, и я ею доволен! Но как же аппарат?

— Ты знаешь, что аппарат стоит очень дорого и принадлежит мне, — ответил герцог. — Но я подарю его тебе, если ты сумеешь отыскать все сундуки.

— Благодарю, светлейший герцог! — воскликнул Сегундо.

— Поблагодаришь по окончании работ, испанец, — отозвался герцог и отпустил водолаза.

Алчность не давала герцогу спать. В мыслях он уже видел перед собой груды золота и запускал в них свои руки.

«Вот упрямая собака, этот грек! — думал он. — Ты предпочел умереть, но только бы не сказать, куда запрятал сокровища. Но какую пользу принесло тебе твое молчание, старый дурак? Я ведь все равно узнал, где лежат твои богатства, и наверняка найду их. Хотелось бы мне, чтобы ты был еще жив и стал свидетелем того, как я стану доставать твое золото со дна. Ты хотел передать свои деньги незаконнорожденному. Ты доверил ему свою тайну. И что из этого вышло? Завтра твое золото перейдет в мои руки, а незаконнорожденный либо в Тулоне начнет свою работу каторжником на галерах, либо он — уже на том свете…»

Между тем начинало светать. Слуги, подойдя к палатке герцога, нашли его уже на ногах.

Начинался ясный, солнечный день. Герцог хотел присутствовать во время работ и явился на берег Тичинелло в тот момент, когда Жан Сегундо надевал водолазный костюм.

Слуги указали то место на реке, где они прежде видели Марселя и мушкетера. Они сели в лодку, налегли на весла и быстро оказались на середине реки. Здесь Жан Сегундо привязал к ногам камень и прыгнул в воду.

Как уже говорилось ранее, речка Тичинелло неглубока, но течение ее быстро. Испанец опустился на дно и принялся его обследовать. Он медленно прошел речку поперек, потом стал ходить вдоль по руслу, затем — опять поперек. Пробыв под водой более часа, водолаз велел поднять себя в лодку. Там он поспешно снял с себя резиновый костюм, чтобы отдышаться, и залпом выпил стакан приготовленного для него крепкого вина.

— Ну? Что ты нашел, испанец? — нетерпеливо спросил его герцог.

— Песок… Ничего, кроме песка и камней, ваша светлость… — ответил Сегундо.

— Так ищи снова! — воскликнул герцог.

Отдохнув несколько часов, водолаз опять опустился на дно. Однако и эта попытка оказалась напрасной.

На следующее утро Жан Сегундо повторил свое подводное путешествие.

— Если ты, испанец, и сегодня не найдешь сундуков, — сказал ему герцог, — то я волен буду думать, что ты хочешь оставить их на дне, чтобы впоследствии воспользоваться кладом.

— Нет, светлейший герцог! Клянусь всеми святыми, нет! Если я что‑нибудь и найду, то не скрою от вас! — ответил испанец с испугом.

И он еще раз ушел под воду, чтобы обследовать дно ниже по течению.

Однако в душе герцога уже зародилось недоверие к испанцу. «Ты сильно ошибаешься в расчетах, — со злой усмешкой думал он. — Если ты сегодня скажешь, что не нашел золото, то я перестану сомневаться, что ты решил присвоить его. И тогда ты так и останешься на дне вместе с золотом. Отдавать клад тебе живому я не намерен! Никто, кроме меня, не получит этих сокровищ!»

А Жан Сегундо и не подозревал, какое дьявольское решение созрело в голове Бофора.

Пробыв под водой более часа, испанец подал знак поднять себя в лодку и возвратился со слугами на берег.

— Ничего нельзя отыскать, светлейший герцог, — доложил он. — Пропало мое вознаграждение. Сокровища, вероятно, давно уже извлечены из реки — там нет ни малейших следов золота.

Герцог исподлобья мрачно смотрел на испанца.

— Так ты остаешься при своем мнении? — спросил он сквозь зубы.

— Я сделал все, ваша светлость, чтобы найти что‑нибудь, — ответил Жан Сегундо. — И даже сдвинул с места несколько больших камней, величиной чуть не с меня самого.

— Камни величиной с тебя? Так на это у тебя не хватило бы сил! — раздраженно заметил герцог. — Теперь я вижу, что ты меня дурачишь в большом и малом!

— Боже сохрани, ваша светлость! — воскликнул водолаз. — Под водой и самый большой камень можно сдвинуть с места одной рукой.

Герцог опять не поверил, и участь испанца была решена.

— После полудня ты опустишься на дно еще раз, — холодно сказал герцог. — В последний раз!

— Я исполню все приказания светлейшего герцога! — ответил Сегундо.

В назначенный час герцог сел в лодку, где его ожидали водолаз и два лакея. Лодка отчалила от берега и выплыла на середину реки. Герцог смотрел, как Жан Сегундо снаряжался, чтобы опуститься на дно. Потом он сурово спросил водолаза:

— Неужели ты не отыскал никакого следа, испанец?

— Я ничего не нашел, ваша светлость, — ответил тот и через минуту был уже под водой.

Герцог подождал, когда испанец подал знак, чтобы его вытащили в лодку. Тогда Бофор взял нож и перерезал сперва дыхательную трубку, а потом и канат.

— Пусть этот обманщик остается под водой, — сказал герцог онемевшим от ужаса слугам. — Гребите к берегу!

На следующий день герцог приказал ощупывать дно реки длинными баграми. Он лично руководил этими работами. Слуги, ворочая ил тяжелыми баграми, выбивались из сил, пот лил с них градом, однако герцог вновь и вновь заставлял их бороздить дно реки.

XXX. ТРУП КАТОРЖНИКА

Партия каторжников под командой Тургонеля остановилась на ночлег в городке Монтаржи, лежащем на большой дороге Париж — Тулон.

В тот же вечер к городским воротам прискакал всадник на взмыленном коне и начал расспрашивать всех встречных, не прибыла ли в городок партия каторжников. Всадник был в широком черном плаще и треуголке.

Городской страж указал всаднику на стоявшую за городом возле большой дороги гостиницу, которая, по его словам, всегда служила местом остановки партий каторжников.

Переодетый придворный паж Леон поскакал дальше и через четверть часа подъехал к загородной гостинице.

— Любезный, скажите‑ка мне, здесь ли еще капрал Тургонель с каторжниками? — спросил он у хозяина гостиницы.

— Они еще здесь, — ответил хозяин. — Каторжники лежат в сарае на соломе, а капрал вон — возвращается из города.

Леон спрыгнул с лошади, привязал ее к железному кольцу, а сам пошел навстречу капралу.

— Капрал Тургонель? — спросил паж.

— Откуда вы меня знаете? — удивился капрал. — Кто вы такой? Я вас не знаю.

— Сейчас узнаете, капрал! — ответил Леон, — Мне необходимо с вами переговорить.

— Говорить? Со мной? — все больше удивлялся капрал, который был, как всегда, немного под хмельком.

— Пойдемте‑ка вот на эту скамейку, — требовательным голосом сказал Леон.

Тургонель последовал за ним, бормоча под нос невнятные слова.

Когда оба уселись на скамью, Леон достал королевский приказ и подал его капралу!

— Читайте! — велел он.

Леону было легче сказать это, нежели Тургонелю исполнить. Однако капралу не хотелось показать, что он неграмотный, и он взял бумагу в руки и начал шевелить губами.

— Вы держите приказ вверх ногами, капрал, — заметил Леон и хотел было помочь пьяному служаке взять лист как следует.

— Для меня здесь не хватает света, глаза мои становятся плохи… — признался Тургонель. — Что же это за бумага?

— Это приказ из кабинета его величества, — ответил Леон.

— Как? Высочайший приказ? — переспросил мгновенно протрезвевший Тургонель. — А–а, понимаю, понимаю! Вероятно, о моем повышении в чине?

— О вашем повышении? — спросил Леон с недоумением.

— По ходатайству светлейшего герцога Бофора… Каторжник уже умер… Вот я и подумал, что вы привезли мне приказ о повышении…

— О повышении здесь нет и речи…

— Читайте вслух, юноша, — попросил капрал. — У вас глаза помоложе…

Леон прочел приказ, и на лице Тургонеля отразилось крайнее изумление. А когда Леон указал на подпись короля, Тургонель и вовсе остолбенел и тупо вытаращил глаза.

— Марсель Сорбон? — переспросил он упавшим голосом.

— Таково имя каторжника. И я послан требовать его от вас именем короля, — ответил паж.

— Но как же тогда господин герцог Бофор?

— Нам до господина герцога нет никакого дела, капрал, — перебил Леон совершенно растерявшегося старого служаку. — Необходимо немедленно исполнить королевский приказ.

— Если бы это было возможно, господин паж! — тяжело вздохнул Тургонель.

— Как прикажете вас понимать? — требовательным тоном спросил Леон.

— Да дело в том, что этого каторжника уже нет в живых.

— Марсель Сорбон умер? — спросил изумленный Леон.

— Умер? Да… Господин герцог этого желал. Каторжник этот провинился… И его следовало покарать, согласно нашим правилам.

Теперь уже Леон остолбенело уставился на собеседника.

— Знаете ли вы, что вы натворили, капрал? — спросил он.

— Конечно, господин паж. Я исполнил свой долг.

— Так вот, за это дело вы вместо повышения можете получить петлю или пулю! — возмущенным тоном сказал Леон.

Тургонель оторопело моргал своими красноватыми глазками.

— Да–да, капрал, петлю или пулю! — повторил Леон.

— Я только исполнил свой долг, господин паж, — бормотал Тургонель.

— Где же теперь Марсель Сорбон?

— Остался в Фонтенбло.

— Мертвый? Или, быть может, раненый?

— Мертвый, господин паж.

С минуту Леон думал, что же ему предпринять. Наконец он решил, что обязан доставить маркизе каторжника живым или мертвым.

— Когда умер каторжник? — спросил он.

— Вчера вечером, господин юнкер.

— Где я его найду?

— В караульной, в Фонтенбло.

Не говоря ни слова, Леон оставил капрала сидеть на скамье, вскочил на своего коня и погнал его обратно в Фонтенбло.

В город он прискакал под утро и тотчас предъявил королевский приказ дежурному офицеру. Тот повел пажа показывать труп. Лицо покойного было обезображено так, что его и узнать‑то было невозможно.

— Сегодня собрались его хоронить, — сказал офицер.

— Я должен взять его с собой в Версаль, — отрезал Леон. — Прикажите набальзамировать тело. А я постараюсь нанять экипаж.

Через несколько часов Леон уже был в пути. В карете он вез тело мнимого Марселя Сорбона.

К вечеру он уже был в Версале и велел кучеру править ко дворцу Трианон. Здесь Леон велел внести тело в зал, смежный с полуоткрытым павильоном. Леон приставил к телу нескольких слуг, приказав никого в зал не впускать. Сам же поспешил во дворец и тотчас отправился в покои маркизы.

Маркиза очень удивилась, увидев пажа.

— Как, Леон, ты уже успел вернуться? — спросила она. — Исполнил ли ты мое поручение?

Паж опустился на колени.

— Да, исполнил, госпожа маркиза.

— Привез ли ты Марселя Сорбона?

— Да, госпожа маркиза, я привез его труп.

— Марсель Сорбон умер? — округлила глаза маркиза.

— Его закололи по дороге на каторгу за неповиновение.

— Ах, это опечалит короля! А где тело юноши?

— Оно в зале павильона в Трианоне, госпожа маркиза.

Несколько минут прошло в молчании. Наконец маркиза подала свою руку пажу и подняла его с колен.

— Что ж, ты исполнил мое поручение, и я должна тебя наградить, — сказала она. — Отправляйся в покои короля и доложи его величеству, что я прошу его пожаловать в Трианон сегодня вечером. Поторопись, Леон!

Паж вышел из салона маркизы и направился к флигелю короля.

В сопровождении одной из своих придворных дам маркиза де Помпадур тотчас же отправилась в Трианон. А вскоре туда же прибыл и король.

— Позвольте поблагодарить вас, ваше величество, за исполнение моей просьбы, — сказала маркиза, подавая королю руку.

— Ваше приглашение показалось мне таинственным, маркиза. Не сомневаюсь, что вы хотите сообщить мне нечто секретное, — ответил Людовик.

— Вы угадали, ваше величество. Помните, несколько дней тому назад я дала вам обещание?..

— По поводу Марселя Сорбона?

— Я обещала вам, ваше величество, представить этого без вести пропавшего юношу…

— Теперь вы хотите исполнить ваше обещание?

— Я дала несколько легкомысленное обещание, ваше величество… Я искренне желала доставить вам радость свидания с Марселем Сорбоном…

— Договаривайте, дорогая маркиза… — поторопил ее король. — Вы его нашли… И все же в ваших глазах печаль? Значит, Марсель Сорбон…

— Он умер, ваше величество.

Это известие сильно поразило короля.

— Значит, все‑таки умер… — тихо произнес он. — Мне об этом докладывали, но я не поверил: доклады были противоречивы… Все‑таки умер. И мне не дано увидеть его в живых, не дано вознаградить его за то, что перенесла из‑за меня его мать!..

— Желаете ли, ваше величество, взглянуть на усопшего?

— Тело покойного Марселя у вас?

— В соседнем зале, ваше величество.

Король не любил смотреть на покойников, не любил всего того, что напоминало бы о бренности жизни, о непрочности всего земного. Но на этот раз он превозмог свою слабость.

— Пойдемте, маркиза, — сказал он. — Но пусть возле покойного никого, кроме нас, не будет.

Маркиза пошла вперед и приказала пажу Леону и придворной даме выйти из зала. Прислуга тоже удалилась.

Только после этого маркиза распахнула дверь перед королем. Людовик вошел в зал и увидел на возвышении тело покойного. Вокруг него горели восковые свечи.

— Вот где нашли вы, наконец, несчастного Марселя, ваше величество, — печально сказала маркиза.

Король с минуту смотрел на тело, затем отвернулся и вытер слезы. Наступило тягостное, глубокое молчание.

— Это печальное свидание, дорогая маркиза, — произнес наконец король, — но я вам благодарен и за него. По крайней мере, теперь я спокоен. Иначе меня непрерывно бы мучила мысль, что Марсель, бездомный и несчастный, скитается по белу свету… Теперь я знаю, где он… Пусть позаботятся прилично похоронить останки Марселя.

Затем Людовик подошел ближе к телу и некоторое время молча стоял над ним. При этом он мысленно говорил:

«Оба умерли — и ты, Серафи, и твой сын. Не суждено мне было воздать ему добром за твои страдания. Этого благодеяния я лишен! И тебя мне не довелось увидеть! Все прошло как сон. Годы улетели — осталось только одно воспоминание…»

Во дворец король и маркиза де Помпадур возвратились поздно ночью. При покойнике остались паж Леон и несколько лакеев.

На следующий день останки усопшего были преданы земле.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. НА КАТОРГЕ

Сдав по месту назначения каторжников и получив квитанцию об их передаче, капрал Тургонель со своей командой немедленно тронулся в обратный путь, в Париж.

Один из тюремных офицеров в присутствии коменданта прочитал перед строем новой партии каторжников правила поведения в их тюрьме.

Согласно этим правилам, за мелкие проступки грозило наказание двадцатью пятью ударами плетью, за неповиновение и сопротивление начальству — наказание клеткой. Каждая попытка к бегству наказывалась двумястами пятьюдесятью ударами плетью, а повторная попытка бежать и нанесение оскорблений офицерам и надсмотрщикам влекли за собой смертную казнь.

После прочтения правил надсмотрщики отвели новых каторжников в тюремную кузницу, где на плечо каждого было наложено клеймо, а на запястье надето железное кольцо.

Затем надсмотрщики раздали новичкам номера. После смерти каторжников или же в связи с окончанием срока наказания оставались свободные номера. Таким образом, Марселю достался номер пятьдесят семь, поскольку прежний его владелец умер и в номере больше не нуждался.

Наступил вечер, и вблизи тюремного плаца печально загудел колокол. Далеко неслись его унылые звуки, проникая в самые отдаленные закоулки тюрьмы и возвещая окончание тяжелого трудового дня.

Каторжники длинными колоннами, под присмотром охранников, возвращались в тюремные камеры.

Один из охранников, человек с непропорционально большой головой по имени Рошель, выкрикнул номер Марселя и подозвал его к себе.

— Я сейчас познакомлю тебя с твоим товарищем, — сказал Рошель с суровым выражением лица. — Тебе, право, достался хороший товарищ…

Марсель сразу же почувствовал отвращение к этому охраннику — ему показалось, что тот смотрит на него с оскорбительной усмешкой.

— Номер пятьдесят восемь! — крикнул Рошель. — Где этот меднокожий ягуар?

Из толпы каторжников выдвинулся обнаженный по пояс, высокий и сильный креол.

— Вот тебе новый товарищ по цепи, — сказал ему охранник. — Смотри‑ка, вы будто созданы друг для друга…

Широкоплечий креол с кожей медного цвета внимательно посмотрел на Марселя, подошел к нему, кивнул черноволосой головой и протянул большую коричневую руку.

— Диего приветствует тебя, — сказал он.

— Марсель благодарит тебя за твое приветствие, — ответил Марсель Сорбон, пожимая протянутую руку креола Диего.

Надсмотрщик Рошель с усмешкой смотрел на новых товарищей.

— Берегись меднокожего ягуара, — сказал он Марселю. — Когда на него находят бешенство и жажда крови, он не спрашивает, по какому месту ударить лапой. В городе Марселе он напал на капитана корабля, задушил его и разорвал на куски. За это он теперь пожизненный каторжник на галерах. Ну, а работать он может за троих… Если только захочет.

Марсель пристальнее взглянул на своего товарища и вынужден был признать, что в облике креола и в самом деле было что‑то от дикого зверя. Мускулы, кожа медного оттенка, лицо, обрамленное черными курчавыми волосами…

Слушая охранника, Диего с усмешкой смотрел своими большими черными глазами то на него, то на Марселя.

Охранник Рошель впустил в камеру всех поднадзорных — их у него было около шестидесяти человек — пересчитал и запер дверь на ключ.

Креол подвел Марселя к койкам с номерами пятьдесят семь и пятьдесят восемь, между которыми торчал старый грязно–коричневый столб.

— Рошель — дьявол! — прошептал Диего и указал Марселю на его место. — Диего желает тебе лучшей участи по сравнению с беднягой Гумбертом, который спал до тебя на этой койке. Гумберт был моим товарищем по цепи… Потом я расскажу тебе, что с ним случилось…

Креол замолчал, потому что вошел Рошель и направился к ним.

— Ложись на койку, меднокожий ягуар! — скомандовал надзиратель.

Диего повиновался, точно тигр цирковому укротителю. Он молча плюхнулся на свою постель. Марсель последовал его примеру. Надзиратель взял цепь, продел ее сперва сквозь кольцо на столбе, потом сквозь кольца на руках обоих каторжников и запер цепь на ключ. Медленно двигаясь вдоль коек, он повторял эту операцию возле каждой пары каторжников.

При таких мерах предосторожности о попытке к побегу здесь, конечно, не могло быть и речи.

В помещении, где спало так много каторжников, воздух был спертый, несмотря на открытые зарешеченные форточки. Бряцанье цепей стихло. Рошель, окончив дело, ушел на свою койку. Мало–помалу уставшие каторжники начали засыпать, а некоторые уже храпели.

Диего, высунув из‑за столба курчавую голову, тихо спросил Марселя:

— Ты спишь?

— Нет, Диего, — ответил Марсель. — Но ведь разговаривать запрещено.

— Диего только хочет предостеречь тебя от Рошеля, — прошептал креол. — Ты мой новый товарищ по цепи, и я хочу научить тебя, как себя вести.

— Но это же нарушение правил, Диего!

— Рошель наверняка уже спит и ничего не слышит, — продолжал креол. — Берегись его, он — кровопийца. Твой предшественник Гумберт был хороший человек. Офицер его любил, а вот Рошель возненавидел. Гумберт не вынес мучений, которым подвергал его Рошель. Надзиратель зажимал ему пальцы в тиски…

— Здесь и такие пытки в ходу? — удивился Марсель.

— Пытают жестоко, — шептал Диего. — Гумберта пытали каждую неделю. Тогда он пожаловался офицеру. Тот сказал, что это не по закону. Назначили следствие и посадили Рошеля на трое суток под арест. Но потом, увы, он возвратился сюда и очень хитро подставил Гумберта. Донес, что Гумберт, мол, пытался бежать через окно камеры, для чего привязал к оконной раме веревку. И Гумберта посадили в клетку. А это тяжелое наказание — никто не выдерживает там более двух недель. А у Гумберта было слабое здоровье, и он умер через неделю.

— Умер в клетке и без всякой вины? — поразился Марсель.

— Рошель поклялся свести его в могилу, и вот Гумберт погиб. Не помогли ему ни офицер, ни инспектор, ни комендант. Рошель твердил, что каторжник пытался бежать, и Гумберта упекли в клетку…

— Ага, это опять разговаривает проклятый креольский пес! — раздался вдруг сердитый голос надзирателя.

Рошель поднялся со своей кровати и подошел к кроватям Диего и Марселя.

— Номер пятьдесят восьмой, встать! — крикнул надзиратель.

Диего вынужден был подняться на ноги. Марсель тоже встал с постели.

— Ты разговаривал в ночную пору! — заорал Рошель.

— Он говорил не один, — сказал Марсель. — Я ему ответил.

— Проклятый каторжник! Молчать, когда тебя не спрашивают! — рявкнул Рошель. — Я узнал голос номера пятьдесят восьмого. Но берегись и номер пятьдесят семь! Чтобы в другой раз я тебя не слышал, не то наступит и твоя очередь… Ну, а креолу завтра утром двадцать пять ударов плетью за ночной разговор.

В ответ Диего, почему‑то улыбнулся.

— Ты еще скалишь зубы, собака! — взъярился Рошель и с такой силой ударил креола по лицу, что тот отшатнулся и схватился за нос, из которого полилась кровь. Однако в ответ он не проронил ни слова. Марсель только заметил, как напряглись мускулы креола. Парень, казалось, собрал все свои силы, чтобы сдержать ярость…

— Завтра ты станешь помягче, — пообещал надзиратель. — Двадцать пять ударов плетью не одного уже усмирили. Или ты хочешь, чтобы тебя постигла участь твоего прежнего товарища по цепи?.. Берегись, меднокожий ягуар! Я тебя не боюсь, хоть и знаю, что ты напал на капитана корабля и разорвал его на куски, прежде чем он успел выстрелить в тебя.

— Капитан во все время плавания обращался со мной так же, как ты, — ответил Диего глухим, дрожащим голосом. — Он морил меня голодом, приказывал сечь плетью, топтал меня ногами и привязывал к верхушке мачты…

— Замолчи, дикий пес! Я выбью из тебя твое зверство! — перебил его Рошель. — Ложись сейчас же! А если не станешь слушаться, я застрелю тебя, как бешеную собаку!

Марсель, полуобняв товарища за плечи, потянул его к кровати. Диего повиновался, дрожа всем телом. Оба легли на свои тощие тюфяки, а Рошель с ругательствами вернулся на свою койку.

Каторжники боялись Рошеля. Кто испытал двадцать пять ударов плетью, тот как огня боялся навлечь на себя эту кару еще раз. Только очень крепкие каторжники переносили это наказание полностью. Слабые и после десяти ударов отдавали Богу душу.

И тем не менее при известных обстоятельствах в тулонской тюрьме каторжников приговаривали и к двумстам пятидесяти ударам плетью. После двадцати пяти ударов несчастных относили в камеру и лечили. А когда они выздоравливали, им опять давали двадцать пять ударов и опять лечили… И так до тех пор, пока приговоренные не получали все назначенные им удары.

Утром, с первыми звуками колокола, каторжников, как обычно, повели на работу. На большом плацу, перед комендантским домом, надзиратель Рошель остановил свой отряд и велел всем встать в круг, в центре которого находилась колода для наказания плетью. В круг вошел тюремный палач, здоровенный мужчина, бывший каторжник, освобожденный от каторжных работ за свое палаческое дело.

Два надзирателя схватили креола Диего, повалили его на колоду и крепко привязали. Палач взмахнул плетью и начал свою изуверскую работу.

Плеть палача состояла из нескольких узких ремней, прикрепленных к деревянной, отполированной ладонями рукояти. На концах некоторых ремней были укреплены маленькие оловянные пули, на других завязаны узелки. Ремни рассекали кожу на спине провинившегося каторжника, и уже после нескольких ударов из ран брызгала алая кровь. А вскоре спина вообще представляла собою сплошное кровавое месиво.

Мало кто выдерживал все двадцать пять ударов, да и то после этого на человека он не походил, скорее — на живой кровавый кусок мяса.

Надзиратели стояли поодаль и с жадным любопытством наблюдали за работой палача.

С первыми ударами спина смуглого креола покрылась рубцами вишневого цвета. С каждым новым ударом число этих рубцов увеличивалось. После пятого удара показалась кровь, а потом Марсель не выдержал и отвернулся.

Диего стиснул зубы, и из его уст не вырвалось ни одной жалобы, ни одного крика или просьбы о помиловании. После дюжины ударов креол потерял сознание.

Надзиратель Рошель стоял неподалеку и хладнокровно считал удары. Похоже, он находил удовольствие в страданиях меднокожего ягуара. Он давно уже намеревался свести креола в могилу. Этот человек внушал ему страх своей необыкновенной силой и открыто выказываемой ненавистью при воспоминании о Гумберте. Рошель надеялся, что истязание превратит креола в покорного и боязливого каторжника.

Другие надсмотрщики внимательно наблюдали за пыткой. По опыту они уже знали, когда, во избежание смерти каторжника под плетью, надо остановить экзекуцию.

Они уже видели, что человек, которого сейчас истязали у них на глазах, может вынести много ударов и не так легко погибнет, хотя палач исполняет свою работу вполне добросовестно.

После пятнадцатого удара тело креола дернулось, и голова поникла на грудь. Тогда палачу приказали сделать небольшую передышку. А когда Диего снова пришел в себя, экзекуцию продолжили — креол принадлежал к сильным натурам, способным вынести двадцать пять ударов.

Когда счет окончился, Диего не мог подняться на ноги, не мог пошевелиться. Казалось, что он мертв. Однако надсмотрщики знали, что это не так. Они велели отнести креола в камеру и, когда остановится кровь, смазать его спину маслом.

II. НЕВЕСТА КАТОРЖНИКА

— Далеко еще? — спрашивала мушкетера Адриенна, изнемогавшая от зноя. Оба сидели в открытой деревянной повозке, а впереди сутулился на козлах крестьянин, поминутно погонявший свою жалкую клячу.

— Не падай духом, Адриенна! Тулон уже перед нами, — откликнулся неунывающий Виктор Делаборд, сопровождавший Адриенну в ее трудном и продолжительном путешествии.

— Да, это Тулон, — подтвердил крестьянин и указал на раскинувшийся перед ними внизу, на берегу моря, город.

Утомленная дальней дорогой лошаденка окончательно остановилась, покорно снося удары кнута.

— Да мы скорей дойдем до города пешком, — сказала Адриенна и слезла с жесткой доски. Езда в тряской, громыхающей повозке до того измучила ее, что она, казалось, вообще предпочла бы идти пешком.

Мушкетер тоже спрыгнул с повозки и пошел вслед за девушкой по дороге, ведущей к городским воротам.

— Не догнали мы каторжников, — проговорила Адриенна, вздыхая. — Теперь они уже в тюрьме, и мы не увидим Марселя, не поговорим с ним…

— Предоставьте заботу об этом мне, — ответил Виктор. — Какой‑нибудь случай поможет нам…

— Я верю вам, Виктор, — сказала Адриенна. — И надеюсь, что вы употребите все средства и как‑нибудь дадите Марселю знать, что мы здесь.

— Ради всего святого, не говорите так громко! — взмолился мушкетер. — Ни одна душа не должна знать, зачем мы прибыли сюда. Чем осторожнее мы примемся за дело, тем больше шансов на успех.

— Да, вы правы, Виктор. Я это обязательно учту, — пообещала Адриенна.

В это время они подошли к городским воротам.

— Вы устали, — сказал Виктор. — Вон, я вижу, гостиница. Там вы сможете отдохнуть. Она для нас подходит еще и потому, что находится на въезде в город, и здесь на нас меньше обратят внимания. Мы снимем две отдельные комнаты, устроимся, а затем сообща обсудим план наших действий.

— Сперва мы должны попытаться найти капрала Тургонеля, — напомнила Адриенна.

— Пока вы будете отдыхать, я пойду в город — искать капрала, хотя от беседы с этим типом не жду особой пользы. Говорят, он грубый и жестокосердный человек.

У входа в гостиницу их встретил хозяин. Он отвесил низкий поклон мушкетеру и повел гостей наверх, где указал Адриенне небольшую комнатку с окном, выходившим на широкую дорогу. Для Виктора подходящей комнаты наверху не нашлось, и он разместился в довольно сносном номере внизу.

Слегка перекусив и почистив дорожное платье, Виктор отправился в город, чтобы попытаться отыскать хоть какой‑нибудь след Марселя.

Адриенне же хозяйка принесла завтрак, и девушка в первый раз за последние дни плотно поела. Отдохнув после завтрака, она почувствовала, как силы мало–помалу возвращаются к ней.

Подойдя к окну, чтобы посмотреть на дорогу, Адриенна увидела у подъезда гостиницы солдат и почему‑то сразу подумала, что это конвойные. По всему было видно, что они собираются в обратный путь — укладывают вещи, выводят из конюшни лошадей.

Адриенна тотчас же вышла из своей комнаты, торопливо спустилась по лестнице в небольшой зал и возле буфета увидела здоровенного, дородного капрала, который только что почал бутылку вина.

— Не вы ли капрал Тургонель? — спросила Адриенна, подходя к нему.

— Ну что ты скажешь! Неужели эта красотка меня знает? — воскликнул капрал с самодовольной усмешкой.

— Вы начальник партии каторжников из Версаля?

— Да–да, моя красавица, это я! — подтвердил он с некоторой гордостью и протянул к ней руку. — А ты — премиленькая, клянусь честью!

— Я следую за вами из самого Парижа! — призналась ему Адриенна. — И наконец‑то нашла вас.

— Так–так… И что же тебе от меня надо, моя маленькая голубка?

— Примите к сердцу мою просьбу, капрал. Среди ваших каторжников находится один, осужденный на это ужасное наказание совершенно безвинно…

— Ну, ваши любовники никогда ни в чем не повинны, это уж известно, — смеясь, перебил ее Тургонель.

— В моем случае — дело совсем иного рода, — сердито сказала Адриенна. — Тот, кого я ищу, действительно не виноват.

— Безвинных на галеры не осуждают, дитя мое, — ответил уже серьезно Тургонель.

Адриенна смягчила тон.

— Он жертва ненависти, интриги, и я надеюсь с вашей помощью хотя бы раз поговорить с ним.

— Но кто же этот каторжник? — спросил Тургонель.

— Его зовут Марсель Сорбон. Он племянник герцога Бофора.

— Племянник герцога? — с удивлением спросил Тургонель. — Так, так… Вероятно, у герцога была причина сослать и…

— Герцог Бофор ненавидит своего племянника! Марсель страдает безвинно!

— Да он уж отстрадал, дитя мое… — вздохнул капрал. — Марсель Сорбон умер!

Адриенна ошеломленно посмотрела на Тургонеля.

— Умер? — одними губами переспросила она.

— Да, его больше нет в живых, — подтвердил капрал.

Такого жестокого удара бедная Адриенна не вынесла и как сноп повалилась на пол.

— Ого! Что с тобой? — удивился Тургонель. — Не будь дурочкой! Так убиваться из‑за каторжника! Глупости! Такая хорошенькая девушка хоть завтра найдет другого…

Тургонель наклонился и хотел было поднять лежавшую в обмороке Адриенну. Но она уже пришла в сознание и оттолкнула руки капрала.

— Как вы смеете! — возмутилась она.

— Ты мне все больше и больше нравишься, девочка! — с широкой улыбкой произнес капрал и опять протянул к Адриенне руки.

Но тут в гостиницу вошел Виктор. Он появился как раз вовремя и увидел, что Тургонель с раскрасневшимся лицом и масляными глазками пытается обнять Адриенну.

— Эй, капрал, что это вы делаете? — строго спросил мушкетер.

Тургонель обернулся и смущенно потупился.

— Я пошутил, господин мушкетер, — пробормотал он. — Эта маленькая дурочка ищет одного каторжника, а его и в живых‑то уж нет.

— Как? Марсель Сорбон умер? — пораженно спросил Виктор.

Адриенна бросилась к нему.

— Я не могу в это поверить! — воскликнула она. — Это было бы слишком ужасно!

— Он умер, — повторил Тургонель. — И если вы приехали от имени герцога, господин мушкетер, то отвезите ему известие, что каторжник Марсель Сорбон находится в царстве мертвых.

— Так он умер в дороге? — спросил Виктор.

Адриенна со страхом смотрела то на него, то на Тургонеля.

— Да, в дороге, господин мушкетер. Он выказал мне сопротивление, и я, по долгу службы, вынужден был убить его.

— Какой изверг! — прошептала Адриенна.

Лицо Виктора омрачилось.

— Вас, капрал, могут привлечь к строгой ответственности, если ваши слова подтвердятся. Но вы пьяны, а пьяный человек не сознает, что говорит.

— Это оскорбление, господин мушкетер! — вскричал рассвирепевший Тургонель. — Я и сам скоро получу офицерский чин! Я не пьян и прошу вас взять свои слова обратно.

— Не делайте из себя посмешище! — с презрением сказал Виктор.

— Вот увидите — я скоро буду офицером! — не унимался Тургонель.

— Когда‑то еще будете… А пока исполняйте свой долг, капрал Тургонель, или я прикажу арестовать вас вашим же конвойным, так как вы пьяны и не повинуетесь старшему по чину! — сурово промолвил Виктор.

— Мы еще встретимся… — проворчал Тургонель.

Пыхтя от злости, он вышел из гостиницы и громко велел своим людям садиться на коней.

— Конечно, следовало бы хорошенько проучить этого мерзавца… — сказал Виктор. — Но я не хочу поднимать шума.

— Я страшно боюсь за Марселя! — призналась Адриенна. — А что если и в самом деле он убил его по дороге?

— Прежде всего мы и должны проверить, правду ли говорит этот бурдюк с вином, — ответил мушкетер. — Вполне вероятно, что герцог дал ему указание не щадить Марселя…

— Вот этого‑то я и боюсь, — откликнулась Адриенна. — А этот капрал как раз подходящая фигура для исполнения приказа герцога.

— Каторжники сданы в тюрьму вчера. Значит, сегодня их наверняка вывели на работу, — стал размышлять Виктор вслух. — А с холма на другой стороне города видна часть территории тюрьмы… Не исключено, что мы увидим каторжников за работой и разглядим среди них Марселя…

— Так и надо сделать! — согласилась Адриенна. — Пойдемте, Виктор. До наступления сумерек еще целый час. Я должна знать истину, какой бы она ни была…

Виктор и Адриенна тотчас отправились через город на другую его окраину и вскоре вышли на дорогу, ведущую на холм. За этим холмом и располагалась тюрьма. Она примыкала к гавани, которая раскинулась внизу огромным полукругом и была занята кораблями.

Адриенна с Виктором поднялись на вершину холма, заросшую оливковыми деревьями и кустарниками. Отсюда обширная, окруженная со всех сторон могучими стенами тюрьма была видна как на ладони. То здесь, то там видны были группы каторжников. До боли в глазах всматривалась Адриенна в их лица и искала Марселя. Она все еще верила, что он жив.

Вдруг Виктор указал ей вниз, на один из бассейнов, где производились работы.

— Вот он! — радостно воскликнул мушкетер. — Должен быть он! Хотя лица я не разглядел, но фигура и движения… Да, это Марсель!

Адриенна посмотрела в указанном направлении и тоже узнала Марселя. Не говоря ни слова, она опустилась на колени, воздела руки к небу, и слезы радости побежали по ее прелестным щекам.

III. ПЕРЧАТКА МАРКИЗЫ

Небольшой дворец, находившийся в Гранд–Трианоне, был построен еще Людовиком XIV для госпожи де Ментенон. Теперь же, по приказу Людовика XV, дворец реставрировали и расширили. Парк с его великолепными деревьями был украшен новыми дорожками, беседками, павильонами и стал излюбленным местом пребывания маркизы де Помпадур, которая часто по вечерам в узком кругу избранных друзей принимала здесь короля.

Приближалась осень, и по желанию Людовика во дворце и парке Трианон был устроен праздник. Весь двор был приглашен на это торжество.

Маркизе де Помпадур все больше и больше нравилась роль некоронованной королевы. Ее тщеславие возросло необычайно. Она постепенно прибрала к рукам короля, и он спокойно смотрел, как маркиза, не спрашивая его, повелевала министрами и постепенно захватывала бразды правления страной. Король искал все новых и новых развлечений и в душе даже радовался, что ему не надо заботиться о государственных делах. А маркиза была настолько же умна, насколько и ловка — она никогда не давала королю возможности ощутить ее влияние на него.

В парке и на террасе дворца Трианон, освещенных бесчисленными свечами, собралось многочисленное нарядное общество. И всякий старался получить доступ ко всемогущей маркизе, напомнить ей о себе и восхититься ее блеском и могуществом. Все знали, что фактически это она управляет государством, что король подчиняется ей во всем. И потому каждый теперь старался присоединиться к толпе счастливцев, озаренных сиянием этой блистательной звезды.

Маркиза не могла скрыть легкой усмешки, замечая в залах дворца, на террасе и в магически иллюминованном парке министров, вельмож, послов, генералов и высокопоставленных дам из древнейших дворянских родов. Как поспешно стекались они сюда со всех сторон, как торопились на праздник маркизы!

Стоя на террасе, маркиза разговаривала с графиней д'Альмирон. Но вот она заметила поднимавшегося по ступеням Шуазеля. Он явно искал глазами ее. Маркиза сказала несколько любезных слов графине и отошла. Шуазель тотчас воспользовался этим, чтобы завязать разговор с маркизой.

— Вы подошли, полковник Шуазель, чтобы проститься со мной, не так ли? — спросила она с пленительной улыбкой.

— Так точно, я пришел проститься, маркиза.

— Да, я уже знаю, что его величество оказал вам милость перед вашим отъездом в действующую армию, — с прежней улыбкой продолжала маркиза.

— И я знаю, что этим я обязан маркизе… — прибавил полковник Шуазель с глубоким поклоном.

— Рано или поздно вам представится случай отплатить мне, полковник… — сказала маркиза. — Вы, вероятно, еще помните наш разговор… Я уверена, что вам предстоит великое будущее… Итак, к делу, полковник! Дерзайте! Я буду ждать вашего возвращения и надеюсь, что наши мечты скоро осуществятся.

— Ваши слова будут сопровождать меня всюду, маркиза. Я отправляюсь на поле брани с надеждой найти дорогу к славе и возвышению и далеко пройти по ней! — ответил Шуазель.

— Ваше честолюбие поведет вас прямо к солнцу! — засмеялась маркиза. — Вы хотите взлететь, подобно орлу, Шуазель. И я искренне желаю вам счастья и успеха. Но не забывайте — чем выше поднялся человек, тем ужаснее для него опасность падения.

— Это если у него на высоте закружится голова, — прибавил Шуазель. — Но за себя я не боюсь! Я отказался от любви с тех пор, как вы внушили мне, что человек, решивший возвыситься, должен во имя славы и почестей пожертвовать даже любовью. Любовь, говорили вы, есть только препятствие на пути к возвышению.

— Поверьте, я от души радуюсь, что способствовала достижению ваших целей, полковник! Я уверена, что вы, с вашей волей, с вашим мужеством и умом, далеко пойдете. А когда возвратитесь ко двору, мне доставит удовольствие приветствовать в вас союзника, который вместе со мной начинал свою карьеру.

В это время король, проходя по парку со своей свитой, вдруг увидел на площадке перед террасой герцога Бофора, с которым не виделся со времени его путешествия в Италию на поиски сокровищ.

Бофор возвратился в Версаль только накануне праздника и потому не получил приглашения на него. Однако он нашел уместным явиться сюда и без приглашения. Ведь сам король в доверительных разговорах называл его, Бофора, двоюродным братом, и герцог знал, что при дворе нет больше никого, равного ему по влиянию на короля. В своей кичливости герцог называл себя правой рукой короля. Даже министры и другие государственные мужи относились к герцогу с подобострастием.

— Добро пожаловать, кузен! — воскликнул король, протягивая герцогу руку. — Когда вы прибыли?

— Вчера, ваше величество, точнее, сегодня утром, в четыре часа, — ответил герцог Бофор. — Это было продолжительное и трудное путешествие.

— Рад, что вы опять здесь, кузен!

— Я прибыл сюда не по приглашению маркизы де Помпадур… — со значением произнес герцог.

— Вы для меня всегда приятный гость, герцог, а потому и желанный гость маркизы, — возразил король.

Герцог почтительно поклонился.

— Я часто вспоминаю о вашей затее с водолазом, кузен. Вы вернулись из Италии. Так что же, нашли вы там ваши сокровища? — с живым любопытством спросил Людовик.

— Полная неудача, ваше величество… — глухим голосом неохотно ответил Бофор.

— Так вы не нашли вашего золота?

— Нет, ваше величество.

— Я должен признаться, герцог, что вообще сомневался в успехе вашего предприятия, — сказал король. — С вашей стороны это был слишком поспешный шаг. Доверить реке, да еще в чужой стране, такие сокровища! Причем — золотые монеты! Наверняка вода за столь длительное время разрушила сундуки и частью рассеяла, а частью истерла эти монеты… Итак, вы не нашли своего золота… А что же ваш водолаз?

— Все было напрасно, ваше величество. Много дней я провел на берегу реки, жертвовал всем, чтобы добыть золото, но — увы…

— Стало быть, ваши богатства потеряны навсегда?

— Я опасаюсь, что они попали в чужие руки. Кто‑нибудь случайно узнал о том, что они находятся на дне реки, и достал их. Я вполне уверен в этом, так как ни один фут речного дна не остался неисследованным. Но все средства, которые я использовал, не дали никакого результата.

— Но кто же мог узнать о ваших сокровищах? — с сомнением в голосе спросил король.

— О них мог узнать Марсель Сорбон.

— Марсель Сорбон? — переспросил король, подходя с герцогом к террасе. — Так вы еще не знаете всего случившегося, герцог…

Бофор пытливо глянул на короля.

— Я повторяю, ваше величество, что только ранним утром прибыл в Версаль, — напомнил герцог.

— Марселя Сорбона больше нет в живых… — произнес король подавленно.

Выражение глубокого удовлетворения появилось на мгновение на лице герцога.

— Он умер? — безразличным тоном спросил Бофор.

— Я так и не увидел Марселя живым, герцог, — печальным голосом продолжал Людовик. — Мое заветное желание оказалось неисполненным. Мне было дано увидеть его лишь мертвым…

— Я уже давно, ваше величество, хотел уберечь вас от этого тягостного воспоминания, — отважился сказать Бофор. — Я называл Марселя мертвым и тогда, когда он был еще жив, — чтобы только вы забыли о нем.

— Это было несправедливо, кузен! — воскликнул король. — Да, все это прошло, все миновало… И у меня ничего не осталось от того отдаленного времени, кроме воспоминаний…

«Итак, капрал Тургонель сдержал свое слово! Марсель мертв!» — Герцог Бофор несказанно обрадовался этому известию. Оно внушало ему уверенность, что он больше не увидит ненавистного ему незаконнорожденного. Да и король навсегда успокоен и умиротворен, так как знает, что его сын переселился в мир иной…

Тем временем Людовик и Бофор поднялись по ступенькам террасы. На верхней площадке их встретила маркиза, которая только что отпустила Шуазеля.

Бофор все еще смотрел на маркизу де Помпадур как на свою ставленницу. Он еще не знал, как маркиза быстро и ловко воспользовалась его отсутствием при дворе для укрепления своего могущества. Он все еще думал, что она оказывает на короля гораздо меньше влияния, чем он сам, и считал себя вправе не оказывать ей внимания, на которое может рассчитывать дама высшего света.

Когда Людовик окончил разговор с маркизой и обратился к стоявшей вблизи графине де Марзан, маркиза случайно или намеренно уронила свою перчатку — в тот момент, когда герцог Бофор стоял рядом с ней. Герцог заметил перчатку, но не поднял ее.

Лицо маркизы вспыхнуло, когда она убедилась, что герцог отказал ей в обыкновенном внимании. Его пренебрежение показалось ей тем чувствительнее, что такое отношение к ней заметили многие придворные.

Министр Орри и граф д'Аржансон тут же бросились поднимать перчатку, однако их опередил паж маркизы. Быстрым и ловким движением он подхватил перчатку и подал ее маркизе.

Маркиза непринужденно рассмеялась и бросила несколько шутливых слов благодарности всем трем кавалерам.

Бофор же, не обращая никакого внимания на случившееся, продолжал стоять возле короля и надменно поглядывать вокруг.

Вскоре король отбыл к себе во дворец. Вслед за ним покинула празднество и маркиза.

Оказавшись у себя, где некому было наблюдать за нею, она дала выход своим чувствам. Ее изящные ручки ломали и рвали красивый дорогой веер, Ее глаза гневно сверкали, а лицо исказила непримиримая ненависть.

«Ты дал мне почувствовать, что я ниже тебя по происхождению, герцог Бофор! — думала она, задыхаясь от гнева. — Но тебе придется узнать, что я не напрасно добилась могущества! Ты думаешь, что без тебя я не смогла бы достигнуть такого положения? Тщеславный глупец! Ты был только средством в самом начале. О, ты еще вспомнишь о перчатке маркизы Помпадур! Тебе придется ее поднять в другой раз, и это унижение будет сильнее и постыднее того, которому ты подверг меня сегодня!.. Женщина, Бофор, никогда не забывает подобного оскорбления. Она ненавидит того, кто напоминает ей о ее ахиллесовой пяте. Ты бросил мне вызов, не зная, какой силой я располагаю теперь… Я ненавижу и презираю тебя!.. Маркиза Помпадур уже не бедная Жанетта Пуассон, не жена ростовщика д'Этиоля, а королева — пойми это, суетный глупец! Да, она королева, хоть и не носит короны и не обвенчана с королем. Но ты увидишь, Бофор, что и корона королевы Франции будет принадлежать мне!..»

IV. МЕДНОКОЖИЙ ЯГУАР

В одиночный камере, куда охранники приволокли креола Диего, он постепенно пришел в себя, а потом день за днем боролся с последствиями страшного наказания.

Когда раны, нанесенные плетью, еще не зажили как следует, надзиратель Рошель счел креола вполне пригодным к работе. Диего не протестовал, не отказывался, хотя по правилам, при таких‑то ранах, его следовало освободить от работы.

Когда Марсель, работавший вместе с группой каторжников возле одного из бассейнов, увидел надсмотрщика, ведущего к ним осунувшегося, похудевшего креола, то невольно посочувствовал бедолаге. Как он под палящим солнцем будет ворочать эти тяжеленные камни?..

— Ты, наверное, собирался еще с недельку прохлаждаться, меднокожая собака, — насмехался Рошель над Диего, подводя его к месту работы. — Как бы не так! Рошель покажет тебе, где раки зимуют. И горе тебе, если я увижу твое нерадение! Еще раз отведаешь плетей!..

Диего смолчал и на этот раз, но во взгляде его мелькнула такая дикая ненависть, что Марсель, уловивший этот взгляд, был поражен.

Диего впрягся в работу наравне с другими. Он не жаловался, не стонал, не давал Рошелю повода для придирок. По ночам Диего ворочался и скрипел зубами — незажившие раны не давали ему уснуть.

На следующий день, как только началась работа, надзиратель Рошель подозвал креола к огромному камню.

— В одиночку ему не утащить такой камень, — заметил один из работавших поблизости каторжников.

— Ничего, утащит! — отрезал Рошель. — Берись, креол, ты должен его унести.

Диего не возразил, хоть и понимал, что Рошель издевается над ним. Он схватил камень и попытался оторвать его от земли. От неимоверных усилий у него на лбу, на шее и на руках вздулись жилы. Но поднять камень ему все‑таки не удалось.

— Погоди, я помогу тебе, меднокожий ягуар! — сказал Рошель и яростно ударил креола бамбуковой тростью по голове и по спине.

Диего вынес и это, не произнеся ни звука. Только стиснул зубы.

— Ты притворяешься, ленивая собака! — завопил Рошель.

Но тут креолу помогли двое других каторжников, и общими усилиями камень был передвинут.

Когда Марсель, стоя рядом с креолом на краю бассейна, заметил, что на свежую кровавую рану товарища сел большой москит, он зачерпнул ладонями воду и плеснул на раны, охладив их и отпугнув насекомое.

Креол был благодарен Марселю. Он знал теперь, что нашелся хоть один человек, постаравшийся уменьшить его страдания.

Марсель снова нагнулся, чтобы зачерпнуть воды. Однако надзиратель Рошель подскочил к нему и с такой силой ударил по голове тростью, что Марсель пошатнулся и чуть было не рухнул в воду.

Как только Диего увидел это, он, подобно дикому зверю, прыгнул на мучителя и схватил его за горло. Свалив надзирателя на землю, креол с рычанием кусал своего врага, вонзал свои белые зубы в лицо и в шею. Кровь потекла из рваных ран на горячий песок.

Заключенные замерли на своих местах, онемев от ужаса. Надсмотрщик пытался защищаться, пытался кричать, звать на помощь, но голос его ослаб и сорвался от ударов железных кулаков креола. Похоже было, что он не желал выпустить надзирателя, не изуродовав его до последней степени.

Никто из каторжников не осмелился подойти к креолу, и только Марсель, немного придя в себя от удара бамбуковой палкой, поспешил к Диего и попытался оторвать его от жертвы.

— Ради всех святых, Диего, что ты делаешь! — кричал Марсель.

Как только креол почувствовал, что ему пытаются мешать, он повернулся, чтобы броситься на того, кто его удерживает. Но, узнав Марселя, опомнился.

— Что ты сделал? Ведь они убьют тебя… — говорил ему Марсель.

— За что он ударил тебя? — ответил Диего. — Только за то, что ты омыл мои раны! За это он и поплатился.

Марселю кое‑как удалось оттащить креола от судорожно извивавшегося на земле Рошеля. Но в это время сбежались другие надсмотрщики, заметившие, что на участке Рошеля происходит что‑то необычное.

— Черт возьми, что здесь произошло? — кричали надсмотрщики.

— Креол почти растерзал Рошеля, — ответили каторжники.

— А вы, негодяи, стояли и смотрели? — кричали надзиратели. — Цепи сюда! Надо заковать бешеную собаку в цепи! Он убил Рошеля!

Диего в ответ только осклабился.

Разъяренные надзиратели в минуту связали его и заволокли в одну из клеток. Некоторые из надзирателей поспешили оказать помощь Рошелю, до того израненному зубами и кулаками креола, что пришедший врач усомнился в его выздоровлении.

После того, как Рошелю перевязали раны, чтобы остановить кровь, его на носилках отнесли в тюремный лазарет.

Для производства следствия пришел офицер. Он погнал каторжников с участка Рошеля в комендантское здание, где царил переполох в связи с происшедшим. Уже и комендант был извещен. Он ожидал каторжников в одной из нижних комнат, где обычно производилось дознание.

Марсель спокойно и правдиво рассказал, что произошло. Сказал и о поводе, который подал Рошель креолу, подробно описал, с чего началась драка.

Закованного в цепи Диего тоже привели для допроса.

— Разве ты не знаешь, несчастный, что уже при твоем прежнем кровавом преступлении ты едва избежал топора палача? — спросил его генерал Миренон, комендант тюрьмы, младший брат генерала, служившего в крепости Бастилия.

— Диего знает это, господин комендант! — ответил креол.

— И все‑таки ты повторил свое преступление!

— Диего ничего не сделал бы, господин комендант, все перенес бы без ропота, но надсмотрщик Рошель — дьявол! — загорячился креол, и его глаза снова сверкнули яростью. — Он велел бить меня плетью! Он побил меня бамбуковой тростью, когда из моих ран еще сочилась кровь! — Диего повернулся к коменданту и офицерам спиной и показал раны, которые, конечно же, произвели впечатление. — Я все снес без ропота, без сопротивления. Но когда надзиратель Рошель побил моего товарища за то, что он освежил водой мои раны… Тогда, господин комендант, кровь ударила мне в голову. Подобного издевательства я не мог вынести. Я не помнил себя…

— Ты лучше сделал бы, если бы дал мне показания о надзирателе Рошеле, — сказал генерал Миренон.

Креол ухмыльнулся и испустил какой‑то особенный гортанный звук.

— Показания? — спросил он. — Мой бывший товарищ по цепи Гумберт давал показания на Рошеля, и что же? Бедняга Гумберт погиб за свои показания. Но Диего, по крайней мере, хоть отомстил дьяволу Рошелю за все его злодеяния. Теперь Диего может спокойно умереть!

— Ты, стало быть, сам знаешь, что ждет тебя, номер пятьдесят восьмой? — спросил комендант после короткого молчания. При этом генерал смотрел на креола, не выказывавшего ни малейшего раскаяния. Наоборот, на лице креола было заметно удовлетворение. — Над тобой будет произведен суд, — продолжал комендант, — а пока ты должен будешь посидеть в клетке. Хотя из твоих слов я вижу, что надзиратель Рошель был не вполне прав, раздражая и мучая тебя. Тем не менее проступок твой тяжел — ты поднял руку на надзирателя, ты изранил его, и за это тебе предстоит смерть от руки палача.

— Диего умрет охотно, господин комендант! Что такое смерть на эшафоте по сравнению с двадцатью пятью ударами кнута! — воскликнул креол, и его слова произвели на генерала Миренона и офицеров сильное впечатление. А между тем креол продолжал говорить о себе в третьем лице: — После казни Диего попадет на Небо, где нет злых людей, мучителей, где нет каторги. Там Диего будет смирен, как ягненок. Здесь же Диего не получал ничего, кроме ругани, пинков, ударов кнута. Но если бы я сказал, что Диего не встретил ни одного человека, который был бы к нему добр, то я солгал бы. — С этими словами он подошел, волоча за собой гремящие цепи, к Марселю и протянул ему свою закованную руку. — Диего нашел доброго человека! Ты, Марсель, омыл раны меднокожему ягуару… Этого я не забуду и в свой смертный час!

Марсель пожал руку креола.

— Это был простой человеческий долг, — сказал он.

— Человеческий долг! — воскликнул креол. — Прекрасные слова! Человеческий долг! Так почему же надсмотрщик Рошель не исполнял человеческого долга? Или Диего не человек? Он что — получеловек?..

— Над тобой должно быть учинено правосудие, номер пятьдесят восьмой, — обратился генерал Миренон к креолу. — Справедливое правосудие. И если у нас и бывают здесь случаи несправедливости со стороны нижних чинов, то я глубоко сожалею об этом и решительно заявляю, что это против моей воли и не соответствует задачам нашего исправительного заведения.

И действительно, младший Миренон был полной противоположностью старшему брату. Он был добрым, справедливым и честным человеком.

Затем охранники получили приказ отвести Диего в клетку, где он должен был ожидать следствия и приговора.

Когда же каторжники длинной вереницей потянулись из комендантского здания, чтобы возвратиться к прерванной работе под присмотром нового надзирателя, генерал Миренон обратился к офицерам:

— Не подлежит никакому сомнению, господа, — сказал он, — что надзиратель Рошель