Три стороны моря

Борянский Александр Витальевич

Раскаленные пески Та-Кем. Синева Эгейского моря…

Что между ними общего?

Главный герой, идущий по пескам в ритме авантюрного романа. Он неудержим. Ведь нельзя удержать того, кто никуда не стремится.

Ба Кхенну, расхититель гробниц, тайный советник Фараона, уведший в пустыню странное племя огнепоклонников и развязавший Троянскую войну…

Действие начинается в Древнем Египте, но вскоре выясняется, что Моисей и Одиссей — современники.

В XX веке это было принято называть дилогией. В ХIII веке до нашей эры об этом не принято было говорить вообще. Например, о том, что люди, боги и герои — всего лишь игрушки другого, самого могущественного божества — Рока.

Но на самом деле эта книга — о Любви!

 

ГЕРОЙ ЧУЖОГО ВРЕМЕНИ

(ХIII век до н. э.)

 

Вы хотите театра?

Что ж…

Будет вам театр.

Сейчас, сейчас выйдет хор, он поднимется по мраморным ступеням и едва разместится на тысяче ста восьмидесяти шести кораблях; корифей воззовет к Музе, да не один корифей, а множество… или вы говорите, корифей должен быть один? Нет! Не всегда.

Сейчас…

Это будет, но чуть позже. А то, что есть под волшебным небом, о! — вы знаете, что ждет впереди, но как дышалось под волшебным небом тогда, когда ничего того, о чем вы знаете, не было, — нельзя понять, немыслимо представить. Больше никогда не въедался в легкие острый дым от костра — так сладко. Больше нигде в мире не спалось — так самозабвенно. И уже после не происходило ничего, о чем бы вспоминалось с замиранием — так ласково-загадочно.

Сейчас… Вот-вот…

Или вы хотите сделать ставку? Словно до сих пор неизвестно, кто победил. Кто остался жить, а кто умер на зависть потомкам.

Будет вам игра. Но настоящая! Чет справа, нечет слева от Эгейского моря.

А может, вы возжелали войны? Не подлой, грязной, корыстной твари, навязчивой знакомой, отрывающей ноги и врущей в глаза.

Другой.

Где мышцы поют от близости врага. Где кровь честна, а оттого нет греха отпускать ее на волю. Где вождь потому и вождь, что идет на смерть первым. Где страсти отступают перед доблестью, где битва, как праздник, день и час утвержденной справедливости.

Будет вам… Такой войны от сотворения вечности не случалось.

Или вы ищете жизни? Чтобы жизнь во всей неуловимости сошла со страниц и принесла запахи, страхи, вожделения — все свои инструменты — меч с зазубриной, счастье с горчинкой.

Это дерзость…

Что?! Неужели вам мало? Мало и этого?! Но что же тогда?

Вы хотите любви, и власти, и силы, причем обязательно одновременно?

Ха!..

И жизнь вы не мыслите без смерти, вы желаете наблюдать их в обнимку? Каждый день?!

Ха-ха…

В придачу необходимо знание, точное, предвещающее. Зачем?

И вы намерены основать будущее? И защитить прошлое?

И — я не ошибся — все сразу?

Что ж…

Смех двенадцати богов будет вам ответом.

 

Пролог

Хор вышел раньше героев. Извините!

Они еще дикие люди, они не знакомы с основами классического искусства. Как же они счастливы!

Я, Приам, царь Трои и Илиона, клянусь сделать все для счастья моих детей, воспитать их достойными великого и славного будущего нашего города! Я клянусь не допустить междоусобиц, отразить новых варваров, я обещаю, что бродяга с палицей, если он снова явится, восстав из мертвых, отправится обратно в Аид. Теперь у меня есть Гектор!

Я, Тиндарей, басилевс Спарты, клянусь сделать все для счастья моих детей. Я верю, что мои девочки, Елена и Клитемнестра, принесут мир и уют озлобившимся данайцам. Я обещаю, кто бы ни были их мужья, они найдут в моих девочках радость и покой. Я верю, небесная красота Елены способна остановить рознь.

Я, Лаэрт, клянусь сделать все, чтобы моему сыну не пришлось быть изгнанником. Я обещаю, что мой сын не покинет Итаку дольше, чем на месяц, потому что ему ничто не будет угрожать дома.

Я, Тиресий, слепой прорицатель, клянусь запечатлеть словом и сохранить в памяти то великое, что грядет. Боги обещали мне срок жизни в семь раз длиннее обычного, и я постараюсь дождаться. Я не спущусь в Аид раньше…

Я, Эрида, богиня раздора, клянусь отомстить! За все, за то, что я есть! Они не позвали меня на свадьбу бессмертной и смертного, они решили попробовать обойтись без вражды. Но как боги и люди могут понять друг друга без сеющей раздор? Клянусь, они познают у меня добро и зло!

Где яблоко? Яблоко на сцену. Красота погубит их мир.

Итак, все готово.

О деда Кадма юные потомки! Зачем сидите здесь у алтарей…

Нет, не годится.

Здесь блещут Нила девственные волны…

Опять не то.

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…

Рано.

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который…

Тем более.

Битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои…

Совсем, совсем не годится.

Я, Кассандра, дочь Приама, клянусь всегда говорить правду.

Я, Гектор, сын Приама, клянусь стоять до конца.

Вот так!

Здравствуйте, те, которые были лучше нас. Мы вглядываемся, вслушиваемся, внимаем.

Кажется, Парис что-то нашел.

Египет не спал.

Черная Земля, Та-Кемт, Великий Дом Фараонов — и все с большой буквы.

Был редкий период, когда он даже не дремал, как обычно. И ведь больше десятка веков уже тогда смотрели с этих пирамид.

Человек-олицетворение сидел там, где его никто не мог видеть, в глубине дворца, вдали от резкого недвусмысленного солнца. Почти и не человек даже. С ним наедине мерцал отраженным светом повелителя единственный приближенный.

— Вот что, — сказал Рамзес, по порядку Второй, но по смыслу-то, по значению только Первый. — Вот что: эти, укравшие наших богов, они что думают делать?

— О Великий Дом! Не ведают и пороги Нила, что думают прирожденные рабы…

— Пороги Нила не ведают. Те, о ком я спрашиваю, живут у другого края неба. Зато жрец обязан знать все.

— О властитель! Ты бог, а мы лишь ищущие знания.

— Если бы я был бог, жизнь-здоровье-сила, здесь бы ловили священных себеков хетты. Бог справедлив, он бы ни за что не спас вас, трусов, при Кадеше! А я спас, жизнь-здоровье-сила! Потому что пожалел безумных, жизнь-здоровье-сила. Вы же все боитесь моря, как каменоломен, эхнатон тебе в мумию, и ты боишься, едва ли не больше других. А люди-звери рождаются в воде.

— Они рыбы? — с изумлением спросил приближенный.

Только с этим хитрецом главный бог Черной Земли позволял себе превращаться в человека. За годы долгого правления Рамзес сотворил все, что мог, и не в силах обитателя земли любого цвета было сотворить более. Ему оставалось поучать, а стоящий перед ним представлял собой лучший объект для поучений: изучил достаточно, выводов не извлекал.

— К сожалению, они люди. Люди моря. Люди холода. Люди железа.

Жрец изобразил страх.

— Я уйду по пути Осириса, кто тогда отгонит их в угол Зеленого моря? — грустно продолжил фараон. — Кто отразит? Отразить удар должны хетты. Союзники, жизнь-здоровье-сила… Люди-звери начнут с Велуссы. Это передовая крепость.

Жрец активно закивал.

— Велусса не должна пасть. Хотя ее населяют тоже звери.

— И среди них нет ни одного себека?

— Среди них нет ни одного себека, — подтвердил фараон. — Надо обязать хеттов. Хетты после Кадеша стали беспечны.

— О да, какая правда в твоих словах, Великий Дом!

— Как же они ее называют по-своему? — губа фараона презрительно дрогнула, и, не вспомнив имени «Троя», он опять с чувством выругался: — Жизнь-здоровье-сила!

Справа от Эгейского моря маленький мальчик Парис пробовал пальцем тетиву. Это ощущение доставляло ему первозданное детское удовольствие. Слева от Эгейского моря итакийцы ходили смотреть на чудо-ребенка: сынишка Лаэрта пронизывал стрелой уже три кольца.

На одном берегу Эгейского моря Гектор, старший сын Приама, по сто раз поднимал правой рукою взрослеющих братьев. Когда ему исполнилось одиннадцать, он пробил тяжеленным копьем борт финикийского судна. Потом, правда, отроку было стыдно. На другом берегу Эгейского моря Аякс мерял размер бицепса специальной ленточкой. Когда ему исполнилось одиннадцать, он свалил быка, предварительно обломав ему левый рог.

К востоку от Эгейского моря некрасивая девочка Кассандра внимательно смотрела на малыша Энея. К западу от Эгейского моря молодой подающий надежды Атрид рассуждал сам с собой, может ли быть хоть что-то доброе из Фтии холмистой.

И ежедневно солнце оставляло восточный берег и приходило на западный.

 

Эписодий первый:

Египет

— Тринадцать дверей ведут в усыпальницу. Они похожи, как мы с тобой. Не отличишь. И только одна настоящая.

— Одна из тринадцати? Или тринадцать фальшивых, а настоящая — четырнадцатая?

— Я не знаю.

— И что за фальшивыми дверями? Нагромождение камней? Пустота? Или ловушки?

— Он не сказал.

— Он не сказал… Сколько ты отдал за этот папирус?

— Какая разница! У нас достаточно серебра и золота.

— Да. Потому ты легко отдаешь их за ерунду.

— Ну и что? Ты жалеешь… это?

— Нет! Мне не жаль ни золота, ни серебра.

— Папирус не ерунда! Он проводник. Неужели тебе не интересно, Ба? Неужели ты всю жизнь хочешь спускаться в одно и то же, постоянно одно и то же место?

— Там нас постоянно ждут серебро и золото.

— Рано или поздно он умрет. Ведь отец недаром построил ему гробницу.

— Тогда мы станем ходить к нему мертвому.

— А ты не боишься Сетха, брат?

— Мы с тобой не такие люди, брат, которые боятся Сетха. Мы с тобой не такие люди, брат, которые боятся.

— Ты всегда был смел. Почему же ты отказываешься попытать счастья в другом месте?

— Я не отказываюсь. Хоть это и безумие. Отец оставил для нас клад, мы способны пройти туда с повязками на глазах. Искать другой клад по лживым папирусам, покупая их за золото — безумие. Но я не отказываюсь попытать счастья. Вот только это — то, что ты держишь в руках, — это подделка. Четырнадцатая фальшивая дверь. Мы не вернемся, и спросить с продавца будет некому.

— Я купил эту карту у жреца.

— Я не верю жрецам. Из всего мира я верю лишь красивым женщинам, когда они называют цену.

— А я верю себе. И солнцу, когда оно встает над горизонтом. Я верю, что настанет миг и солнце зайдет.

— Ты мудрей меня, Аб.

— Нет. Мы одинаковы.

С юга на север течет река, не знающая сожалений. Есть только три вида времени: время разлива, время посева и время жатвы. Будущего и прошлого нет. Если вдуматься, нет и настоящего — река течет в вечности. Посреди вечности живут люди. На восток от реки одна вечность, на запад другая, окончательная. Берег еще живых и берег удалившихся на покой.

Некоторым это кажется очень скучным. Таких мало. Таких почти совсем нет — как будущего, прошлого и настоящего. А те, что редко-редко являются, похожи на чудо.

— Ты по-прежнему считаешь это сооружение гробницей?

— Так говорил отец.

— Ты забыл. Отец говорил: и сложит туда он все свое лучшее. Отец говорил: комната та для жизни после смерти.

— Что же я забыл? Для жизни после смерти.

— А я думаю, он имел в виду свою смерть. И нашу с тобой жизнь.

— Отец?

— Не отводи глаза, Ба. Смотри на меня. Я думаю, место, куда мы ходим, есть место для хранения сокровищ Великого Дома. И только. А место, откуда он намерен отправиться в ладье Ра, спрятано там, на юге, в Абту или еще дальше. Дай мне слово, брат.

— Что?

— Дай мне слово. Мы ничего не знаем. Ты видел усыпальницу хотя бы хранителя печати? Чем она должна отличаться от сокровищницы? Даже с чужих слов мы не знаем, потому что боимся спрашивать…

— Я не боюсь!

— Я помню, ты ничего не боишься. Но ты не спрашиваешь! Мы не были в Абту, почему? Все тайны заканчиваются камнем, который я да ты умеем вытащить из стены. Дай мне слово, что теперь мы возьмем золото и поплывем на юг.

— Когда?

— Завтра же. С восходом. Ты откладываешь путь на юг, тебе интересней бронзовые ножи, и женщины, и вино, но мы поплывем как можно скорей…

— Когда вся дельта захлебывается дурным пивом, радоваться вкусу вина так естественно…

— Я хочу увидеть Абту. И у меня есть мечта. Я хочу проникнуть… Слушай, брат: я хочу проникнуть в пирамиду Хуфу!

— Что-о?! Рваные папирусы опьянили тебя сильнее, чем меня — вина. Нет уж, лучше давай поплывем с восходом в Абту.

— Говорят, в лице сфинкса можно угадать, сколько осталось дней человеку. Надо взглянуть — и если дней много, идти без боязни. А если дней мало… или не осталось совсем — чего боятся? Тогда идти тем более.

— Мы с тобой вместе слушали рассказы о ловушках Хуфу. Сфинкс — первая! Нет уж… Кстати, говорят, нубийки… что-то о них говорят забавное, завлекательное. Но Абту — это не Нубия, да?

— Нет. Нубия еще южнее, еще выше по течению. Идем, пора.

— Пора!

— Все-таки это не гробница. Кто бы строил погребальную комнату стена к стене со своим дворцом? На одном и том же берегу! Или, ты думаешь, этот мог?

Есть две дороги: вниз по реке и вверх по реке. Других дорог нет. Здесь незачем было изобретать колесо. Это даже кощунственно: волочить по земле божественный диск Ра. И первое же племя, ворвавшееся в дельту на колесницах, несмотря на безнадежную свою дикость, на незнание сокрытых имен богов, сумело урвать кусочек священной долины и уснуло счастливое на страницах истории в обнимку с названием «гиксосы».

Они, видимо, громко кричали, гоня напуганных лошадей в атаку.

Но местное солнце не терпит полутонов. Ты либо жив, либо мертв. Либо на восточном берегу, либо на западном. Ищущие прохлады становятся добычей крокодила, иначе — себека.

— Уже достаточно темно?

— Да. Вполне.

— Кому идти первым?

— Неважно.

— Я думаю, мне. В прошлый раз шел ты. И в позапрошлый ты. А я шел первым только в самом начале.

— В самом начале было опасней всего.

— Сегодня пойду я. Я и ты — мы одно целое. А если опять пойдешь ты, появится слишком большое отличие.

— Хорошо.

— Как бьется твое сердце, Ба? Не дрожит ли твоя тень? Не подведет ли тебя твой ка?

— Мой ка — это ты.

— Жрецы утверждают, что у каждого из нас собственный ка.

— Я не верю жрецам.

— Я помню. Ты еще не устал повторять: «я не верю жрецам, я не верю жрецам»?

— К делу.

— Жрецы бывают разные и разных богов. Кое-кому стоит верить.

— К делу!

— Вот он!

— Камешек, камешек, что бы мы без тебя делали?

— Тихо…

ТИШИНА.

— …Сколько прошло времени?

— Не больше, чем следует. Все, я внутри. Давай…

— Я всегда удивляюсь, как отец не просто устроил этот камень, но и рассчитал угол, где нас никто никогда не способен увидеть.

— Отец был геометром. Его научили жрецы.

— Я внутри, рядом с тобой.

— Все, не двигайся. И говори шепотом.

Что можно купить за золото в долине реки? Что можно купить за золото там, где еще не чеканят монету и привыкли охотиться за вечностью?

Меньше, чем за серебро. Серебро реже встречается на узкой полоске от порогов до дельты, и ценится оно дороже.

Но что можно вообще купить от порогов до дельты?

Обряд погребения! Самый безупречный, самый надежный. Это еще вроде бы не скоро? Как сказать. Смотря с чем сравнивать. В действительности это всегда рядом. И это единственное, что по-настоящему нужно человеку.

А что еще? Работа на полях — изнурительная, каждодневная, под беспощадным солнцем — золото позволит ее избежать. Золото подарит тоскливое безделье в тени. Продажные женщины утомят, к вину привыкнешь, и для разнообразия, как последнему черпальщику, захочется пива… Власть, почести? Не-ет, Кемт не та страна, где власть приобретается за одни только деньги.

Да и с погребальным обрядом… Если ты не властитель, если ты один или твои родственники слабы, вместо чистой мирры, вместо кассии и прочих благовоний в чрево тебе вольют сок редьки, вместо лент из виссона тело обернут банановыми листьями, вместо урн-канонов внутренности просушат на солнце, и все это за те же двести дебенов серебра, которые ты всю жизнь складывал, собирал, дабы хоть в загробный мир войти имеющим власть.

— Опять мы не взяли светильню!

— И хорошо. С огнем ты чуть не поджег его ткани. Я помню расположение всех предметов.

— Опять мать удивится, откуда у нас ладан…

— Шаг вперед, шаг влево. Надеюсь, ты не собираешься заворачиваться в пурпурный виссон? Он нам в Абту ни к чему.

— Давай, давай… Пусти меня вперед.

— Что ты там будешь делать? Ты же не запоминаешь расположение предметов.

— Давай, давай…

ЗВУК.

— Что это? Что это было? Аб!

— Это…

— Что?! Я не вижу! Аб!!

— Не надо… Орать…

— Да что же там такое?!

— Мне… Перебило… Ноги…

— Как?! Что мне делать?!!

— Не двигайся.

— Брат!!!

— Ни шагу!

— Брат…

— Ни шагу…

— Хорошо.

— Послушай…

— Да. Я слушаю. Я слушаю тебя.

— Ты готов сделать для меня…

— Все!!!

— Дай мне слово. Помнишь, совсем недавно я просил — дай мне слово.

— Клянусь…

— Моей вечной жизнью.

— Если я нарушу слово, пусть будет то, что ты говоришь. Ты же знаешь меня, Аб.

— Я лишусь места у трона Осириса.

— Если я, Ба-Кхенну-ф, нарушу данное тебе, Аб-Кхен-ну-ф, мое слово, то да лишусь я места у трона Осириса.

— Не «я», а «ты».

— Что?

— Не ты, а я. Быстрее. Я теряю сознание.

— Если я, Ба-Кхенну-ф, нарушу данное тебе, Аб-Кхен-ну-ф, мое слово, то да лишишься ты места у трона Осириса. Так?

— Ты ведь не забыл свой бронзовый нож вместе со светом?

— Нет! Нет… Вот он.

— Ты отрежешь мне голову.

— Нет!!!

— Ты обещал.

— Не-е-е-ет!!!

— Ты поклялся. Я приказываю.

— Брат мой… Брат мой… Брат мой… Брат мой…

— Ты ведь ничего не боялся.

— Брат мой…

— Я умру в муках. Тебя найдут с восходом. Ты хочешь так?

— Брат мой…

— Мы слишком похожи. Не отличишь.

— Ты — это я!

— Прощай. Я люблю тебя. Прощай.

— Я иду…

— Ни шагу!

— Здесь еще капканы…

— Ты попался?!!!

— Нет. Вот я. Брат мой!..

— Протяни руку, возьми золото.

— Я взял.

— Не плачь. Я — это ты. Золото для будущего.

— Аб!!!

— Все. Я теряю сознание…

— Брат! Брат… скоро ты увидишь Сетха… Скажи: я не боюсь его! Я не боюсь его!!! Я НЕ БОЮСЬ ТЕБЯ, СЕТХ!!!

* * *

Небо, тело богини Нут, обрушилось на голову похитителя богатств Ба-Кхенну-фа, брата нашедшего кару преступника Аб-Кхенну-фа.

Впервые в жизни наглец Ба-Кхенну-ф был один. Его стихийная храбрость подверглась небывалому прежде испытанию: он почувствовал ответственность. Наверное, никто больше на берегах реки не чувствовал ответственность человека так внезапно, так остро и больно. Было сердце — и был бесстрастный простор, по которому катался вовсе не ласковый диск Ра, хлещущий людей зноем. Простор наполнял сердце ужасом. Горсти золота, те, что он набросал кое-как в глиняный горшок, ни от чего не спасали, ничего не гарантировали.

На берегах реки издавна затвердили и выучили: не допуская лишнего, дождись смерти, а там магический текст о восхождении к свету, мастер-бальзамировщик да боги все сделают за тебя. Ба-Кхенну-ф не доверял бальзамировщикам, не любил жрецов и ни разу не разговаривал лично с кем-либо из богов. Зато их было двое, и они с детства прикрывали друг друга от страшного оскала безбожного космоса.

Теперь он остался один и один кусал пальцы в тесной коробке дома из необожженной глины.

Но был ли он один такой на весь Кемт? Или близко ли, далеко ли, но ближе, чем звезды, терзался жизнью в Черной Земле еще кто-то? Кто-то, своими руками создающий себе бессмертие.

Рамзес Второй вошел в сокровищницу с двумя ближайшими охранниками. Ближайшие ненавидели друг друга; он подобрал их по этому принципу и воспитал в них это чувство.

Печати целы — так? Все верно. Факелы осветили неожиданное.

Он сам спроектировал хранилище для сокровищ, он придумал выстроить его глухим квадратом: стена к стене с дворцом, стена к стене со своей тронной комнатой. Он хотел, чтобы под боком и под личным контролем находилась спящая движущая сила Кемт — серебро, золото, сосчитанные и подписанные, в мерных сосудах. И прочие ценности. И вот факелы осветили обезглавленный труп в его наиболее потаенных и важных владениях.

Печати целы — так. Все верно.

Поначалу, когда год назад Великий Дом обнаружил недостачу в сосуде под номером шестьдесят восемь, он подумал о подделке печатей. Подделка должна была быть точнейшей, невероятной, он проверил всех приближенных, за входом следили три пары глаз. Минуло время разлива, настало время посева — и недостача сразу в двух сосудах бросила вызов. Властитель Черной Земли предположил подкоп. Однако под полом не нашлось даже следов разрыхления, не то что каких-то ходов. Лишь после третьей недостачи Рамзес Второй (но по смыслу-то, по значению только Первый) вспомнил охоту на кабана: ею давным-давно, до хеттов, до Кадеша, до величия он развлекался с отцом, Великим Домом по имени Сети. Тогда он приказал изготовить десять капканов.

Рамзес Второй правил страной Кемт уже тридцать пять лет. Он казался себе старым и подходящим к концу. Он не знал, что впереди почти столько же. Он не мог угадать, что переживаемое сейчас — середина. Его рука, как в лучшие годы, не дрожала, а в лучшие годы он сам выступал в роли собственного военачальника. Встречаясь взглядом со своими громадными статуями, хозяин долины реки не чувствовал гордости — он ощущал грусть. Любимая, по-настоящему любимая жена восседала в лодке Ра, управляла в загробном Туате, в прекрасном Аментете. В тяжелые минуты Рамзес готов был призвать в помощь само имя Нефертари, но тяжелых минут не было, вернее, он чересчур себя ценил для того, чтобы признавать существование тяжелых минут.

Грусть объяснялась одиночеством величия.

Красно-белая корона верхней и нижней земель, символы власти, посох и кнут, змея в трех пальцах надо лбом — только им доверялся Рамзес, только они разделяли с ним ответственность, колоссальную ответственность: действие — ответ; шевеление кистью — ответ; дрогнули ресницы — и полторы тысячи нубийцев казнены у Элефантины. Он и был этой землей, этой страной. До него многие распределяли: почести — себе; телодвижения, от коих трясется империя, — подчиненным. Но это не величие, это всего лишь прижизненная лесть. И раб может сидеть с деревянной спиной, крепко ухватясь за посох и кнут. Раб не может отвечать за разлив Хапи, повелевать ветрами, усмирять дерзких и распоряжаться всем, что послало небо.

Небо, тело богини Нут, уже тридцать пять лет опиралось на плечи Рамзеса Второго Великого.

— Значит, их было двое.

И все изображения его, как назло, выглядят молодо и самоуверенно, властитель ушел вперед, а они впечатались в камень и сохранили черты расцвета. В них нет его нынешней мудрости, зато осталось благоволение богов.

— Повесить тело вора на столбе!

Он хотел добавить: «Вниз головой», но спохватился.

— Глаз не спускать. И кто в толпе станет вора оплакивать…

Он не закончил. Выучка приближенных позволяла мысли очевидные (и не очень) бросать на полпути.

И одиночество его было неполным. Братья не выстроили себе дома, этакого под знать, с выкрашенными колоннами, с бассейном для отдохновения тела в удушающую жару. Потому он валялся на крыше хижины, убогой, как у всех, и в ногах у него притаился глиняный горшок, наполненный золотом.

Солнце придавило землю, на крыше сделалось нестерпимо.

Они бы плыли сейчас вверх по реке, слева их приветствовали бы сады, справа — желтая пустыня. В ногах у него вместо глиняного горшка возлежала бы новая девушка, возможно, сирийка; брат изучал бы очередной обрывок папируса да поглядывал бы, усмехаясь, в его сторону. А сирийка (или нубийка) не могла бы понять, кто из них, одинаковых, был с ней рано утром, страстно и быстро, а кто позже, размеренно и неспешно, а кто будет вечером, и не поверила бы, узнав, что это все один, а другой с самого утра уткнулся в ряд жреческих значков.

Он сел, пнул ногой ненавистный горшок. Золото посыпалось…

Чистый песок, ослепительный, и этот песок убил вчера половину его существа.

И одиночество его было неполным… Вместе с солнцем явились звуки: кричал осел, переругивались соседи, внизу он слышал шаги матери. Именно Аб настоял не строить большой дом, не привлекать внимание. Богатство избавляет от усталости, не надо надрываться — отлично, первое преимущество на пути к богам. Абту, Секхем… У него были далекие планы, откуда, ведь они одинаковы?

Ба-Кхенну-ф сжал зубы и беззвучно заплакал: он понял, что теперь они очень, очень различны. Один жив, другой мертв.

Дурея от солнца, но не спускаясь вниз, не уходя с крыши, он накрыл золото куском ткани — редкой и тонкой, на которой серебряными нитями была искусно вышита выпрыгивающая из воды рыба. Глаз рыбы смотрел лукаво. Ткань была пропитана кровью. Может, поэтому казалось, что глаз рыбы глядит издевательски, словно хочет выдать его воинам из дворца. Не стоило оставлять рядом с собой ткань, в которую он завернул и унес голову; но во-первых, золото само по себе выдаст, а во-вторых, он не желал расставаться с этой кровью. Не найдут его воины. В городе Великого Дома столько похожих бедных домов, он скоро будет плыть в Абту, куда стремился брат…

Так или иначе, он обязан рассказать матери.

Но это немыслимо!

Куда мог еще отправиться Аб, если не к свету, по дороге мертвых? Уплыть, куда угодно, в Хет-Ка-Птах, в Анну, в Нубию. Нет, они всегда и везде передвигались вместе, только вдвоем. Вот почему сейчас так трудно думать: он привык думать вслух и тут же получать ответ. Брата мог утащить крокодил во время вечерних купаний, это считается почетным, и если бы тело нашли, то жрецы бога Себека погребли бы его отдельно и с особыми почестями.

Она все равно все узнает.

Ба-Кхенну-ф заметил, что подсознательно дожидается, когда шаги удалятся, когда мать уйдет на рынок, к реке… Он представил, что бы сделал на его месте Аб-Кхенну-ф.

Тогда он спустился и, глядя стеклянным взором перед собой, изложил события последней ночи.

Обезглавленное тело висело на столбе, и внимательные стражи наблюдали выражение лица всякого, кто проходил мимо. Двух женщин уже остановили и повели дознаваться, где они живут и как себя чувствуют их родственники.

Пыль, белое солнце, белые стены, смотреть на белую стену ослепительно, плакать нельзя, слезы мешаются с потом и пыль прилипает к коже.

И непрерывно хочется пить!

Мать его относилась к нормальному, то есть подавляющему большинству жителей долины реки. Эти люди не то чтобы даже верили, а, как им казалось, точно знали: Анубис поведет умершего… вернее, поведет ка умершего, дух-двойник… Сетх будет чинить препятствия, клацать пастью, подсылать демона Апепа… и Семь ворот выхода, и Десять пилонов входа ка может пройти лишь с помощью жреческих заклинаний, дабы предстать перед Осирисом… и сердце умершего будет взвешено в зале суда на весах Маат, и оно обязательно должно быть легче пера Маат, легче одного страусиного перышка, тогда в прекрасный Аментет вступит не просто какая-то там душа, а уже светящаяся оболочка Кху…

Были, правда, еще рабы, которые могли верить иначе, но кого интересует, во что верят рабы?

Не так страшно для матери было узнать, что сын ее умер. В конце концов по-другому не придешь в зал Осириса, и ежели краткая жизнь на восточном берегу — подготовка к вечности на западном, то раньше ли, позже… Страшнее всего на свете было матери увидеть тело сына БЕЗ ГОЛОВЫ (при том, что целый раздел заклинаний посвящен тому, как не потерять голову), висящим на столбе для поругания, лишенным погребальных обрядов, пусть самых дешевых, с соком редьки… Лишенным вечности!

И она сказала:

— Если ты, сын мой, не освободишь тело брата своего от пут, если не вернешь его для восхождения к свету, если оставишь демону-змею Апепу… Я пойду и расскажу о тебе начальнику стражи.

Для воссоединения головы с телом необходимо тело. Это бесспорно. На то, чтобы добыть тело, есть ночь и некоторое количество несчитанного золота. Это тоже правда. И стражами на ночь поставлены бородатые азиаты, от макушки до мизинцев на ногах преданные своему предводителю, который так же неподкупно предан Великому Дому.

Ба зажмурил глаза. Он ожидал, что ему представится казнь на следующий день и собственное тело на соседнем столбе. Но вместо этого брат Аб подмигнул из Туата, знакомо усмехнулся и сказал: «Ба, послушай, у тебя-то голова на месте!»

И сразу караван отправился из оазиса в шести часах пути от города Рамзеса. Хотя караван — большое слово, долгое и обстоятельное. Из оазиса лучших виноградников выступили четыре осла, навьюченные мехами. Они должны были войти в город под утро, когда диск еще не прогнал темноту, но демоны ночи уже боятся. Они должны были пройти через те самые ворота и мимо столба с висящим телом вора.

По дороге караван (ценность вина, чрезвычайно дорогого в этой стране, даже четырех жалких ослов позволяет назвать караваном) остановился возле странного места. Три лачуги, а за ними сад с диковинными цветами. Здесь жили торговцы травой забвения, и травой ликования, и травой сна, и травой мужской силы. Хозяина ослов встретили как знакомого. Но что выбрал он на сей раз — неизвестно.

Должность чати (или верховного визиря) была практически бесконтрольна при слабых правителях и мучительно сложна при Рамзесе Втором.

— За несколько раз (мы не знаем сколько) они унесли тысячу сто тридцать шесть дебенов золота и четыреста пятьдесят четыре дебена серебра, два отреза виссона да еще ладан… И пять камней… Впрочем, не лучших. Лазурит да сердолик. О чем это говорит?

— Об их дерзости, о могущественный!

— Это говорит о том, что они обходились без света. Золото рассыпано, камни первые попавшиеся. Я понял это давно, потому и выбрал капканы. И это говорит о том, что воры были уверены в будущем. В том, что им удастся проникнуть еще и еще.

— Почему, Великий Дом?

— Всего лишь полторы тысячи дебенов. Это немного. Этого недостаточно до конца жизни.

Посреди ночи послышались звуки. Приближающееся шуршание и шаги.

— О! — бородатый азиат поднял палец.

Из темноты выдвинулось пятно света. Страж разочарованно выдохнул. То всего лишь купец с факелом вел за собой ослов с грузом. Торговец, очевидно, намеревался добраться до города утром, но получилось чуть быстрее.

Четыре навьюченных осла один за другим проходили мимо столба, и стражники мрачно провожали их скучными ночными взорами.

— Пять ослов тащатся, — сказал кто-то с привычным оскорбительным вызовом, никогда не находящим ответа.

Торговец обернулся. Страж гикнул — ослы дернулись.

— А-ах! — отчаянно крикнул торговец и бросился к третьему в шествии ослу.

Пятно света переместилось, стражи увидели, что меха развязались и на землю льется подозрительная жидкость. Слугам Великого Дома хватило мига, чтобы очутиться рядом.

— О! Друг! Да ты везешь вино! Во дворец?

— Нет. Проклятье!..

— А куда?

— Просто богатому человеку. Проклятье! Проклятье!..

Торговец причитал, стараясь перехватить меха веревкой и вновь обуздать их. Стражи наперебой принялись помогать в борьбе с мехами, отчего те совсем распоясались. Вино проливалось, свет от факела плясал.

— Друг, угости нас.

— Это же не пиво, это очень дорогое вино.

— Ты считаешь, мы недостойны хорошего вина?

Купец все-таки совладал с мехами и теперь крепко завязывал отверстия.

— А что ты здесь делаешь ночью, ответь-ка? Может быть, ты под видом торговца решил пробраться и украсть тело этого преступника?

— Я там ничего не вижу.

— А ты подойди, посмотри. Знаешь, кто это висит? Знаешь, зачем он висит?

— Отпустите вы меня ради священной триады этого города! — взмолился и без того расстроенный торговец.

— О, по выражению лица твоего я вижу, что ты сочувствуешь преступнику.

— Я и так потерял всю прибыль из-за того, что эта дрянь развязалась!

— Теперь я убежден, он прокрался, чтобы снять злодея со стены!

— Пусть ты достанешься змею Апепу, пусть не достигнешь прекрасного Аментета! Забирай вино…

— Друг!

— Забирай!

— Какой мех?

— Тот, что развязался.

— Но он снова завязан.

— Будь он проклят! За это вино можно купить десяток ослов!

Стражник принял мех, подумал и предложил:

— Выпей с нами, купец.

— Мне не до веселья!

Пятно света удалялось, дрожа от негодования и обиды.

— Удача, — сорвалось с губ кого-то из бородачей.

Дрожащее пятно света возвратилось.

— Что, друг? Если ты за своим мехом, он еще занят. А если хочешь вернуть вино, считай, мы его уже выпили.

— А-а!.. Я разорен. Сколько возил это вино, никогда его сам не пробовал. Когда ж еще?

Стражи расхохотались.

Повозившись над узлом, кто-то сказал:

— Хорошо, что ты вернулся. Без тебя мы б его не развязали.

— Еще бы… — проворчал торговец.

Когда ночная темень стала отступать, когда без факела можно было видеть предметы, когда Рамзесу последний раз за ночь приснилась Нефертари, стражи-азиаты уже валялись со счастливым отсутствием любых мыслей в глазах. Крепкое вино, действительно самое дорогое из вин западного оазиса, в сочетании с травой сна умело обеспечивать глубоким счастьем даже озабоченных и напряженных. Улыбка детства гостила на лице главного стража.

Купец встал, достал короткий бронзовый нож. Сняв тело со столба, он разрезал меха и обернул ими погибшего брата. Потом, посомневавшись, намочил вином бороду одного из стражей и в несколько быстрых движений обрил ему левую щеку. Не слишком чисто, зато заметно. Он был готов, чуть что, вонзить нож в горло пьяному.

Бросив трех из четырех ослов, он поспешил прочь. Скоро явится утренняя смена. Но, не сделав и десяти шагов, остановился, вернулся и совершил обряд левостороннего бритья с другими счастливыми азиатами.

Прошло ровно семьдесят дней.

Венок из цветов анкхам возлежал на правом ухе умершего, и был он обернут лентой из виссона, и на ленте из виссона было начертано имя: Аб-Кхенну-ф. Многие богачи мечтали покоиться в священном месте Абту. И многие при жизни мечтали о полном семидесятидневном обряде, стоящем целых двести тридцать шесть дебенов редкого, очень дорогого металла — серебра.

Голова и туловище умершего воссоединились. Ведь особый раздел молитвенных заклинаний назывался: «О том, как человеку избежать отсечения головы в загробном царстве».

Жрец опустил взор, сложил благоговейно ладони и проговорил торжественно, монотонно:

— Я, Огонь, сын Огня, который получил свою голову назад после того, как она была отрублена. Голова Осириса не была унесена от него, так да не будет и голова Осириса Аб-Кхенну-фа унесена от него. Я собрал себя по частям, я сделал себя здоровым и невредимым, я вернул себе молодость, я Осирис — властелин вечности.

Ба-Кхенну-ф уже знал, почему брата называли Осирисом, он помнил погребение отца. Как скоро… Не думал он, что так скоро придется вновь услышать заклинания восхождения к свету. Умерший отождествляется с Осирисом, это тайна, жрецы скрывают ее, каждый умерший имеет шанс стать Осирисом, значит каждый живой — уже потенциальный Осирис. Что же тогда бог? Сетх убил его, Изида оплакала, Гор за него отомстил. А сам он воскрес и стал им.

Жрец посмотрел на Ба, опять опустил взор, точно так же сложил ладони и проговорил монотонно, торжественно:

— Так пусть же будет приготовлена для меня дорога, по которой я спокойно войду в прекрасную страну Аментет; и пусть она приведет меня к Озеру Гора; и пусть будет приготовлена для меня дорога, по которой я смогу войти и поклониться Осирису, властелину Жизни.

— Ты исполнил долг перед братом, — сказала мать.

Она искренне радовалась за сына. Она понимала, что столь богатого и исчерпывающего превращения в мумию ни ей, ни Ба не достанется, такой безусловной гарантии сохранения сердца, прохождения Семи Врат, Десяти Пилонов и попадания в свиту бога.

Сетх убил, Изида оплакала, Гор отомстил. А сам Осирис воскрес и стал богом. Это надо будет обдумать. Вдали от жрецов и погребальных церемоний, по-своему.

Когда после долгого пребывания в темном храме они вышли к солнцу, глаза заболели от света. Мать повторила, опираясь на его руку, мечтательно и с гордостью:

— Ты исполнил долг перед братом!

— Ты должен его найти, если ты чати!

Рамзес атаковал взглядом, но в меру, чтобы чати не пал тут же бездыханным от разрыва сердца. Трупы у ног веселили в сражениях, но не дома.

— Прошло достаточно времени. Трижды достаточно. Пиай больше успел на южной границе, чем ты в центре страны.

Пиай был архитектором и долго, трудно высекал четыре огромные статуи Рамзеса из нависающей над рекой скалы.

— Я слежу, я слежу, о Великий Дом! Но во всей дельте не было ни одного погребения безголового тела.

— На свете есть не только дельта.

— О да, великий правитель Верхнего и Нижнего…

— Замолчи! — Рамзес повел бровью, и чати стало совсем плохо. — Ты должен его найти. Ты должен его найти быстро. Если ты чати. Если ты еще хочешь быть чати, жизнь-здоровье-сила!

* * *

Река Хапи успела снова разлиться, вынесла ил на поля и удобрила почву; звезда Сотис спряталась и вернулась, а вор до сих пор так и не был пойман. Вор, наверное, дрожал от страха в каком-то из городов дельты, или скрывался в белых стенах старой столицы Хет-Ка-Птаха, или валялся в совсем уж гнусном и оттого забытом притоне. Чати раскинул сеть, чати лез из кожи, но сеть была пуста, и объявленная награда за голову преступника и награда поменьше хотя бы за имя, похоже, останутся в сокровищнице до конца времен.

За год многое переменилось. Золота почти не осталось. Ба-Кхенну-ф оплатил третью в своей жизни погребальную церемонию. Теперь он был совершенно один. Отец, брат, мать… Но с братом он разговаривал в трудные часы. И порой ему казалось, что это Ба-Кхенну-ф умер, а Аб-Кхенну-ф жив.

В отличие от матери Ба не считал, что исполнил долг перед братом. Впрочем, пусть они там разбираются в блаженных полях Налу. Его дело — совершить, как он понял.

От разлива до разлива Ба-Кхенну-ф экономно расходовал золото, изучая надписи в храмах, беседуя со жрецами Тота, Хнума — богов, не избалованных подношениями, читая свитки, связывая обрывки легенд. Он теперь знал, что Абту — не Нубия, что Нубия за Элефантиной; он знал, что те четырнадцать дверей ведут не куда-нибудь, а к самому Джосеру, который выстроил себе лестницу в небо; он знал, что сфинкс не имеет отношения к Хуфу; он высчитывал расстояния и гораздо лучше представлял полоску жизни вдоль Хапи посреди двух пустынь.

Вот только золото кончалось…

Его долг перед братом имел название. Долг имел предполагаемую цену. И высоту.

Но Ба-Кхенну-ф не мог жить, не освободившись от этого долга. Он потерял беспечность и страсть. Все будет. Надо лишь рассчитаться.

Пирамида Хуфу.

Предположительно — жизнь.

Высота триста тридцать два локтя. Или треть схена, если вытянуть схен вверх.

Люди склонны потворствовать друг другу и утешать сами себя. Жрецы уверяют своими заклинаниями: да, ты пройдешь по уродливой спине Апепа, ты не потеряешь дар речи в загробном царстве, ты воссядешь среди богов — а как же иначе, раз мы читаем над тобой слова, которым столетия, и от самого Джосера люди ими утешали себе подобных.

А здесь, сейчас все просто: вот она, возвышается. Ты, Ба-Кхенну-ф, или выйдешь оттуда, из того коридора, если там есть коридор, — или не выйдешь. И вся твоя ценность в том, Ба-Кхенну-ф, выйдешь, сумеешь — или нет. Или удобришь собой потустороннее существование древнего Хуфу. Когда-то ты не хотел идти с братом, что ж — ступай теперь сам.

Иди, Ба-Кхенну-ф, вернуться, когда она выросла до небес — чем способен унизить тебя Великий Дом сильнее? Ты отступишь, и дни потянутся хуже смерти.

Он закрыл глаза, призвал внимание, ум, ловкость — есть ли что-нибудь из этого? — открыл глаза. Он долго готовил светильню, необходимо было высечь огонь и зажечь масло.

И пирамида проглотила его.

О нечеловеческом надгробии Хуфу в народе ходили страшные легенды. Для поколений она являлась славой страны, для следующих поколений — проклятием. А новые поколения заново объявляли пирамиду божественной иглой в небо и поклонялись геометрическим пропорциям; а их наследники с установлением династии опять меняли точку отсчета, и пирамида представала домом ужаса. Лишь разрушенный город отступника Эхнатона вызывал столько же споров, но он был построен всего сто разливов назад и вскоре разобран по камешку, развеян в миражах пустыни. Хуфу умер на тысячу двести разливов Хапи раньше.

Чуждость великой пирамиды человеческому сердцу ощущалась каждым, кто ее хоть раз видел. А какие чувства она поселяла в душах, когда макушка ее была одета листами золота и солнце, отражаясь, резало глаза за один только нескромный взгляд? В недрах этой горы лежали кости дерзких, настигнутых дальномыслящим Хуфу. По его воле на незваных бросались кобры, в темных закоулках похитителей поджидали водоемы с громадными крокодилами. А сокровища Хуфу были несметными, непредставимыми, как все опасности на пути, как сама пирамида. Кое-где не было ни змей, ни крокодилов, там селились пауки-людоеды, там сверху падали острейшие решетки-копья, под ногами разверзались колодцы с отвесными стенами… Много ловушек приготовил сын Снофру, отец Хефрена. Сотни смелых погибали в мучениях, не добравшись до главной комнаты, никто не добрался, и жертвы отправлялись в Аментет, чтобы до конца вечности служить рабами победоносному Хуфу.

Все это, разумеется, Ба-Кхенну-ф знал.

— Привет вам, великие верховные владыки Секхема, Хе-ру-кхенти-ан-маати и Тот, который пребывает с верховными правителями в Нарерут-фе! — прошептал Ба. — Ночь сущего на ночном празднестве в Секхеме означает свет восходящего солнца на саркофаге Осириса.

Не зря он провел год в храмах, не зря раздавал золото, изучая иероглифическое письмо первых династий. Секхемом называлось это место, город мертвых на западном берегу, песчаное плато пирамид, и тайные слова, непонятные ему самому, затверженные наизусть в святилище Ипет-Рес, выведут обратно, в ночь, к звездам.

— Привет тебе, Тот, приносящий Осирису успех, помоги восторжествовать над противниками в присутствии великих верховных правителей!

Сказал — и протиснулся в узкий проход.

Этот путь, очевидно, был когда-то специально завален камнями. Он то становился широк, то заставлял Ба выставлять светильню на вытянутой руке вбок и лезть, обдираясь о стены. Да, здесь могли быть змеи.

Заваленные участки встречались с равными промежутками. Но везде обнаруживались расчищенные проходы. В какой-то миг, когда Ба оттолкнул плечом глыбу слева и широко шагнул, почти прыгнул, большой камень наверху пошатнулся и с грохотом обрушился туда, где он только что был. Двигайся он потрусливей — камень сломал бы ему спину.

— Это не ловушка… — прошептал Ба.

Действительно, это было просто потревоженное скопище известняка.

Ба выбрался на широкое место и провел ладонью по стене. Ощущение поразило его: стена оказалась гладкой, словно… Не бывает такой ровной, отшлифованной гладкости в природе. Он подумал, что стена из золота, и приблизил светильню. Но нет, камень. Словно огромные чудовища с шершавыми языками на службе у Хуфу вылизали ее до блеска. Хотя огромные чудовища сюда бы не поместились.

Ба представил пирамиду одним огромным чудовищем. Ему стало жутко. Живот чудища мог запросто переварить человека, стены сойдутся, коридор сожмет… И ясно, почему до сих пор он не встретил костей, останков жертв — пирамида питается ими. Ба прислонился к стене. Вот и еще открытие, маленьких открытий накопилось много за год внимания к своему ка: выходит, с помощью воображения он способен напугать себя сильнее, чем все потуги окружающего мира.

Ба перестал думать и снова двинулся вперед. Он легко достиг комнаты в центре пирамиды. Саркофаг находился здесь, обозначая цель пути.

Ба прислушался… Ни страха, ни мистического волнения, о котором любят толковать жрецы. Но какая-то тревога присутствует. Что-то очень не так.

Обыскав последний покой Хуфу, высветив все углы, не найдя потайных дверей, простукав все четыре стены и пол, Ба понял, что же не так. Он лишь повторил пройденное прежними расхитителями. Небывалый подвиг существовал в его фантазиях, не более. Здесь бывали не раз. Отсюда унесли все.

Он сел на пол и обхватил голову руками. А он так рассчитывал… Он-то думал: или навсегда в темноте, жертвой — или назад к звездам с новым богатством.

Золота нет…

Ба-Кхенну-ф поднялся на ноги и посмотрел вверх. Над этим потолком вздымались сотни локтей камня. Согласно учению жрецов, форма пирамиды была нужна, чтобы дух правителя взлетел и отправился в небеса легче, скорее, надежнее, чтобы его там ждали, поэтому дух правителя уходил через верхушку пирамиды, через острие, выводящее напрямую к богам. Глядя туда, вверх, Ба-Кхенну-ф тихо произнес:

— Брат, я отдал тебе долг.

Лодка плыла вниз по течению, в направлении дельты. Ба купил этот путь, предложив взамен бронзовый нож. Ему было жаль расставаться с последней ценностью, но от Секхема до города Рамзеса триста схенов. Их можно преодолеть и пешком, пять дней мучений в разгар жары, но не с ношей, завернутой в покрывало.

У него есть могущественный враг и нет ни одного друга. Это лучше, чем множество слабых никчемных друзей при отсутствии врагов. Да, лучше: сильный враг свидетельствует о том, что ты тоже сила. А сила против тебя выгоднее, чем слабость вместе с тобой. Главное, чтобы сила где-то присутствовала.

Ну, враг у Ба-Кхенну-фа имелся такой, что можно было гордиться.

И что теперь делать?

Он лукавил. Он знал, что делать, просто не мог пока выбрать из двух продолжений. Поэтому, чтобы отвлечься, он стал думать, чего бы ему хотелось прямо сейчас. Ну?

Чтобы всего этого вокруг не было.

Нет, глупости. Ответ труса. Лодка скользила по спине Хапи, скорей хотелось, чтобы так тянулось всегда: лежать, рассматривать небо, а скоро вечер, небо изменится, переводить ленивый взор на лотосы и вновь туда, к синеве, позже к звездам. Не слишком жарко посреди жары, чего еще желать?

Но всегда плыть не получится. И бронзового ножа у него больше нет.

Работать в поле, как нормальный крестьянин, Ба не сумеет. Неужто засовывать себя в пасть Сетху легче? Не легче. Ремесленником быть не суждено — строителем, например. Строителем был отец, построил для Великого Дома надежнейшую сокровищницу. И над сыновьями смеялся, над тем, откуда у Ба росли руки.

Ба-Кхенну-ф представил себя по колено в илистой жиже, гнущимся над урожаем. Или над глиняными горшками, и тоже гнущимся. Гнущимся и трясущимся. Его передернуло: такого ощущения между лопатками он и перед входом в пирамиду не испытывал. Значит, дружок, ты рожден для сетховой пасти.

Кто бы угадал, что самым сложным в деле с пирамидой будет найти тот самый вход? Он все-таки вернулся мыслями туда, куда избегал возвращаться, — к Хуфу. Выбор.

Два продолжения жизни в форме человека лишь для виду назывались двумя продолжениями. Разумный шаг был один — относительно разумный. Этот шаг предполагал, что слуги Великого Дома, скорей всего, прекратили поиски исчезнувшего вора и уж ни в коем случае не ждут его появления в западне — в надежнейшей из сокровищниц. Именно так Ба и думал, но пытаясь точнее предсказать степень риска, неминуемо приходил к неопределенному движению пальцами — туда-сюда. Разумный, в меру опасный шаг Ба обязательно предпочел бы год назад. Это предпочтение можно было объяснить словами, почему его следует избрать, проследить цепь соображений-выводов… Второй шаг был безумен.

Разумный — безумный.

Мудрость жрецов — страсть Эхнатона. Тверженный правитель интересовал Ба: он чувствовал нечто общее.

Ба-Кхенну-ф рывком сел — лодка качнулась. И зачем ему друзья? Вот лодочник, что стоит с ним сойтись ближе? И что даст такая дружба?

А Эхнатон-отступник разве мог быть его другом? Или брат Аб, где ты там, разве можешь ты быть другом, став совершенной кху?

— Выбирай безумие!

Ба вскочил — лодка накренилась, лодочник испуганно вскрикнул.

— Эй, ты! Это ты сказал?

Но изумление лодочника отвечало: нет, это сказал не он.

Когда лодочник отвернулся и разочарованный крокодил скрылся не то под водой, не то в зарослях тростника, Ба приподнял покрывало. Почерневшая, перевязанная полосками мумия молчала.

И Ба-Кхенну-ф мысленно, от всего сердца поблагодарил брата, который остался другом. Судьба Хуфу была решена.

Земля под ногами чати заходила ходуном. Земля под ногами чати превратилась в непослушного зверя, в утлое суденышко в час бури. Земля покоилась на трех хищниках, каждый из которых смотрел на чати с нехорошей надеждой и шевелил челюстью.

А великий Рамзес безмолствовал.

— Никто не знает, что это за мумия.

Рамзес наклонил голову.

— Но я поручил жрецам проверить саркофаг Хуфу. Хотя никто не посещал пирамиду… давно.

Губы Рамзеса чуть искривились, он стал совсем похож на свой монумент из Рамессеума, на западном берегу напротив храмов Ипет-Рес и Ипет-Су.

— Я разослал преследователей, и мне возвращают всех, кто поспешно удалился из города.

— Пирамида Хуфу пуста… — медленно и с расстановкой повторил Рамзес слова, которые были начертаны ночью на стене рядом с тем самым столбом. А на том самом столбе висело почерневшее, перевязанное полосками тело, и уже никто в городе не сомневался, кому оно принадлежало.

Великий поднял обе руки, растопырив пальцы.

— Десять! — сказал он. И добавил: — Дней!

Хищники, на коих покоилась земля, умерили плотоядное рычание и начали отсчет.

Третий день Ба поддерживал себя стеблями папируса. В голодный год, когда Хапи разливался меньше обычного, стеблями папируса питалась добрая половина Кемт, но Ба-Кхенну-ф к такой еде не привык.

Третий день он лежал на крыше беднейшей… да нет, обычнейшей хижины — отсюда они с братом вышли в последний поход за золотом, здесь он умирал от горя, а мать шаркала ногами внизу, и золото, ненужное тогда, обиженное и забытое покинуло его.

Ба-Кхенну-ф ждал.

В полдень он заставлял себя подниматься и идти к людям. Ко дворцу и на рынок. Он ждал, а глашатаи Великого Дома молчали, и слухи не передавались от ремесленника к торговцу, от стражника к прохожему, и в воздухе не витало то, чего он ждал.

А живот, избалованный хозяином, с трудом мирился всего лишь с какими-то стеблями. И сигналы тревоги посылались в голову, и думалось все отрывистей, все резче, без должного всеохватного спокойствия, как учил Атон, бог отверженного Эхнатона, и ноги слабели, еще не споря, но уже не очень желая нести пустой живот на рынок или ко дворцу.

Ночью Ба проснулся: в глаза ему заглядывала звезда Сотис. Сотис обещала хороший разлив и, значит, хороший урожай, Ба было все равно. Его разбудила мысль о женщине. Не навестить ли старика Нетчефа, по привычке подумал Ба и тут же одернул себя. У него ведь нет золота. Ничего нет. Он хотел прогнать голод вожделением, забыв, чем голод вызван. Старик Нетчеф содержал рабынь, прекрасных и юных, и менял их часто: древнейший вид заработка быстро отбирал и прелесть, и юность. Ба захаживал к Нетчефу, как давно это было! Почему же он на юге ни разу не посетил подобного старика?

Ба даже сел от изумления. У него год не было женщины! От разлива до разлива! Куда же делась та необузданная сила, не позволявшая успокоиться? Неужели он всю ее использовал… но куда? Он вспомнил, что Аб только раз, всего один жалкий разок поддался на уговоры и зашел с ним к Нетчефу. От разлива до разлива он стал собственным братом, прожил за двоих. И как он мог даже не заметить?!..

Сотис не скоро убаюкала человека.

Заснув с рассветом, Ба проснулся в полдень. «Не ходить, — была первая мысль, — зачем?» Голова болела, ведь одни бездельники спят на крышах в полдень. Солнце придавило грозным государственным Ра, а не ласковым без разбора Атоном. С крыши следовало уползти.

Ба спустился вниз, эти четыре стены теперь до конца дней принадлежали ему одному; и от этой мысли — «до конца дней» — ему сделалось совсем плохо. Он плеснул в лицо омерзительно теплой водой и с тяжелым сердцем, с грустью в животе вышел в город.

А город даже назывался именем Рамзеса. Великий Дом менял себя и свою страну — он предпочитал красоту и величие. Потому правитель имел очень много жен, больше чем предшественники. Потому он лично следил за возведением новых храмов — и величие вздымалось колоннами Ипет-Су, статуями в тридцать локтей высотой с известной полуулыбкой, вырубалось в скале на дальнем юге, на границе с Нубией. Ради красоты правитель помчался один на колеснице навстречу тысячам хеттов под Кадешом — и те рассыпались, пораженные, уверенные, что на них летит карающий бог, а не человек. И полуулыбка уже тогда кривила губы. Собственный город Рамзес выстроил по собственному плану на месте старой стоянки гиксосов. Потомки изгнанных три столетия назад азиатов до сих пор обретались в дельте, правда, теперь представляли собой жалкое зрелище. От гиксосов-завоевателей в них осталось мало: Черная Земля растворила их в себе, превратила в прислугу. При строительстве их работа ценилась дешевле, это было удобно новому городу. Из этих-то чужаков в родной стране Рамзес сформировал личную охрану, зависящую исключительно от него. Он все делал сам. И в сокровищницу ходил сам.

Ба-Кхенну-ф доплелся до рынка. Только не воровать еду, попасться на сушеной рыбе было бы верхом глупости. Он сглотнул — стебелек папируса где-то там зашевелился. Ба прислушался.

Наконец-то!

Наконец-то рынок был полон дрожащим возбуждением. Слух! Нет, не слух — правда.

Во имя очищения сердца народа Черной Земли, три храма в дельте… не может быть! Может: три храма — храм Амона-Ра, храм Пта и храм богини Хатхур объявили, что в течение семи дней люди должны приходить и очищать сердце. Как? Просто! Любой свободный житель Кемт рассказывает в храме свое самое нечестивое деяние в жизни и самое изощренное. И если бог видит, что человек не солгал, если человек верно определил свое самое нечестивое и самое ловкое деяние — то в храме Пта он получает меру зерна и кувшин пива, в храме Хатхур его ублажает одна из младших жриц, а в храме Амона-Ра с него снимается последняя государственная повинность, если же он преступник — ему прощается преступление. Жители города Рамзеса, жители дельты, жители всей страны Кемт избавятся от того, что отягощает их сердца. И когда на весах Маат на одну чашу весов ляжет оно, сердце умершего, а на другую чашу Тот опустит страусиное перо, то сердце не будет тяжелее и человек достигнет жизни вечной на полях Иалу.

Это было не то, чего ждал Ба.

— Раскинули сеть… — пробормотал он.

И принялся вспоминать, где же это в дельте находится храм богини Хатхур.

Рамзес думал.

Он думал, не обязать ли ему старшего сына должностью чати? Но хорошо ли это будет? А чати отослать к хеттам. Пусть защищает самую никчемную крепость.

Чати тем временем тоже думал. Из последних сил чати пытался вернуть сердце из глубин живота и унять трясущиеся руки да стучащие зубы. Крепость на границе с хеттами виделась ему яснее, чем Рамзесу. Ведь он уже знал то, чего Рамзес еще не знал, и что хочешь не хочешь должен был сообщить великому он, чати.

Он вошел, низко кланяясь, ниже, чем всегда. Почти вполз.

— О Великий Дом, злодей неосторожно позволил себя поймать. Как я и говорил. Как я предсказывал.

— Где?

— В храме Хатхур, о Великий Дом.

— Где он? — уточнил Рамзес.

— Он… Он имел дерзость сбежать.

— После того, как был пойман? — правитель казался спокойным.

Может быть, все-таки не изгнание? Может быть, смерть — но на родной земле. Со всеми обрядами, положенными тому, кто исполнял такую высочайшую должность — чати.

— Злодей выбрал жрицу любви и рассказал ей все. Он явился туда вечером. Он рассказал, что… Жрица здесь, о Великий Дом.

— Нет. Говори.

— Он назвал своим нечестивым поступком убийство брата в сокровищнице, а самым ловким и удачным — избавление тела брата со столба. Тогда жрица защелкнула браслет на его руке… Я специально приказал изготовить такие браслеты. Шип впился ему в руку, он закричал, но браслет был накрепко привязан.

— К чему?

— Ко вбитому глубоко в пол колу.

— Как же он сбежал?

— Было темно. Жрица поспешила звать стражников. А злодей отрезал свою руку, как когда-то голову брата, и убежал.

— Там должно быть много крови. Ты ее видел?

Чати закрыл глаза. Будь что будет.

— Я? Нет.

— Ты бы смог отрезать себе руку?

Чати открыл глаза.

— Я? Нет.

— Может, попробуешь? Интересно, как быстро у тебя получится? Я даже поспешу позвать стражников. Ты говоришь, жрица ушла за ними?

— Да, о Великий Дом.

— Где же были стражники? В Абту? Или за Элефантиной?

— Стражники были рядом, — прошептал чати, — о Великий Дом.

— Объяви на весь Кемт награду, лишенный ума. Тот, кто доставит мне преступника… Но живого, никаких неизвестных голов… А то сейчас пойдут резать друг друга… Тот, кто доставит мне его, получит тысячу сто тридцать шесть дебенов золота и четыреста пятьдесят четыре дебена серебра. Столько же, сколько вынес вор из моего хранилища. Тебя, чати, награда не касается. Не вздумай, жизнь-здоровье-сила, прятать свидетелей и представлять себя главным ловцом. И всем, кто что-то о злодее скажет, тоже награда. Один золотой дебен за каждое верное слово. И заранее подготовь себе мастабу, жизнь-здоровье-сила, на случай, жизнь-здоровье-сила, если вдруг чего перепутаешь!

Чати начал отползать.

— И еще, — остановил его властитель. — Запомни, глупец: этот человек способен сожрать вас всех. Только я стою на его пути.

Дельта сотрясалась от последних приступов власти несчастного чати. Солнце смеялось, глядя, как идут поиски безруких. Их оказалось вовсе не так много, точнее — двое. Один пострадал от крокодила в прошлый разлив, о чем знала вся деревня. Другого искалечили в битве при Кадеше тридцать лет назад.

Жрица любви подробно описала внешность преступника. По этому описанию можно было хватать всех, не имеющих бороды (а коренные жители Кемт ее никогда не имели), стоящих на двух ногах и обладающих правильными чертами лица.

Зато злодей наверняка был мужчиной!

В храме Хатхур принимали тоскующих плотью — младшие жрицы служили богине изо всех сил, отпущенных им природой. Храм Хатхур был храм важный: он успокаивал жителей долины и дарил ощущение довольства.

От страха чати стал захаживать и просиживать ночи с той, которая видела и трогала вора. Отрезанная рука хранилась во дворце.

А в городе стражи врывались в дома. Потом людей десятками приводили к жрице, и она повторяла: «Нет», «Не тот», «Не похож», «Нет, совсем нет».

Однако не успело неистовство спущенных с цепи насладиться беззащитностью и вседозволенностью, как во дворец явился ищущий награды. Человек худой и бледный, с горящими от предвкушения глазами.

Он сказал, что издавна знает злодея и способен выдать его живого, с целою головой и без возможности скрыться. Враг Великого Дома, жизнь-здоровье-сила, уже связан, сказал он.

Это были не те путаные подозрения, мол, мой сосед куда-то отлучился на две ночи. От них чати устал. Это была цель, конец розыска. Но презренный отказался назвать имя и место! Он требовал, чтобы ему позволили лицезреть властелина Кемт, он требовал!

Чати сразу подумал о пытках…

Но желающий золота опередил его: он-де умрет под пытками, а его брат остался с пленником. Будет ли доволен Великий Дом, жизнь-здоровье-сила?

Чати колебался. Умрет или скажет?

Если бы такой человек пришел раньше, до ужасных поражений чати… Или если б о том, что брат сидит с пленником, он дрожащим голосом пробормотал бы после слова «пытки»… Чати рискнул бы. А так…

Желающему золота объяснили, как себя вести рядом с сиянием всемогущего. Когда и в какой позе коснуться лбом пола, как начать речь, как затем удалиться. В утешение чати изобретал подробности расправы над пойманным вором.

Но неужели же этот… мальчишка, ничтожество… неужели он унесет тысячу сто тридцать шесть дебенов золота и четыреста пятьдесят четыре дебена серебра?!!!

— О Великий Дом, этот человек утверждает, будто может выдать вора, живого и связанного.

— Говори! — приказал Рамзес.

— Пусть все уйдут, о Великий Дом, жизнь-здоровье-сила.

Рамзес поморщился. Но не потому, что его оскорбила просьба удалить лишние уши. Удивительной особенностью повелителя было то, что он запретил приближенным титуловать себя; какая-то странная лихость, наподобие сумасшедшей колесничной атаки в одиночку — использовать титул владык Кемт вместо ругательства. Рамзес Второй Великий есть Рамзес Второй Великий! А все прежние, олицетворявшие Великий Дом Черной Земли, они определяются этим общим на всех «жизнь-здоровье-сила».

— Прочь, — бросил хозяин Кемт.

Чати, два стражника, верховный жрец оскорбленного надругательством над мертвыми Амона-Ра, все попятились к дверям. Рамзес на них не смотрел, он изучал неизвестного.

Едва все вышли, неизвестный, нарушив правила, вновь опустился на колени, коснулся лбом пола и проговорил, четко, по-жречески отделяя слога:

— О Ра-мзес-мери-Амон-Ра-хек-Маат! О Ушр-Маат-Ра-сетеп-ен!

Иной бы вздрогнул, из тех, прежних. Рамзес просто спросил:

— Ты знаешь мои тайные имена?

— Да, Великий Дом.

— Ты знаешь, что теперь я буду сомневаться, предать тебя смерти или наградить, как обещано?

— Да, Великий Дом.

— Ты действительно можешь назвать имя преступника и выдать его мне?

— Да, Великий Дом. Сейчас преступник уже не в силах бежать.

— Почему ты не хотел, чтобы имя злодея слышали мои слуги?

— Эта тайна для одного тебя, о Великий Дом. Поступай с ней, как сочтешь нужным.

— Я всегда поступаю так, как считаю нужным. Ну, говори: кто вор, кто это, как его зовут?

— Это я, — ответил пришедший, — меня зовут Ба-Кхен-ну-ф.

 

Стасим первый

 

Строфа

Мир людей: Кассандра

Детская душа Кассандры состояла из двух деталей. Впоследствии, безвозвратно взрослея, детская душа приобрела еще третью и, пожалуй, главную деталь — горечь разочарования. Но пока что мир был молод, мама Гекуба то и дело видела во сне какие-то факелы, горящие у нее во чреве, — и рожала Приаму одного сына за другим. В перерывах между основным занятием Гекуба рожала девочек.

Первым, более заметным свойством Кассандры было по возможности точно отвечать на вопросы. В зависимости от ситуации у взрослых это называлось говорить правду или говорить глупости.

Например, когда отец спрашивал ее: «Не правда ли, что больше всех ты любишь маму?» — Кассандра честно отвечала: «Нет, не правда». Потому что на самом деле больше всех она любила брата Гектора, но об этом не догадывались, а брат Гектор не спрашивал.

Например, когда Деифоб в пылу игр кричал: «Я, я буду сильнейшим воином! Да?» — и все тихо соглашались, только Кассандра так же тихо, но упрямо произносила: «Не будешь». И была Деифобом таскана за волосы, и уже утомившийся тасканием Деифоб снова вопрошал: «Но почему, почему? Скажи, почему?» Тогда Кассандра коротко роняла: «Не суждено», — и была таскана за волосы вторично, причем Деифоб по-мальчишески сопел носом, превозмогая усталость.

Второе свойство гнездилось глубже: там, внутри Кассандры беспрерывно что-то фантазировалось. И назвать-то его сложно… То ли творчество, то ли знание. Страсть к выдумке. Беспокойный зуд рассказчика.

Однажды Приам гладил дочку по нескладной головушке. И что тебе, вроде бы? Сиди, терпи. Вкушай ласку.

Кассандра пробормотала:

— А из чего сделан мир?

— Что? — вздрогнул Приам, полагавший, будто мир сделан из Трои и окружающего ее моря зла.

Кассандра снизу вверх посмотрела исподлобья на царя-родителя и, пожалев папу, поправилась:

— Расскажи сказку.

— Хорошо. Вначале был золотой век. Всем было хорошо. Потом был серебряный век. Всем тоже было хорошо, и только самым ленивым и плохим людям было не очень хорошо. Потом… Потом был бронзовый век, кажется. И тоже было хорошо людям, но уже только хорошим.

— А боги?

— Ну… Боги управляют. Потом был железный век…

— А зачем им, чтоб вначале всем было хорошо, а потом не всем?

— Им виднее. На то они и боги.

Приаму захотелось уйти. Он вспомнил, сколько еще надо отдать приказаний, прежде чем наступит вечер. Он не желал себе признаться, но ему захотелось погладить по голове кого-то другого.

И наступил вечер, и приказания были отданы. Приам не вспоминал о беседе с дочерью: дочерей было слишком много. Усталый, он возлег на ложе с Гекубой, принял от нее чашу разбавленного родниковой водой вина. Он начал отдыхать.

Вдруг вошла Кассандра. Без спроса.

Гекуба подумала, что в городе пожар.

— Я знаю, — сказала девочка. — Я догадалась. Мир сделан из Хаоса.

Произнося слово «Хаос» шепотом, она смешно вытаращила глаза.

Однажды царь Трои и Илиона в священной роще приносил жертву Гере. С ним были другие дети, мальчики. Кассандра подкралась и услышала:

— О владычица, благодарим тебя за все, но больше всего за то, что враг рода человеческого, убийца собственных детей, животное без рода и племени, косматый урод с дубиной наконец сгорел, сгорел как… как…

Ненависть-радость не позволяла даже сравнить — как.

Девочка перестала слушать и задумалась. Фальшь звучала в словах отца, неизвестная, но явственная.

Возвращаясь во дворец, Кассандра встретила Лаодику. Сестра была на два года старше и в два раза красивее. Нет, гораздо больше, чем просто в два раза. Кассандра еще не разочаровалась в красоте, она обожала Лаодику и желала поделиться с ней всем, что только имела.

А имела она…

— Я знаю: мир сделан из Хаоса. И еще я утром догадалась: Хронос укротил Хаос.

— Хи-хи! — пискнула Лаодика и убежала.

Лаодика знала другое: у мальчиков половые органы выглядят совсем не так, как у девочек. И догадывалась, что это неспроста.

Кассандра смотрела ей вслед, провожала ее блестящие стройные ножки, и снова услышала голос отца: «убийца собственных детей». Убийца собственных детей…

Она еле дождалась его во дворце.

— Папа, папа! Я все знаю: Хронос укротил Хаос, понимаешь? Хронос-время! Но сам стал убийцей собственных детей.

Приам посмотрел на дочь с сомнением. Перед сном он поделился с Гекубой тревогой по поводу здоровья маленькой Кассандры.

— Ты больна? — сухая ладонь матери легла на лоб.

— Я думаю, этот… враг рода человеческого…

— Не называй его имени, — попросила мать.

— Геракл, — отчеканила Кассандра. — Я думаю, он не был безродным.

— Откуда ты взяла?

— Я думаю, он был сын Зевса.

— Что-о?! Какая глупость!

Гекуба обеими руками повернула к себе раскрасневшееся от волнения лицо дочери. В глазах Кассандры читались все двенадцать подвигов ужаса семьи.

И Гекуба всего лишь попросила:

— Не говори об этом отцу.

Однажды Приам сидел в покоях с Гектором. Для него всегда было очень важно общение именно с Гектором. Приам наставлял его, готовил к трудностям жизни. Приам воспитывал царя.

Вошла Кассандра.

Гектор улыбнулся. Отец — нет.

— Теперь я знаю все, — торжественно объявила семилетняя царевна. — Мир сделан из Хаоса. Хронос победил Хаос. А Зевс победил Хроноса!

Отец и сын молчали. Лучше бы она им сообщила о различии половых органов, как Лаодика.

— Хаос везде. Он в тебе, — она ткнула брата в грудь, — и в тебе, папа. Он в стенах. В земле. Он там спрятан.

Приам и Гектор молчали.

— Надо, чтобы он не вырвался.

Она постояла перед ними в полной тишине еще немного, потом повернулась и пошла.

Приаму стало тоскливо.

— Сын, — сказал он, — одна из твоих сестер сумасшедшая.

С течением хроноса Кассандра взрослела. Так часто бывает.

Ненужный комплекс фантазий развивался сам собой, мешал жить и постепенно заместил понятие «жизнь».

Она по-прежнему игнорировала ритуальные вопросы и задавала свои, дерзкие.

«Ты хочешь замуж, девочка моя?»

«Нет!»

Она не хотела замуж, она мечтала о ненасытной страсти, которая закончилась бы так громоподобно, чтобы долго еще вспоминали и завидовали.

Эротические грезы принялись вытеснять прочие сюжеты где-то в одиннадцать-двенадцать. Рано? Ну, как кому. То есть она и раньше все знала в точности, куда там Лаодике, но не интересовалась, зато теперь развернулись такие картины, так безумно оказалось можно использовать это самое различие!..

Пересказывать их в подробностях нельзя было никому. С течением хроноса она стала очень тщательна в воображаемых подробностях.

И ведь ни один юноша до сих пор не признался ей в любви!

Пролетело два года, Кассандре исполнилось четырнадцать. И ни один юноша… По-прежнему, даже в четырнадцать! А Лаодика уже вовсю хихикала с Геликаоном. Геликаон, конечно, не дотягивал до тех, что снились Кассандре, но все-таки… Будь здесь Гектор, он бы ее понял. Гектор добрый, он бы пожалел. Может быть… Но отец отослал Гектора в Айгюптос. Взгляд привычно затуманился: Кассандра задумалась об Айгюптосе…

Однажды она подстерегла Деифоба и рассказала ему о критском царе Миносе, о Лабиринте, о путешествии Тезея. Нет, неправда, не так. Минос и без нее был фигурой известной, Лабиринтом назывался его дворец, а путешествие Тезея служило главной новостью, когда Кассандра лишь зачиналась.

Она рассказала Деифобу о Пасифае и Минотавре. О противоестественной связи дочери царя с быком. О вожделении, переходящем в болезнь. Как она хотела, боги, как же она хотела! Увлекаясь рассказом, Кассандра под конец почти не выбирала слов — сбиваясь от волнения, выкладывала все как видела.

— Какая гадость! — не выдержал наконец Деифоб. — Кто тебе это наплел?

— Да… никто.

— Я его убью! Кто, говори?

Вечером пришлось стоять перед отцом.

— Минос — уважаемый человек! Твой дед, Лаомедонт, его знал. Крит — огромный остров. А Тезей — бандит, такой же, как… как…

Опять Приаму не давалось сравнение.

— И разве у него есть дочь — Пасифая? Или была когда-то?

— Я думаю, ее скрывают, — предположила Кассандра.

— Да с чего, с чего ты взяла?! — задохнулся от возмущения отец.

Гекуба лишь сокрушенно качала головой.

После того случая даже ее невинные истории не хотели слушать. Ни братья, ни сестры.

Однажды на берегу моря Кассандра встретила Геликаона, жениха Лаодики. Совершенно случайно, надо сказать, встретила. И шли они, совершенно случайно, в одну и ту же сторону. И заговорил Геликаон первым.

— Кассандра, ты вечно какая-то грустная.

Она сдержанно пожала плечами.

— Почему, а? — настаивал Геликаон. — Попросила бы Афродиту…

— Афродиту?

— Ну да.

— Афродиту?!

И Кассандра рассказала ему историю об Афродите и Аресе.

Дело в том, что она давно чувствовала: когда богиню любви, прекраснейшую Афродиту, называют женой хромого Гефеста, — в этом есть неизвестная, но явственная фальшь. Богиня любви скорей всего подходит для… Аполлон ей все же брат… хотя бы для бога войны подходит. Любовь-война. А Гефест что такое? Ремесло…

И Кассандра легко придумала, с удовольствием, как Афродита с Аресом обманывают недалекого, замкнутого в своей божественной кузне Гефеста, но! Но и он ведь бог! А потому Гефест сооружает тонкую прочную сеть — из железа! где вы видели в Трое сеть из железа? — и едва божественные любовники начинают свои божественные утехи, божественная сеть сверху на них — ать! Гефест тут как тут, зовет всех, и другие боги смеются, глядя на голого Ареса, и восхищаются, созерцая обнаженную Афродиту. И за ее красоту Гефест прощает…

Вечером к Кассандре примчалась разгневанная Лаодика.

— Ты, ты, зачем ты заигрывала с моим, с моим Геликаоном?!

На этот вопрос Кассандра впервые не нашла точного ответа.

Три раба сидели перед костром. Однажды. Да, такое случается не каждый день. Их накормили жареным мясом, дали вина — немного. Сначала они опасались — не собираются ли их принести в жертву? Варвары не знали, что в Трое нет человеческих жертвоприношений.

Царская дочь подошла к костру и с высоты своего небольшого роста сказала:

— Слушайте!

Между ней и рабами был огонь.

— Небо и земля созданы из Хаоса… — зрачки непроизвольно расширились. — Хаос во всем, он рвется наружу.

Она видела его: зияющая дыра, пустое пространство, огромное протяжение, с которым сознание не справляется, и становится жутко, мысль откатывается назад, сколько ни гони ее туда. Слов не хватало.

— Разверстый Хаос, — повторила Кассандра, понимая, что это не то. Она поспешила вперед, чтобы не останавливаться. — Небо и земля пытались сами сделать людей, нас. У них не получалось. У неба не получалось, потому что всего было слишком много: люди выходили с пятьюдесятью головами и у них было по сто рук. У каждого! Это неудобно… А у земли не получалось, потому что всего было меньше, чем нужно: у циклопов оказался один глаз. Один, а не два. Это все Хаос! — глаза ее снова округлились. — Но время упорядочило Хаос. И тогда небо и земля вместе, вдвоем, как отец и мать, наконец сумели сделать нормальных людей. Правда, только несколько штук. Их назвали… их назвали титанами! Их было так мало, потому что время убивало своих детей. Но Зевс, великий Зевс победил время. И тогда появились мы, появились земные люди. Потому что Зевс стал царем над временем. Между его утром и его ночью помещается вся наша жизнь.

Солнце закатилось, костер отбирал круг света у тьмы; а Кассандра размахивала руками, Кассандра кричала — ей никто не мешал, и ее слушали. Иногда она переходила на зловещий шепот, а иногда взвизгивала так, что даже бесчувственные, опьяневшие от непривычно обильной трапезы рабы вздрагивали.

— Зевс хранит порядок в мире, он защищает землю от времени. Хронос не может убить нас сразу. Мы успеваем жить. Хаос хочет освободиться из-под власти, но Зевс на страже. Когда мы не помогаем богам, Хаос отбирает время у Зевса, а значит у нас. Тогда Хронос делается прожорливей.

Несколько раз она расслышала свое имя: из темноты ее звали. Наверное, уже искали во дворце.

— Гера придумала семью, ведь титаны получились у неба и земли вместе, а по отдельности у них ничего не получалось. И Зевс поручил Гере хранить очаг, он поручил ей жен и мужей. Но сам Зевс задумал увеличить число людей, а чтобы их увеличить, ему мало было одной Геры. Он сходился с женщинами в образе быка, орла, лебедя, юноши, старика, золотого дождя, виноградного дождя, простого дождя. А Гера преследовала таких его детей, ведь он сам поручил ей хранить верность. Зевс хотел, чтобы все люди были его детьми, чтобы землю населяли могучие, удачливые, как… — в отличие от отца, Кассандра одолела сравнение, она набрала смелости в легкие и выдохнула: — Как Геракл! — и тут же добавила поспешно: — И как мой возлюбленный брат Гектор. О, это было бы прекрасно! Зевс владел временем, Зевс мог творить детей сколько нужно. Но кое-кто из первых, Прометей, сын земли и неба…

Кассандра замолчала. Она увлеклась: с Прометеем не все было ясно.

— Прометей не поверил, что Зевс собирается сделать людей-богов, и украл у Гефеста огонь.

Да, это огонь перед глазами нагнал новые образы.

— Волей Зевса произошли люди бы от богов, а так люди произошли от зверей и получили огонь и болезни. Титан поторопился. Теперь семя Зевса мешалось с животным семенем, и было поздно что-то менять.

Кассандра опять помедлила.

— Зевс попытался утопить таких людей, но Прометей научил сына, и спасся сын Прометея, Девкалион. И пришло время, Хронос. И Девкалион разбросал камни. Теперь люди оказались полубоги-полузвери-полукамни.

И вдруг Кассандра отчетливо представила, что вот, люди-камни отделены от нее огнем, тем самым, который Прометей подарил людям-животным. А она одиноко стоит по другую сторону. И костер не греет ее. Позади нее — холод, но вместе с холодом там свежий ветер, море, жизнь. И неужели она обречена вечно стоять лицом к людям-камням, людям-животным?

Кассандра зажмурилась, а когда открыла глаза — в глазах были красные круги. Она затрясла головой и побежала во дворец.

Рабы с облегчением сняли маски внимания. Их-то костер согревал. Хотелось спать.

Кроме того, из всего хеттско-эгейского диалекта варвары понимали лишь несколько простых команд.

Праздник совершеннолетия застал перевернутое сознание, заключенное в хрупком теле. Воображение буйствовало. Власть иллюзий была безграничной.

Кассандра не умела врать. Она не умела даже чуть-чуть искажать истину, если под истиной понимать состояние души человека. А как жить иначе? Как без этого жить с людьми?

Ей не нужно было примеряться к окружающим: одинаково говорила она с отцом, с сестрами, со служанками, с последним нищим. Вернее, одинаково молчала. А уж если начинала говорить…

Кассандру интересовал только и исключительно ее страшный, сияющий, многоцветный, неожиданный внутренний мир. Коварный, ласковый, возбуждающий. Ей не разрешили быть жрицей. Ну и что?

Только выплеск иллюзии наружу связывал ее с ними. Они ошибочно продолжали считать ее частью себя.

Однажды отец, царь… Как его там? Приам. (Это сложный возраст — шестнадцать лет.) Однажды Приам позвал ее и спросил о чем-то серьезном, основополагающем. Наверное, добрые родители желали устроить ее судьбу.

Вместо ответа Кассандра рассеянно проговорила:

— Девятый год томительно тянулась осада города…

— Какого города? — не понял Приам.

Кассандра закрыла глаза.

— Я еще не решила.

 

Антистрофа

Мир богов: Афродита

В последнее время меня преследует дивное извращение. Под утро, когда умница Эос, разминая солнечные пальчики, покидает ложе стареющего Тифона, мне снятся нежные яблоки на розовых простынях.

Вообще-то мне снится всего одно яблоко.

Розовая простыня скомкана… Ну, не так уж и скомкана, скорей грациозно измята, чуть-чуть, тонкий рисунок линий излома. Просыпаясь, я чувствую свои ресницы, я гляжусь в потолок, и это первая радость.

Потолок — огромное совершенное зеркало, без единой царапины. Там, на розовом фоне, в глубине — совершенная красота, без единой неточности.

— Хайре! — слетает с губ совершенства неслышное слово, и это значит…

— Радуйся!

— Да, привет.

— Ты спишь?

— Я жду тебя.

— Я же слышу, ты спишь.

— Я жду тебя во сне.

— А он?

— Он? А… Он как всегда.

— Трудится?

— Самозабвенно!

Еще есть время. Тот, кого я жду, конечно, быстр на крыльях дикой страсти, но все же не так стремителен, как некоторые.

Хайре, моя прелесть!!!

Это я себе.

Моя вторая радость. Когда пробуждение наступило, и выясняется, что я — это не сон.

Ванна с душистой пеной, и в ней подарок для отважных. Для дерзких, красивых, почти таких, как надо.

Ибо я ненаглядна.

Ненасытна.

Ненадежна.

Несравненна.

Он влетел ко мне, распахивая все двери, обрушил на пол кроваво-красные цветы, я не считала сколько, разорвал одеяло пены, взял меня на руки и понес…

Моя третья радость.

В нашем Уставе бесцветной кровью записаны две фразы. Они горят в огне Везувия, зарастают травой на склонах гор, стелются волнами Эгейского моря. Они зарифмованы в крови смертных, поднимаются к небу узорами дыма от погребальных костров. Только две фразы, одно положение.

Мы, олимпийцы, обязуемся быть счастливы. Во что бы то ни стало.

— А ведь я к тебе по делу.

Неутомимый парад мышц, идеал ярости наконец слегка утомился. И тут же смог думать о чем-то, кроме меня.

— Неужели?

— Да, я по делу. Над нами нависла опасность.

— Что ты говоришь, какая над нами может нависнуть опасность?

— Единственная. Что все откроется.

Я откровенно рассмеялась.

— Не смейся. Я целый день хочу сюда. Я с рассвета дожидаюсь, когда же над Этной появится дымок. Дымок над Этной — сигнал для меня. Значит, ты одна, значит можно. Я придумываю каскады убийственных ударов — и вспоминаю тебя. Я выбираю новое оружие, а передо мной твоя улыбка. К тому же нельзя улучшать клинок, когда стыдишься смотреть в глаза мастеру-оружейнику. В результате войны становятся менее кровопролитными, а это ужасно. Но виновата ты.

Необузданная ярость всегда стремилась к любви.

— Не смейся. Я боюсь подумать, что наши встречи завтра прервутся еще лет на десять. Ты чувствуешь сочетание: я — и боюсь!

— Это невозможно.

— Почти невозможно. Я — боюсь. Это уничтожает каноны. Но я боюсь, что все прекратится из-за ерунды.

— Послушай, Марсик, ну что ты, ну что с тобой…

Мой возлюбленный истерик. Это мне давно известно.

— В Трое был царь Лаомедонт. Знаешь? Теперь там царем Приам, сын Лаомедонта, последний выживший и все такое…

— Из ума выживший?

— Нет! — я уловила досаду. — Это же великая история, я закрутил такую войну… Ничем не интересуешься!

— Да знаю я, знаю. Геракл взял Трою. Кто ж не знает?

— Теперь там царем Приам. И у царя Приама есть дочь.

— О?

— Кассандра.

— Такая светловолосая красавица, очень отдаленно на меня похожа?

— Нет.

— Непохожа?!

— Вообще не красавица. Не похожа даже на Артемиду.

— У-у… Ну откуда же мне ее знать, Марсик?

— Ты-то ее не знаешь. Зато она про тебя знает все.

— Ах, я так популярна… Ты слышал, что в засекреченном рейтинге я на втором месте?

— Извини, я слышал, что на третьем. На втором месте я.

— Марсик… — протянула я укоризненно.

— Эта девчонка рассказывает — внимание! — она рассказывает смертным истории, будто Арес и Афродита… — Эффектная пауза.

— Да-а?! — удовлетворенно откликнулась я.

— Пока Гефеста нет дома… — Пауза.

— Именно!

— Занимаются какой-то сумасшедшей любовью…

А здесь-то пауза зачем? Вроде все.

— Ну? Прекрасная легенда.

— А Гефест тем временем догадывается и сооружает некую хитроумную сеть из тончайшего железа, дабы та сеть упала сверху на любовников и сковала их. Покуда прочие олимпийцы не потешатся их дурацким видом.

Я инстинктивно взглянула на потолок.

— Ты представляешь, если твоему мужу дать эту идею?

Я представляю. Он ничего не замечает, он такое же совершенство, как мы, только нам непонятное: целыми днями у него в голове кузница по наковальне — шарах! — или наковальня по кузнице, как правильно? Да все равно: шарах, шарах!! Его надо водить за руку, он же еще и хромает, объяснять элементарное… Но если ему указать, что надо сделать, — о, сеть получится така-а-ая! И обнаружить ее заранее шансов не будет даже у Гермеса.

— Жаль, что Гефест не свингер… — роняю я задумчиво.

— Кто?

— Гефест.

— Нет. Кто Гефест? Что это ты сказала?

— А, это одна из моих разработок. Идея на будущее. Пока не обращай внимания, Марсик.

— У тебя разработка? На будущее?

Мне положено быть беспечной. И я беспечна.

Но каждый из двенадцати стремится перевернуть мир по-своему.

— Не смейся. Может быть, у нас будет сын, озорной малыш, и он мне поможет.

— Ребенок?

— Марсик… Но это же будет мой сын!

Он ушел стремительно и страстно, все его движения — натиск, атака, штурм. Он врывается и мчится, никогда ничего не делает спокойно, хотя спешить ему некуда. Он боится быть смешным, потому что любит быть неотразимым.

Я пообещала что-нибудь придумать.

А придумывать в общем-то нечего. Все уже придумано.

— Радуйся, ворюга!

— Привет, развратница!

— Слушай, здесь надо убрать кроваво-красные цветы. Пришли кого-то, а?

— Да поскорее-поскорее…

— Ты лучше всех! Ты еще не продал свои сандалии?

— Некому. Все в курсе.

Полная противоположность! Впрочем, все мы здесь противоположны друг другу.

Все, что Гермес за ночь умудряется стянуть, он за день тут же умудряется продать. Самое поразительное, что половину из проданного он тут же умудряется украсть обратно. Понять это не дано никому, причем загадка, во-первых, каким чудом совершается очередной кругооборот, а во-вторых, зачем ему это надо, ведь личные блага одного из двенадцати увеличить невозможно. Гермес заявляет, будто таким образом доказывает абстрактный закон высшей математики. А высшую математику он придумал для развлечения.

— Слушай, и найди мне Фебби, а?

— Он разве не у себя?

— Не видно, не слышно.

— Ни на Парнасе, ни на Делосе?

— Вне пределов досягаемости.

— Значит, песни поет где-нибудь с рыбаками. Ну, хайре, хайре…

И его голос плеснул волной к югу от Кипра.

— Меркури, я тебя люблю!

— Что еще?

— Я тебя сильно утруждаю?

— Ты самая капризная. Но я привык.

— Слушай, сколько было кроваво-красных цветов?

Гермес думал полмгновенья.

— Двести девяносто три.

— Спасибо, Меркури. Ты действительно лучше всех.

— Я тебя тоже люблю, Венчик. Но если хочешь увидеть Фебби сегодня, больше меня не отвлекай. Я улетел.

— Ветер в ноги, милый!

И его голос затерялся в песках Египта.

Мерзавец Марсик разлюбил меня еще на два цветка…

Выйдя из спальни, я с изумлением обнаружила серебряный лук. И тотчас услышала восемь нот в исполнении Эрато.

— Госпожа, простите меня.

— Ты кстати.

— Девочки знают, что я вам ближе, и просили поинтересоваться, когда вернется наш хозяин?

— Что-что? — переспросила я, глядя на серебряный лук.

— Ну… — она смутилась. — Клио говорит, что он у вас.

— По крайней мере, в спальне и в ванной его нет. Так-так… И в атриуме нет.

— Посмотрите в саду, — посоветовала Эрато.

Легко сказать посмотрите. У меня сад на пол-острова. Ну ладно…

— Феб-би-и!.. — пропела я как можно мелодичней.

Сад любви не ответил.

— Фе-еб-би-и… — я изменила тональность. Он же псих: пока я не попаду в его мелодию, не выйдет. А если сфальшивлю, вообще не придет. — Фе-э-бби-и!..

Аполлон стоял на лужайке, ничего не видел, никого не слышал. Сейчас он творил, то есть был категорически недоступен для Гермеса.

Я благоговейно обошла его гармоничную фигуру, основанную на идеальных пропорциях. Любой вопрос, любое сообщение вне акта творчества, производимого здесь и сейчас, были бы жестоким оскорблением златокудрого.

— Это тебе подарок, — тихо сказал он.

Перед ним возвышалась бесформенная золотая глыба с меня ростом.

— Будет, — добавил он.

— Ты посвятил мне уже одиннадцать статуй, — осторожно напомнила я.

При всей его душевной тонкости даже чуть-чуть обидеть в нем скульптора — это, знаете ли… Марсику не пожелаешь!

— Я помню. Но эта будет лучшая.

— Я просто к тому, что, может, пора уже открыть их людям…

— Рано.

Он отрешенно созерцал грядущий шедевр, после чего повернулся и совсем другим, нормальным голосом спросил:

— Мои девки меня не искали?

— А как же. Свистнуть без тебя боятся.

— Между прочим, любопытная новость. Я, оказывается, в негласном рейтинге на втором месте. Ты на третьем.

Я не стала спорить.

— Волшебная сила искусства. Потрясающая, магическая… Как угодно назови, а не передашь того, что живет во мне: ледяной огонь творчества, бурное блаженство художника, молниеносный покой спускающего тетиву.

— С молниеносным ты бы поаккуратней…

— Да, ты права. — Он озабоченно посмотрел по сторонам, вверх, вниз и демонстративно развел руками: — Я не хотел сказать ничего дурного. Слово «молниеносный» употреблено исключительно как метафора, в целях художественной передачи образа. Отношение к слову «молния» косвенное, производное. Случайное.

— Не нервничай, отец тебя любит.

Он одарил меня лучистым взором. Мы наслаждаемся друг другом. Мы не можем быть любовниками — дело не в родственных связях, братец-сестричка, кому они мешают, дело не в Гефесте, не в Аресе, не в музах-подружках — просто небо не выдержит соединения двух совершенств.

Мы вдвоем, он восхищает меня, я прикасаюсь к его телу и ничего не чувствую. Мы привыкли.

Больше половины его песен посвящено мне.

— Фебби, тебе знакомо имя — Кассандра?

— Кассандра? Она очень талантлива.

— Она пророчица?

— Пророчица? Чего вдруг? Пророки — Тиресий, Калхант… Амфиарай. Она автор.

— Кто-кто?

— Кассандра.

— Нет, что это ты сказал за слово? Кто Кассандра?

— Это одна из моих разработок. Идея на будущее. Не обращай внимания.

— Фебби, хороший мой, я не буду обращать внимания, только прошу тебя, сделай так, чтобы ее никто никогда не слушал.

— А я? Кого мне слушать — вечно собственную музыку? Мне надоело переделывать свои мифы и посвящать самому себе гимны.

— А девочки?

— Девочки — это я и есть.

— А этот твой? Автор?

— Автор — это смертный, который сумеет мне быть интересен.

— Но она — женщина!

— Я же сказал, она очень талантлива. Поэтому она принадлежит мне.

— Фебби, никто не спорит, но ты ведь можешь сделать так, чтобы ей не верили?

Аполлон удивился.

— Зачем? Ей и так никто не верит.

Он поправил фиговый листок, огляделся и спросил:

— Ты не видала мой лук?

 

Эписодий второй:

Египет и Палестина

— Ну, говори, — потребовал Рамзес, — кто вор, кто это, как его зовут?

— Это я, — ответил пришедший, — меня зовут Ба-Кхен-ну-ф.

И почудился Рамзесу в сказанных словах такой дикий вызов, что первым побуждением его было — бросить дерзкого крокодилам. Но всплеск ярости прошел и остался в далекой молодости, повелитель стал думать и понял: протест направлен не против него. Он и сам бросал точно такой же вызов безответной пустоте жизни, вызов был в этой его присказке, в перебивании имен на колоннах храма Ипет-Су. И он сказал:

— Тебе хотелось развернуться и убежать, спрятаться, когда ты шел сюда?

— Да, о Великий Дом.

— Почему же ты этого не сделал?

Ба знал, что надо очень верно ответить. Ответ не находился.

Но Рамзес уже принял решение.

— Я обещал тебя наградить, и я сдержу обещание. Я обещал тебя наказать, и это обещание я сдержу тоже. Ты смел и хитер — я хочу это использовать. Ты легко преступаешь любые заветы, тебя не пугает кара — я хочу использовать и это. Может быть, ты смирился с тем, что не видать тебе ни прекрасного Аментета, ни полей Иалу?

И снова Ба знал, что надо верно ответить. Он должен ответить честно, но ведь нет честного ответа самому себе: смирился он с пастью Сетха или нет?

— Я готов с благодарностью принять свою судьбу от тебя, — сказал Ба-Кхенну-ф, забыв добавить «о Великий Дом».

— Нет! Раз ты такой умный, посоветуй мне, что с тобой делать.

Дерзость, не бояться дерзости…

— О Великий Дом! Ты желаешь наградить, назначь меня своим советником, распорядителем, и ты не пожалеешь: я буду верен тебе, как никто в твоей стране. Ты желаешь наказать, заставь меня вернуть тебе взятые в твоей сокровищнице полторы тысячи дебенов, но дай на это год — я верну вдвое. Смелость и хитрость мои принадлежат тебе…

— Этого не будет, — оборвал Великий Дом, — будет другое.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Но сначала ты покажешь, как проникал в хранилище.

— Ты будешь ночевать здесь.

Так сказал Рамзес Второй Великий после того, как увидел вынимающийся при помощи особого рычага камень.

— Ты должен провести здесь ночь. Это твое наказание.

Ба молча протиснулся в темную дыру. Стражи установили камень на место.

Со дня смерти брата Ба-Кхенну-ф не чувствовал такой безошибочной разумности, исходящей не от него, а от другого человека.

А Рамзес много думал ночью. Обычно жены-наложницы избавляли его от мыслей о Нефертари, но сегодня у них не получилось. Рамзес знал, что в сей миг тот человек думает о своем убитом брате. Загадочным образом это как-то связывалось с Нефертари. Вору-злодею-преступнику на вид около двадцати. Когда Нефертари было двадцать, впереди сияла тысяча ночей вместе. А теперь — десять тысяч ночей позади.

И в середине десять тысяч первой ночи Рамзес Великий догадался, чем пожертвовал молодой храбрец, придя к нему во дворец. Неизвестностью! А это все, что у вора есть… вернее, все, что у вора было.

Они двое сообщники. Как странно, правда? Между ними, и в то же время против обоих — остальной мир. Он ждет действий.

О Ра-мзес-мери-Амон-Ра-хек-Маат, способен ли ты сдвинуть пески и погнать их на север? Или все ограничится личной доблестью и громадными статуями?

Когда Ба шел во дворец, когда выбирал безумный шаг, преодолевая слабость, им владело обаяние правителя, запечатленное в статуях и монументах. Он, конечно, знал, что Рамзес правит тридцать лет, но вопреки знанию ожидал увидеть знакомого молодого красавца, самолюбивого, возвышающегося, стремительного и притягательного. А увидел погруженного в себя мудреца, выбрасывающего людям готовые решения. И Ба-Кхенну-ф растерялся. Ему показалось, что пятидесятилетнему Рамзесу он ни к чему.

Ночью Ба пытался угадать, осталась ли стража у заветного камня. Почему-то он был убежден, что стража ушла.

Утро.

— Теперь награда. Но в ней есть и наказание.

Ранним утром хозяин Черной Земли вновь говорил с ним один на один.

— Ты будешь моим советником. Не главным, единственным. Других советников у меня нет, мне они ни к чему. Ты будешь тайным воплощением моей воли. Ты будешь воплощением Кемт… Но — за пределами страны.

Рамзес Великий пристально поглядел на Ба-Кхенну-фа. Ба не отвел глаза, не опустил взор. Для подавляющего большинства жителей Кемт покинуть страну было страшнее смерти. Смерть на чужбине лишала погребальных обрядов и, значит, будущего — вожделенного необъятного будущего на полях Иалу, которое трудно представить, но ради которого, собственно, и стоит терпеть жизнь. Великий Дом нашел, как использовать его отверженность.

— Это прекрасная награда, — сказал Ба.

— Ты ненормальный, жизнь-здоровье-сила, — произнес Рамзес и утвердительно кивнул. Мол, да-да, все так, все как задумано.

— В этом моя сила, — ответил Ба.

— Идем.

Рамзес повел его в сад. Стражи-азиаты замерли в отдалении.

— Раз ты знаешь тайные имена Великого Дома, ты должен знать и расположение нашей страны.

— Да, Великий Дом.

Рамзес отломал у ближайшей пальмы длинный кусок коры и провел в земле борозду.

— Вот Хапи. Хапи — это и есть Кемт.

В верхней части он увенчал борозду небольшим треугольником и внутри нарисовал несколько тонких линий.

— Это наша дельта. Здесь, справа, Ра восходит. Здесь, слева, заходит. На юге — Нубия. Там, на юге, все хорошо. Золото добывается, на памяти одного поколения надо один раз послать войско — и снова все хорошо. Нубийцы воины еще хуже, чем мы.

Ба вопросительно посмотрел на Рамзеса.

— Сыны Кемт плохие воины, советник. Я понял это давно. Это моя тайна.

Кора пальмы заостренным концом уткнулась на полшага выше борозды, обозначающей реку Хапи.

— Вот тут воины средние.

И на целый шаг выше и левее треугольничка дельты.

— А где-то здесь, советник, прячутся настоящие воины.

— Если они настоящие, то почему прячутся?

— Мне кажется, их еще очень мало. А может, они и не прячутся, просто мы о них ничего не знаем.

— До сих пор Черная Земля лишь однажды встретилась с настоящей силой, — позволил себе сказать Ба.

Рамзес одобрительно кивнул.

— Ты избавлен от страха, советник. Ты вновь способен думать. Мне кажется, долина реки делает людей слабыми. Пожив в дельте, страшные гиксосы превратились в свиней, которых изгнал даже Яхмос, жизнь-здоровье-сила.

Кора пальмы указала чуть выше и чуть правее дельты.

— Вот здесь нужно создать заслон между нами и хеттами. Поселение людей, которые не будут слабеть от близости — Хапи. Пусть они будут не так умны, но пусть хетты сначала воюют с ними.

Ба молчал.

— Пусть они отличаются от Кемт, но всегда помнят свое происхождение и родство с нами. Ты понимаешь?

Ба неопределенно покачал головой.

Губы Рамзеса изогнулись угрожающе-недовольно:

— Ты не понимаешь?

— Я думаю, — ответил Ба.

* * *

— Великий Дом, жизнь-здоровье-сила, дал тебе на раздумья десять дней. Сегодня пятый день.

Мес-Су, личный телохранитель Ба-Кхенну-фа, смотрел на него тяжелым темным взглядом.

— Не бойся, я не собираюсь бежать. У меня будет что сказать, когда придет время.

«Я жалую тебе лучшего охранника! — такими были слова Рамзеса пять дней назад. — Однажды он один дрался против тринадцати нубийцев.»

«И победил», — произнес Ба, низко склонив голову.

Если судить по слухам и по тяжеленному взгляду, среди азиатов Рамзеса Мес-Су был, похоже, действительно самым страшным. Зачем он ходил повсюду с Ба? С одной стороны, это, безусловно, отгоняло дурные мысли у чати и других приближенных, у жрецов Амона-Ра, например. Но… Впрочем, в любом случае Ба не собирался бежать.

Поначалу Мес-Су нависал бдительной молчаливой тенью. Он просыпался раньше Ба, а засыпал позже. Ба пытался заговорить с ним, но не находил слов и соглашался с тишиной. И от неожиданности что-то перевернулось, когда за спиной Ба вдруг услышал:

— Где ты добыл руку?

Ба ответил:

— Я переправился на западный берег, в город мертвецов.

— Ты убил человека, чтобы забрать его руку?

— Нет. Я не убийца. Тот человек уже был мертв.

— Но кто из богов приставил ее к твоему телу?

— Ты не понимаешь. Я отрезал руку у мертвого, завернул в покрывало и взял ее с собой в храм Хатхур.

— Ты вызвал гнев ушедшего.

— Пусть.

— И ты спокоен? — с тревогой сказал Мес-Су.

После этого случая они стали разговаривать. Мес-Су был старше на четыре года, он успел приобрести боевой опыт на юге. Топор в его руках летал соколом, да и без топора он умел многое. Мечтал он о новом Кадеше и сокрушался, что знаменитая битва произошла до его рождения. Люди для него представляли собой объект атаки, исконных жителей Кемт следовало защищать, но трудно было уважать из-за их слабости. При всем том Мес-Су имел странное для Ба стремление жить правильно. Ему требовались законы, четкие, недвусмысленные, любая спорность смущала и расстраивала, хотя разглядеть смущение было почти невозможно.

Прошло еще пару дней, прежде чем Мес-Су спросил, так же внезапно, среди тишины:

— Неужели ты убил брата?

Ба-Кхенну-ф ничего не ответил.

И только вечером Ба вдруг начал кричать, размахивая руками, чуть ли не бросаясь душить эту груду мышц, о том, что он не убивал брата, он не убийца, брат взял с него клятву, ужасную и глупую, прожить за двоих, отомстить Сетху, настичь Сетха, разорвать ему пасть изнутри…

Мес-Су не настаивал и даже не сопротивлялся, когда Ба грубо хватал его за одежду. Он подождал, пока Ба успокоится, и рассказал что у него тоже есть брат, они совсем разные, и Мес-Су опасается, что из-за брата он может когда-нибудь сделаться ненужным Великому Дому.

— Почему?

— Мой брат с отступниками, — выговорил Мес-Су с трудом.

— С какими еще отступниками? — удивился Ба.

— Он главный отступник.

Мес-Су вскочил, осознав, что проговорился. У него вырвалось:

— Это единственное, чего Великий Дом не знал обо мне!

Тогда Ба-Кхенну-ф прикрыл глаза и произнес:

— Мой брат был мудрее меня. И все, что я делал до того, как пришел сюда, я делал ради него. Ты храбрец, Мес-Су, но ты боишься таких вещей…

Ба лежал, Мес-Су стоял над ним, сжав огромные кулаки.

— Ты не должен стыдиться или бояться своего брата. Тем более что ты не сказал мне, кто он. Что такое отступник?

— Солнцепоклонник, — с неприязнью выдавил из себя Мес-Су.

— Слуга Атона? — переспросил Ба.

А еще через день Мес-Су согласился познакомить Ба-Кхенну-фа со своим отверженным братом.

Со времен Эхнатона, Аменхотепа IV, проклятого правителя Черной Земли, прошло около сотни разливов, около сотни посевов и около сотни жатв. Его не следовало помнить. Его нужно было забыть.

Как он мог?!

«Ты в моем сердце… Ты — единственный, только ты создаешь тысячи и тысячи существ… Ты создал каждого человека равным брату его… [47]Подлинный текст молитвы в честь бога Атона.
»

А Пта, Тот, Себек, Хатхур, Гор, Сехмет, Анубис?! А Осирис, Изида, Шу, Тефнут, Амон-Ра?! А многие, многие еще? А жрецы их всех?!!!

Храмы Ипет-Рес и Ипет-Су, величественные, прекрасные, — ни к чему? Немыслимо! Но так сказал Великий Дом. Он не побоялся превратиться в ругательство для потомков. Ба чувствовал общность.

Эхнатон выглядел уродцем в тех настенных рельефах, что не успели уничтожить. Обладатель тонких ручек и узкого, нечеловеческого лица встал один против всех, шутка ли — против Амона-Ра… да против всех. И тогда солнце протянуло к нему ласковые лучи! Ба хотелось чувствовать общность.

Аменхотеп IV, угодный Атону, сотворил чудо смелости. Даже дерзкий Ба был не в состоянии представить себе его душу. Возможно, Аб-Кхенну-ф постиг бы… Кем надо быть, откуда явиться, чтобы объявить поход низложения богов? И сказать: «Это ненастоящее. Настоящее — вот».

Эхнатон бросил дворцы, покинул города. Он построил новый город в пустыне, из ничего. Должно быть, прекраснейший город — Ахетатон. Ба бродил по развалинам. Вместо угрожающих звериных голов солнце тянуло руки, но встречало пролом в стене.

Тогда, в Ахетатоне, среди того, что осталось, в пустоте и безмолвии, Ба поймал редкое ощущение. Пожалуй, точнее всего это можно определить как аромат истового счастья. Аромат тонкий и исчезающий. Тем притягательней он и острее…

Ба показалось, что изгиб губ выражал насмешку.

— Ты нашел ответ на вопрос, над которым я бился всю жизнь?

— Да, о Великий Дом.

И снова они пошли в сад. Рамзес воспроизвел длинную борозду с треугольником наверху.

— Говори.

— Известно ли тебе, о Великий Дом, что у твоего верного Мес-Су есть брат?

— В стране Кемт у всех есть братья и сестры.

— Известно ли тебе, о Великий Дом, что в стране Кемт по-прежнему есть люди, которые верят в бога Атона? И в то, что он один?

— Солнцепоклонники, — презрительно бросил Великий Дом. — Дальше.

— Известно ли тебе, о Великий Дом, кто брат твоего верного Мес-Су?

— Солнцепоклонник, — предположил Рамзес. — Их особенно много среди потомков гиксосов. Зачем ты выдаешь тайну Мес-Су? Он все равно незаменимый боец. От тебя мне нужен ответ на вопрос.

— Это начало ответа, о Великий Дом.

И Ба-Кхенну-ф замолчал.

Гиксосы вторглись в дельту очень давно. Они на пятьсот лет опередили Рамзеса, в этом им повезло. Прежде чем их прогнали, Хапи успел разлиться полторы сотни раз. Но прогнали не всех: Яхмос победил вождей и отобрал власть над севером, однако тысячи осевших, занимавших подчиненное положение азиатов лишь поменяли хозяев. Будучи чужими, тем паче проигравшими, они хочешь не хочешь исполняли роль жителей второго сорта. Черная Земля, долина реки все равно кормила лучше любого другого места, они не спешили за единоплеменниками. Азиаты в дельте да еще нубийцы на юге были в Кемт своими чужаками.

Когда Эхнатон перевернул представления, ему понадобились люди, которым нечего терять. Эхнатон никого не искал. Он светил наподобие бога Атона, ни о чем не думая, непрерывно радуясь, и люди, которым было нечего терять, и люди, которые не боялись терять, сами шли на свет. Гиксосы, наполовину переставшие быть гиксосами, забывшие прошлое, восприняли учение Эхнатона глубже и быстрее. Им ведь не приходилось отвергать для этого тысячелетние традиции, им не приходилось выбирать между жрецами Ра-Херу-Кхути, Осириса, Изиды — и одним божественным сыном.

Коренные жители Кемт рассказывали о жене Эхнатона, сирийке Нефертити, похабные анекдоты. Для азиатов она была прекраснейшей, лучше их лучших любовниц, и то, что она сирийка, выглядело неоспоримым достоинством.

После смерти Эхнатона, Нефертити и их дочерей, после разгрома нового культа жрецами старого мира немногие сохранили верность истине. Ахетатон начал пустеть. Соколо-львиные, шакалисто-крокодильи образы сожрали прекрасный лик Нефертити, юный Тутанхатон был вынужден сменить имя на Тутанхамон.

Но те, кому раньше нечего было терять, теперь не захотели терять Атона.

«Ты — единственный бог, не имеющий себе равных! Ты сотворил землю по велению сердца своего, ты единый и единственный!»

— Говори, — приказал Рамзес.

— Брат Мес-Су не простой солнцепоклонник. Он верховный жрец для них, он носит звание Атон-Рон. Я видел его и говорил с ним.

— Они так же грязны и противны?

— Да, они нищие, о Великий Дом. Но они едины и в них есть сила.

— Какая же у них может быть сила, советник?

— Внутренняя, о Великий Дом.

— Эхнатон тебе в мумию! Какая глупость! Ты обобрал мою сокровищницу, ты оскорбил древнего Хуфу, ты обманул храм Хатхур, и ты защищаешь передо мной проклятого отступника, жизнь-здоровье-сила!

— Я стремлюсь найти правду и подарить ее тебе, о Великий Дом. Только так я могу искупить свои прегрешения.

— И я все это слушаю!

Гневный взгляд устремился на Ба, правая нога повелителя ударила начертанный на земле треугольник дельты.

— Говори!

— Слуги Атона — единственные в стране люди, объединенные идеей, ради утверждения которой они не побоятся выйти из долины Хапи. Для всех здесь покинуть Кемт — ужас. Слуги Атона словно придуманы для того, чтобы преградить путь хеттам. И прочим, кого ты приказал мне опасаться. Большей частью они азиаты, но тут, — Ба ткнул себя пальцем в лоб, а потом в грудь, — тут они дети Эхнатона.

— Это хуже дикарей.

— Это то, что нам надо, — твердо сказал Ба.

Внутренний дворик, полдень. Вода поймана в ловушку, ее задача охлаждать тело и успокаивать душу. Вода тоже рабыня Великого Дома.

Мес-Су и Ба-Кхенну-ф. Кто подслушал их речь, кто унес с собой слова? Никто. Откуда же они стали известны целому миру?

— А ты правда убил недавно свободного жителя Кемт?

— Нет. Я не убийца, — повторил Мес-Су сказанное ранее Ба-Кхенну-фом.

— А что тебе крикнул тот бородач?

— Что?

— Он закричал: «Кто поставил тебя начальником или судьей между нами? Или ты убьешь меня, как того свободного?»

— Это когда я разнимал драку стражников?

— Да.

— Обо мне слышали многие… Смотри, смотри! Куст горит!

— Это все солнце.

— Никогда не видел, чтобы во дворце горел куст.

Они молча наблюдали, как сам собой вспыхнувший огонь пожирает сухие колючие ветки.

— Послушай, — сказал Ба, — ты знаешь, что на севере, не так далеко отсюда, есть хорошая и большая земля?

Мес-Су снял обувь и вытряхивал камешки, глядя на огонь.

— Там не надо доить коров, потому что молоко хранится в озерах. Там растут медовые цветы, дарующие радость.

— Я знаю, что мое племя когда-то пришло оттуда в долину Хапи, спасаясь от голода.

— Это не та земля. В той земле живут хананеи, амореи, ферезеи, евеи, иевусеи… А за ними — хетты.

— Хетты живут далеко, за Кадешом.

— Хочешь возглавить поход, который будет больше Кадеша?

— Кто я, чтобы вести великий поход?

Куст догорел.

— Я пойду с тобой, — сказал Ба. — Хочешь, поспорим: когда ты возглавишь великий поход, твой брат совершит служение богу.

— Какому богу?

— Существующему богу.

— Я не понимаю тебя.

Ба усмехнулся.

— А понимать и не надо. Мы придем к ним в общину, и ты должен сказать: «Единственный бог Атон протянул ко мне свои пальцы. И я увидел, что делается со слугами Атона в стране Кемт». Ты должен сказать: «Я выведу вас, всех-всех, от угнетения и бесславия в землю хананеев, амореев… и так далее. Эта земля прекрасна!» Так должен сказать ты.

Мес-Су, не двигаясь, глядел в то место, где еще недавно был куст.

— Они послушают тебя. Ты возьмешь брата, и вы отправитесь во дворец. И Великий Дом отпустит вас. И когда пойдете — пойдете не с пустыми руками.

Ба повернулся к воину:

— И знаешь, чья это воля, Мес-Су? Это воля Великого Дома, жизнь-здоровье-сила!

— А если они не поверят мне? Если скажут: «Не явился тебе бог Атон»?

— Что это в руке у тебя?

Мес-Су по привычке держал руку на боевом топоре.

— Ты же обращаешься с ним, как фокусник. Ты можешь заставить его летать соколом или броситься змеей, можешь превратить воду в кровь… Вот кровь превращать в воду сложнее.

— Я не умею говорить… Я тяжело говорю и косноязычен.

— Не бойся. Я буду с тобой и научу тебя, что говорить.

— Я взмолюсь… — тихо сказал Мес-Су. — Я попрошу: «О Великий Дом, пошли другого, кого можешь послать!»

Ба разозлился: да имей он этакие мышцы, этакую выучку… А прирожденный воин боится стать первым! Ба хлопнул себя ладонями по бедрам и крикнул:

— Разве нет у тебя брата?! У тебя есть Атон-Рон, и я знаю, как он может говорить! Он-то возрадуется в сердце своем. Ты все ему расскажешь, а я буду рядом с тобой и рядом с ним, и буду учить вас, что вам делать.

Мес-Су слушал, склонив голову.

— Он будет говорить к людям вместо тебя, — продолжал Ба, — он будет твоей речью, а ты… ты будешь ему вместо Великого Дома. Так хочет Великий Дом. А потому опусти руку на свой топор, и идем.

И пересказал Мес-Су брату своему все слова.

И пошли Мес-Су с братом Атон-Роном, и собрали старейших последователей Атона из разных общин — как жителей Кемт, так и бородатых азиатов.

И пересказал Атон-Рон все слова, которые единственный бог Атон вложил в сердце Мес-Су. И превратил Мес-Су топор свой и в сокола, и в змею… А воду превратил в кровь — как умел.

И поверил народ. И услышали, что бог Атон посетил своих слуг, и увидел страдания их, и преклонились они и поклонились.

После чего Мес-Су и Атон-Рон отправились к Великому Дому.

* * *

В Черной Земле от дельты до Элефантины встречало восходы и провожало закаты около девяти миллионов человек. Для узенькой полосы между двумя пустынями, для жизни, привязанной к реке и ее капризам, к таянию снегов на африканских вершинах, где рождается Хапи, это — много. Когда людей так много, может нагрянуть голод, а может и эпидемия. Поэтому вывести часть чрезмерного населения, да еще солнцепоклонников, скрытых противников власти, — идея была хороша.

Слуг Атона набралось куда больше, нежели предполагал Рамзес. Да и Ба не ожидал, что их окажется почти шестьсот тысяч.

Два года готовилось выступление на новые земли. За это время у слуг Атона появились свои легенды. Под конец, когда день выступления по разным причинам откладывался, уже возбужденные будущим, они решили, что Великий Дом не желает их отпустить. Как водится, забыв, что прежде и мыслей подобных не было.

Ба-Кхенну-ф придумал объявить, что Мес-Су уже восемьдесят лет, а он все не стареет. Между тем молодой Мес-Су был занят тем, что пытался превратить солнцепоклонников в боеспособную армию. Это оказалось потруднее, чем топор в сокола, но количество позволяло надеяться, что перед хеттами встанет серьезный заслон. Поверив в возраст Мес-Су, люди стали спрашивать его об отце Рамзеса — Сети Первом, а поскольку ничего дельного он ответить не мог, слуги Атона додумали возраст его брату. И уж Атон-Рон рассказал им даже об Эхнатоне.

Год выступления был вообще не слишком хорошим для Черной Земли. Сильнейший град побил посевы льна и ячменя; прокатилось очередное нашествие саранчи и песьих мух; очередной, но особенно сильный падеж скота; пыльные бури бросались на города чаще обычного. И, главное, тяжко заболел сын Рамзеса. Жрецы обещали выздоровление, устраивали шествия в честь Ра, в честь обожествленного Имхотепа, древнего лекаря и архитектора, но Рамзес не сомневался, что сын, первенец, умрет. У него было свыше пятидесяти детей, масса жен, толпа наложниц, а он вспоминал, как другие жрецы некогда обещали выздоровление единственной настоящей любви — Нефертари, и он был так глуп и так хотел чуда, что осмеливался верить. И говорил ей: «Скоро мы с тобой…» Вместо того, чтобы откладывать в памяти каждую черточку и каждый миг.

Первая колония в истории человечества, первый шаг. Впереди пустыня. Она ждет.

— Что ты больше всего любишь в жизни, советник? — спросил Рамзес Великий.

— Вино и женщин.

— Любых женщин?

— Красивых! Вино — лучшее.

— И если я скажу, что дам тебе здесь лучшего вина и красивых женщин, неужели ты после всего останешься?

— Без сомнения.

Рамзес грустно покачал головой.

— Нет. Теперь ты уже не сможешь остановиться.

* * *

Главное — не забыть вернуться. Каждое утро, просыпаясь, первым делом Ба-Кхенну-ф напоминал себе, что главное — вернуться.

Несмотря на все старания Мес-Су они не слишком-то походили на войско.

Ты не имеешь права возвращаться, пока эта оборванная, бестолковая толпа не станет народом.

Раньше Ба никогда не хотелось видеть Хапи. Река просто была рядом, вечно поблизости, несла мутные однообразные воды. А теперь даже опасность, исходящая от крокодилов, вспоминалась с нежностью.

В этом походе все складывалось не так, каждый день что-то обязательно отклонялось от намеченного плана.

Из-за огромного количества идущих они не могли сразу обосноваться на новых землях. В новых землях текли мед и молоко (Ба сам уже почти верил в это), а они ушли вправо, в синайскую гористую пустыню. «Почему?» — спрашивали люди, и получали туман вместо ответа. Ответ был: если несколько сотен тысяч придут на север прямо из Кемт, хетты воспримут это не как переселение племен, а как наступление. И война явится неотвратимо. Преждевременно.

На горизонте маячили колесницы Великого Дома, слуги Атона боялись их и осаждали Мес-Су с Атон-Роном паническими всхлипами:

«Они идут за нами!»

«Разве нет обряда погребения в стране Кемт, что мы пришли умирать в пустыню?»

«Что ты сделал с нами?! Что же ты сделал с нами?!»

Толпа не сомневалась: Великий Дом не желает отпускать их, они обречены на уничтожение… и прочие бредни. А Ба-Кхенну-ф не мог надивиться уверенности и мужеству Рамзеса, который решился на такой риск: ведь не догнать стремились боевые колесницы, чего там их догонять, а преградить дорогу назад. Ба представлял кошмар дельты: шестисоттысячная лавина разворачивается и беспорядочно катится на Кемт, и теперь, собранная воедино, она сила, не то, что прежде… Рамзес учитывал такой поворот событий, и при колесницах находился он сам, уже немолодой, оставивший дворец. Так что согласие свое он дал Ба не от беспечности.

Однажды вечером, на привале, Ба услыхал, как девушка пела песню. Она, очевидно, сочинила ее недавно, может, даже придумывала на ходу. В песне рассказывалось, как Великий Дом не захотел отпустить беглецов, как их притесняли, как Мес-Су пригрозил Великому Дому и всей стране Кемт, и как бог Атон послал на Кемт несчастья… Ба содрогнулся, когда девушка чистым голосом пропела яростные слова о том, что старшего сына у Рамзеса отобрала не болезнь, а бог Атон.

На какой-то миг он потерял самообладание, ярость охватила его. И все же Ба не наделал глупостей. Он стал думать и объяснил себе: ложь понятней правды. Ложь легче и добрей. Он припомнил собственную жизнь, три сумасшедших самостоятельных года без брата. Если не врать хотя бы самому себе, перед тобой неминуемо вырастет пирамида Хуфу. А вступить в нее, не повернуть, способны единицы.

Что же получается?..

Когда на разбивших привал впереди набрела банда гиксоса Амалика, Мес-Су даже не поспел начать сражение. Амалик неосмотрительно убил пару десятков переселенцев и погиб, не узнав, что произошло. Его разбойников, потрясавших копьями, стаскивали с лошадей сразу 20–30 невооруженных и раздирали на части. Это не было боем, и Мес-Су выглядел растерянным. Но на третий день не видавшие побоища передавали друг другу подробности великой битвы.

Построить город на пустом месте можно, лишь выдумав его. Воспитать героев можно, лишь внушив им, что они герои.

Как надоело Ба просыпаться в пыли! Как надоело изо дня в день питаться слезами тамарискового кустарника! В Кемт не знали о них и не слыхали, а Ба заведомо разведал у торговцев сонными травами. В это время года тамариск имел свойство плакать частыми каплями, которые загустевали на листьях. Их можно было варить, можно было хранить, их следовало собирать с утра, и они были очень вкусны, если не глотать только их — восход за восходом, и утром, и вечером, и днем, и ночью.

Переселенцы не сомневались, что тамарисковая трапеза посреди голодного Синая создана специально для них всемогущим заботливым Атоном. В некотором смысле так оно и было: бог Атон есть солнце, а без солнца тамариск, как и любой куст, не рос бы. И любой плод в природе существует лишь для того, кто его сорвет.

«Они спрашивают, что требует от них бог Атон?» — периодически вопрошал Мес-Су.

Только не жертв!

Бог Атон требовал простых и выполнимых вещей.

Его единственность виделась Ба важным отличием. Отличие надо было превратить в исключительность. Стало быть, бог Атон требовал не признавать никого, кроме себя. Ни одного постороннего бога! И требовал он так со времен Эхнатона. Не по воле Ба-Кхенну-фа бог Атон оказался неподражаемо ревнив.

Бог Атон не позволял изображать себя и свои обличил в виде зверей. Хнум с головой барана, Тот с клювом ибиса… По мнению великого проклятого Аменхотепа IV они не имели отношения к истине. На всякий случай до поры бог Атон вообще не позволял изображать никаких животных.

Еще Атон явно не хотел, чтобы имя его сделалось присказкой, лишним навязчивым словом для людей. Боги Кемт тоже опасались этого, но у них имелось множество иносказательных наименований, бесчисленные —

Неб-ер-тчер,

Херу-кхути,

«властелин миллионов лет»,

«живущий в Ре-Стау»,

Кхнему-Херу-хетеп,

«живущий в озере Великого Двойного дома», Ан-мут-ф-аб-ур,

и прочие, и прочие…

Жрецы обязаны были помнить все имена до последнего, записывали, зазубривали… Атон оставил себе только понятное имя, и потому учил своих слуг трижды подумать, прежде чем произнести его вслух.

В самом начале Рамзес спросил Ба:

«А что вообще дает им этот Атон?»

Ба замешкался.

«Да ничего…»

«Тогда чему учит?» — настаивал Рамзес.

«Говорит, убивать нельзя… Воровать…»

«Учит воровать?»

«Нет, говорит — нельзя воровать. Соблазнять чужих жен нельзя. Суд обманывать — тоже нельзя. Желать чужого нехорошо. Отца и мать уважать хорошо.»

«Всякий мой наместник требует того же, — сказал Рамзес. — Разве это бог?»

Но Ба и не искал божественных откровений. Чем же он жил? Пустыней! Следующим шагом. Ба четко видел, что народ Атона не должен вступать в союзы с окрестными племенами, со всеми этими хананеями, потому что племена за пределами Черной Земли были так или иначе искусно повязаны союзами, в конце цепи приводящими в столицу хеттов Хеттусу. Ба нес на север убежденность, что чужих оттуда следует вымести, и вот такую его убежденность Мес-Су с удовольствием разделял.

Теперь задачей Ба было: с помощью изящных речей Атон-Рона навязать толпе законы; с помощью Мес-Су поделить их на отряды; распределить обязанности, сотворив начальников, лучших, вытащив их из толпы. В ничьи земли за молоком и медом должен войти Малый Дом, послушный родственник Великого Дома. Однако внешний вид его должен отличаться до неузнаваемости.

О, если б ты знал, Аб-Кхенну-ф, как способны до самых сокровенных глубин отвращения надоесть слезы тамарискового кустарника, собираемые на заре и твердеющие к полудню!

— Нам надо поговорить так, чтобы никто не слышал.

Они отошли в сторону. В голове у Ба раненым носорогом билась одна мысль: отсюда до дельты можно добраться за восемь, девять, самое большее десять дней. БРОСИТЬ БЫ ИХ ТУТ!..

Да, не знал Ба, что он до такой степени житель Черной Земли.

— Они готовы к войне?

— Двадцать сотен — да, — ответил Мес-Су.

Ба задавал этот вопрос постоянно. Оба привыкли.

— Скажи: нам нужно разведать, что там дальше?

— Где?

— Там… — Ба махнул рукой.

— Мы пошлем передовой отряд.

Мес-Су был безусловно прав. Вперед идти вдвоем было незачем.

Но остаться на месте… Ба почувствовал, как что-то мерзкое подкатило к горлу. Носорог сдох от тоски. Разлив — посев — жатва — снова разлив. Сколько можно?!

— Все они, — он махнул рукой назад, — должны поверить, что ты говорил с богом Атоном.

— С ним говорит Атон-Рон.

— Даже Атон-Рон должен поверить, что с ним говоришь ты. Я научу тебя.

— Хорошо, — согласился Мес-Су.

— Мы взойдем на гору, к самой вершине. И нас не будет сорок дней.

— Вдвоем?

— Я спрячусь там раньше. Ты поднимешься ко мне на другой день.

— Хорошо. Зачем?

— Атон продиктует тебе законы для новой страны. Для своей страны.

«Это глупость, — честно сказал себе Ба. — То, что я хочу, глупость».

Им не нужно идти ни вперед, ни назад. О чем рассказывать Рамзесу, что просить у него, он не из тех, кто слушает, пока дело не сделано.

Их уничтожить — и все, кончен поход. Два мертвеца — и спасены хананеи.

Но как же он устал!

Слишком давно он не был один.

Оказывается, рисковать легче собой. И направлять собственное тело намного проще, чем заставлять двигаться море чужих тел. И Сетха, оказывается, способен вызвать на поединок лишь одинокий бродяга.

— А если за сорок дней злые люди соблазнят народ пойти войной?

— На кого?

— На повелителя. Они развернутся и пойдут обратной дорогой.

Ба призадумался. Мес-Су озвучил давние страхи.

— За сорок дней не успеют. Зато за сорок дней злые люди выйдут из тени. И мы…

— Да! Да! — подтвердил Мес-Су.

Вышедшие из тени уже были приговорены.

Сорок дней они провели в пути, но это был не тот путь, который вымучивали слуги Атона.

В стане пригоршни вопросов сыпались на Мес-Су, половину он решал азиатской бранью, а вот для остальной половины будил, дергал, злил вечно ждущего неприятностей Ба. Когда-то Ба надеялся, что в походе Мес-Су обучит его способам ведения боя, передаст хоть часть своих фокусов демона войны, но времени не хватало. Изредка Ба пристраивался к команде десятников, гоняемой Мес-Су, однако десятники уже были бойцами, и как ни старался Ба повторять движения — мало что получалось. Вдобавок его положение при Мес-Су и Атон-Роне было необъявленным — почестей он, конечно, не добивался, но какой-никакой уют в грязном улье… При том, что самые превосходные условия, возможные среди слуг Атона, коренному жителю Кемт, да еще вору Ба-Кхенну-фу казались едва выносимыми.

В общем, не то мыслилось, когда он шел к Рамзесу.

Зато путь вдвоем с Мес-Су был настоящим: свободным, стремительным и почти одиноким.

Они прошагали больше трех тысяч схенов: 675 схенов от стана до дельты, 340 схенов от города Рамзеса в дельте до Хет-Ка-Птаха, 630 схенов от Хет-Ка-Птаха до Ахетатона. И обратно. Безумное преодоление пространства.

Ба легко объяснил Мес-Су, почему они должны обмануть посты на границе. Сложнее было объяснить, почему, очутившись в Черной Земле, они не явятся во дворец к Великому Дому. Но Ба придумал, будто он придет к Рамзесу один, а Мес-Су нарушил волю величайшего, так как не имел права отлучаться из стана. Ба польстил ему, сказав, что боялся преодолевать такие расстояния без его охраны, что, кроме Мес-Су, он никому не верит и не верит в силы остальных воинов.

Все сорок дней Мес-Су давал Ба уроки один на один — с утра и перед закатом. И в пустыне, и на развалинах Ахетатона, и в лачуге Ба на крыше — он упражнялся с топором и коротким мечом, а Мес-Су говорил, что делать, иногда вставая, чтобы разоружить его голыми руками. При любой степени усталости, глядя на утомленное закатное солнце. «Свежее тело запоминает движения, но сражаются всегда только усталые тела», — учил его Мес-Су. За сорок дней Ба усвоил больше, чем за год. И ему даже мнилось, что он умеет достаточно — до каждой следующей схватки с безоружным Мес-Су.

— Что тебе сказал Великий Дом? — сразу спросил Мес-Су, едва Ба вернулся после обозначенного отсутствия в свою полузабытую хижину.

— Великий Дом, жизнь-здоровье-сила, доволен тобой. Он сказал, что ты должен стать правителем в новых землях.

— Ох! — Мес-Су тяжко вздохнул и опустил голову.

— Ты не хочешь быть правителем народа?

— Я не справлюсь.

— Ты уже справляешься.

— Я умею сражаться. А там я не смогу сражаться, чтобы не погибнуть.

— Мес-Су, ты вместе со мной видел стены Ахетатона. И ты видел другие стены, стены древних храмов Кемт.

— Да.

— Мое имя забудется, — сказал Ба-Кхенну-ф, — а твое напишут на стенах. Напишут рядом с именем Рамзеса Великого… ниже имени Рамзеса Великого, жизнь-здоровье-сила, — поправился он. — И напишут отдельно. Какие-то стены падут, какие-то будут стоять. Понял?

— Нет, — честно ответил воин.

— И не надо.

Они уже давно шли через пустыню, назад. Дельта, Хапи, город Рамзеса, знакомые запахи остались в семи днях пути.

Прощайте, девушки, встретившиеся в долине, вот наилучшее применение жизни, и здоровья, и силы. Смуглая черноволосая красавица из Хет-Ка-Птаха, будь счастлива! И курносая скромница, рабыня Хетчефа. Не осталось золота, чтобы тебя выкупить, но верь в удачу, и может быть, я вернусь, и, может быть, к тебе…

Для кого же еще Ба растоптал ногами столько дней — туда и потом все это обратно — для кого же еще, как не для вас, всех не перечислишь?

Да, ему хотелось снова попытаться угадать, откуда влетела в голову невероятного Аменхотепа IV Эхнатона та самая шальная мысль? Лучи солнца касались этого человека не так, как всех. Что-то там между ними было. Но и невероятный Эхнатон искал отблеск бога — единственного бога — в глазах Нефертити. Всего один звук отличает Нефертити от Нефертари Рамзеса. Какая была красивей? Кто теперь различит, кроме вечности?

— Давай как-то назовем слуг Атона, Мес-Су! Как бы ты назвал свой народ?

— Не знаю.

— Нет, так нельзя. Скажи любое имя. Кто он, твой народ, Мес-Су, как ты думаешь?

— Богоборец, — угрюмо бросил воин.

— Борящийся с богами Черной Земли? Вызвавший их на поединок? Ахетатон подействовал на тебя! А что, хорошее имя. Не могут же они все называться эхнатонами. Эхнатон был один. А как это выйдет на твоем наречии, скажи, если ты еще помнишь его, кроме ругательств?..

…На гору Мес-Су и Ба-Кхенну-ф забрались так же, как покинули ее, ночью, нижний подъем преодолев по узкой, недоступной многим, опасной тропе.

Солнце сорок первого дня встретило Ба бодрствующим, Мес-Су спящим. Редкое сочетание. Ба провел ночь со звездами.

— Ну что, — сказал он, когда Мес-Су открыл глаза и, как всегда, сразу вскочил, — дай мне последний урок один на один и ступай к ним.

— А ты?

— Я приду позже, с юга. Ведь ты один на один говорил с богом.

Затеряться в кочевом стане размером с город несложно: если тебя нет у костра, значит, ты ночуешь в дальних шатрах, вот и все. Он спускался очень осторожно, старясь не потревожить мелкие камешки: спустившийся с горы, вернее, поднявшийся на гору вслед за Мес-Су подлежал казни за богохульство.

Там будут беспорядок и возбуждение, на Ба никто не обратит внимания. Все будут страшно шуметь, переживая нисхождение сияющего новыми белыми одеждами Мес-Су.

Захватить белоснежное одеяние жреца Ра Ба-Кхенну-ф сообразил в Анну, на рассвете. Анну — место, где солнце ярче и безжалостней, чем в любой другой точке Черной Земли. Храмы Анну, белый свет… Он шел и вспоминал.

Шум был. Был ропот. И было возбуждение.

Люди стояли стеной, в средину стана Ба продирался долго. Еще не видя Мес-Су и Атон-Рона, он услыхал их громкие голоса.

Мес-Су говорил только к брату.

Атон-Рон подбирал слова так, что было не понять, речь его обращена ко всем или к одному Мес-Су.

Мес-Су использовал чистый язык Кемт.

Атон-Рон позволял себе азиатское наречие.

И еще голос Атон-Рона слегка дрожал.

— Они сказали: именно ты раньше говорил для нас с богом Атоном…

И стоящие рядом с Ба одобрительно заворчали: мол, да, всегда раньше.

— Они сказали мне: сделай нам бога Атона, чтобы мы несли его перед собой…

И вокруг Ба загудело: «Да, чтобы Атон шел перед нами!»

— Я сказал им: у кого есть золото? И они сами приносили и отдавали мне, без принуждения. Золото расплавилось в огне, стало общим. И мастера изготовили этого золотого быка. Что же здесь плохого, Мес-Су, брат мой?

— Сказано: не изображать бога Атона в образе животных! — прозвучал твердый голос Мес-Су.

Верный, упрямый и настойчивый! Ба улыбнулся от радости своего выбора.

— Это не бог Атон. Это бык нашей удачи, — возразил Атон-Рон. — Это не изображение бога, а изображение земного успеха, даруемого золотыми солнечными лучами.

— Это гнусный бог хеттов! — загремел Мес-Су.

Рука Ба нащупала рукоять короткого меча. Меч был подарен не кем-нибудь, самим Рамзесом. И имя Рамзеса красовалось на лезвии в оберегающем овале.

— Тебя долго не было, не сердись, брат. Я верховный жрец, они просили меня: встань и сотвори, ибо с Мес-Су, с этим человеком, который избавил нас от господства демонов страны Кемт, мы не знаем, что сделалось.

Ба почувствовал: вот оно, не начавшееся движение и опасность… И Мес-Су страшно закричал:

— Львы Рамзеса — ко мне! Кто верный — ко мне!

Наверное, воскликни Атон-Рон что-то вроде: «Слуги Атона — ко мне!» — Мес-Су оказался бы в окружении… Хотя, как знать, возможно, он следил за соотношением сил. Но Атон-Рон промолчал.

Ба протиснулся сквозь инертные тела и встал рядом с Мес-Су. Вокруг Мес-Су выстраивались в боевом порядке воины. Ба узнавал десятников. Но и с другой стороны выстраивались ряды недовольных.

Атон-Рон сомневался, пока силы не обозначились.

Затем он выбрал жизнь и встал рядом с братом.

— Э-эх! — выдохнул Ба и подумал: «Я многое успел в этой жизни…»

И они пошли в атаку.

Был вечер того же дня.

— Что теперь делать? — тихо спросил Мес-Су.

— Посчитать погибших, — ответил Ба.

— Что тебе сделали эти люди, что ты привел их к смерти? — обратился брат к брату.

Атон-Рон сидел, склонив голову.

— Да не возгорится гнев господина моего… Ты знаешь этот народ. Он буйный.

Ба никого не убил в битве. Зато он сумел отразить целых четыре направленных удара.

— А что с ним? — спросил Мес-Су еще тише.

— А его облеки в священные одежды. Брат все-таки. И что это за верховный жрец в рубище?

— Шатер придется поставить вне стана.

— Угу, — согласился Ба.

— И окружить его охраной.

— Это и есть доля правителя. Ты хозяин нового народа и новой земли, Мес-Су.

Воин молчал.

— Не останавливайся, — посоветовал Ба.

* * *

Строитель из страны Кемт, отец братьев с похожими именами Аб и Ба, умер, когда его сыновьям было сорок лет на двоих. Они все делили поровну. Так и здесь: двадцать на двадцать.

В двадцать один Ба-Кхенну-ф убил единственного горячо любимого, кроме самого себя, человека — брата.

В двадцать два Ба явился к Рамзесу Великому, отдав себя его милости или возмездию.

В двадцать три он готовил выход слуг Атона на малозаселенные земли между страной Кемт и царством хеттов.

Двадцать четыре исполнилось в походном стане богоборцев — как их назвал воин Рамзеса Мес-Су; или солнцепоклонников — как презрительно говорили в долине Хапи; или последователей Эхнатона — как считал сам Ба. Посреди шестисоттысячной толпы, еще не ставшей народом.

И в двадцать пять он был с ними. Они уже имели свой храм, пусть деревянный, переносимый с места на место; богу Атону служил верховный жрец, пусть и без священного озера для ритуальных омовений; и пряталась тоска в сердце у неприметного одиночки, нашептывающего на ухо Мес-Су волю не то небес, не то Рамзеса Второго Великого, не то свою собственную.

Двадцать шестой год не отстучал до конца все свои томительно-напряженные, одинаковые, пустынные дни, когда Ба-Кхенну-ф увидел сон.

 

Стасим второй

 

Строфа

Гектор из мира людей

Гектору, сыну Приама, сны никогда не снились.

В мире Гектора, сына Приама, все было просто: честная темнота ночью, ясность днем. Каждый на своем месте, и он на своем месте, все предметы на своих местах.

Как сон был Айгюптос, но Гектор не замечал его потусторонней сказочности. Ему показали пирамиды — он отвернулся. Он только недоумевал, зачем отец прислал его сюда на целый год.

Прежде Приам отправлял его в Хеттусу, там было чему поучиться. Хетты умели обращаться с оружием. Но что здесь? Между тем отец явно подразумевал какую-то мудрость.

Желтый цвет пустыни лишал жизнь смысла, а пустыня была везде. Она проникала в город, подкрадывалась к реке… Город назывался Пер-Раамси или что-то вроде того. Местный язык Гектору не давался. Копья их он ломал по два сразу.

Он охотился на львов — убил троих. Дрался с десятком местных воинов, к счастью, никого не покалечил. Вот с рабами-ливийцами вышла неприятность: желая испытать силу этого народа, Гектор схватился с несколькими — и, не рассчитав, испортил принадлежащих фараону рабов. Правитель, правда, поглядев на скрюченные тела, тут же подарил их Гектору, но было стыдно.

Размеры дворцов его удивляли. «Фараон» по-ихнему вообще означает — «большой дом». Однажды он подобрал слова и спросил, для чего колонны такие высокие и толстые, ведь это не внешняя стена, мол, какие тут враги. Видимо, слова он подобрал неправильно, потому что вместо ответа на него посмотрели изумленно.

Как царского сына, как посланника-заложника доброй воли далекого народа его уважали. Да и за рост, за мускулатуру, за ширину плеч и серьезное выражение лица не могли не уважать. А он слушал щебет чужих-чужих людей, разглядывал их и, не зная, чему должен от них научиться, на всякий случай запоминал все.

В храмы его не водили. Крокодил так и остался для него дурным зверем, не превратившись в бога Себека.

Задолго до Геродота, отца истории, Гектор, сын Приама, пытался и не мог постичь тайное значение Айгюптоса, страны Кемт. Хотя, в отличие от Геродота, он был не грек.

Как не грек? Конечно, вовсе не грек.

А кто?

Царство Трои и Илиона располагалось на месте будущего турецкого холма Гиссарлык. Спроси всеведущего Лаокоона, где находится Гиссарлык и кто такие турки, — он бы не ответил. Да что смертный, сам Зевс полагал, будто его власть на земле и на небе вечна, а Прометей все врет.

Царство Трои и Илиона не принадлежало ни Айгюптосу, ни хеттам, ни народам моря. Больше оно принадлежать никому не могло, ибо после разрушения народами моря любимого Посейдоном Крита-Кефтиу крупных сил в историческом треугольнике «Греция-Азия-Египет» больше не осталось.

Стратегия Приама заключалась в сохранении дружбы со всеми тремя силами.

Сила первая, Айгюптос. Сюда в качестве подношения был послан старший сын Гектор, наследник, почти царь. Впрочем, Айгюптос лежал далеко. На Трою влиял скорей опосредованно.

Сила вторая, хетты. Эти богатству приамова царства не завидовали, так как могли в любой момент его отнять. Пока все ограничивалось подарками. Добровольные пожертвования Приама превосходили обязательную дань любого из подвластных хеттам народов. Зато Приам очень рассчитывал на помощь хеттов, если что. Хетты обладали железом. Хетты были непредсказуемы.

Сила третья, народы моря. Ужасное поколение разбойников, рожденных разрушать, — Геракл, Тезей, Ясон — отходило в прошлое. Так или иначе, они отторгались жизнью, как все чрезмерное. Приам дрожал при имени Геракла, но уже Гектор понимал, что свирепствующий Геракл изначально был обречен. С дикарями теперь следовало торговать, разъединяя их, вступая в доверительную связь с разными кланами, постепенно добиваясь роли посредника-миротворца. Их буйство устранило Крит, ну и хорошо. Значит, Приам, а позже Гектор могут занять место Миноса — могущественнейшего человека своего времени. И их троянский лабиринт будет посложней для всяких там тезеев.

Он определил себе жизнь самой первой победой — тем, что родился раньше других.

С первого момента существования не надо было ничего придумывать, все было сделано. Не приходилось искать свое место в раскладе событий, не требовалось особой оригинальности. И первое его слово было словом будущего царя.

Познать Айгюптос — это его обязанность. Этого хочет Приам для расширения его кругозора.

Что ж…

Здесь странно едят мясо. Вместо того, чтобы зажарить цельного быка, они лезут в залитые водой канавы, выискивают зерна, варят и в получившуюся кашицу погружают малюсенькие кусочки телятины. Загадочно и, прямо сказать, глупо.

С половым органом тоже нехорошо обходятся, причем все поголовно. Лишают его природной одежды, данной богами. Чем им помешал кусочек кожи и зачем обижать довольно важную часть тела? Гектор подозревал, что так уродуют простых жителей, дабы отличить их от фараона и его сыновей: прочих изувечат, и правителям достанутся все женщины. Троянцу был неприятен чуждый обычай.

Памятным Гектору событием был уход из Айгюптоса огромного количества людей. Он попросил, чтобы его взяли в какой-нибудь военный поход. Как он понял, вожди тут ни при каких обстоятельствах не сражались один на один — ни перед битвой впереди войска, ни выбирая друг друга в ходе схватки. Гектора допустили в единственную армию.

Около тридцати дней вдыхая сухой знойный воздух, страдая от поднятой тысячей ног пыли, от набивающегося всюду песка, Гектор чувствовал исполняемый долг. Переживаемая физическая трудность вновь делала его нужным и избавляла от тяжкой необходимости «постигать Айгюптос».

А они шли мимо. Если они вдруг пожелают повернуть, их надо будет прогнать. Это уходили какие-то приверженцы какого-то совсем отдельного, одинокого бога, враждебного всем прочим богам. Бог сам по себе, окрестил его Гектор. Ему объяснили, он понял.

Но ведь этими то ли уходящими, то ли изгоняемыми (он все-таки не уяснил) можно было заселить десять приамовых царств! Если бы они все, да хоть половина, пришли бы в Трою — вот и начались бы малюсенькие кусочки телятины вместо цельных быков и баранов, вот и измельчали бы подданные. Он смотрел издалека… С отрядом себе подобных ему ничего не стоило бы уничтожить тысячу-другую эдаких «воинов». Они, похоже, и не мыслили себя воинами, шли безобразно, мекали козы, блеяли овцы… По слухам, среди них был один, кто дрался сразу с тринадцатью врагами и победил, звали его Меса или Муса, как-то дико. Местные его откровенно боялись. Но Гектор полагал, то были такие тринадцать врагов.

Бессмысленным и бесполезным считал год, проведенный в Айгюптосе, Гектор, сын Приама.

Да так оно, наверное, и было.

Корабль подошел к берегу, нос его вонзился в песок — а здесь уже все родное, все ждет и надеется на него могучего, смотрит и дивится.

Гектор. Сын Приама.

И все здесь его. Причал, на который он ступил, — две доски следует заменить, не забыть бы за радостями встречи. Стена в три роста, после храмов желтого Айгюптоса кажется не так велика… нет, такая же и куда полезней их колоссов.

Отец.

— Как я рад тебя видеть, будущий царь! Мальчик мой, наконец-то…

Гектор почтительно преклонил колени, а потом, встав, прикоснулся к бороде отца.

— Ты о чем-то просишь, сын мой?

— Только о твоем долголетии!

Он испытывал благодать возвращения: как хорошо, все живы, все счастливы. Он понял, что лишь об этом думал в чужой стране, лишь об этом просил, и больше ничего ему не надо — стена, опоясывающая город, и люди, ценимые с детства. Надо, чтобы ничего не менялось!

— Что ты скажешь о древнейшем царстве на земле? — спросил отец.

Гектор широко улыбался. Приам тоже улыбнулся и повторил:

— Что ты скажешь об Айгюптосе?

— Разве это древнейшее царство?

— Конечно! Ты не знал?

— Мне сказала об этом Кассандра. Но я думал… ну, Кассандра… обычные россказни… Я думал, древнейшее царство — наше. Твое, отец.

— Нет, что ты. Мы и с Миносом тягаться не могли… В возрасте.

— Айгюптос не похож на древнее царство, отец. Небрежением богов он еще не захвачен хеттами.

— Они так слабы? — недоверчиво спросил Приам.

— Их невероятно много. Оттого в городах теснота. Они мало едят. Их воины бессильны в сравнении с нами. Если не хетты, то те, что разрушили Лабиринт Миноса, доберутся до них — и им конец.

Он поразмыслил, припоминая.

— И у них очень жарко.

— Но в Айгюптосе много золота, — проговорил Приам.

— Они не знакомы друг с другом. Их царь… — Гектор постарался произнести, как произносили на неосвоенном им языке: — Их царь Фар-Аон не знает своих людей. А чтобы люди знали, кто их царь, везде выставлены его изображения.

— Как же они делают его изображения?

— Народ обтесывает огромные каменные глыбы. Это ужасная работа.

Отец и сын поглядели друг на друга.

— Там очень плохо, отец, — сказал сын.

Поговорив с отцом и с матерью, с каждым в отдельности и с обоими вместе, со всеми братьями и сестрами, а их насчитывалось, слава Артемиде, ого-го, достаточно, Гектор наконец зашел и к Кассандре.

Он упивался стройностью маленького трояно-илионского мира.

Глаза Кассандры горели. Она обожала Гектора. Возбуждение из-за его приезда превысило даже тихий повседневный экстаз, в коем сестра жила, словно черепашка в панцире.

— Гектор, Гектор, расскажи мне, расскажи о далеких пенистых берегах бурного моря, как ты рассек кораблем соленую пучину!..

— Кассандра… Там обычные берега. Только все желтое, песок.

— А-а! Солнце опаляет нещадно ту землю, и стены рассыхаются от зноя, и трескаются камни, и изрыгающие огонь страшные звери выходят по ночам на охоту.

— Почему по ночам? — удивился Гектор.

— Потому что днем люди прячутся от жары, а когда жара спадает и жители спешат к ручью за водой, то выходят коварные звери-людоеды.

— Там одна длинная река. Ручьев нет.

— Река эта истекает из подземного мира, из дома Аида, за ее течением следит Персефона, и Аид поссорился из-за этой реки с Посейдоном, ведь Посейдон, бог морей, считает и реку себе подвластной, река ведь состоит из воды, его стихии. Но Аид не согласен с ним… Да что все я говорю, ты рассказывай, это же все страшно интересно!

— Кассандра, тебе пора стать чьей-то женой.

— Гектор, я же некрасива.

— Кто тебе сказал, что ты некрасива?! — он возмутился и даже вскочил.

Его сестра некрасива! Это нарушало гармонию. Не может быть!

— Роща сказала и Афродита подтвердила. Я заглянула в небо, и оно отразило мое лицо. Что-то мы выбираем, я выбрала правду еще до рождения. А правда, знаешь, она некрасива, но прекрасна. Вот так бывает. И я как правда, я уродлива и прекрасна. Жених должен быть с двумя парами глаз: одним зрением я да, нехороша, зато вторым он восхитился бы мною. Где такого взять? Гефест замешал глину в плохом настроении: наверное, он узнал, что ему изменяет Афродита. Получилась я. Но не одним Гефестом живет небо…

Гектор ничего не понял в ее путаной речи и сказал с досадой:

— Кассандра, ты плохо закончишь свою жизнь.

Он собирался продолжить: о том, что желает ей добра и прочее, но она с какой-то истовой убежденностью кивнула и воскликнула:

— Не сомневаюсь!

Брат с сестрой поглядели друг на друга.

— А кто из нас закончит жизнь хорошо? — спросила сестра и склонила голову набок. — Как ты думаешь, брат?

Праздник двадцать пятой весны застал окончательно сформированного защитника и наследника.

Образование Гектора было закончено. Он посетил Хеттусу и Айгюптос, он все-таки научился плавать. Что еще? Драться он умел от природы. Учителей бил.

Счастье Гектора заключалось в отсутствии перемен. Теперь он знал это наверняка.

Все, что может быть в мире хорошего, помещалось между долгом и любовью к родине. Родина — это патриархальный уклад, обширнейшая семья, железное, убивающее лишние мысли здоровье, да вон то селение на холме. Он осознал себя стражем неизменности, стражем верности и постоянства. Он не догадывался, что постоянство и неизменность — свойства прошлого.

К празднику двадцать пятой весны Гектор, сын Приама, кое-что придумал. Он придумал соорудить такое копье, выше и тяжелее которого еще не бывало, и чтобы копье то, кроме него, не умел поднять ни один человек.

По крайней мере ни один в царстве Трои и Илиона.

 

Антистрофа

Афина из мира богов

Я должна найти избранника. Мне без избранника тошно.

Успех сложная штука, нематериальная, это не плотская любовь Афродиты. Та может менять любимчиков с каждым подмигиванием Гелиоса, я так не хочу. Я не судьба, чтобы отворачиваться. Настоящий успех, подлинную победу получают один раз, навсегда. Миг достижения застывает во времени. Это то, что нельзя отобрать.

С ними потом случается всякое — я не гарантирую счастья. Да и коллеги зачастую ополчаются против моих питомцев. Я вынуждена постоянно отстаивать свои права. Но мой избранник всегда отважен. Он не боится прогневать кого-то ради меня.

Мы слишком надоели друг другу. Поэтому мы не можем не смотреть вниз. Только там, в полном превратностей, вечно ускользающем мире воплощаются наши стремления, наша воля и, главное, наше отличие друг от друга, которым каждый из нас так гордится, так упивается.

А мир внизу изменчив настолько, что почти не существует. И чем же мы тогда правим?

И кто мы такие?

Гера меня не любит, это ясно. Она не может простить, что я целиком плод и замысел отца моего Зевса. Я его дочь, а не ее.

Морской дядя меня недолюбливает после того, как я выбрала себе резиденцию. Он якобы рассчитывал на тот город, ему не хватает подношений, а я младшая, да наглейшая.

Второму дяде на меня наплевать, ему на всех наплевать: у него свои резоны, он свету белого не видит.

Афродита пыталась склонить меня к неестественной связи, как всех, впрочем, а когда я отказалась, объявила, что у меня вместо сердца — лед, вместо кожи — броня, вместо глаз — отравленные стрелы и что между ногами я, видимо, прячу какой-то секрет, вряд ли хороший. Вдобавок она обозвала меня минервой.

Арес смотрит на меня как на соперницу, во-первых, после выходки Афродиты, а во-вторых, он смешивает войну и стратегию, убийство и победу, попрание врага и достижение цели. Он долго не понимал, для чего я нужна, чем отличаюсь от него. В глубине души он подозревает, что я сильнее.

Гермес обиделся после того, как не сумел украсть у меня палладий.

Аполлон решил, что я буду ему десятой подручной, так сказать, «музой», и, конечно, оскорбился, когда я отказалась играть на флейте. Флейту ломать, правда, не стоило, это я погорячилась, и не стоило обломками избивать Эрато с Талией.

Деметра всерьез считает, будто я заняла место ее Персефоны, похищенной моим вторым дядей. Но разве я виновата, что дядя влюбился в ее дочь, а не в собственную племянницу? Кроме того, забери он меня, я бы его похоронила вместе со всем подземным царством.

Артемида думает, что я унизила ее роль покровительницы родов, рожениц и прочего, так как появилась на свет ненормальным способом, что это прецедент, что лишь она должна быть девственна, а я теперь стану потворствовать всяким неправильным, непорочным зачатиям. Она распустила слух, будто я ненавижу природу, животных, растения… А я люблю природу! Я всей душой за естественный отбор!

Гефест… Ну, с хромого что взять…

Вот такие родственники.

И только отец мой обожает меня, по-настоящему, до головной боли.

А мне больше и не надо.

Прозвучавшие в пустоте восемь нот, конечно, не застали меня врасплох.

— Ну? — спросила я дерзкую.

— Госпожа, простите меня.

— Зевс простит. Ты кто?

— Полигимния. Девочки знают, что я вам ближе, и просили узнать…

— Его у меня нет.

— Простите, госпожа, но Клио утверждает, что он у вас.

— Феб-би! — закричала я. — Я не собираюсь петь под все твои дудки!

Свист-свист-свист… И я поймала одну за другой три стрелы, направленные мне в грудь.

— Привет! С чего ты взяла, что я тебя не люблю?

— Потому что я лучше вас всех. Все вы помните и помалкиваете, что в негласном рейтинге я на втором месте!

Аполлон тонко улыбнулся.

— Ну, допустим.

— Что тебе надо, голый красавец? Ты, наверное, хочешь, чтобы я поучила тебя стрелять из лука?

Он рассмеялся.

— Тебя нельзя не любить. На тебя невозможно сердиться. Я хочу, чтобы ты помогла мне осуществить одну великолепную идею.

— Что за идея? Чья?

— Моя, разумеется. Даже ты способна ее понять.

— В каком смысле? — Мне не понравилось его выражение. Оно пахло реваншем.

— Мысль достаточно сложна и запутана, чтобы ты захотела в ней разобраться. Я предлагаю соединить мою зону всевластия и твою зону всевластия.

— Поподробнее.

— Искусство и стремление к победе. Я стал думать о нас: вот я — вот ты… И знаешь, что получилось?

— Не догадываюсь.

— Новое понятие. Олимпийские игры.

— Что это?

— Я составил проект и предложил его отцу. Я рассказывал с таким вдохновением… Знаешь, что он ответил?

Я отчеканила:

— Надо подождать.

— Точно. Надо подождать лет двести. Я сказал: «Спасибо, что не пятьсот». А он: «Не хотел тебя огорчать. На самом деле надо подождать именно лет пятьсот».

— В чем суть?

— Ограничить зону всевластия Ареса. Чтобы люди испытывали друг друга не в бою, а вне боя. Не ярость, а состязание. Понимаешь, это совсем новое, такого нет. Это не вожделение тела к телу, не драка, не выращивание плодов, не охота, не торговля, не разбой, не ремесло, а иное.

— Зачем оно?

— Ради славы.

— Ответ мне нравится.

— Отцу трудно объяснять новое. Представь себе: смертные собираются вместе, но не уничтожать друг друга, не отбирать что-то друг у друга, а только побеждать. Успех в чистом виде, без крови и корысти.

— Успех без корысти — это я. При чем здесь ты?

Аполлон развел руками, отвернулся, отошел в сторону.

Свист-свист! Одна из стрел вонзилась в мой щит.

— Ты невыносима! Соревнования бывают разные. Стрельба из лука — без меня? Быстрота ног — без меня? Люди могут соревноваться даже в пении под кифару.

— Но никакой флейты!

— Хорошо.

— Вообще никаких дудок!

— Хорошо.

— Почему ты думаешь, что отец меня послушает?

— Я не думаю. Я просто не хочу ждать пятьсот лет.

Мы не можем без смертных. С точки зрения стратегии, это главное свойство любого из нас.

Бессмертие — слово, не больше. На самом деле бессмертия нет.

Просто условия существования иные. И такое существование может растянуться на тысячелетия. А может оборваться — когда угодно. И вот это целиком зависит от них.

Титан Прометей пострадал не из-за того, что дал людям огонь, как выдумала эта девчонка. Он задавал неудобные вопросы и напоминал Зевсу вещи, о которых отец не желает помнить.

Мы слишком долго существуем, чтобы не устать от попыток ответить на вопрос, кто мы такие.

Я — исключение.

Дело в том, что неуемная радость совершенства собственных действий — еще одно наше свойство. И все считают именно его главным.

Самый восхитительный, на пределе возможного боец из смертных все равно не достигнет уровня Ареса: это невыполнимо теоретически. Арес слит со своей зоной всевластия и воплощает ее. Всепоглощающее удовольствие от боя заменяет собой весь мир, смертные не способны так растворяться. Афродите абсолютно ничего не нужно, пока она смотрит в зеркало и наслаждается любовью, а так как время нас не меняет, она сможет это всегда, если…

Если! В этом если — вся стратегия богов.

Нас около двух сотен. Двенадцать олимпийцев со свитой: нимфы, музы, всякая мелочь. Обслуживающий персонал. И каждый бессмертен лишь до тех пор, пока есть какое-то количество смертных, предавших ему свои души.

И никто на Олимпе не знает, какое в точности количество.

Сто? Двенадцать? Десять? Восемь?

Или один, но бесконечно верный?

И все мы спорим за души смертных, соблазняя их кто чем умеет.

Мне трудно. То, что предлагаю я, требует больших усилий и приносит мало сладости.

Вкус победы — он для гурманов. Он вообще не сладок. Потому мне и нужны избранные.

— Хайре, мудрая-юная-грозная! Ты просила, я сделал.

Конечно, я ведь просила с помощью папы.

— Храмы твои я не трогал, ты сама можешь в них заглянуть.

— Да, — ответила я.

— А вот что касается беспризорных атеистов до двадцати пяти лет, то они уже у твоей мойры.

— Да, — ответила я.

Гермес выдержал паузу и сказал:

— Кстати, могу предложить роскошное ясеневое копье. Длина одиннадцать локтей. Ручаюсь, экземпляр уникальный, поднять способны четыре человека из ныне живущих, причем один обитает на другом конце океана. Давненько дыхание Гефеста и фантазия смертного не вытворяли ничего подобного…

— Чье? — оборвала я его тираду.

— А, одного троянца.

— Это копье царского сына. Знаешь, кому оно посвящено?

— Нет.

— Мне.

— С тобой страшно разговаривать!

— Да уж, не Афродита.

— Кстати, тебе ничего не требуется посчитать?

— Все сосчитано.

— Ну, тогда хайре… Застегиваю сандалии и лечу на Сицилию.

— Смотри не споткнись.

Итак, поглядим.

Пастух, 20 лет. Всего лишь пастух? Ну, все в наших руках. Пока пастух. Царство Трои и Илиона. Нетронутый дикарь, можно сказать.

Сын вождя, 22 года. Но островок больно захолустный, маленький, даже Посейдону неинтересный. Надо же — остров, неинтересный Посейдону! Юноша, впрочем, перспективный.

А это кто такой? Без определенных занятий, 25 лет. Ого, Египет! Оттуда редко кого удается оторвать, там Амон-Ра со своими.

Я вспомнила, как лет сорок назад примчалась к отцу, увидав данные будущего Рамзеса Второго, но отец только усмехнулся в бороду. После того как Ра с Гором сожгли Фаэтона, героя, выбравшего покровительство Аполлона… Но Афина не Аполлон!

Пока эти трое свободны. Они смотрят по сторонам, они смотрят в небо. Их силы не отданы служению. А силы их хороши.

Только с агрессией у всех не очень — самая слабая позиция. Зато прочее… Интеллект, созерцание, смелость, критичность, воля, энергия… Мойра сплела нити, и клубки светятся всеми цветами радуги.

Им нужна я!

И пастушок мне нравится больше обладателя ясеневого копья — что касается Илиона. И островитянина я способна сделать не хуже Геракла — если брать греков. А от египтянина-то древний пантеон уже отказался: решили не пускать его в поля Иалу, имя его уже занесено в кровь пожирателю змею Апепу…

Тактика древнего пантеона до сих пор работает, их бессмертие имеет основание прочнее нашего, в частности, моего. Зато я выбираю скользкий путь. Узкие врата, за которыми будущее. Древний пантеон легко пускает умерших в свой Аментет, но людей на земле все больше и больше, с каждым следующим оборотом больше и больше… Это и понятно: ради бессмертия и Зевс, и Ра заботятся о населении планеты, чем больше людей, тем меньше шансов повторить судьбу Энлиля, Энки, Лилит и остальных недоумков, устроивших потоп. Где теперь Энлиль?

Кстати, и где Кронос?!

Там же.

Выходит, смертных должно быть много. И все-таки я выбираю узкие врата. Я не обращаюсь ко всем. Я ищу лучших.

— Доброе утро, титан.

— Добрый вечер, Ника.

— Прекрасный воздух в этих горах, правда?

— Правда. Чистый и холодный, он отгоняет иллюзии.

Я закрыла глаза и вдохнула идущую грозу.

— По-моему, ты красивей Афродиты, Ника. Но твоя красота жестче.

— Раньше ты не говорил мне этого.

— Теперь нечего скрывать. На земле у меня осталось два скромных жертвенника. Даже не храма, жертвенника. Твой отец лицемерно освободил меня, Ника.

— Я не отбирала у тебя смертных.

— Я знаю.

Это загадочное существо — титан. Он старше отца, хотя в это трудно поверить. Он последний из первых.

Титаном был Кронос. Олимпийцы одолели титанов. В отличие от нас, Прометей видит рваные куски будущего. Он не умеет их соединить, их сложно понять, но они бывают завлекательно-чарующи. Это не то будущее одной человеческой жизни, которое могу вычислить я, да и любой из нас; это настоящее далекое будущее, цепи за цепями поколений.

— Я хотела тебя спросить: ты не встречал в своих видениях такую штуку — олимпийские игры?

— Тебя трудно любить, Ника. Ты очень расчетлива. Кто сейчас твой избранный?

— Я в поиске.

Освобожденный, он отказался возвращаться, навсегда выбрав дикие неприветливые горы. Я часто прихожу сюда: он чем-то притягивает меня. Может быть, тем, что, как говорят, отец сковал его даже не за строптивость, а из-за того, что титан дерзнул в меня влюбиться. Да, так говорят.

— То, о чем ты спрашиваешь, это что-то грандиозное. Как и многое другое, оно наверняка переживет меня. Это очень далекое будущее… И там, в далеком будущем, все во имя твое, я видел и радовался, все ради тебя, и город твой в самом центре мира благодаря этим вот играм, прекрасная моя Афина!

— Двести лет? Триста? Пятьсот?

— Что ты! Там все три тысячи, если не больше.

Я расхохоталась.

— Чему ты смеешься?

— Бедняга Фебби! Признайся, ты сам выдумываешь свои видения?

— Я не Фебби, чтобы выдумывать.

— Фебби не выдумывает, он творит.

— Не будем спорить. Лучше скажи, ты давно заглядывала в Палестину?

— А что?

— Да так…

— Нет-нет, говори!

— Там появился новый народ. Обрати на него внимание.

— Беглые египтяне, что ли? Тоже мне народ без имени.

— Он имеет имя, Ника. Знаешь, какое?

Я не отвечала. Не терплю, когда я чего-то не знаю.

— Богоборец, — сказал титан. — Такое вот имя для народа.

— Это дела древнего пантеона. Мы с древним пантеоном друг другу не мешаем.

— Я открою тебе кое-что… Бог, именующий себя Атоном, не имеет никакого отношения к древнему пантеону.

— А как же… Кто же это?

Прометей пожал плечами.

— Я ведь не имею к вам отношения, олимпийцы.

— Ты?

— Просто я проиграл. А он нет.

Мы молчали в прозрачной тишине гор. Что-то жутковатое, пронзительное промелькнуло перед моим внутренним взором.

— Теперь тебе будет о чем подумать в ближайший десяток лет, да, Ника?

— Ты говоришь, меня трудно любить? Мне и самой трудно.

— Неужели?

— Расскажи мне сказку, титан!

— Какую сказку?

— Ту, что ты подсмотрел в своем невероятном будущем. О том, как бывает нам с тобой трудно.

— Я тебе рассказывал ее пять раз, слово в слово.

— Давай, а не то я позову эхо и сотворю обвал в твоих чудных горах.

— Ну-ну!

— Расскажи сказку, — повторила я, — о наших трудностях.

— О ваших трудностях? — он усмехнулся не слишком доброй улыбкой. — Так и быть, Ника. Последний раз.

Титан Прометей заглянул мне в глаза и начал:

— Когда Румата миновал могилу святого Мики, седьмую по счету и последнюю на этой дороге, было уже совсем темно…

 

Эписодий третий:

Египет и народы моря

А сон Ба-Кхенну-фа был таков.

Будто бы он очутился в середине солнца, в самом сердце — и неведомо как не сгорал. Вокруг неистовствовал огонь, способный спалить тысячу Кемт, а он стоял и молчал, без желаний, без страха, без движений. Нет, это не был бог Ра, о коем читал жрец над бальзамированным по всем высоким правилам телом брата. И ничто не свидетельствовало о том, что это бог Атон. Стихия огня — и только.

Но вот кто-то лихой и насмешливый спросил его: «Что ты хочешь? Чего тебе надо, Ба-Кхенну-ф? Единственное главное твое желание будет исполнено». И, несмотря на насмешливость интонации, Ба понял: это правда.

Дух его одновременно заметался и возрадовался. Он стал лихорадочно перебирать множество «хочу», чтобы выбрать единственное главное.

И с удивлением обнаружил, что ни одного настоящего «хочу» нет.

Все рассыпались под пристальным взглядом. Допустим, он попросит очень, очень много золота, и серебра, и всех ценностей, какие есть под небом, — и получит их. Но он может заболеть, завтра, когда угодно, в любой момент, и не найдется излечения, и чем поможет колоссальное богатство?

Допустим, он попросит здоровье и силу до конца дней, а дней столько, сколько возможно для смертного, — и получит. Вроде правильный выбор. Но встретится прекрасная девушка, лучше тех, которых он знал до сих пор, лучше всех, кого он любил до сих пор, и откажет ему — у нее будет другая любовь, и лишь увеличат мучения здоровье и сила. Конечно, Ба не слишком верил, что какая-то девушка ему откажет, но еще хуже, если она тоже его полюбит — но заболеет и умрет, как Нефертари Рамзеса. Допустим, он попросит вечную любовь прекраснейшей девушки, любовь взаимную, чтобы и он не смог разлюбить ее, но жалкой виделась ему любовь в бедности, в старости или посреди пустыни.

Ладно! Он захочет, и ему дадут несокрушимую власть, он займет место Рамзеса после смерти Рамзеса — но счастлив ли Рамзес?

Он выберет знание. Ему откроется, как движутся облака и когда приходит дождь, он спрячет в голове больше истин, чем все жрецы вместе взятые. Соблазнительно, подумал Ба… И еще подумал. И ясно увидел, что во многом знании не может не быть много печали, и кто умножает познание, соответственно, умножает и скорбь. Даже во сне мысль понравилась, ее следовало объяснить Атон-Рону, не забыть бы: не сейчас, но потом она им пригодится.

Ни одно исполнение, ни одно чудо не вело к счастью.

Ему стало жарко. Если он не найдет свое главное желание, огонь уничтожит его. Во сне Ба почувствовал боль. Так ведь не бывает?..

И когда ему обожгло внутренности, он догадался, что светящая высшая сила — солнце? не солнце? — выполняет желания всех людей на земле, в точности, никого не обманывая. По одному на каждого. Исключений нет, все получают свои порции крупы с тамарискового кустарника. И тысячи тысяч единовременно выполняемых божеством желаний сталкиваются в противоборстве. Наш мир — это громадный камень, влекомый рабами в разные стороны.

Будь человек одинок в мире — он был бы счастлив, ибо его желания тотчас удовлетворялись бы всемогущей силой, удовлетворяющей любые желания. Будь людей двое — скорей всего, они тоже остались бы счастливы, ведь двое — простой механизм, желания еще не отменяли бы друг друга. Но будь человек одинок, он тут же попросил бы: «О светящий, сияющий, дай мне брата!»

Так подумал Ба во сне.

…и женщину, и работников, и мастеров, и виноделов…

«Дай мне брата!» — закричал Ба.

Однако это не было тем единственным главным желанием. Он надеялся услышать Аб-Кхенну-фа — ради совета. Но когда пылающий огонь вопрошает, чего ты хочешь, ты с ним один на один, у тебя не может быть советчиков.

Человек рождается один и умирает один.

Неправда, ответил Ба, мы родились вдвоем.

Зато умираете поодиночке.

Вот оно что, значит, я умираю…

Ба рванулся из объятий нагрянувшей смерти…

Проснулся он оттого, что Изис, десятник Мес-Су, тряс его за плечо и звал к военачальнику.

Раздражение — вот что выражало лицо Мес-Су при виде Ба. В последнее время так случалось все чаще.

Ба это прекрасно понимал. Более того, это прекрасно укладывалось в его планы. И все-таки было немного неприятно.

Повзрослевшему Мес-Су очень хотелось убедить себя, что все содеянное соделал он один. Раньше Ба был нужен. Теперь Ба мешал.

Конечно, Ба ежедневно попадался на глаза. Ежедневное напоминание о том, как Мес-Су выпрашивал пророческие слова, как заучивал речи вождя, как не хотел перемен. Конечно, Ба лез с советами; если к ним не прислушивались, завтрашний день доказывал их правоту.

Но у Мес-Су имелась лазейка — несмотря на все усилия, Ба никуда не годился как воин. Туда-то и устремилось самолюбие.

Мес-Су окружил себя двенадцатью избранными десятниками. Вскоре они стали десятитысячниками, пятидесяти-тысячниками… Вторым военачальником Мес-Су назвал Изиса, самого молодого среди них. Изис заменил Ба для Мес-Су: рядом с бородатыми, умудренными глупостью предводителями он выглядел наглым птенцом.

Все поменялось. Да, он к этому стремился, и вот — все поменялось.

— Я решил не идти на хананеев сам, — сказал Мес-су. Он посмотрел прямо в глаза Ба, но быстро отвел взгляд. — С частью войска на них пойдет Изис. Это будет проверка. Так?

Изис вскочил и, почтительно поклонившись, ответил:

— Так!

Конечно, Ба никогда не вскакивал и не кланялся охраннику Рамзеса столь почтительно.

Он чувствовал тяжесть этого народа всем своим телом. Это был его народ, а он был им. Каждый сидел у него на плечах. Каждый давил на шею и требовал, чтобы все шло хорошо и лучше, лучше… Мес-Су ничего подобного не знал. Ба-Кхенну-ф начинал мучаться, просыпаясь.

«Землю хананеев вы должны забирать, селиться там и никогда не вступать с местными маленькими народцами в союзы, никогда не перенимать их обряды, ни в коем случае. Кто такие эти обреченные рядом с вами?» — он собирался так сказать, но, к счастью, промолчал. Он говорил это уже раз сто. Правильность его слов теперь могла только злить.

— Землю хананеев мы должны забрать… — величественным низким голосом произнес Мес-Су.

Одинаковые пробуждения тычком в плечо, одинаковые запахи… Вечный Мес-Су…

А ведь убьют. В конце всех концов — если не сам Мес-Су, то враги его, если не враги Мес-Су, то он сам… Некий Корей только сейчас догадался, что неприметный Ба влиял на военачальника…

Подкатила тамарисковая тошнота.

И сон прорвался в явь.

Ни одно исполнение, ни одно чудо не ведет к счастью. Все они приводят к пустоте. Это дребезжание мира, которое будет постоянно звенеть в ушах, если ты согласишься слушать его.

А счастье? Рамзес Великий был счастлив, когда мчался в атаку. Краткий миг — колесничная атака не длится долго. А когда был счастлив Эхнатон? Неужто всегда?

Всегда! И за то прокляли его земные правители, вынужденные таскать на плечах тяжесть народов.

Есть единственный способ: стать рабом сияющей высшей силы. Ничего не хотеть и ничего не делать для себя.

Вот его выбор, то главное желание: ничего не хотеть и ничего не делать.

Но ведь и действовать, и стремиться… Для кого же?

И он впервые увидел наяву эти спускающиеся лучи, чувствительные солнечные пальцы, несущие ему, Ба-Кхен-ну-фу, знак чистого действия — анкх, который люди предпочитают называть знаком долголетия, или здоровья, или богатства, или успеха… Знак действия, продиктованного небом.

* * *

— И кто такие эти обреченные, хананеи да иевусеи, рядом с народом единого? Ты согласен, Атон-Рон?

— Да, Мес-Су, повелитель.

— Хорошо. А ты?

— Да, Мес-Су, повелитель.

— А ты?

— А я не знаю, — ответил Ба. — Я помог тебе, как умел, Мес-Су, повелитель. Отпусти меня домой. Ты же помнишь, жители Кемт боятся умирать на чужбине.

— Ты дома, — возразил Мес-Су. — Ты сам говорил: мы все идем домой.

— Да, но Великий Дом отправил меня как посланника Кемт в страну Атона. Теперь, когда страна Атона существует — а она существует, раз существуешь ты и существует твое войско, — теперь я обязан вернуться. А потом вернуться уже к тебе и увидеть покоренный… нет, возвращенный по праву Ханаан.

Опасность быть убитым возросла.

— Иди, — сказал Мес-Су.

И все.

Опасность быть убитым возросла, но лучи спустились, окружили его, обняли, как никого другого из слуг Атона, и Ба-Кхенну-ф поверил, что с этого момента до прихода в Кемт ничего дурного с ним не случится.

И упала пелена с глаз, детали мира заискрились прелестью, шестисоттысячный народ-племя слез с шеи и протягивал руки, прощаясь. И сразу стало легко.

Ну что ж, прощайте, десяток блюд из тамариска. Так было надо, и я убедил Атон-Рона, что эта гадость послана небом. Он поверил.

Прощай, ящик с двумя уродцами, поименованными херу-кхимами бога Атона. Чистое золото! То самое, из которого Атон-Рон удумал отлить золотого быка, и почти учудил, но Мес-Су тогда еще слушался, и хеттский любимый зверь был переплавлен в нечто заведомо невообразимое — ведь нельзя изображать бога или служителей его вообразимо. На заре в ящик попадает первый луч света, и золотые друзья херу-кхимы светятся изнутри, оживают. Такую штуку изобрели жрецы Ра Херу-кхути, только у них вместо ящика целый затемненный храм, и статуи Херу-кхути огромны. Ящик Атона напоминает, правда, не столько обитель бога, сколько канопу, сосуд для хранения внутренностей усопшего, и херу-кхимы точно так же расположены друг напротив друга, но здесь их два, тогда как на канопе всегда четыре.

Прощай, Мес-Су, я ухожу, сознание твое отныне будет пребывать в неподвижности. В неподвижности сознания для некоторых тоже есть радость, мне не открытая.

Три года жить одинаково…

А еще предстоит научиться жить по-другому.

Фокус будет, если я приду в дельту, а Рамзес умер. Останется наведаться к нему мертвому…

Нет! Ба отогнал эту мысль. Мысль была старой и вползла в голову по привычке.

У него в запасе, за пазухой, вне мира — имеется свой повелитель. Это не Рамзес. И он не умеет умирать.

Раньше Ба прогонял страх из лихости. А теперь бояться действительно нечего. И теперь в этом — не бояться — нет никакой отваги.

Перед Рамзесом Вторым Великим стоял до крайности оборванный, измученный дальней пыльной дорогой человек. Тех, кто так выглядел, не то что во дворец, в Кемт не пускали. И этот человек сказал:

— О Великий Дом, жизнь-здоровье-сила, волею твоею слуги Атона готовы к вступлению в Ханаан.

Рамзес не сразу нашел, что ответить. Стража, за три года почти забывшая об охраннике по имени Мес-Су, ждала знака.

Оборванный человек добавил:

— Помешать им там не сможет уже никто.

* * *

Перед Рамзесом Вторым Великим стоял омытый в дворцовой купальне, натертый ароматическими маслами, одетый в чистое, белое, льняное, до предела выспавшийся, а в общем тот же человек.

— Выбирай себе награду, советник! — сказал Рамзес и, подумав, пояснил: — Любую.

— Мне нужна лучшая рабыня Кемт. Самая красивая. — Ба поднял палец. — И самая разумная.

— Всего лишь рабыня? — спросил Великий Дом. — Я могу дать тебе больше.

Рамзес говорил о своей дочери. И сдержанно улыбался. Но советник сказал:

— Нет. Мне нужно то, что нужно. Это не награда. Это решение второй задачи, которую ты передо мной поставил.

Все три девушки были великолепны. Хитрый старик щурился и спрашивал: «Куда же лучше?» Но выбрать Ба должен был одну. Одну, одну… Одна — это не три. И вопреки восхищению внизу живота он чувствовал: слишком просто.

Гибкая и опасная ливийка. Сирийка с изумительно светлой, безгрешной кожей. Длинная тонкая красавица, поправляющая льющиеся, как Хапи, от дельты до Элефантины волосы.

Великолепно!

Ба не знал, что выбирает погибель целого народа, свою потерянную любовь, символ красоты для всех времен, навсегда. Он не сразу заметил, что улыбается. Остановить дурацкую улыбку было не в его силах.

— Послушай, Нетчеф… — сказал Ба, заставляя себя отвернуться от них. — А кто у тебя еще есть?

— Куда же лучше? — повторил старик. — Лучше не бывает.

Лучше действительно трудно было представить. Но Ба хотел… Он не мог объяснить. Тайну пирамиды, тот камень из сокровищницы… Она должна быть как сумасшествие сфинкса.

— Двадцать дебенов, Нетчеф, — сказал он, — двадцать дебенов. Лучше не бывает, я знаю. Но ты попробуй угадать, что мне нужно.

Старик кивнул.

Она была фантастической. Ее не могло быть, но она существовала.

В изгибе ее шеи задолго до ее рождения пряталась тоска, о которой Ба только что догадался. Вспышка глаз обещала блаженство, которого можно не выдержать. Ее усмешка заключала в себе все аментеты, сфинкс зарылся в песок от стыда, а демон-змей Апеп в ожидании ее пропустил толпу осужденных. Напрасно! Он ее не дождется, потому что Ба отдаст ей свой участок на полях Налу.

Точнее… Ну что же тут скажешь точнее? Она выглядела странно — повторить сочетание богине Хатхур будет непросто. В ней отразилось движение времени, пойманное за хвост и подаренное… Кому? Пока что ему, советнику Великого Дома.

— Она дочь самой красивой рабыни и самого красивого раба. Я свел их семнадцать лет назад. Потом я воспитал ее. Я ждал такого, как ты.

— Для чего, Нетчеф?

— Для того, чтобы хоть когда-нибудь, хоть под конец жизни увидеть своими глазами двести тридцать шесть дебенов серебра сразу.

Ба хмыкнул. Надолго воцарилось молчание.

— А те три красавицы, — разорвал тишину старик, — помогут мне его унести.

Ба проснулся с ощущением счастья.

Он лежал, уткнувшись носом в ее плечо; он прикоснулся губами, потом отстранился, посмотрел… Ему хотелось и не хотелось просыпаться; хотелось, потому что, возвращаясь в реальность, он возвращался к ней; и не хотелось, потому что во сне он тоже видел ее, во сне продолжался вчерашний лучший на свете вечер, переходящий в лучшую из всех пережитых ночей.

Ба словно очень долго бежал и уже привык, ноги сами справлялись с усталостью и трудной дорогой, без его ведома, — и вдруг остановился. И с разбегу врезался в это плечо. И в эту грудь. Прямо губами в сосок. В какой, правый или левый?

Сначала левый, затем правый. Он повторил движения.

Надо было все-все ей рассказать, все свои приключения, беды и радости, извилистую свою тропинку пересказать до поворотика. Надо ли?

Незачем.

Он ведь уже рассказал обо всем в храме Хатхур.

Надо было узнать ее имя. Вот что!

— Как тебя зовут?

— Так, как ты назовешь.

— У тебя нет имени?

— Мое имя принадлежит тебе.

Пока Ба видел перед собой ее губы, неуловимую улыбку, ему было трудно думать и осознавать смысл слов.

— Ты принадлежишь мне, — сказал он, вслушиваясь.

— Я принадлежу тебе, — повторила она.

Это звучало прекрасно.

А что, кроме радости?

Торговец вожделением Нетчеф теперь настоящий богач Кемт. Дорога к трону Осириса для старика открыта, серебро перекочует к жрецам да мастерам мумий. Рамзес лишь нахмурился и спросил: «Итак, ты обещаешь?» И Ба ответил: «Я чувствую успех, о Великий Дом!»

Зачем он так сказал? Он действительно был уверен в успехе в тот миг? Сейчас и не разберешь…

Неуловимая улыбка.

Он будет любить ее всегда, не останавливаясь; оказывается, он искал именно ее в пирамиде Хуфу. Нетчеф ждал такого, как он, дурачка, недоумка из знати, и считает себя в выигрыше, он продал Ба страсть, а сам получил вечное существование, отсутствие смерти. Но Ба всю жизнь искал именно ее (как же тебя зовут?) и некуда больше спешить, мчаться, глотать пыль, можно лежать, любуясь…

Неправда.

Она не может без имени. А имя так просто не выдумаешь.

И Ба-Кхенну-ф понял, что ему предстоят новая дорога и новая пыль. Туда, на север. Это он вчера пообещал Рамзесу. И посреди многих будущих смертей там прячется настоящее отсутствие смерти. Старик Нетчеф прогадал. И в поисках имени для нее…

Но ты же должен научиться отказываться!

Зачем?! А если я не хочу?!!!

— Кто-кто нужен? — переспросил Рамзес.

— Человек, знающий и нашу речь, и хеттско-эгейский диалект.

— Раб?

— Лучше раб.

— Хеттский… Эгейский…

— Велусса, — пояснил Ба.

Рамзес глянул на него с явным нескрываемым удовольствием.

— Трудно понять: ты больше мудр, хитер или жаден?

— Больше всего я предан тебе, повелитель. Еще мне нужен кто-то из народов моря.

— Откуда именно? Они встречаются в разных местах.

— Откуда-нибудь. Мы мало знаем о них, повелитель.

— Даже меньше. Они то ли бродяги. То ли нет.

— Этот, из народов моря, он должен понимать нашу речь. Как и первый.

— А зачем тебе двое? — поинтересовался Великий Дом. — Все варвары с севера, так или иначе, понимают эгейские слова.

— Мне нужно владеть их языком так, словно я один из них.

Рамзес помолчал.

— Это гораздо дальше, нежели Палестина, советник.

— Да, о Великий Дом, — ответил Ба. — Еще та девушка… Двести тридцать шесть дебенов серебра… Она будет изучать язык народов моря вместе со мной.

Рамзес задумался.

— Твой план мне пока непонятен.

— Я объясню, — сказал Ба. — Чуть позже.

Нашли колха.

Колх был избитый временем, вступивший в него, во время, лет шестьдесят назад, раньше Рамзеса. Он говорил по-хеттски, и на эгейском наречии народов моря, и на промежуточном диалекте, который использовали в Велуссе; иногда он заговаривался по-колхски, а на языке Кемт объяснялся получше некоторых сынов Черной Земли.

Получше, чем Мес-Су, например.

Ба-Кхенну-ф стал учиться у колха диалекту Велуссы. Пожилой раб готов был рассказать ему все о царе Приаме, о Хеттусе, о своей Колхиде, упорно молчал лишь о том, как он сам попал сначала на невольничий рынок, а затем на берега Хапи.

Царь Приам, по слухам, был невероятно богат и с каждым рассветом все богаче.

Хеттуса, без сомнений, была невероятно грозна и с каждым закатом все сильней и страшнее.

Колхида гордилась стадами дивных тонкорунных овец, а виноградниками такими, что самое дорогое вино из западного оазиса, коим потчевал колха щедрый Ба, раб пил с неодобрительной гримасой.

И Колхида, и Велусса зависели от хеттов. Колхи были их прямыми данниками, частью империи, хотя имели собственного царя. Велусса в империю не входила, но только потому, что хеттам так казалось удобней. Ради свободы Приам присылал больше всех даров. И ничего не просил.

Ба запоминал слова, проникал мыслью в чужой торговый город. Ба уже знал, что не обойтись без торговой миссии. Второй раз ему придется изображать из себя купца. Одни азиаты когда-то поверили. Что опасней? Нет, все же опасней было тогда, прежде.

Довольно скоро Ба пытался разговаривать с колхом по-хеттски, с легкой примесью эгейских выражений.

Время, то, в которое вляпались Великий Дом и северный раб-колх, это время шло. И безымянная девушка любила Ба, и Ба еще был молод, и он наслаждался ею.

За молчанием колха о собственной судьбе прятались новые знания. Ба не раз спрашивал его, даже приказывал, бесстыдно пользуясь своим правом. Раб мрачнел. Странно, рабы в Кемт, как правило, охотно разворачивали свое прошлое, был бы слушатель. Все они словно доказывали, что попали в рабство случайно, что судьба ошиблась…

Колх не скоро подался на уговоры. Для этого Ба пришлось пообещать взять его с собой в северное плавание.

— Ты же хочешь увидеть родину? — спросил как-то Ба.

И услышал:

— Нет.

Слово было твердым и жестким.

Раб не хотел домой!

— Ладно, я скажу тебе… Это будет проверкой. Все ли ты сумеешь понять…

И на чужом языке, на диковинной хеттско-эгейской смеси, колх медленно, монотонно передал свою историю.

Он пользовался уважением там, в краю тонкорунных овец. Он принадлежал царю. Это не было рабством, как здесь, просто все колхи принадлежат царю, это так естественно. Да, значит, царь уважал его… У царя была дочь, а кому можно доверить воспитание дочери, как не уважаемому человеку? Вот Ба кому бы доверил воспитание своей любимой дочери? Никому. Странный ответ. А царь колхов, мудрейший царь, доверил воспитание дочери уважаемому человеку. И он не подвел. Он учил ее… вот как Ба учит чужим словам, так ее он учил словам правильным. Он учил ее стричь овец лучше других, ведь царская дочь должна стричь овец лучше всех. Он многому ее учил. Она была способна, но… может быть, излишне решительна.

Колхида — прекрасный край, и прекрасная, размеренная и в то же время страстная была жизнь, пока не ворвались в нее эти люди… Дикари. Сами-то они считали дикарями мудрых колхов. Разбойники! Морские воры! Колхи отважны, но не дружат с морем. А эти с морем в сговоре.

«Иа-дзон!» — колх с отвращением скрежетнул имя бандита с ударением на последнем слоге.

Они пристали к берегу как гости.

«Я тоже пристану к чужому берегу как гость», — подумал Ба.

Они пристали как гости и принимали их гостеприимно, потому что колхи гостеприимный народ. «Не в обиду вам, айгюпты, но колхи гостеприимный народ», — с хеттским придыханием выговорил раб. Если Ба верно его понял.

Однако гостеприимство не понадобилось. Едва ступив на землю, не отведав предложенных яств, пришельцы напали на колхов, коварно победили их не в бою, а в тупой драке, после чего началось! Тонкошерстных овец, гордость Колхиды, они всех, что нашли, загнали на свои корабли, племенных барашков прирезали и зажарили на вертелах, не разбирая, а царскую дочь утащил в плен сам Иа! Дзон! Хвост шакала!

Конечно, воспитатель ее за ней последовал. Добровольно. Его не хотели брать. Его сталкивали в воду. Он умолял, его оставили.

Лишь далеко от берега, на другой день он догадался… вернее, увидел… юная девушка, послушная ученица… надо уметь произносить правду — она тоже ступила на палубу добровольно. Она кошкой побежала за главным разбойником, за его отвратительными длинными волосами, колхи темные, а у него волосы были на беду светлые. Они валялись на шкурах барашков… на гордости Колхиды… Вдвоем!

Потом стая кораблей-хищников приплыла в логово, к каменистым скудным берегам. Кроме олив, там ничего не растет. Натешившись, шакалий хвост бросил бедную девушку. Он же привез награбленное, и ему подыскали отвратительную, такую же светлую, как он, девку. Дочь местного разбойника.

Колхи гордый народ! Бедняжка… Дикаря раздражали ее усики над верхней губой, для колхов это привычно, а его раздражали. Девочка резалась, пытаясь их сбривать. Ничего не помогало. Еще она растолстела. Она ведь успела родить ему близнецов…

Он выгнал ее, попросту вышвырнул, как старый кувшин с продырявленным днищем. Ей нечего было есть. Вернуться к отцу… Как? Толстой, брошенной? Через год? Да если и возвращаться, каким образом, у нее ничего не было.

«И она продала меня, — сказал раб. — В рабство».

Потом колх слышал, будто бедная девочка отомстила обидчику. Она не сумела убить его. Зато она отравила ту девку, что буйный Дзон себе выбрал. На золото, которое ей дали за слугу, она купила яду. Еще говорили, будто она отравила своих детей. Или зарезала.

«Но я не верю в такую жестокость! — сказал колх. — Зарезать… Скорее она их тихо отравила».

И он несколько раз повторил: «На золото, которое ей дали за меня. На золото за меня. На то самое золото».

— Она могла поступить еще хуже, — сказал Ба.

— Как? — вздрогнул колх.

— Если б одного ребенка она отравила. А другого оставила жить.

— Почему?

— Раз уж убивать близнецов… То вместе.

Глаза Ба были совершенно прозрачны.

— Хотя и месть этим вашим разбойникам тогда могла бы вырасти страшная.

Торговая Велусса, конечно, подходила идеально. Колхида никуда не годилась. Хетты не станут втягиваться в войну из-за дремучей Колхиды. Но втянуть в длительный, нудный, изматывающий, отбирающий силы конфликт надо не столько хеттов, у которых под брюхом теперь имеются слуги Атона, заслон… Втянуть в войну надо тех разбойников, морских колесничих. Они будут почище гиксосов, уже ясно.

Да все уже ясно, почти все.

По словам колха, у царя Приама много детей. Это хорошо. Они ведь должны интересоваться женщинами, молодые, полные сил сыновья.

Один из них даже гостил у Рамзеса. Жаль, Ба-Кхенну-ф его не застал.

— Ты кто?

— Дан.

— Это что еще за народ?

— Великий народ данов, — отвечал пленник.

— И как же ты очутился у нас, часть великого народа? — с иронией спросил Ба.

— Наш корабль выбросило на берег.

— Удачно, — произнес Ба.

Дан глянул на него с ненавистью. Ненависть он не скрывал.

— Страшные вы люди. Вернее, я хотел сказать — бесстрашные. По морям плаваете… Ну, рассказывай, кто твой вождь, из какого ты дома?

— Я из дома Атридесов. Это сильнейший дом.

— Видишь ли, по поручению жрецов бога Тота, это бог знания и мудрости, я должен собрать сведения о твоей стране для храма. Мы собираем сведения обо всех странах. А потом я приведу жрицу, и она станет хранительницей языка вашей страны в нашей священной земле.

Морской человек был агрессивен и подозрителен. Природный воин, любитель убивать. От колха он отличался категорически, и дело было не в возрасте. Наказывать, ломать таких бесполезно, особенно если хочешь чему-то научиться. Дан запросто мог обучить не тем словам… Поэтому Ба решил успокоить его, даже слегка польстить.

— Обитатели всех земель считают себя сильнейшими и отважнейшими. Бог Тот сообщает, что мы, жители долины Хапи, мудрейшие и древнейшие. Отважнейшими он называет вас, людей северных берегов Зеленого моря. Но сильнейшими себя именуют представители других домов вашей страны. А ты говоришь, что дом… Атри-Дес…

— Дом Атридесов признан главным. Это доказано вот чем!

И раб выразительно сжал кулак.

— Я не могу объявить перед лицом бога Тота дом Атри-Дес главным, пока не узнаю больше. Если ты обманываешь меня и это откроется, если выяснится, что я ошибся, поверив тебе, — меня казнят. — Ба посмотрел в глаза дану. — И это будет справедливо.

— Я говорю правду! — высокомерно заявил раб. — Дом Атридесов подчинил себе Спарту, наследие Тиндарея. Слушай!

В большой Ахайе много земель, и потому много домов власти, и над каждым возвышается достойный басилевс. Отважных не счесть. И сильных не счесть.

«Плохо со счетом в большой Ахайе», — подумал Ба.

Но Микены удачней всех расположены, имеют каменную стену, за которой надежно спрятано золото, и, главное, обильны мужами. Особенно басилевсы Микен Атридесы усилились, выступив на стороне Тиндарея, басилевса Спарты, в его ссоре с Тезесом.

Тезес был дерзок. Ох, дерзок был Тезес, он собрал племена в новое поселение, посвятил его одной Афине, молился лишь ей… Он добил Крит…

— Крит? — спросил Ба.

…Он добил остров народа Кефтиу, ограбил дворец самого Миноса, подкараулив момент, когда Минос умер… Он столько всего натворил! Больше, конечно, в молодости, но и на склоне лет, подружившись с неприкаянным Пирифоем, знаменитый уже Тезес украл у Тиндарея совсем юную дочь. У Тиндарея было две дочери, и потерять половину своих дочерей — это удар для отца! Зачем Тезес это сделал, непонятно, тем более что Елену, украденную дочь басилевса, он разыграл с Пирифоем на костях.

— На чьих костях? — спросил Ба.

На игральных костях, но вот Тезесу они принадлежали или Пирифою… Видимо, Тезесу, раз он выиграл. Кости такое дело… Атридесы заставили поверить всю Ахайю, что воспользоваться добычей Тезес не успел или не сумел, однако правда в том, что брать Елену в жены потом долго не хотели. Хотя вернул ее Тиндарей очень скоро, так как Тезес, не довезя девчонку к себе, еще по дороге бросился в новый грабеж, что-то для них сложилось нехорошо, Пирифой погиб… В общем, Елену вернули, и женились на ней да на ее сестре Клитемнестре братья Атридесы, старший и младший. А уж разыгрывали они сестер на костях или нет, или краденная однажды Елена досталась младшему просто как младшему, неизвестно. Басилевс Тиндарей был доволен, Атридесы же двойным браком обеспечили присоединение соседних тиндареевых земель к Микенам.

Вообще в большой Ахайе очень много заливов, долин, островов. Но после установления неразрывных уз Микен со Спартой все они объединены боевым союзом, кругом, и в центре круга — первый среди равных старший Атридес. Он остался править в Микенах, а его младший брат отправился в Спарту…

И долго рассказывал увлеченный дан о битвах, морских нападениях, собственной удали, о других басилевсах.

Она ждала его. В тихом покое дворца, вдали от морских разбойников, в безопасности, выкупленная у Нетчефа, не потревоженная песками Палестины.

Ба целовал ей ноги, овладевал ею, грубо держа за волосы, он обводил пальцем контур плеча и не уставал любоваться точностью ее тела. Она была красивей пирамид и гораздо полезней для мира живых.

Он заставлял ее пить вино прямо из кувшина и смотрел, как красные капли падали на грудь.

Потом Ба сказал:

— Я нашел тебе имя.

Любил ли он ее?

Да!!!

Но зачем тогда…

Выходя утром под солнечные лучи, он чувствовал прикосновения. Остатки куста, сгоревшего во внутреннем дворике несколько лет назад, конечно, давно исчезли. На том же месте вырос новый, свежий куст. Ба вспоминал Эхнатона и произносил тихо: «Ничего не хотеть и ничего не делать для себя». И в следующий миг чувствовал счастье.

Он не мог ответить, зачем ему эта немыслимая затея. Он видел в этом прелесть. Не соблазн, нет. Подсказанное свыше совершенство, ради которого стоит существовать.

И ведь никто не оценит…

Оценят! Есть единственный зритель здесь, на восточном берегу, — Рамзес Второй. И, возможно, кто-то наблюдает с той стороны.

Время шло.

Ба-Кхенну-ф уже составлял фразы, то ли хеттские, то ли какие еще; он не слишком заботился о диалекте, на котором колх учил его разговаривать, так как надеялся подправить выговор в Велуссе. Пока надо понимать чужую речь и отвечать на нее.

Иначе дело обстояло с девушкой. Она должна была заговорить на чистом языке данов, более того — как подданная именно Тиндарея и Атридесов.

Ба ждал встречи дана и девушки с некоторым опасением. Эта встреча целиком зависела от него, он сам ее оттягивал. Как отзовется на красоту воинственный, почти дикий человек? Что, если у них отсутствует чувство прекрасного? И насколько похожи люди Атридесов на людей Велуссы? И насколько близки люди Велуссы к хеттам?

Дан побледнел. Дан сначала не отрывал взгляд, а потом, опустив глаза, старался не смотреть на нее.

Ба радовался. Ба не ошибся.

Но все-таки спросил:

— Что ты думаешь об этой женщине, пленник?

Дан проговорил невнятно:

— Ее кожа темней, чем у наших женщин.

— Ее кожа темней, чем у большинства женщин Кемт, — сказал Ба. — Но это же красиво, пленник, не правда ли?

Позже раб пытался взять девушку силой, наверняка зная, что поплатится жизнью. Ба предвидел такой поступок, за ними следили. Раба избили, но не чересчур. Еще позже дан пытался сбежать, уговорив девушку. Напал на стражу… Он еще не научил ее всем словам, поэтому раба снова избили в меру.

У людей Атридесов было чувство прекрасного.

— План вот какой, — сказал Ба.

Теперь он, а не Рамзес, выводил деревяшкой по земле контуры окружающих стран, а сад Великого Дома молчал, хоронил в себе тайны.

— Направо от моря земля хеттов, и тут, в верхнем левом ее углу — одинокая Велусса. Велусса хочет быть как Кефтиу. Налево от моря… — Ба усеял полуостров множеством точек. — …Налево они, племена этих людей. Их как будто немного. Но они беспокойны.

— Это я знаю, — напомнил Рамзес.

— В последнее время племена объединились в боевой союз. Племя, расположенное вот здесь, возглавило его. По-моему, это первенство пока непрочно. Но может укрепиться, и тогда у них будет настоящая воля вместо хаоса.

— Дальше, советник.

— Их беспокойство следует направить сюда, — и деревяшка Ба воткнулась в угол, где находилась Велусса.

Перед ним на мгновенье возник силуэт девушки: как она стоит на коленях и с восхитительным ожиданием смотрит на него исподлобья.

Но он справился с искушением и продолжил:

— Царство хеттов и союз племен надо связать долгой, утомительной войной. Вражда между людьми возникает из-за трех вещей: власть, золото или женщина. Они не станут ссориться из-за власти. Хетты не претендуют на главенство среди народов моря, а племя Атри-Дес едва возвысилось над остальными племенами. Если же они начнут искать войны ради золота, то тоже не пойдут друг на друга. Лучшая цель похода за золотом — Черная Земля, о Великий Дом. Как только поиск добычи овладеет их умами, они объединятся и вместе обрушатся на нас.

Ба сделал паузу, но Рамзес ничего не сказал.

— Значит, война должна разгореться из-за женщины.

Рамзес молчал. Он явно не желал помогать Ба вопросами.

— Я думаю, что хетты не отдадут Велуссу, потому что Приам присылает в столицу слишком щедрые дары. Он покупает свою свободу. Но у Приама много детей. И половина — молодые сыновья. Я отправлюсь туда, в его город. Моя задача — сделать так, чтобы царский сын украл женщину у вождя племени Атри-Дес. Подобный случай уже был, эту женщину уже похищали в ранней юности. О том знает все Зеленое море. Тогда племена встали на ее защиту и вернули отцу. Теперь кто-то из сыновей Приама, я еще не могу назвать имя, нарушит закон гостеприимства, соблазнит жену в доме хозяина. Это будет непрощаемое оскорбление.

Ба чуть подумал.

— Главная сложность: хетты заставят Приама отдать женщину. Начнутся переговоры, Велусса заплатит огромный выкуп… Все захотят избежать войны. Поэтому женщина, которую привезет в свой город сын Приама, должна быть не той женщиной, которая исчезнет, а лучше сбежит из дома вождя. Я выбрал лучшую из рабынь Кемт. Нет, о Великий Дом, — Ба склонил голову, — лучшую девушку Кемт, прекраснейшую. Я сам схожу с ума. В ней спрятана огромная сила. Дети Велуссы не смогут ей противиться. К началу времени посева она будет говорить на языке народов моря, с интонациями нужного нам племени. Сын Приама, которому я покажу ее, будет убежден, что перед ним жена басилевса. Я затею с ним дружбу. Я помогу ему. Я сам привезу ее на его корабль. Он будет считать это дерзким и опасным поступком. И он забудет все на свете из-за нее.

Рамзес по-прежнему молчал.

— Я дал ей имя. Оно в точности совпадает с именем жены одного из вождей племени Атри-Дес. Она верит только мне. А потом будет поздно. Начнется война.

Ба подготовил эффектные ответы на все вопросы Великого, но вопросов не было.

— Вождь племени тоже должен поверить, что сын Приама украл его жену, а не рабыню. На переговорах он увидит рабыню. Приам поддастся нажиму и согласится вернуть рабыню. Это будет новым оскорблением для союза племен. А те, в Велуссе, станут клясться, что у них нет никакой другой женщины. Вожди сочтут себя обманутыми. Им в голову не придет, что все затеял кто-то третий, неизвестный, посторонний. Я очень постараюсь, чтобы настоящая жена басилевса, уезжая с любовником по собственной воле, оставила какую-нибудь весть… Чтобы он не сомневался в ее добровольном бегстве.

— Но кто украдет жену басилевса? — наконец спросил Рамзес.

— Ее украду я, — сказал Ба. — Больше некому.

Парус — как знак неизвестности.

— Ты веришь мне?

— Да.

— Только мне?

— Да.

— Ты видела стены храмов Кемт? Мое имя забудется, а твое напишут на стенах. Может быть, не на этих, на других стенах. Напишут рядом с именем Рамзеса Великого… Но напишут и отдельно. Какие-то стены падут, какие-то будут стоять. Поняла?

— Нет, — ответила девушка.

Он обнял ее. Берег Кемт сливался с горизонтом.

— Значит, не надо.

* * *

Прошел год. Ба сильно недооценил море.

Оказывается, морские люди отличались не тем, что умели его как-то обуздывать, а своей решимостью. Отправляясь в поход, они готовы были отдать годы жизни штормам, голым островам и ожиданию ветра. Вдали от берега корабль приобретал душу, превращался в существо с диким норовом. Вдали от берега бог морей, о котором рассказывали и колх, и дан, казался могущественнее всех богов Кемт, вместе взятых. Ни один Себек не жил бы в такой пучине.

Тайная миссия Ба-Кхенну-фа не позволяла обратиться за помощью к опытным корабельщикам. В былые времена на море Великий Дом Кемт пользовался услугами Кефтиу. Но сейчас на Кефтиу хозяйничали эти, с севера. С ними нечего было и думать договариваться. Пронырливым финикийцам Ба тоже не доверял.

В результате четыре корабля Кемт провели две сотни дней на нелюдимом островке, вытащенные на песок. Два из них были заполнены воинами — чтобы не бояться разбойников — один выглядел как купеческое судно. Еще один изображал корабль приамова сына. Этот образ, впрочем, предстояло доработать.

На острове Ба ждал моря совершенно гладкого, безопасного, но с южным ветерком. Для неумелых мореходов годилось только идеальное плавание. Ждать пришлось долго. Припасы заканчивались, два корабля с охраной Ба вынужден был отпустить с северо-восточным ветром.

Но ведь на острове они были вместе. И вместе рассчитывали скудную пищу. Любитель дорогих вин и изысканных яств, Ба-Кхенну-ф не жалел об однообразных днях и ночах посреди чужого моря.

— В этом море есть что-то ужасное. Правда?

— Нет, неправда. В этом мире нет ничего ужасного.

— Для чего ты хочешь отдать меня кому-то? Нам вдвоем так хорошо…

— Говори на их языке. Я же просил тебя, забудь о том, что Кемт вообще существует. Говори только на языке данов. Ты женщина из племени данов.

— Здесь нет ни одного дана. На всем острове…

— К счастью!

— Иди ко мне. Ночью мне без тебя холодно.

— Да, моя хорошая.

— Я замерзну там без тебя. Я боюсь.

— В этом мире нет ничего страшного.

— Все страшное за пределами этого мира?

Ба уже гладил ее бедра, он почти начал тот согревающий ночи танец. Но ее вопрос заставил его отпрянуть и задуматься.

И редкое, ценное, чего с ним давно не случалось, голос брата из глубины сердца прозвучал: «Пора!»

— Почему ты молчишь? Почему остановился?

— Пора! — повторил Ба.

И голос брата добавил: «Я горжусь тобой…»

— За пределами мира меня ждут, — ответил Ба-Кхенну-ф девушке. — Так что, я думаю, там тоже не должно быть ничего страшного.

Когда правая нога первой ступила на причал, Ба сказал себе: «Вот я здесь!» Причал был видавший виды, две доски не так давно заменили — они смотрелись свежее прочих.

На холме притаился обтянутый стеной город. Стена как будто невысока. Или это с берега кажется?

Купец шел к городу, поднимался по склону, и чудилось, что город втянул голову в плечи, сжался при его приближении.

Город, ты обречен! Прости…

После голодного острова хотелось есть. Город манил запахами, дымок поднимался в небо не напрасно. Троя-Велусса просила пощады, проникая в ноздри.

Сейчас он отдаст золото и сделает то, о чем мечталось. Съест зажаренное на вертеле мясо и запьет вином. И попросит еще кусок. И так три или четыре раза.

Радостное возбуждение расправляло ему плечи.

И он найдет человека, который нужен. Выберет из кучи царских детей, как рыбак выбирает лучшую рыбу.

А что потом делает с бьющейся рыбой рыбак?

— Тебе не надо никуда больше плыть, подвергать себя опасностям, — сказал Приам, хозяин-отец Трои. — Все товары, которые ты можешь захотеть, есть в нашем городе. И все, что ты хочешь продать, мы можем купить. Так что тебе не надо подвергать себя опасностям. Тебе не надо никуда плыть…

Две полные луны округлились, зарумянились, потом побледнели и отощали; к этому времени Ба-Кхенну-ф знал наизусть улочки Велуссы, и Ба-Кхенну-ф был близок к отчаянию. Он подозрительно надолго задержался на берегу, упуская сезон мореплавания. Чтобы оправдать задержку, он делал вид, будто влюблен в Лаодику, одну из дочерей Приама, общепризнанную красавицу. Он видел ее раза четыре, Лаодика ему совершенно не нравилась. Ба представлял ее рядом со своей девушкой, темнокожей надеждой, неизвестной пока никому легендой…

Девушка принадлежала ему, он прятал ее на корабле и возвращался к ней каждый вечер. Это было счастье.

Он продал Приаму весь товар, купил очень дорогое железо, хеттскую диковинку, выяснил количество торговых кораблей, положение хеттов, научился называть Велуссу только Троей, заговорил совсем как троянец, но не нашел того наивного, доверчивого и не придумал, как же ему сотворить дело, в котором он клялся Рамзесу. Это было несчастье.

Все казалось так просто во дворце… После слуг Атона все казалось легко. А здесь не хватало везения. Он все-таки был чужеземцем. С ним общались, его угощали, причем угощали так, что впору задуматься о здоровье. В долине Хапи Ба тратил золото, чтобы есть и пить утонченно, с расстановкой и вкусом, однако так много и непрерывно, как в Трое, он не ел и не пил никогда.

Но его не слушали, ему почти не приходилось говорить. Переворачивая вертел, поливая мясо вином, — никаких рабов, собственноручно — Гектор, например, и не догадывался, что означает мечтать. И зачем это, когда может подгореть бычок.

Если они не начнут фантазировать, если во всей Трое не найдется ни одного мечтателя, то войны не будет. Так размышлял наедине с собой, в перерывах между трапезами, Ба-Кхенну-ф.

Вечером шестидесятого дня пребывания Ба наблюдал, как Гектор выполняет воинские упражнения. Ба невольно сравнивал его с Мес-Су. Эти двое вместе могли бы завоевать небольшую страну. Но в поединке…

— Что ты делаешь?

Ба повернулся. Перед ним стояла невысокая девушка.

— Переживаю закат, — ответил он.

— Ты издалека?

— С того света.

— О! Значит, ты видел Аида?

— Как тебя.

— Врешь! — она рассмеялась. — Тот, кто так близко познакомится с Аидом, не выйдет назад к солнцу.

— Я вышел.

Она задумалась.

— Ты, наверное, ни разу не обернулся.

— Почему?

— Если бы ты обернулся, то окаменел. И остался бы стоять камнем в подземном царстве.

Ба удивился.

— Красивый получился бы камень, — сказала девушка, — похожий на моего брата.

Гектор выкрикнул: «Хэк!!!» — и попытался метнуть свое невообразимое копье.

— А кто твой брат?

— Мой брат — самый красивый человек на земле. А другой мой брат — самый сильный человек.

— Надо же, — произнес Ба, — а я знаю, кто самая красивая на земле женщина.

— Кто?

— Она живет далеко.

Его собеседница закрыла глаза.

— Скажи, а она очень красивая? Красивей Лаодики?

— Намного. Несравнимо.

Сказав это, Ба чуть не проглотил язык. Слова сами вылетели, их вытолкнула правда. Но он же вроде как влюблен в Лаодику?

Впрочем, эта девушка ничего не заметила.

— Лаодика — моя сестра, — сказала она.

На следующий день странная девушка снова подошла к Ба. Он пил вино, доставленное из Колхиды, и, как потом признался себе, ждал ее. Нет, он не мог знать, что она придет, но изворотливый ум хватался за соломинку.

Где здесь соломинка? Неважно, изворотливый ум разглядел.

— Тебе надо отрастить бороду.

— Зачем?

— Будешь героем, а не купцом.

Для сестры Лаодики она вела себя нескромно. Лаодика — дочь Приама; будучи царской дочерью, подходить к незнакомцу и начинать такие разговоры…

— Послушай, чужеземец, а где живет та девушка?

— Какая? — Ба понял, о чем она, но решил переспросить.

— Которую Афродита выбрала самой красивой?

— На другом конце моря.

— А как ее зовут, что сказали тебе боги?

Ба назвал имя.

— Там, наверное, люди-уроды, и лишь один прекрасный цветок вырос среди них. И жадные руки хотят сорвать цветок. Ты даже не догадываешься, как любят дикие сорняки, степные колючки оплетать и душить нежные растения.

Ба насторожился. Она сумасшедшая? Или что? Кто она? Не спугнуть бы. Какое-то нечеловеческое чутье подсказало ему, и он произнес наиболее правильные, как позже оказалось — идеальные слова.

— Расскажи мне что-нибудь, — произнес Ба-Кхенну-ф.

Три богини приходят к каждому. Да-да, ко всем без исключения. Точнее, ко всем без исключения из тех, кто достоин. Вот так. Но это вовсе нередкий случай.

Афродита. Афина. Гера.

Три богини предлагают себя.

А что ты выбрал в юности, вспомни, вспоминай, это было, просто стерлось из памяти, они постарались, чтобы никто не запомнил.

Любовь. Удача. Постоянство.

Или иначе —

Красота. Сила. Власть.

Или по-другому —

Страсть. Победа. Спокойствие.

Обозначить эти триады вернее, чем назвав богинь по именам, невозможно: возникают путаница и споры.

Так вот, лучшая девушка, чужеземец, должна принадлежать тому, кто выбрал Афродиту. И не только выбрал… Тому, кто отказался от двух других.

Ты выбрал Афродиту? Ты отказался от двух других?

Я покажу тебе такого человека. Это удивительный человек.

Он отдал ей яблоко. То самое, из-за которого все началось. Ты не знаешь этой истории? Это удивительная история. Ноу тебя вряд ли хватит вина в кувшине, чтобы ее выслушать.

— Подожди! Так как имя этого твоего брата?

— Его имя напоминает… — прошептала она, закрыв глаза. — Нет, ничего не напоминает. Он все равно сейчас в Хеттусе.

— В столице хеттов?

— Да. Отец отослал его с дарами. Потому ты и не познакомился с ним. Тебе не повезло, ты его не увидел.

— И ты говоришь, он любит путешествовать?

— Парис уходит в лес и бродит с утра до вечера между деревьями. Он думает о далеких странах. Иногда сам, иногда со своим дружком, сыном Анхиза.

— А кто такой Анхиз?

— Человек. Его все уважают.

— Наверное, брат царя Приама?

— У моего отца нет братьев. Их всех убил… ну, этот… Геракл!

— А кто такой Геракл?

— О! Ты ничего не знаешь, чужеземец! Я тебе расскажу о нем завтра. Завтра… Но и ты расскажи мне правду о дальних краях.

Пришло и умчалось завтра, еще завтра и еще тридцать раз завтра. Ба-Кхенну-ф наслушался, как до сих пор здесь наедался, — по-троянски, через удовольствие до изнеможения. Теперь настал черед заткнуть уши и действовать.

Время вообще прекратило течь степенно, как раньше, как Хапи, — и принялось набегать страшными волнами. Жизнь воспринималась вспышками, дрожала неверным факельным светом.

Вот он познакомился с Парисом. Вот они вместе смотрят в зеркало водоема. В самом деле, если снять ему бороду…

Ба и не убеждал его ни в чем, и не рассказывал ничего. Ба-Кхенну-ф лишь отвечал на вопросы. А вопросы у троянца давно созрели. Он не был способен торговать. И его не прельщала война.

Что ж, усмешка судьбы!

Вот они садятся на корабль Париса…

А ведь Ба уже не верил, что найдет такого в торговом, жадном до золота городе.

Вот они садятся на корабль!

И плывут.

Приблизившись, его план приобрел вещественность. Царского сына можно было пощупать. Спарта уже не казалась точкой, понятием: до Микен, до Ахайи было столько-то дней пути. И теперь собственный план виделся Ба-Кхенну-фу невообразимо сложным, запутанным… Почти невыполнимым.

Ба находился на корабле Париса, а его «купеческий» корабль плыл следом. «Я сумею наградить тебя, — сказал приамов сын, — если ты сумеешь помочь мне». Третий корабль, долженствующий изображать как раз корабль Париса по давней, ныне устаревшей задумке Ба, остался на заброшенном островке.

Ба смотрел на Париса и старался проникнуться к нему чувством, подобным братскому. Ведь он собирается отдать ему… Слово «зачем» Ба попытался забыть.

Тем не менее.

По одну сторону лежала она, соблазнительно покорная. И ждала его. Она всегда ждала его. А по другую сторону — Рамзес, долина реки, Черная Земля… По другую сторону будущее, которое можно изменить, а можно бросить, не меняя, пусть себе тянется так, словно Ба нет на свете, они пройдут, не встретившись, — это будущее и Ба-Кхенну-ф… Хотя нет, оно все равно оторвет ему голову, когда-нибудь, скоро или позднее, что бы он ни решил.

Итак, было две Елены. Темнокожая, восхитительная, не черная девушка Нубии, а так, в самый раз, точно как надо, нежный оттенок. И очень уж ей надоело сидеть в шатре, который он установил ближе к корме своего корабля, вон корабль виден, спешит за ними, ветер натягивает парус. Ба строго-настрого запретил выходить из шатра, что бы ни случилось, что бы она ни услышала, что бы ей кто ни сказал — кроме него, ее повелителя.

И вторая Елена, неизвестная. Эту Ба исподволь начинал ненавидеть. Он представлял себе неопрятную безмозглую дикарку. Из-за которой должен отдать свою девушку.

Но он же сам так придумал!

А где бы он взял иначе двести тридцать шесть дебенов серебра, чтобы выкупить ее?

Пока что он выкупил себя своими подвигами.

Даже совершая великое, смертный пребывает в лапах необходимости. Даже великий из смертных.

* * *

Двое шли по пыльной дороге к городу. Дорога была пуста, сопровождающих они не взяли. Да и города никакого в конце не предвиделось — так, логово зверя.

Парис шагал весело.

Ба-Кхенну-ф устал, на ходу мучительно думал и потому отставал.

Он сомневался. Решение взять Париса с собой пришло в какой-то дурацкий миг, в час помутнения разума, но он осуществил его, и вот — они шли вместе по пыльной дороге.

Что он станет делать, когда они дойдут? Корабли сушат бока на берегу. Привет вам, басилевсы Тиндарей и Менелай, отец и муж. Путники просят гостеприимства.

Если Парис увидит Елену, ту, спартанскую, тогда все пропало. Зачем же Ба позвал его?

Еще на корабле он перебирал в голове возможные продолжения. Передать свою Елену Парису прямо на берегу или даже оставить Париса на острове, привезти ее к нему, а уже затем просить гостеприимства в Спарте и решать дело с женой младшего Атридеса. Так было бы разумнее всего. Однако Ба не мог смириться с мыслью, что свою девушку он Парису отдаст, а Елену по какой-то причине украсть все-таки не удастся. Для чего в таком случае дарить троянцу лучшее?!.. Сначала надо убедиться, что в Спарте задуманное свершится.

Он предполагал отправиться к басилевсу в одиночку и там увидеть, как повернется с Еленой. Но в доме басилевса должен побывать сын Приама. Через время, когда сила морских разбойников, возглавляемых данами, прибудет к стенам Трои-Велуссы, у Атридесов не может присутствовать и тени сомнения, что в доме Менелая был именно Парис. Назваться его именем несложно. Но надежности нет… Прежде Ба рассчитывал подменить и Елену перед Парисом, и Париса — собой — перед Менелаем. Но в последний миг он позвал троянца.

Со слугами Атона план воплощался более предсказуемо. А тут… Тут придется вспомнить пирамиду Хуфу. Ба-Кхенну-ф бросил думать и остаток пути собирал себя в знак чистого действия — анкх.

Иди, побеждай… вернуться, когда она выросла до небес… Проиграть, забравшись в самую глотку к народам моря… Если ты позволишь себе ошибиться, дальше дни потянутся хуже смерти.

Он закрыл глаза, призвал волю, напор, удачу — есть ли что-нибудь из этого? — открыл глаза. Сын Приама шагал впереди.

Вдали показалось строение, длинное и приземистое.

— Привет басилевсам Менелаю и Тиндарею. Путник благородного происхождения просит гостеприимства.

Страж ворот свистнул, рядом с ним возникли еще двое. Все они смотрели на благородных путников одинаково неприветливо.

— Кто такие? — спросил наконец страж ворот, медленно и тяжело оглядев сперва Ба, потом Париса.

— Странствующий по свету царевич Парис, сын правителя царства Трои и Илиона премудрого Приама.

Парис молчал, говорил Ба-Кхенну-ф. С характерным хеттским придыханием.

Страж обернулся, они о чем-то поворчали друг с другом.

— Басилевс Менелай гуляет, — произнес страж.

— Где гуляет? — не понял Ба.

— В южных морях.

Ба и Парис переглянулись.

— Мы просим гостеприимства у дома басилевса. Мы много слышали о данах. И о доме Атридесов.

Страж опять обернулся. Один из трех не торопясь побрел в глубину двора от ворот.

— Он спросит, — сказал страж.

Ба и Парис отошли на несколько шагов.

— Не самое доброе место, — произнес царевич.

— Троя приветливей, — согласился Ба.

Он проверил свой пояс: там по-прежнему ждали умелого хозяина маленькие мешочки с травой забвения, и с травой ликования, и с травой сна, и с травой мужской силы. Это было его оружие.

Ба взглянул на Париса. Парис не знал, кому принадлежит женщина, которую якобы обещала ему Афродита. А может быть, знал. Может быть, сестра ему рассказала и наговорила сверху на три слоя дырявых шкур. Прекраснейшая из женщин заключена в этом доме — вот что знал наверняка царский сын Парис.

Он не должен успеть ее увидеть — вот что знал точно Ба-Кхенну-ф.

Ба перевел взгляд на стражей. Если они свистнут, сзывая подмогу, неторопливо подойдут и без лишних слов забьют путников дубинами, он, пожалуй, не очень удивится.

— Входите.

Это вернулся страж, который ходил к хозяину. Назвать место, где они находились, городом ли, крепостью ли было невозможно. Просто дом, большой и некрасивый, как приличествует дикарям. Первобытный дом имел имя — Спарта.

Они шли, и провожатый наставлял:

— С басилевсом говорите почтительно. На вопросы отвечайте правдиво. Оружие оставите мне.

— Басилевс нас боится? — не выдержал Парис.

Страж даже не взглянул на него.

— Таков закон.

Потом они долго сидели в пустом зале.

— Неужели здесь может быть что-то красивое? — спросил Парис после долгого молчаливого ожидания.

Наконец к ним вышел человек возраста Рамзеса. Борода его начинала седеть. С некоторых пор всех людей старше себя Ба сравнивал с Рамзесом Великим. Пока что Великий Дом выиграл все сравнения.

— Кто из вас сын царя?

— Я, — сказал Парис.

— Какой страной правит твой отец?

— Троей и Илионом.

— А-а… Это тот город, который некогда взял Геракл.

— Меня тогда еще не было, — сказал Парис.

— Конечно. Ты молод.

— Если бы я уже был, Геракл не взял бы город.

— Ты самонадеян. Геракл был велик, ему ничто не могло противиться. И я тоже. — Он помолчал. — Меня зовут Тиндарей, я басилевс Спарты.

Вошел слуга. Началась трапеза.

В горшках подали похлебку. Ба-Кхенну-ф попробовал и понял, что сила воли уже не понадобится когда-то после. Вся сила воли нужна сейчас, иначе он это кушанье не осилит и хозяин дома будет оскорблен.

Вино принесли, изрядно разбавленное водой. Впоследствии Ба-Кхенну-ф узнал, что даны вообще не пьют неразбавленное вино, но тогда первый глоток его удивил.

— О Тиндарей, мы много слышали о редкой красоте твоих дочерей, — произнес Ба заготовленную заранее фразу.

— Конечно, они красивы. Будь по-другому, их не взяли бы в жены лучшие мужи Ахайи.

— Муж Елены — Менелай, — сказал Ба. — А второй?

— Муж Клитемнестры — сам Агамемнон, глава Атридесов. Она живет с ним в Микенах. Две сестры — два брата, все достойны друг друга!

— А можно увидеть твою дочь Елену? — вдруг спросил Парис.

— Жена не выходит к незнакомцам, когда мужа нет дома.

И едва Ба услыхал ответ, у него отлегло от сердца. Он даже не сумел сдержать улыбку радости.

— Напрасно улыбаешься, странник. Мы, народ данов, соблюдаем обычаи.

— Это очень похвально, — произнес Ба-Кхенну-ф. — Это действительно похвально, о Тиндарей, басилевс Спарты.

Трапеза не была ни щедрой, ни веселой. Спать их положили в одной комнате, устлав пол шкурами.

Ночью Ба думал. Он пытался определить бога, в которого верит, и силу, которой служит. То, что он для себя выбрал, как оно называется? Особый путь, узкий и сложный. Или, проще: предание себя, передача себя чему-то высшему. Он, Ба-Кхенну-ф, есть человек, предавший себя единому богу, и нет для него больше богов, кроме этого бога. Его ведет по жизни высшая власть…

Выждав время, Ба разбудил Париса.

— Только тихо! — заговорил он ему на ухо. — Я все сделал для тебя.

— Что?

— Я все для тебя сделал.

Они бежали по той же пыльной дорог ночью. Парис бежал хорошо, легко. Ба приходилось трудно.

— Погоди! — кричал он, и лишь голос был способен догнать приамова сына. — Не забывай, этой ночью я ведь уже бегал здесь.

Она ждет тебя на моем корабле.

Будь ты проклят, счастливец! Будьте вы все прокляты…

Она уже ждет тебя там.

Добежали, домчались! Ба задыхался. Очертания двух кораблей, их округлые бока выделились из темноты.

Ба оставил Париса ждать и забрался на свой корабль.

— Это я, Ба-Кхенну-ф! — громко оповестил он, чтобы во тьме установленная им же охрана не пронзила его копьем.

Девушка спала.

— Вставай! — он принялся трясти ее. — Возьми светильню. И помни: я украл тебя нынче ночью из дома басилевса. Все остальное ты знаешь.

— Я знаю, — покорным эхом откликнулась девушка.

Сердце Ба заболело, но он не остановился. От сожалений избавят скорость действий и новые тревоги.

— Чья ты дочь?

— Тиндарея.

— Кто твоя сестра?

— Клитемнестра.

— Кто твой муж?

— Менелай, брат Агамемнона Атридеса.

— Я украл тебя ночью. Ты согласилась, прельщенная красотой царского сына. Ты видела его тайком. Поняла?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Как всегда. Как ты назвал.

— Как тебя зовут? — повторил Ба.

— Елена.

Ба вышел из шатра на палубу и крикнул:

— Эй, Парис!..

Утро. Солнце. Мрачный ясный день.

Море разводило их в стороны, прочь друг от друга. Ба стоял, покачиваясь, на корме и смотрел, как удаляется троянский корабль, как царский сын на прощанье поднял руку.

Спешить с отплытием было незачем, и Ба хотелось оставаться на берегу как можно дольше, но он разыграл спешку, в точности по плану.

«Я вернусь за тобой!» — успел шепнуть он ей напоследок.

Когда?! Неизвестно. Никто не знает. Верь!

Он действительно верил, что вернется, он увезет ее, украдет уже по-настоящему, не из Спарты — из Трои-Велуссы — пусть только война разгорится до предела.

Он обещал. Война начнется.

Само собой, Парису она понравилась. Парис дождался дневного света — и поразился экзотической красоте девушки. Само собой, в Трое таких не водилось. Это ведь была не женщина данов — данайка, как называли их троянцы, или ахеянка, как порой называли себя даны по принадлежности к Большой Ахайе. Это была женщина развитой культуры, драгоценность, доведенная до блеска там, где умеют обращаться с драгоценностями — в Кемт, в нижнем течении Хапи. Парис не знал, сколько она стоит, во что обошлась Рамзесу Великому, сколько стоит кольцо осады, которое скоро сожмется вокруг его города.

Последняя черточка достоверности.

«Я надеялся на награду».

«Ты получишь ее».

«Когда?».

«Когда хочешь».

«Сколько?».

«А сколько ты хочешь?»

«Один талант серебра».

«О-о… Это немало. Я не царь. Я только сын царя».

«Хорошо. Твой вес?»

«Я постараюсь дать тебе талант. Если не выйдет, я заменю его другой прибылью».

«Я прибуду в твой город весной».

«Не бойся, купец. Парис не обманет тебя!»

Рука царевича там, вдали, опустилась. Море и небо в тот день были прекрасны для плавания. Ба подождал, пока корабль Париса скроется из виду, и приказал поворачивать к берегу.

 

Стасим третий

 

Строфа

Парис, линия любви

«Скажи мне хоть теперь, хоть теперь скажи мне — когда она со мной, когда я обокрал их вождя, увел прекраснейшую из женщин — скажи, Кассандра, ты сама веришь в свою сказку?»

Кассандры не было рядом. Он ответил за нее:

«В какую сказку, о чем ты, Парис?»

«Ты веришь в сказку об Афродите? Ну, сестра?»

Он посмотрел мимо Елены, своей Елены, собственной, и в тот миг девушке показалось, что троянец видит нечто сокрытое от простых смертных.

«Возьми яблоко, — сказал Гермес. — Бери, бери, не отворачивайся. И не бойся смотреть на богинь. Можешь подойти, потрогать. Это не мираж. Хочешь проверить? Сегодня тот единственный день, когда каждая из них готова отдаться тебе. Через год ты станешь первым в мире воином — если выберешь Афину. Если нет, то первым воином станет Ахилл, хотя его мать отчаянно против. Через год ты будешь царем вместо Приама — если выберешь Геру. Ты станешь царем, а в дальнейшем… Впрочем, если ты не выберешь Геру, то тебе незачем знать, что будет в дальнейшем. Ну, а эта… Не слушай ее… Она самая слабая из богинь Олимпа. Постой! Неужели ты выбираешь ее? Неужели ее?! Она ничего не даст тебе, кроме химеры, которую сама же придумала… Подожди! Ты не просто пастух, у тебя есть сила и благородство! Ты можешь стать победителем! А она ничто в этом мире…»

— Я выбрал. Возьми, Афродита!

«В этом мире она ничто», — повторила Гера вслед за Гермесом.

И Афина коварно усмехнулась: «Сегодня ты отказался от силы».

Он выбрал сам.

Он перестал быть пастухом, сделавшись царским сыном. Гера не смогла помешать.

И победил самого Гектора в состязаниях. Афина молчала.

Он выбрал сам. Еще тогда, давным-давно.

Хорошо, пусть не было именно так, пусть не приставали к нему в глубине леса три богини, не предлагали себя… Тем не менее это правда. Если богини не захотели являться в образе пышных женщин, развратно покачивающих бедрами в надежде на заветное яблочко, — в таком случае это правда даже в большей степени.

Было, было три соблазна. И он знал, что может. И первое, и второе…

Во дворце он сразу почувствовал себя чужим. Это естественно. Он ведь даже не был настоящим царевичем. Сыновья Приама с подачи Кассандры признали его братом, и только по одной причине: изящный пастух, вышедший из леса, победил в состязаниях всех по очереди, натренированных монстров войны, и последним Гектора в решающей схватке за приз. В метании копья победил, и в беге, и (что удивительно!) продержался на равных в борьбе, и особенно уверенно победил в стрельбе из лука. Кто-то, кажется, Деифоб, легко вспыхивающий по любому поводу, крикнул: «Он опозорил нас! Убьем его!» — и Парис выхватил меч у ближайшего воина, со всех ног бросился к храму Афины, там прижался к стене (спиной к Афине), на полусогнутых ногах замер в боевой стойке, которую незадолго до того сам придумал, и с вечной своей улыбочкой негромко предложил:

— Ну, возьмите!

И будущие братья поняли, что половина из них, загорелых и мускулистых, ляжет здесь прежде, чем этот нахал будет убит, что сделать все быстро можно лишь с помощью Гектора — однако никто бы никогда не решился предлагать Гектору участие в убийстве человека, которому он только что проиграл в честном единоборстве. Сыновья Приама смотрели на улыбку Париса и не двигались с места. А народ Трои ждал перед храмом, и они знали, что народ Трои ждет.

И тогда Кассандра воскликнула:

«Брат мой! Брат мой воскресший! Позовите Приама и Гекубу — их сын жив! Он не погиб младенцем, растерзанный зверем, он вернулся в день совершеннолетия! Вот он!»

Так у Париса началась новая жизнь — жизнь во дворце. Больше ему ничего не угрожало. Его приняли: Приам, Гекуба, Гектор, Эней. Но чужим он остался.

Приам и Гекуба верили, что Парис — их сын, потерянный в детстве и выросший в лесу. А иначе откуда ему такая удача в состязаниях? Боги знают, кому помогать, а кому нет. Гекуба не сомневалась, Приаму хотелось верить.

Гектор, великий и могучий, навсегда признал в Парисе равного. Все, что Гектор делал, было навсегда. Решений своих он не менял.

Эней, сын Анхиза, вообще прилепился к Парису: пил с ним вино, учился стрелять из лука, бродил по лесу, где тот вырос.

Нет, не они дали Парису почувствовать, что во дворце он чужой. Он знал это сам.

Он молчал целыми днями и все больше ощущал, как неумолимо сжимаются дворец, Троя, царство, как они становятся маленькими для него, привычными, скучными.

Вот сюда, в эту гавань раз в два месяца приходит корабль, который привозит лемносских рабынь, и сыновья Приама наперебой бегут разбирать товар. «А ты, Парис? — кричит Деифоб. — Выбрать тебе?»

А здесь Гектор по утрам собирает троянских воинов и проверяет их выучку. Он стоит, придерживая громадное, неподъемное копье, а воины перешептываются: «Великий Гектор…»

А вот тут сидят старцы, они сидят и вспоминают, и проходя мимо (но не забыв почтительно поздороваться), всегда услышишь: «О, то был сын богини!» или «Да, этот герой был равен Лаомедонту!»

Во всем дворце, во всей Трое только Кассандра, некрасивая, коротконогая, непохожая ни на Приама, ни на Гекубу, интересовала Париса. Она была великолепна… Она так надоела окружающим своими рассказами, что Приам при звуке ее голоса вздыхал, а Гектор нетерпеливо морщился. Она знала, что ее не хотят слушать, но не могла остановиться и придумывала, придумывала, придумывала…

Прекрасные истории! О спорах между богами и о морских путешествиях. О чужих странах и о начале всех начал.

О невероятной любви и разрушительной войне.

С какого-то момента Парис сделался единственным, для кого она рассказывала. Он молчал и внимал.

Это Кассандра придумала сказку о трех богинях и яблоке раздора.

Но сказка сказкой… А Парис действительно выбрал любовь. Еще тогда, в лесу, в своем одиночестве, ощутив однажды, что способен на многое.

Он выбрал, а Кассандра сочинила сюжет, которым оправдала его выбор.

У нее никогда не хватало смелости жить по своим сюжетам. Или ей не приходило в голову? Но Парис ведь не просто слушал, он верил, по-настоящему, до конца. И смелости у него было сколько угодно. Смелости и желания воплотить.

«Прекрасная Елена прекрасна! — сказал себе Парис. — Она не может быть выдумкой!»

Он принял и полюбил образ, созданный для него Кассандрой. Образ, который соприкасался с реальностью только через имя —

ЕЛЕНА.

Дворцы басилевсов оказались большими и примитивными. В сущности, это были не дворцы, а огромные хижины. Говорили, будто в Микенах дворец замечательный, небывалый, с какими-то львиными воротами… Однако то, что Парис до сих пор видел, пожалуй, уступало Трое.

Он посетил Нестора в Пилосе. «Мудрейший Нестор в белостенном Пилосе…» — именно эту фразу часто повторяли финикийские купцы. Стены Пилоса оказались серыми, а Нестор то и дело заговаривался, путано излагая, как было прежде и как должно быть сейчас…

О жене Менелая Нестор ничего не сказал. Он сказал только: «У Менелая есть жена».

— Как зовут твою дочь, Тиндарей? — спросил спутник Париса.

— Елена, — ответил хозяин.

Это уже потом, задним числом изобрели клятву женихов, состязание за Елену… Какая клятва? Обыкновенный военный союз, обыкновенное замужество. Менелай даже прельстился не самой Еленой, а тем, что ее отец Тиндарей был стар и не имел в тот год другой кандидатуры на роль басилевса Спарты.

Позже, конечно… Как можно было забыть об ахейском военном союзе? Как можно было забыть о том, кто стоял за Менелаем, — о его старшем брате?! Как можно было не побояться, будучи всего лишь приемным сыном Приама, имея такое количество братьев, хороших и разных?! Как, ради чего?

Только ради божественной женщины!

Прекрасная Елена!

Спасибо, Кассандра…

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос…»

Короче говоря, наступило утро, и когда оно наступило, Парис знал, чего он хочет и что сможет сделать. А когда солнце взошло в очередной раз, Елена была с ним, на его корабле, и корабль несся назад, в Трою.

Троянцы, хотя и угрюмые, с уважением глядели на Париса, а Парис, улыбаясь, любовался лазурным небом, ласковым морем, сильными гребцами, наполненным парусом и Прекрасной Еленой на фоне проплывающих мимо островов.

И она тоже, она тоже смотрела на него. Поймав ее взгляд, Парис все понял. Что она никогда не бывала нигде, кроме Спарты. Как она скучала в том похожем на загон для скота доме. И что она вряд ли чего-то боится, а главное — не боится самой себя.

Парис протянул ей руку, она вложила в нее свою.

— Я не вернусь!!! — сказала Елена.

И почему-то заплакала.

— Кассандра…

— Что?

— Троя выстоит?

— Я не знаю. Зачем ты спрашиваешь, я ничего не знаю.

— В твоей сказке город держался десять лет. Это много. Мне хватит.

— Мне кажется, она не любит тебя.

— Она бросила все для меня.

— Я боюсь ее, Парис.

— Глупая. Все хорошо. Все будет хорошо. Столько лет впереди. Я еще не прожил свою жизнь, но уже могу сказать: она превосходно придумана.

— Кто-то постарался, Парис…

Ночью Парис поднялся на стену.

Троянцы спали на удивление крепко. Ничто не мешало им превращаться каждую ночь в недвижимых кукол: ни страх, ни любовь, ни смерть живущих рядом — ничто.

Парис смотрел во тьму. Где-то за морем спали Менелай, Тиндарей, Нестор, Агамемнон, еще многие. В городе спали Приам и Гектор, Эней и Деифоб. Лежала на боку, свернувшись калачиком, Кассандра, глаза ее были закрыты.

Огромная масса спящих тел вне и внутри города представилась Парису.

Он стоял на стене, окруженный темнотой. Он почти не сомневался, что басилевсы придут.

Сзади, за его спиной, в его доме находилась Елена. Она не спала.

Впереди была еще половина ночи.

— Вот оно счастье! — тихо проговорил Парис.

 

Антистрофа

Гера, богиня верности

Смерть похожа на искренний смех.

Так сказал супруг мой, выпроводив наконец с Олимпа вдребезги пьяного Индру.

Что ж, и эта истина пусть будет частью мирового порядка.

Порядок!

Индре не следовало пить нектар, а супругу моему совсем не следовало жевать листья сомы. Но ведь он не желает меня слушать! Порядок нарушен, и через тысячу лет будущий победитель, юный и прекрасный, не исполнит заветную мечту, не дойдет с фалангой до восточного океана, споткнется, натолкнувшись на Индию…

Нехорошо. А все из-за того, что Индра испробовал наш напиток, все из-за того, что принес на Олимп дурманящее небожителей растение.

Смерть, сказал он, похожа…

Почему нас, бессмертных, так интересует смерть?

И как это смертные умеют о ней забыть?

Помочь человеку может лишь тот, кто готов его убить и принять на себя бремя вины. Это высшая, бескорыстная помощь.

Так сказал брат моего супруга.

То есть помогает тот, кто дарит людям искренний смех? Так получается?

Тогда в Пантеоне не хватает одного бога — бога смеха. Потому что ни Аполлон, ни Гермес, ни Афродита… Может быть, супруг мой? Нет, он тоже приносит слишком серьезную радость. Значит, если две истины верны, то одного бога точно не хватает.

Этого я никому не открою.

Кавказ висел между небом и землей, так, будто у этих гор не было подножья.

— Не буду скрывать, я не слишком люблю тебя, титан. Да от тебя и не скроешь.

— Ты мой главный антагонист, Джуна.

Мы стояли на краю пропасти. Он раскачивался на пятках, и казалось, что вот-вот низринется туда, в бездну.

— Лишь покой и благость могут принести счастье этому миру, — произнесла я, закрыв глаза.

— Твой супруг, возможно, услышал бы меня. Он хотя бы теоретически способен меня понять. Ты — никогда.

— Я принимаю все разумное, — возразила я.

— Нет. Ты стоишь на страже неизменности. Ты нужна, Джуна…

— Видишь! Даже ты признаешь, что я необходима. Что такое свобода? Абсолютная свобода — это уже хаос. Значит, свобода вечно стремится к хаосу. А на что сдался тем же смертным мир без правил?

— Ты нужна, Джуна, но без противовеса ты станешь ужасом…

— Титан! Я даю счастье! Бешеная страсть — это не счастье. И жажда убийства тоже далека от него. И сочинение песенок… И охота в лесах, и муки беременных женщин. И жар кузниц, и руки в глине — не счастье. И вечная боязнь торговцев, их алчные глазки… А уж о гнутых спинах земледельцев и говорить нечего…

— Ты не упомянула еще Нику для полного перечисления.

— Ника — это совсем не благость. И она для немногих. Я же забочусь обо всех!

Мы помолчали.

— Ну что хорошего было от Геракла, скажи мне? Что, титан?! Убийства и разорение…

— Ты ведь не любишь покидать Олимп. Зачем же ты пришла сюда, Джуна?

— Разве ты не ждал меня, титан?

— Нет. Ты нужна, Джуна, но не мне. Я бы не стал тебя ждать. Впрочем, я знаю, зачем ты пришла.

Мне захотелось толкнуть его. Вот к чему он хотел привести всех нас: к такому балансированию на краю бездны, с пятки на носок.

— Ты понимаешь, Джуна, что скоро последний титан уйдет в никуда. Превратится в пыль. Вы приложили достаточно усилий. Но ты мудра и догадываешься, что твоему властному спокойствию кто-то должен противостоять. И ты желаешь предусмотреть — кто. Ты предчувствуешь появление бога, который научит смертных безумствам. Я буду последний ушедший, но последняя из явившихся — Ника. И уже она чересчур сложна для тебя.

— Ты — разрушитель. Мой супруг — созидатель. А я хранительница достигнутого.

— Созидательница — Ника. А твой супруг — судья. Ты же у него как Цербер у Аида. Новый бог может занять твое место, и ты останешься всего лишь надземным Цербером.

В нем говорила ненависть. Было ясно, что от него ничего уже не добьешься. Первобытная сущность.

— Вот почему, Джуна, ты боишься покидать Олимп даже ненадолго.

Я не сдержалась и все-таки толкнула его в грудь. Падая, он улыбнулся. Словно ожидал от меня именно этого. Словно он победил.

Из глубокого ущелья донесся громовой голос:

— Из вас троих тебя будут выбирать все реже и реже!!!

И в Кавказских горах начался обвал.

— Хайре, державная!

— Да… Меркури, какой отвратительный, какой чуждый нам тип этот титан! Мы можем ему как-то досадить?

— Не думаю. Куда уж больше? Но вопрос не ко мне.

— Ты прав… Ты-то всегда прав… Потому что на половину вопросов не отвечаешь.

— Я отвечаю на корректные вопросы, находящиеся в моей компетенции.

— Хорошо. Меня интересует процент супружеских измен. Что он — увеличился, уменьшился?

— У ряда племен институт брака неопределен. Статистика будет приблизительна.

— У подвластных нам семья — это краеугольный камень. Дай процент неопределившихся!

— Сделаю, владычица!

— Ну, количество храмов я помню… Дай размер подношений! Сосчитай для меня, для Ники и для…

— Косвенный показатель для всех троих, я понял. Джуна, Ника, Венчик.

— И еще… Нет, пока все.

— Кстати, державная, — произнес Гермес осторожно, — слыхала ли ты о том, как ваш недавний гость Индра убил змея Вритру, развалившегося на горе и запрудившего течение рек?

— Что-то такое было…

— Он это сделал дубиной грома, называемой также арийским словом виджра. У ариев сия виджра — главный атрибут бога Индры. Великая духовная ценность.

— Ну и что?

— Джуна! — торжественно сказал он. — Эта дубина грома сейчас у меня.

— Украл?

— Приобрел! Меняю на твой золотой пояс.

— Да зачем тебе?

— Я отвечаю только на корректные вопросы.

— Нет, не выйдет. Супруг мой устроит потоп, если в интимные минуты не обнаружит золотого пояса.

— Как знаешь. Тогда пока придержу.

— Слушай… А это правда, будто дурманящее растение сома растет только на скрытой от смертных горе Муджават, и что его стебель Индре принес некий орел?

— Могу проверить.

— Проверь. И будто бы именно приготовляемый из сомы напиток бессмертия дал Индре силу для победы над демонами-ассурами.

— Проверю. А что в этом удивительного-то? — не выдержал Гермес.

— Гора Муджават, Меркури, это место, где наслаждается одиночеством наш титан. Разве тебе это не кажется удивительным?

Да, наркотическая сома очень похожа на прощальный дар Прометея. Это он сдвинул ариев и пробудил в них дух войны, а мы, как всегда, проспали. Мы думали, он смирился. Дурманящий сок высокогорья… Индия теперь совсем по-другому смотрится.

Бедный, бедный мой будущий Александр! Я не смогу подчинить тебе весь мир.

В сущности, я одна забочусь об олимпийцах. Только я сохраняю единство семьи, если позволительно применить к нам земное слово.

Как супруг мой не понимает? Научись люди жить без страстей, отказываться от желаний, жить исполнением долга — и нам, и им стало бы легче. Стабильность — вот что нам надо. Что хорошего в героях? Героизм есть ненужное нарушение единства смертных, постоянства их быта. Они и так живут мало, куда им еще перемены, когда же наслаждаться покоем?

Я так рассчитывала на Индию: дравидийская раса склонна к успокоению сознания, а он втихаря притащил туда этих белокожих убийц!..

И все начинать сначала.

— Мальчик мой, как ты здесь просиживаешь годы, открой секрет? Тут мрачнее, чем в подземельях Аида.

— Мне нравится. У Аида тьма, а здесь рабочая атмосфера.

— Ты называешь это атмосферой?!

— Немного пахнет серой, немного жарко…

Я наведалась в жерло горы Этна, в гости к своему созданию, к моему сыну.

— Как ты называешь этот огонь?

— Тут все мое. Значит, и огонь вулканический. Правильно?

Он захромал туда, в самое пекло.

— Смотри! Да не бойся, что тебе может сделать огонь? Подойди сюда, ближе.

— Что это?!

— Самодвижущийся плуг! — торжественно отвечал Гефест. — Я бы сказал — тррракторрррр! Хорошее словечко?

— А почему не даришь людям?

— Деметра против. А вот…

— Это еще что?!

— Сверхбыстрый корабль. Не боится штормов, способен ловить боковой ветер…

— Лихо!

— Посейдон запретил.

— Почему?

— Говорит: ограничить мою власть тщишься. Не позволю, говорит.

Я вдруг почувствовала, что дальше меня не пускает нечто невидимое. Подняв руку, я нащупала тончайшие металлические нити.

— А это зачем?

Он не то ухмыльнулся, не то смутился.

— Это так, ерунда. Недоработано.

— На сеть похоже…

— Ерунда. Не обращай внимания.

— Я о чем тебя попросить хотела. Зеркало мира!

Он остановился, повернулся ко мне…

— Что, опять?

— Как гроза над Олимпом, так поиск смертных не работает. И восточней Евфрата, знаешь, все такое размытое.

— Ага… Если гроза, это молнии надо менять. Я почти уверен. А вот восточней Евфрата… Не знаю, поглядим.

— Поспеши.

Гефест заковылял, засомневался…

— Срочно, да? Срочно?

— Поскорей бы.

— Ну, хорошо, да. Хорошо…

— Не взорвутся без тебя твои Этна с Везувием.

Он покачал непропорционально большой головой:

— Это еще как сказать, как сказать…

Красные молнии соблазнительно и прекрасно разрезали черный корпус. Чернота была абсолютной, от нее трудно было оторваться. И очертания! Очертания завораживали!

— Полетели? — предложила я.

— Ты что? — прошептал Гефест. — Это же колесница супруга твоего!

— Думаешь, он рассердится?

Гефест выразительно посмотрел на свою хромую ногу.

Мы полетели на другой колеснице.

Грань зеркального куба исчезла, пропуская нас в центр.

Мы должны были увидеть множество отражений нас двоих — меня и моего изобретательного сына.

Но отразились я, он, Афина и Афродита.

— Чем заняты? — я постаралась, чтобы голос звучал властно.

— Я, например, слежу за устьем Эврота, — холодно откликнулась первая.

— А я наблюдала редкий по красоте любовный акт, произошедший буквально только что на корабле троянского царевича Париса, — ласково улыбнулась вторая.

— Со следующей минуты вы обе будете мешать! — отчеканила я.

Гефест прохромал к Афродите, искательно заглянул ей в глаза и сказал:

— Я быстро, ладно, Венчик?

— Вряд ли быстро, — возразила я. — Сейчас нет грозы, и поиск смертных мы не проверим. Пока можешь взглянуть, как мутно виден восток.

Я обратилась к младшим богиням:

— Идите. Это может затянуться.

Но Афина даже не обратила внимания. Взгляд ее был целеустремлен.

— Вот! — сказала она.

— Что? — переспросила я машинально.

— Да вот же!

— Что именно?

Тогда Афродита улыбнулась и пояснила:

— Елена, жена Менелая, вышла на берег моря.

 

Эписодий четвертый:

Египет и троянская война

Даже когда ты мрачно грустен, ты должен быть яростно жив.

Елену Спартанскую, подлинную, следовало утащить в Черную Землю поскорее. Дня три, не больше… Потом у родителя-басилевса пребывание в гостях троянского царевича повыветрится. Может да, может нет, но даже допускать иные толкования пропажи любимой жены теперь нельзя.

Однако задача была непростой.

Возвращаться в приземистое строение, из коего они с Парисом вылетели ночной стрелой, Ба-Кхенну-ф не желал. Значит, придется следить за домом. Если б этот денек или следующий выдались бы душными и давящими, словно кругом владения Рамзеса, тогда жена басилевса, скорей всего, отправилась бы купаться.

Предположение верно? Кто ее знает. Морские люди должны любить воду. Но и тут надо угадать: она может пойти на берег моря, а может пойти к реке. Спарта расположена у самого устья. И сколько с ней будет вооруженных данов?

В одиночку выследить и расхитить их сокровище, это ли не глупость? Глупость — покамест не сделано. Судьбы в воле единого бога, с его помощью возможно все.

Раньше он полагал, будущее зависит от него…

А сейчас Ба-Кхенну-ф чувствовал себя наблюдателем, зрителем, взирающим на самого себя. Но кто-то же все это совершает?

И новое знание в голове рождается совершенно независимо от его собственных желаний.

Таясь, он перемещался вдоль берега, от речки к морю, потом обратно… И вдруг сказал себе, вслух, удивившись звуку своего голоса:

— Кажется, повезло.

Елена Спартанская, гораздо позже прозванная Еленой Прекрасной, хотя кто теперь разберет, которой из них более приличествовало это последующее — Прекрасная, в общем, та из двух Елен, которая была подлинной дочерью Тиндарея, женой Менелая, та, что жила в Спарте в противоположность Египетско-Троянской Елене, она вышла на берег моря.

Сверху было видно лучше, но и Ба-Кхенну-ф из своего укрытия разглядел, как девушка в сопровождении рабынь шествовала навстречу спокойной глади, как распустила светлые волосы, тут же упавшие на плечи и на спину роскошными волнами, как сбросила одеяние, подхваченное заботливыми руками прислужниц.

Шанс!

Ни одного мужчины, ни единого вооруженного дана рядом.

И вот Ба-Кхенну-ф уже мчится к своему кораблику, вот зовет трех воинов, кричит остальным: «Готовьтесь к отплытию!» А девушка тем временем входит в воду.

Они спешат к ней, они успеют…

Одеяние Елены Спартанской висит на шесте, который воткнут в песок. Мокрая, она выбирается на берег… И видит, что окружена незнакомыми людьми, нездешними. Прислужницы пытаются убежать, один из египтян угрожает им копьем, не пускает за помощью.

А Елена не торопится и не боится. Елена без капли стеснения приближается к своей одежде, отбрасывает ее в сторону и выхватывает из песка шест.

Два-три движения — и воины-египтяне разлетаются в стороны… Она птицей подлетает к третьему и легко выбивает у него вовсе не грозное копье.

И что дали уроки Мес-Су? Вот уже Ба лежит на песке, а голая девушка сидит на нем, светлые мокрые волосы касаются его лица, шест вжался в горло, Ба задыхается, задушит она его или отпустит?

Шанс потерян.

Нет, так не пойдет, сказал себе Ба-Кхенну-ф… Кто знает, на что способны даже женщины данов? Вон колх рассказывал об амазонках… Нет, так не пойдет.

Ба оценил все возможности, все повороты ситуации. Отчаяние придало ему силу.

Он покинул укрытие и направился к месту купания.

Елена вышла из воды.

Ее рука потянулась взять одеяние.

— О, погоди ради Афродиты, прекраснейшая из смертных! Дай насладиться видом твоего лучезарного тела, этим высшим удовольствием для глаз, а потом убей, если пожелаешь!

«Возьмет или нет? Закутается до самого носа или…»

— Смотри.

Голос у нее был неожиданно низковатый.

— Афродита каждый день повторяет твое имя. Больше того, богиня красоты Хатхур в своих храмах завидует тебе!

Ба обошел девушку, благоговейно сложив руки.

— Кто ты?

— Я посланец могущественнейшего из людей. Я посланец правителя великого и богатого Айгюптоса, мудрейшего и красивейшего Рамзеса Великого.

Ба остановил свое кружение так, чтобы очутиться глаза в глаза с ней, и прошептал:

— Рамзес Великий услышал о тебе от богини Хатхур!

Спартанка выглядела уверенной и бесстыдной. Но в этот миг она растерялась.

— Что он обо мне услышал?

— Все! В Айгюптосе знают о тебе все. Боги предназначили тебе стать правительницей нашей огромной страны.

— Ты сумасшедший, путник?

— Посмотри, как я одет, на мой вид. Разве сумасшедший чужеземец может так выглядеть?

— Да. Ты прав.

— Твой муж, о прекраснейшая, Менелай… Он попал в беду из-за твоей неслыханной красоты.

— Что-что?!

— Да! Там, в южных морях, он оказался в плену у моего повелителя, и единственная надежда — это ты.

Ба выждал паузу.

— Если Рамзес Великий не увидит тебя перед собой, Менелай умрет мучительной смертью.

Дикое племя, они не привыкли к столь внезапной и безжалостной лжи.

— А если увидит?

— Либо ты согласишься стать правительницей Айгюптоса, женой Рамзеса, а он куда красивее и мудрее всех смертных, взять хотя бы меня…

Елена оценивающе оглядела Ба.

— Либо ты не согласишься, тогда Рамзес отпустит твоего мужа с дарами, и вы вернетесь вместе из похода. Но я думаю, что ты согласишься.

Она не спеша закуталась в одеяние.

— Ты, конечно, можешь вернуться и спросить совета, позволения, помощи у Тиндарея, твоего отца… Но я уверен, он тебя не отпустит. Твоя нерешительность приведет лишь к гибели твоего мужа, да и отца, если Тиндарей решит идти в безнадежный поход на непобедимый, превосходящий его во много раз, богатый людьми и золотом Айгюптос.

— Айгюптос… — проговорила Елена. — Твой повелитель похож на тебя?

— Он неизмеримо лучше, — ответил Ба.

Глаза у нее были бешеные. Ба почудилось, что эта молодая женщина ждала чего-то такого, что она год за годом вспоминала, как ее когда-то девчонкой украл буйный Тезес.

— Решайся. Боги смотрят на тебя.

Она отошла на несколько шагов, Ба следовал за ней.

— А с этими что делать? — спросила Елена вполголоса, показывая в сторону прислужниц.

* * *

Корабль, груженый хеттским железом, плыл на юг. Железо было важным товаром, стратегическим. Немного удавалось выменять у хеттов: они соглашались продавать за золото, но очень дорого. Хетты знали, что железо — основа их власти. Ни жители Кемт, ни ассирийцы, ни народы моря не имели железного оружия, лишь вождям изредка перепадало на наконечник копья…

«У Рамзеса теперь будет железный отряд», — удовлетворенно думал Ба-Кхенну-ф.

Но, как ни удивительно, отнюдь не железные слитки были самым важным, самым стратегическим товаром на этом корабле. Угроза миру сидела на корме и расчесывала длинные светлые волосы.

Она никогда не бывала так далеко посреди моря — даже берег исчез из виду. Ее муж плавал, он уходил в походы, и вот попал в плен в чужой стране.

Елена улыбалась солнцу — ей было хорошо.

И опять этот остров!

Почему именно он возник на пути, когда небо посерело и мореходы Кемт испугались бури? Усмешка судьбы…

Ба решил, что теперь уж ни в коем случае не станет ждать хорошего ветра так долго. При первой возможности они покинут приют посреди моря.

Они вытащили корабль и спрятались от дождя.

Именно здесь, в сухом гроте, Ба-Кхенну-ф провел две сотни дней с прекрасной девушкой, которую придумал, чтобы она сыграла роль вот этой Елены. Ба помнил каждый день из тех двух сотен. Каждый вечер и каждую ночь.

Мореходы-воины, как и в прошлый раз, расположились внизу, сотворив что-то наподобие шатра из шкур. Прихваченные спартанские рабыни остались там же. Но люди не радовались ни женщинам, ни твердой земле: они хотели домой.

Был день, серый, мокрый, чужой. «Как меня занесло сюда?» — думал Ба. Он смотрел и не верил, что вместе с ним следит за дождем женщина данов, настоящая — можно потрогать — та, что раньше жила как идея, дерзкая задумка, в которую едва верил Рамзес… да и он сам.

В трех шагах от него. Вдалеке от своей Спарты. Неужто и это реальность? Как ее занесло сюда?

— Ты способен на все… — прошептал Ба, подняв глаза к небу. Но над ним нависал камень, грубый, выщербленный, не такой, как в храмах.

Они выпили немного вина. Приходилось рассчитывать уже сейчас, кто знает, сколько им быть узниками острова.

К вечеру Ба не понимал, что делать.

Он создал крайне двусмысленную ситуацию.

Он отдал любимую женщину ради хитроумного плана. Сейчас рядом с ним другая женщина. Эта другая женщина, в сущности, никому не нужна, кроме него. Ведь Рамзесу надо было, чтоб он ее украл. Сделано! Рамзес не ждет ее в подарок. Значит, Елена Спартанская принадлежит Ба-Кхенну-фу? Вроде все так. Но сама Елена Спартанская уверена, что приглашена правителем Кемт.

Ее уверенность никого не интересует, коль она здесь. Да, и это вроде правильно. Но с нею Ба почему-то не чувствовал себя хозяином. А со всеми женщинами из своего прошлого, со всеми до единой он точно знал, что пусть на одну ночь — он хозяин.

Глупо сидеть в гроте несколько ночей подряд. Наедине. И продолжать жалкую роль сводника Нетчефа, будучи советником Великого Дома.

Ба мельком глянул в сторону Елены и понял, что подойти к ней ему труднее, чем когда-то нырнуть в пирамиду.

Он расстелил шкуру, купленную в Трое-Велуссе, лег. Спутники внизу затихли. Он закрыл глаза.

Ба не успел уснуть. Длинные волосы упали ему на лицо.

— Спать?.. Здесь?!! Сейчас?!! — ее голос звучал возмущенно.

Она сбросила одеяние и прильнула к нему. Дочь и жена басилевса не собиралась терять время!

…Ба очнулся вдруг, внезапно, сколько времени прошло — он не знал. По-прежнему была ночь.

Такое с ним случилось впервые. Он потерял сознание? Или просто забылся? Что он с ней делал?

— Ты? — спросил Ба зачем-то.

— Я, — ответила жена Менелая.

— Ты жена Менелая… — произнес Ба, ощущая от этого неясное, но очень сильное ликование.

— Да. Ну и что?

«Ты хороша», «Ты лучше всех», «Ты прекрасна»… Обычные слова, ничего не значащие, лезли в голову, и Ба промолчал.

Елена прижалась к нему с новой силой. И он угадал, что сейчас придет второй заход безумного блаженства…

Перед тем, как впиться в его губы, Елена проговорила:

— А что за трава была у тебя в мешочке? Я ее бросила в вино…

То ли на третье, то ли на четвертое утро Ба вышел из грота, поздоровался с горизонтом и ощутил укол в сердце. Это напоминала о себе отправленная с Парисом в Трою другая Елена. Море было неспокойным.

Он никогда не узнает о ней больше?

Горизонт был далеко.

— Почему мир так огромен? — спросил у него Ба-Кхенну-ф.

Горизонт молчал. Лишь криво улыбался слегка изогнутой линией.

Он не забыл ее, нет.

Возможно ли сравнить двух женщин с одним именем?

Эта Елена диктовала ему свою волю. Она оказалась властной, редкой… с большой, удобной грудью, которую было так хорошо сжимать, она позволяла сильно мять соски, ей это нравилось — удовольствие на грани боли.

Та Елена была податливой, послушной… Грудь ее словно создал скульптор, темный силуэт на фоне дверного проема торчал резным соском, и лучше не бывало зрелища!

Но эта Елена покоряла дикостью! И дикость ее вызывала столь же дикое, совершенно не утонченное желание у привыкшего к тонкостям Ба.

Но та Елена видела лишь в нем смысл… Она по-настоящему любила его.

А эта? Об этой ничего нельзя было предсказать более чем на шаг вперед.

Ему было с ней очень хорошо. Очень непривычно. Но он не был счастлив.

Для счастья Ба-Кхенну-фу теперь нужны были сразу две женщины с одним именем. Одновременно.

С некоторым ужасом заметил он внутри себя это желание, причем — единственное. Больше желаний у него не было.

— Это невыполнимо, — произнес он.

А горизонт молчал.

И новая ночь подходила к концу, они еще не устали друг от друга. Кормчий обещал, что завтра, похоже, они смогут продолжить путь… Под утро Ба заснул, и во сне он решал вопрос: действительно невыполнимо то, что ему надо, или всего лишь непредставимо — как дети Атона в Палестине, как он сам рядом с Великим Домом, как жена вождя данов на его корабле, потом в обнимку с ним на рассвете…

— Госпожа, госпожа!!!

Ба вскочил… Не сразу вспомнив, где он, поспешил к выходу из грота.

Солнце уже светило вовсю, спартанская рабыня тяжело дышала и смотрела умоляющими глазами.

— Вон! — она показала на море.

Но Ба все видел сам. Три корабля надвигались на берег.

— Ты знаешь, кто это? — спросил он ее.

Рабыня покачала головой.

— Нет.

Сзади Елена положила руки на плечи Ба.

— А где Лисия?

— Она пьяна. Они напоили ее неразбавленным вином. Они пили неразбавленное вино.

— В долине Хапи вино — дорогой напиток… — произнес Ба.

Он думал, что делать.

Хорошо бы это оказались финикийцы. Финикийцы не грабят, они торговцы. А если это разбойники? Еще один народ моря. Тогда легенда о вызволении Менелая может помочь, но ее нельзя произносить… Или завлечь их в Кемт и там оставить? Нет-нет, он должен придумать, как выйти из положения сейчас, здесь.

— Не выходите из грота, что бы ни случилось! — сказал Ба женщинам и, не торопясь, пошел вниз.

Чужие воины окружили одинокое суденышко страны Кемт. Их было не так уж много, едва ли больше двадцати. Ба следил за событиями, прячась за выступ скалы.

Третий корабль воткнулся носом в берег, на песок спрыгнул всего один человек, приблизился к своим и крикнул:

— Эй! Откуда вы, новые рабы?

Не получив ответа, он приказал:

— Добро перенести, корабль сжечь.

Ба взялся за голову.

— Вам повезло, чужаки! — продолжал морской разбойник. — Вы попали к настоящему вождю, к победителю. Я не какой-то там критянин… Я Менелай Атрид! Радуйтесь!

У Ба перехватило дыхание. Никогда, ни разу он не был так близок к гибели. Никогда так не дышало в затылок поражение, и бессмысленность всех предыдущих действий не ощущалась так остро.

Не думая, что делает, Ба-Кхенну-ф вышел из-за скалы и двинулся на Менелая.

Менелай смотрел на безоружного человека, идущего к нему с выражением обиды и отчаяния.

Ба-Кхенну-ф понимал: вероятность, что Елена не выглянет из грота и не увидит своего мужа, очень мала, но кроме как на нее надеяться все равно не на что. Песок, солнце, море, эти люди — замерли и превратились в сияющую точку для Ба.

— Ты хочешь сжечь корабль того, кто десять дней назад был с почетом принят в твоем доме Тиндареем. Я провел ночь под твоим кровом, я оставил дары, теперь ты намерен лишить меня возможности вернуться домой. Я прибыл в Спарту, чтобы увидеть великого Менелая, брата великого Агамемнона. Я знал, что Менелай — гроза морей, и хотел просить его о покровительстве в моем деле торговли. И Тиндарей, отец жены Менелая, принял меня с почетом. И что я слышу сейчас, лучше бы я потерял слух!

Менелай с сомнением разглядывал незнакомца. Ба уже стоял в шаге от него.

— Как там моя жена без меня? — спросил наконец Менелай.

— По вашим обычаям жена не выходит к гостям, когда мужа нет дома. Так сказал Тиндарей.

— Правда.

Менелай подумал. Давалось ему это с трудом. Прочие разбойники перетаскивали товары на свой корабль.

— Что ты везешь?

— Железо хеттов.

— О-о! Хорошо…

Он хлопнул Ба по плечу. Тот едва не упал.

— Ладно, товар я у тебя заберу. А корабль и людей, чтобы вернуться, так и быть оставлю. Поглядим, что у тебя там.

Каждый миг Ба ожидал окрика со стороны грота — звука, который означал бы смерть.

— Что это за женщина? Рабыня?

Ответ! Правильный ответ! Рабыню он заберет, а Лисия, протрезвев, расскажет о Елене. Их догонят в море. Если не догонят, то война, затеянная Ба, случится не между басилевсами и хеттами, а между севером — и Кемт! Все, чего опасался Рамзес… И Ба станет причиной.

— Это моя жена.

— Она пьяна?! — удивился Менелай. — Твоя жена пьяна?!

— Ночью мы пробовали ваше вино… — смущенно признался Ба.

Менелай жизнерадостно расхохотался.

— Его же разбавляют водой, купец!

— Да, потом я вспомнил, что в твоем доме я пил вино, разбавленное водой.

Рабыня повернулась к Менелаю, взгляд ее был мутным, но она постепенно приходила в сознание.

Менелай ухмыльнулся.

— Вот что, купец! Я был в походе и давно не имел женщин. Ты должен отплатить за гостеприимство, оказанное тебе в моем доме. Позволь мне насладиться твоей женой.

Ба молчал.

— Не бойся, я не отдам ее воинам.

— Сила на твоей стороне… — проговорил Ба.

— Хорошо, что ты не против! Ты будешь рядом и убедишься, что я не причиню ей зла.

И Менелай быстро овладел рабыней.

Ба стоял и смотрел.

Менелай чувствовал себя хозяином мира: он проявил великодушие, и в то же время этот купец вынужден смотреть на свою жену, которую использует он, Менелай. Удовольствие власти переполняло его, он хотел, чтобы это продолжалось подольше, но получилось быстро.

Ба тоже испытал удовольствие, хотя иного рода. Огромная опасность не исчезла, но похожий на бычка басилевс-разбойник своим самодовольством лишь увеличивал грядущее поражение. Унижая купца, он унижал себя. Он воспользовался мнимой женой Ба у него на глазах, и неведомо ему было, что несколько ночей подряд Ба пользуется подлинной женой Менелая, пусть Менелай этого и не видит.

— Нам пора, купец. Мы пристали к берегу только чтобы с тобой познакомиться. Как твое имя?

— Ба-Кхенну-ф.

— Не запомню.

Бычок-басилевс повернулся спиной и пошел. Но обернулся:

— Как ее имя?

Рабыня прислонилась к борту и глупо улыбалась.

— Ее имя еще длинней, — ответил Ба и тоже улыбнулся.

— Будешь торговать в Ахайе — приходи ко мне в дом. И жену приводи.

Ба стоял, не двигаясь. «Неужели они уплывут?» — стучала одна мысль. — «Неужели?!»

Навстречу Менелаю бежали двое с зажженными факелами. Но басилевс махнул рукой, и они сунули пламя в воду.

— Кто это? — с трудом произнесла рабыня Лисия.

— А ты не знаешь? — спросил ее Ба.

Как дико, как чудовищно ему повезло. Нет, не повезло. Просто он умеет убеждать женщин. Ни Елена, ни прислужница не выглянули из грота. Он сказал им не показываться, и они послушали его.

Ба-Кхенну-ф поднялся в грот.

Прислужница рыдала в углу; когда она подняла голову, Ба увидел свежий след от удара.

— Что он сказал? — спросила Елена.

— Кто?

— Менелай.

Ба выдержал ее взор, который выражал непонятное.

— Он сказал, что любит тебя.

— Он врал.

Спартанка подошла к выходу из грота и посмотрела на уплывающие три корабля.

— Не знаю, кто из вас врал больше, — были ее слова.

Шок миновал, ликование не наступило. Ба-Кхенну-фу не давал покоя один вопрос.

Елена молчала, пока судно выталкивали в море, она смотрела на остров с тем же выражением, что и раньше на корабли Менелая.

Ба сел рядом с ней, в точности как она, оперся о деревянный борт…

— Скажи, — Ба кивнул в сторону Лисии, — почему он не узнал ее?

Елена глянула пренебрежительно.

— Ее прислал в подарок Агамемнон Атрид. Когда Менелай уже был в походе.

Она окинула Ба новым взглядом, где ярость спорила с чем-то еще. Затем придвинулась ближе и проговорила с чувством:

— Прощай, остров!

* * *

Мутная вода Хапи сменила опасную бездну Зеленого моря. Это означало — Ба вернулся. Второе путешествие в чужие дали не убило его, он справился.

Теперь мир имел вид. Мир больше не состоял из фантазий, как раньше, из слухов, из неясных образов. Народы моря — это длинный деревянный сарай с Тиндареем и без Елены, с чудовищной похлебкой вместо пиршества. Велусса — это Троя, дружелюбный Гектор жарит мясо, поливая его доступным даже для пастухов вином. Палестина — это пыль, грязь, Мес-Су посреди пыли, прячется от пыли в грязном шатре. Зеленое море — солнце, противное покачивание, опасливое ожидание…

— Что это? — спросила Елена.

— Это бог-мститель Гор.

Существо с головой сокола было выбито в стене огромным горельефом.

— А это?

— Это Рамзес Второй, Великий Дом, правитель Кемт.

Елена с интересом смотрела на каменного колосса.

— А как же ты? — спросила она.

На берегу их встретили, окружили.

Ко дворцу Рамзеса его чужестранный советник и светловолосая девушка шли в сопровождении стражи.

И опять, как при возвращении от детей Атона, у Ба мелькнула мысль, что Рамзес мог умереть. Тогда Кемт — западня.

Елена взяла его за руку.

— Не бойся.

Когда-то приход во дворец Рамзеса был дерзостным свершением, чудом смелости. А сейчас дворец просто занял свое место в картине мира. Тяжелые неохватные колонны, неподвижная стража, золото, золото…

Ба не чувствовал себя вернувшимся.

— Итак, ты привез жену вождя данов и хочешь, чтобы я оставил ее тебе.

— Да, о Великий Дом!

Ба долго и подробно рассказывал обо всем, что с ним произошло. Внимательно выслушав, теперь Рамзес отвечал.

— Давай вспомним… Ты украл у меня одну тысячу сто тридцать шесть дебенов золота и четыреста пятьдесят четыре дебена серебра, кроме того виссона, ладана и драгоценных камней еще на сто с лишним дебенов. Так? Все так. Я простил тебе преступление за единственную ночь, проведенную на месте кражи. Потом ты взял двести тридцать шесть дебенов серебра на покупку рабыни. Вряд ли в Кемт кто-то когда-то, кроме тебя, покупал рабыню за двести тридцать шесть дебенов серебра. Ты увез ее за море. Так? Вдобавок я дал тебе с собой товаров и золота — в общем еще на шестьсот дебенов. Ты все это увез. Так?

Ба молчал.

— Все так, — продолжил Рамзес. — На тебя ушло… Одна тысяча восемьсот пятьдесят дебенов золота и шестьсот девяносто дебенов серебра. Ты обещал, что начнется война. Война не началась. Ты долго плыл. За это время прибыл вестник от хеттов. Хетты ничего не слыхали об угрозах данов. Я не знаю, как иначе проверить, что происходило в такой невероятной дали от Кемт.

Ба увидел перед собой Париса, как тяжело царский сын воспринял просьбу об одном золотом таланте, который соответствует тремстам дебенам золота или ста дебенам серебра. Или он просил у Париса талант серебра? Неважно, в Трое золото редкость и ценится еще дороже.

1850 дебенов… И еще 690… Но более дорогих, серебряных… Это около тринадцати талантов — сам Приам поразился бы. Хозяин богатейшего города севера.

— Возможно, ты продал девушку. Продал товар. Возможно, ты продал и железо хеттов. Да, я помню, ты вывел солнцепоклонников в Ханаан. Но я ведь и не посчитал, сколько золота потребовалось для этого. И я пока не знаю, что это нам даст. Понимаешь?

Ба покачал головой.

— Ты не понимаешь?

— Я думаю, о Великий Дом.

— Твои слова хороши. Однако нет главного…

— Мои победы трудно увидеть из долины Хапи, о Великий Дом.

— Возможно, советник. И все-таки женщину я пока оставлю у себя. Ты получишь ее сразу же, как только я получу весть о начале войны. Хотя бы между одним племенем — и хеттами.

— Но Велусса — это не хетты.

— Хорошо. О войне между племенем данов и Велуссой.

Рамзес принял решение — спорить было бесполезно. Великий Дом, правитель Кемт, не желал допустить малейшей вероятности успешного обмана.

— Будем ждать, советник. А теперь покажи жену дикаря.

Давно Ба не просыпался на крыше хижины, которая когда-то, почти что в другой жизни, была его хижиной. К строению, столь же ветхому, как и все вокруг, боялись подходить, ибо знали — хозяин сделался советником Великого Дома. Может быть, он не вернется в лачугу, но ведь она принадлежит ему.

Ба проснулся и с отвращением почувствовал реальность собственного существования.

То, что не менялось на протяжении тысячелетий, — реальность существования — одинаково чувствовалось и при Джосере, и при Рамзесе.

И что ему дали эти семь лет… Нет, даже восемь, если считать с того дня, когда они с братом впервые вынули из стены потайной камень и проникли к золоту, серебру, ладану и виссону.

Ничего не изменилось. Река течет мутно и неторопливо. Ее обнимают пески, душат в жарких объятиях. Человек просыпается на крыше глиняной развалюхи. Смерть ждет его и тоже не торопится. За нее трудится время.

Ничего не изменилось, только теперь никого нет. Ни строителя отца, как в детстве. Ни матери… Ни мудрого двойника брата… Никого.

«Ты раньше не страдал от одиночества», — сказал мудрый Аб-Кхенну-ф.

«Раньше я действовал», — ответил Ба.

Ага… Вот в чем дело, и вот что он не желает замечать на своей крыше. Раньше не было Елены.

А потом была. Потом он сменил одну Елену на другую. И теперь снова нет ни одной.

Вот откуда одиночество.

Спартанка поработила его сознание за три десятка дней и ночей. В отличие от первой, восхитительной, неповторимой девушки настоящая Елена не слушалась — она распоряжалась.

Жалкий мечтатель! Он хотел свести их вместе…

Его Елена за морем, куда Ба никогда уже не попадет, потому что Великий Дом не даст ему золота, чтобы снарядить корабль.

Его Елена с Рамзесом, и Ба никогда уже не вернет ее, потому что слишком отличается она от женщин Кемт, чтобы перед ней устоять.

Обе Елены больше не принадлежат ему. Вместе — никогда и не принадлежали.

Жалкий мечтатель!

Что ты здесь делаешь, Ба-Кхенну-ф?

Прошло время разлива.

Человек на крыше жил как неприхотливое растение. Он мало пользовался своей возможностью передвигаться. Он размышлял.

Но и размышлял он не так, как прежде.

Перед ним не было задач, ни единой. Он всего лишь пытался отделить жизнь от иллюзии.

К началу времени посева он уверился, что выдумал почти все. С ним ничего не происходило. Он ничего не сделал.

— Я ничего не сделал… — произносил он порой ближе к вечеру, чтобы просто услышать голос. Вечер подходил для этого больше, так как голос отчетливей слышен в темноте.

Он представлял грязную толпу, живущую станом в Ханаане, блеющих коз, грубо сколоченный деревянный храм… Это стихия. Случайно направилась она туда, при чем тут имя «Ба-Кхенну-ф»?

Он представлял море, берег… Торговый город на холме, а по другую сторону моря эти дикари… Люди, которых он видел, уже забыли о купце, а имя «Ба-Кхенну-ф» вообще ни разу не слышали.

— Ба-Кхенну-ф… — произносил он, когда наступал очередной вечер.

И несколько следующих дней пытался понять, есть ли он на самом деле? Он искал доказательства. Доказательств не было.

Если бы Рамзес прислал за ним… О, если б Великий Дом прислал за ним!

Тогда Великий Дом вернул бы его мысль в мир людей. Его мысль получила бы обычную задачу и удалилась бы от поиска ответа.

Мимо сознания бродили две Елены, когда одна из них хоть чуть-чуть пересекала границу, человека одолевал зверский инстинкт — тело готово было бежать куда угодно, лишь бы вернуться.

Но с каждым днем они захаживали все реже.

Рамзес все же прислал за ним. Видимо, это случилось слишком поздно. Или, наоборот, как раз вовремя.

Стража ввела Ба в зал. Рядом с Рамзесом находилась женщина. Когда-то, кажется, год назад, Ба видел, как она вышла купаться на берег моря… далеко отсюда.

— Я позвал тебя, чтобы сказать, — начал Рамзес.

Ба улыбался.

— Ты похож на больного… — прервал себя Великий Дом. — Я позвал тебя, чтобы сказать: о войне ничего не слышно.

— Горизонт колышется, — произнес Ба убежденно и замолчал. Потом, вдруг спохватившись, добавил: — О Великий Дом…

Но последнее получилось как-то небрежно.

— О чем ты, советник?

— Горизонт… — пояснил Ба и даже показал рукой. — Линия колеблется…

— Ну и что? — удивился Рамзес.

— Может быть, он ненастоящий?

Ба немного подумал. Великий Дом и девушка смотрели на него изумленно.

— И слишком много света. Да! Слишком много света.

Он повернулся, чтобы идти, хотя поворачиваться спиной к правителю Кемт без особого разрешения не дозволялось. Вспомнив об этом, Ба поспешно развернулся назад.

— Тринадцать дверей ведут… куда? — сказал он. — Я еще не знаю, куда, но именно туда мне нужно попасть. Они похожи, не отличишь. И только одна настоящая.

Рамзес подозвал стражника.

— Пусть ему дадут вина. С собой. Достаточно.

Стражник побежал выполнять.

— Самого лучшего! — вдогонку приказал Рамзес.

С большинством людей мир может сделать все, что хочет.

В какой-то момент своей жизни Ба-Кхенну-ф поймал состояние, в котором он сам мог сотворить с миром что угодно.

(Или просто поверил в это?)

Так или иначе, но лежа на крыше, он пошел дальше. Слова Рамзеса: «война не началась» — пробудили в нем совершенно новые чувства. Он отказался от войны с окружающим, он впустил в себя и Хапи, и Рамзеса, и всех на свете женщин, и миллиарды песчинок западной и восточной пустынь, он договорился с древними богами Кемт, и отныне он больше не умел поворачивать события в нужную сторону, зато ощущал все движения огромного организма, коим повелевал Атон (не надо имен!), совпадал с ними, был заодно и действительно ничего иного не желал.

Ни для себя, ни вообще.

Однако солнце вставало над пылью города Рамзеса — а он знал, что участвует. Как? В чем?

Он знал, что и даны живы благодаря ему, и море держит корабли не без его стараний. Недаром лежит он на крыше.

Это пришло как-то сразу и сразу все прочее отменило.

Круговорот не имел смысла без его участия.

Светящая, сияющая сила поселилась в глиняной лачуге, в грязном углу, и как он ни объяснял ей, что богам не место в обычной хижине, — светящая сияющая сила все делала по-своему.

 

Эксод

Греческая трагедия, которая появилась примерно через семь веков после описываемых событий, состояла из эписодиев и стасимов. В эписодиях разыгрывалось действие, а стасимы принадлежали хору. В эписодиях герой боролся с судьбой, в стасимах хор сопровождал его неравную борьбу пением на отвлеченные темы. Хористы разделялись на две части и становились напротив друг друга: правая сторона, например, пела строфу, а левая, например, отзывалась антистрофой. Говорят, что в древности это построение имело какой-то смысл.

Начиналась трагедия пародом — выходом хора, а заканчивалась всегда эксодом — уходом того же хора.

Правда, возникли театральные представления из мистерий-служений богу Дионису, а бог Дионис, надо сказать, в архаическом XIII в. до н. э. попросту не существовал, так как обнаружился в эллинском пантеоне уже после Троянской войны.

По легенде, пришел он с востока и умел пробуждать в женщинах вакхическое безумие. Женщины становились вакханками. Что это такое — на самом деле никакой академик не знает.

А сейчас, согласно нормам греческой трагедии, хор должен уйти.

 

Строфа

«Долго Троя в положении осадном…»

Снова не то! Рано для этого, еще слишком рано.

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос…»

Утро застало одну тысячу сто восемьдесят шесть кораблей на берегу, но у самой воды, и носы их обращены были в сторону востока. Там находилась Троя, наглый город, посмевший не уважать племя данов. В том городе была спрятана за высокими стенами женщина, по праву принадлежащая Менелаю.

«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»

И этого юного мальчика удалось привлечь к походу. Для Агамемнона было крайне важно участие мирмидонян, он не хотел оставлять Пелея, пусть тихого, но какого удачливого вождя в двух шагах от Микен. Теперь, когда решено, что его сын тоже будет под Троей, Пелея можно не опасаться.

В сущности, они все радовались лету, гладкому морю, жаркому небу. Один старший Атрид непрерывно думал, никогда еще столько кораблей сразу, шутка ли — 1186! — не сталкивали в воду с берегов Ахайи. Да еще Менелай непрерывно злился. И Одиссей, мало кому известный среди данов молодой островитянин, вовсе не рвался в поход. Этот желал покоя и тем отличался от буйных сверстников. Он надеялся, наскок на Трою будет быстрым, во всяком случае сам он вернется домой как можно скорее.

А прочие подставляли лицо ветру. Они смеялись будущему, словно будущее обещало им только победы и удовольствия. Многие погибнут, кто-то утонет, чему вы так радуетесь?

Это были жестокие люди. Агамемнон торжественно назвал избранную девственницу своей дочерью, и ее по всем правилам принесли в жертву. Перед самой смертью Ифигения стала дочерью вождя всех данов, имя запомнили, теперь ее должна была хорошо встретить в подземном мире Персефона. Так верили.

Слуга богов Калхант лизнул нож с жертвенной кровью девицы, дым от костра, сжигающего ее тело, взвился в небо и не встретил там ни единого облачка. Боги отпускали племена за местью, они разостлали им море гладкой дорогой, даже Посейдон ненадолго смирился.

Человек чужого народа лежал на крыше далеко на юге. Никто из данов не знал о нем ничего.

— Хайре, Аид! — крикнул громким властным голосом Агамемнон, и его корабль первым, повинуясь сильным рукам трех десятков воинов, вошел в прибрежную гладь Эгейского моря.

 

Антистрофа

— Посмотрите на этого смертного!

Одиссей не выделялся между воинами, в нем трудно было признать вождя даже небольшого итакийского отряда.

— Он мой, — сказала Афина.

Афродита тут же произвела руками замысловатый, зато удивительно грациозный жест, который уверял без слов: конечно, дорогая, кто бы спорил.

Гера возразила:

— Но этот смертный больше всего в жизни ценит покой. Он любит свою жену, жена любит его — воплощенная верность. Тебе не кажется…

— Он мой, — веско повторила Афина.

В сущности, Троя и маленький островок Итака расположены не так уж далеко друг от друга. Однако Гера нахмурилась. Значит, обратный путь не будет легким. Афина лишь усмехнулась в ответ.

— Ну, линию любви и красоты избрал мой Парис… — сказала Афродита.

— Одиссей — избранный Ники, ты выбрала троянца… Хорошо. Вы ждете, что сделаю я? Вот!

И некое сияние спустилось на Агамемнона, вождя вождей.

— Власть и достоинство!

— Допустим… — с сомнением произнесла Афина. — А кто еще?

— Кассандра принадлежит Фебби, — сообщила Афродита. — Я точно знаю. Линия творчества.

— Ахилл принесет много радости Аиду. Линия смерти.

— Кстати, Джуна, почему ты не выбрала Гектора? Почему Атрид?

— Считай, что это моя ставка.

— Чей же тогда Гектор?

— Скорей всего, Марсика. Линия войны.

— Нет. Как ни странно, Марс сделал другую ставку. Никогда не угадаете.

— Чего там гадать…

— Конечно: Эней, сын Анхиза.

Некоторое время они молчали, наблюдая, как сплетаются нити. За это время корабли достигли Трои, Атридесы потребовали вернуть Елену, Приам согласился… Парис едва не пустил стрелу в Деифоба, но племя данов, увидав предполагаемую жену Менелая, пришло в ярость… В общем, многое случилось, пока богини думали о своем.

— Так погребали они конеборного Гектора тело… — задумчиво проговорила наконец Афина.

Как оказалось позже, Аполлон подслушал эту ее фразу.

— Когда кончится очередное столетие, Прометей уйдет, — припечатала Гера.

— Да, шансов у титана маловато… — согласилась богиня любви.

— Хорошо бы нам угадать, кто явится на смену. Обычно новый олимпиец из смертных. И обычно он не самый знаменитый герой при жизни.

— Геракл так и не взобрался к нам, — опять согласилась богиня любви.

— Да-а-а… — с особым удовлетворением протянула Гера.

Афина созерцала. Внизу разгоралась война.

— Когда Ника еще жила среди смертных, она тоже не слишком-то выделялась. Никого не убила…

— Что ты говоришь!! Я никогда не жила среди смертных! — гневно возразила Афина.

В сей миг голубую ткань неба разрезала внезапная молния. Гера с Афродитой, переглянувшись, послушно прекратили опасные намеки.

— Итак, кто же вместо титана?

— Кто же вместо титана?

— Кто?!

Гера и опасалась, и догадывалась, что новый бог будет лихой и веселый.

Афродита надеялась, что он станет ее союзником, они вдвоем окончательно сведут людей с ума.

Афина думала о том, что наконец-то перестанет быть младшенькой.

— Никто из этих… — произнесла после долгих размышлений Афина.

— Да, — согласилась богиня любви, — они чересчур…

— Вы обе правы. Они навсегда останутся героями.

— Гектор посвятил тебе такое копье, Ника, а ты… — засмеялась Афродита.

Поиск прошелестел между смертными и указал на два имени.

— Пожалуй, — удовлетворенно сказала первая.

— Как интересно… — прошептала вторая.

— Ну, в общем, я так и полагала, — вздохнула третья.

Троянцы там, внизу, заперли ворота и отказались от вылазок. Клитемнестра изменила Агамемнону с Эгисфом, но Афродита даже не улыбнулась. Посейдон спешил огромной волной через неизведанный смертными Атлантический океан.

— И все же кто-то один! Мне кажется, этот.

— Он же принадлежит тебе, Венчик? Разве нет?

— Нет. Правда, он обожал женщин, но в решающий момент отказался от девушки. Скорее, он мог бы принадлежать тебе, Джуна.

— Нет. Правда, в конце концов он выбрал то успокоение ума, которого я и добиваюсь в них, но абсолютно все, что он делал прежде, ни в коей мере не соответствует богине верности.

— А сделано немало…

— Для смертного — да!

— Признайся, он твой, Ника!

Афина вспомнила воздух Кавказских гор.

— Он отказался от меня.

— Вот как? Сначала он отказался от древнего пантеона…

— Да. И не выбрал никого из нас.

— Значит, действительно…

— Боюсь, здесь скрыто больше, чем мы пока знаем.

— О чем ты, Ника?

Афина вспомнила глаза титана.

— Однако у нового бога должны быть какие-то символы для смертных. Какие?

— А что он больше всего любил при жизни?

— Так нельзя ставить вопрос.

— Ну, все-таки… Сейчас… Наверное…

— Вино и женщины.

— Вино и женщины?

— Да… Это так просто, что обманет многих.

— Обманет не то слово. Введет в заблуждение и подцепит на крючок.

— А имя?

— Сакральное имя даст супруг мой. А простое — то же, что было там, внизу.

— Неужели так длинно? Внизу его называли совершенно непроизносимо. Может, оставим первые четыре буквы?

— Оставим первые четыре буквы. Что получается?

Между тем внизу Одиссей скучал, а Ахилл взрослел и уже готов был поссориться с Агамемноном из-за красивой рабыни. Парис каждую ночь наслаждался Еленой в стенах Трои, а Рамзес Великий, наслаждаясь Еленой за тысячи схенов от Трои, не ведал, что, совершая это, навсегда остается героем, теряя бессмертие.

— Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына! — шутя, пропела Афродита услышанное накануне от Фебби.

А Гера добавила:

— Ладно, все внимание к ним. Там сейчас будет интересно!

 

ПЕСНИ СЛЕПОГО АЭДА

(ХIII век до н. э.)

 

«Радуйся, будущий потребитель данного объекта культуры!

С тобой говорю я, создатель искусств, измеритель гармонии, воплощение спокойного совершенства и, между прочим, вдобавок ко всему неплохой стрелок излука.

Хайре, ибо то, что я делаю сейчас, я делаю для твоей радости!

Придет время, довольно скоро, и вы все там начнете спорить, кто же изобрел такой вечный сюжет, кто составил так безошибочно слова, кто угадал так точно взаимоотношение богов и людей… Кто?! Кто он, мифический, я бы даже сказал — домифический автор гениальных поэм, сообщающих вам, смертным, правду? Ну, кто же?!!..

Хомерос. Гомер.

И семь городов примутся наперебой называть его, великого, своим гражданином, показывать место рождения и место смерти, и все семь будут правы, а знаешь почему?

И кто-то заявит, будто „Илиаду“ и „Одиссею“ сочинил один Гомер, но кто-то возразит — ничего подобного, это разные люди, и снова оба будут правы, а знаешь из-за чего?

Все просто. Потому, будущий мой искатель прекрасного, что слова сложил я. Сложил, перепроверил на весах каждой из девяти муз — и отдал гомерам.

Собственно говоря, еще не отдал. Я лишь планирую это сделать, но, понимаешь, мои планы смешаны с моей непорочностью (только не спутай мою непорочность с невинностью Артемиды), а значит, намерение мое — все равно что свершившийся факт.

Гомеров будет много. Гомер — это тот, кто лучше всех споет мою песнь в границах своего поколения. Может быть, ты станешь Гомером. Может быть, ты уже Гомер, если слова мои дошли до тебя прежде и чище, нежели до остальных твоих сверстников.

Нет, конечно, будет и самый первый Гомер, куда без него… Я его вижу: нищий слепой старец, бредущий от костра к костру, пальцы нежатся, соприкасаясь со струнами, и в голове его, прячется богатство невиданное.

Хотя не знаю… Есть и другая идея, не хуже: первым Гомером может стать особь женского пола. Оставлю тебя в недоумении, в конце концов, принеси жертву на алтарь и познаешь истину. Не открывать же все сокрытое в предисловии! Предисловие как явление задумано мной зачем? Предисловие это предупреждение.

Я хочу предупредить тебя, пытливый мой почитатель! Не все слова, приготовленные мною для таких, как ты, дойдут до тебя. И не оттого, что ты туп, как думают некоторые. Увы, смертный, не веемой слова к тебе выпустили.

Любимая моя песнь, текст-чудо, „Илиада“ и „Одиссея“ подверглись цензуре со стороны моих коллег. Особенно „Илиада“ — им всем что-то да не нравилось. Измени тут, измени здесь… Не тронь моего избранного, твердит одна… Покажи моего избранного еще вот так, умоляет другая… Но совершенство не позволяет себе сфальшивить, вот отчего о некоторых вещах пришлось элементарно умолчать.

В общем, когда ты, живущий, умрешь и узнаешь правду естественным путем, не сетуй на меня за то, что я не сказал всего. Я сказал все. Не моей волей ты всего не услышал.

Да, песни „Илиады“ и „Одиссеи“ написаны мной, Аполлоном, повелителем девяти муз, но сильно сокращены другими олимпийцами.

Единственный, кто имел все основания изменять, добавлять, запрещать, но, спасибо ему, ничего не тронул — это верховный председатель, отец мой.

А сейчас я быстро переложу все это на ионический гекзаметр…

И творение бессмертного бога в исполнении очередного аэда ждет тебя!»

(Это предисловие не вошло в общепринятый текст «Илиады», будучи запрещено лично самим Зевсом.)

 

Песнь первая

Прекрасная Елена изгибалась на ложе, светлые волосы были соблазнительно спутаны, ее грудь звала смять и насладиться, она замечательно подчинялась рукам повелителя.

Прекрасная Елена вскрикивала на двух наречиях попеременно, то ради себя, то для него. Хорошее чувство ритма позволяло ее четвертому партнеру лучше всех править боевой колесницей и оставлять женщин на ложе радостными. Прекрасная Елена глубоко уважала его.

А сейчас просто была целиком в его власти.

Ей это нравилось. С детства она привыкла не испытывать чужой власти. Когда разбойник Тезей украл симпатичную девочку, он выполнял все ее прихоти. Когда, якобы опозоренную похищением, отец отдал ее за Менелая, тот быстро понял — удобней всего делать то же самое, исполнять ее желания.

Когда ее везли через море, она ничуть не боялась. Более того, сама заставила молодого посланника развлекать ее.

А этот, четвертый, приказывал так мягко и в то же время недвусмысленно, что ей хотелось слушаться. Дело не в том, что она очутилась далеко-далеко от дома, и не в том, что ее род спартанских басилевсов был тут равен черным дикарям с юга. Вовсе нет… Дело было в чем-то другом.

Он доставал до глубин ее существа… Прекрасная Елена подалась навстречу, еще и еще… И еще несколько раз громко вскрикнула…

Она не знала, что за нее идет война. Она редко вспоминала прежний дом, и то лишь затем, чтобы сравнить. Белое одеяние, в котором повелитель выводил ее к народу, было безупречной белизны, невозможной, ни единого пятнышка, и на солнце смотреть на такую чистоту было ослепительно.

А солнце здесь плавило мысли всегда, выжигая ненужную память.

Прекрасная Елена добралась до истоков наслаждения, туда, где оно граничит с потерей сознания и грозит перейти в боль… Тело замерло, удерживаемое мгновенным физическим счастьем и руками единственного достойного.

Прекрасная Елена слилась с Кемт, своей новой страной.

— Погоди… — произнес наконец Рамзес Второй Великий. — Вода, пойманная в камень, ждет тебя. Вода прохладна, и она ждет тебя. Но ты не спеши. Полежи вот так, как ты есть, рядом со мной.

— Да, о Великий Дом!

Ей доставляло радость сопровождать короткие ответы его титулом. Хотя Рамзес открыл для нее пару своих имен и даже разрешил в присутствии ближайших советников использовать обращение «Раам-си».

— Расскажи мне еще о ней, о Великий Дом…

— Сейчас.

Впервые за много лет Рамзес Второй Великий позволил кому-то спрашивать о Нефертари. И он был благодарен северянке: он боялся оскорбить умершую любовь, а теперь Нефертари впервые ожила в словах.

Сначала он заговорил о ней осторожно, потом все увлекаясь, и уже не только Нефертари, не только ушедший вслед за ней сын-первенец, а занесенные песком ощущения молодости, дальней, как верховья Хапи, вернулись свежими и ароматными, почти не пострадавшими от времени.

— А почему ты спрашиваешь всегда только о ней?

— Потому что ты любил только ее, о Великий Дом.

Рамзес закрыл глаза…

— И меня! — неожиданно добавила Прекрасная Елена.

— Но мы с тобой на берегу живых.

Она встала для омовения… Рамзес любовался ее отличием: белой кожей, сильными бедрами, решительной осанкой, нечастой у женщин.

— Скажи, — остановил он ее на пороге затемненной комнаты, где сумрак граничил с безжалостным светом, — скажи, а мой Ба-Кхенну-ф, мы о нем тоже говорили, ты провела с ним немало ночей…

— Да, я не скрывала этого, о Великий Дом.

— Я знаю. Но почему ты не скрывала?

Елена обернулась. Солнце задевало ее волосы, делая их огненными, но лицо ее еще находилось в тени.

— Потому что не может быть сравнения, о Великий Дом, между человеком и живым богом самого могущественного из народов.

Рамзес усмехнулся.

— Ты права, жизнь-здоровье-сила. Можешь отдаться воде. Я приду.

Елена Прекрасная была совсем не то, что Прекрасная Елена.

Ее кожа была темнее, ее гордость еще не родилась, она тоже могла вскрикивать на двух, а теперь уже даже на трех языках, но она помнила, отлично запомнила, впечатала память в сердце — первый язык надо забыть!

Она подводила возлюбленного к пику блаженства, она старалась над ним, и под ним, и возле него, и для него, потому что знала — это ее супруг, однако и тут была путаница: она должна была помнить, что это ее второй супруг, хотя первого супруга видела только со стены, а тот, настоящий, супругом ее никогда не был.

Елена Прекрасная сливалась с возлюбленным своим, их губы соприкасались, а потом она скользила губами по его телу, она хорошо знала, что любит его, обожает, иначе не может, великолепно знала, потому что возлюбленного вручил ей тот, настоящий.

Она умела ждать, как никто.

В ожидании она дарила ему все: идеальный изгиб шеи, темноватую, но безупречную, экзотическую донельзя на севере кожу, свои выверенные движения, неукоснительно безумную страсть…

Она сходила с ума и шептала об этом на торговом койне Эгейского моря, она стонала на хеттском диалекте и под конец, чтобы супругу стало невыносимо приятно, чтобы к наслаждению его тела добавилось торжество честолюбия — она выкрикнула что-то непристойно сладострастное на языке данов, племени Атридесов, на языке Менелая и Агамемнона.

Она умела ждать, как никто. Она очень хотела дождаться.

Чтобы выжить в осажденном городе, ей надо было оставаться любовной болезнью этого человека как можно дольше.

Да, она прекрасна. Но все кончается.

Служение Афродите у них продолжалось, как всегда, до предела возможного, как ему нравилось, как у него получалось. Служанки снова устали подслушивать под дверью.

Никто не услышал, как их голоса слились, будто в песне. Никто не услышал его возгласа: «Елена! Елена!! Елена!!!»

Он упивался обладанием, на грани чувств повторяя ее имя.

Так было всегда, она привыкла.

Наверное, зря… Нельзя привыкать. Все-таки он очень хорошо это делал.

Лучше ли, чем кто-то? Вряд ли может быть сравнение между человеком и существом на пороге бессмертия.

Просто врученный ей супруг по определению, по условиям игры был для нее вторым. А два неполных десятилетия, с детства до зрелой юности, ее воспитывали, готовили, рисовали на песке для единственного первого.

А этот единственный первый решил по-своему.

Елена Прекрасная лежала расслабленно-грациозно.

— Что бы ты хотела, любовь моя, чего я еще не дал тебе? — спросил Парис.

Елена Прекрасная закрыла глаза и так, с закрытыми глазами, улыбнулась.

— Тебе было хорошо только что? — спросил Парис.

— В Трое стало совершенно некуда пойти, — сказала она, умело примешивая акцент Ахайи к хеттскому диалекту эгейского наречия.

Парис нежно погладил ее и поцеловал в плечо.

— Я понимаю тебя. Пока они не появились, были и рощи, и рыбалка, и купания, и ныряния, и утренние выезды на лошадях…

Пока они не появились, царство Трои-Илиона действительно нравилось ей. Если все равно надо ждать, она предпочитала ждать здесь. Если надо ждать с кем-то, она предпочитала Париса.

И он интересовал ее. Она любила наблюдать за ним.

— Скажи, — вдруг сказала Елена Прекрасная, — тогда, в Спарте, у моего отца Тиндарея, как ты догадался, что я полюбила тебя?

— Как я догадался? — повторил Парис. — Не знаю… Все женщины любили меня. Все женщины хотели быть со мной. Это так естественно… Разве нет?

Они помолчали.

— Но я же угадал? — спросил Парис.

— Их было много? — спросила Елена Прекрасная.

Два одновременно заданных вопроса они отметили поцелуем. И посмотрели друг на друга.

— Очень мало, — ответил Парис.

— Почему?

— У меня всегда был слишком большой выбор, а я не люблю выбирать.

— Как же ты нашел меня?

— Мне не пришлось выбирать. Я просто нашел.

— А кто же? Кто меня выбрал?

Это была подсказка. Это было максимальное проявление любви с ее стороны. Она почти сказала правду.

— Тебя выбрала Афродита, — ответил Парис. — Неужели ты не чувствуешь?

 

Песнь вторая

Они имели совершенно разные воспоминания, две женщины с совпадающим именем.

Все эти цари существовали только ради Прекрасной Елены.

Елена Прекрасная существовала только ради того единственного, кому принадлежала.

Когда корабли показались на горизонте, когда дозорный прибежал с берега, когда воины Илиона не успели помешать высадке, когда черные деревянные бока выволакивали на песок, когда старейшины города собрались на западной стене, когда окрестные поселяне спешили спрятаться — когда все это происходило, Елена спала. Они лежали в обнимку после бурной ночи, ночь за ночью получалась бурной, прошедшая была не хуже прочих, сны продолжали ее, утро имело смысл для других людей, не для них…

Но и когда она услышала, пробудившись, когда Парис умчался на совет, Елена не испугалась, подобно женщинам Трои, нет, нисколько. Она наконец поняла, сколь точен и расчетлив в движениях был безбородый сын земли Кемт, подаривший ей имя — Елена. Она поняла, как много значит ее темноватая кожа, прельстившая Париса, она догадалась, как дорого стоят их ночи.

И еще она поверила, что он не обманет. Если удалось сдвинуть с места целый народ (она не знала, что даже не один), то Ба-Кхенну-ф сможет вернуться. Вернее, сможет вернуть ее себе. Теперь будет невероятно сложно выжить здесь, сказала Елена Прекрасная своему отражению в бронзовом умывальнике. Но коль хочет она быть достойной своей подлинной любви, она должна.

«Твое имя напишут на стенах…» Она помнила эти слова. Где бы взяла ты такое имя, если б не он?!

Она умела ждать, как никто. Но последний год, с чужими страстями, с войной и горем живущих рядом, заполнил ее сердце.

Теперь Парис тоже значил много. Хотя всегда чуть-чуть меньше.

Просыпаясь, Елена часто вспоминала, как он собирался на бой в тот день. Как тщательно проверил поножи, довел до блеска поверхность щита, как нервно усмехнулся…

«Ты, кажется, слабо завязал шлем, милый…»

«В самый раз. Именно так, как надо сегодня».

Потом он все сбросил с себя, все вооружение… И взял ее, быстро и грубовато. Это было непохоже на него. Почему он так сделал? Зачем отдал силы перед решающим поединком? Отчаянно прощаясь или, хуже, желая оскорбить в ней жену Менелая?

Больше никогда он не был груб.

Вот они сидят… Вот они только что узнали о прибытии чужой армады.

Парис, 24 года, волосы темно-русые, сидит вполоборота в центре композиции, поза расслабленная, слегка заносчивая, однако за этой маской различимо огромное напряжение, словно на кон поставлена вся жизнь.

Гектор, 32 года, коротко стрижен, располагается справа от Париса, черты лица суровые, губы плотно сжаты.

Приам, 68 лет, совершенно седой человек, налет тревоги пополам с ответственностью, восседает слева в неудобном деревянном кресле с высокой прямой спинкой, отсюда прямая гордая осанка, воистину царская.

Деифоб, 29 лет, мощная мускулатура в сочетании с заостренными скулами и бегающим взглядом, совершает массу необязательных движений.

Анхиз, 67 лет, сухой поджарый старик, выглядит намного старше Приама, смотрит то на царя, то на своего сына.

Эней, 25 лет, сын Анхиза, смотрит только на Париса, нервно покусывает губу, хотя ни малейшего проявления страха на этом лице не видно.

Антенор, 55 лет, полный полысевший мужчина с надменным выражением, сидит за спиной у Париса и гневно глядит в затылок.

Сарпедон и Главк, хетты, представители столицы железного царства Хеттусы в свободном городе Приама, возраст не назван, но Сарпедон очевидно моложе, почти мальчик, и при том главный в этой паре, из чего можно заключить, что Сарпедон — родственник могущественного и далекого царя Хеттусили.

Гелен, 33 года, прорицатель, единственный, кто не сидит, а стоит, с независимым видом прислонился к деревянной колонне за спиной Приама.

— Я ее не отдам! — повторяет Парис.

— Мальчик мой, не говори глупостей, — отечески-печально произносит Приам.

— Тут не о чем спорить! — говорит Антенор.

Приам поворачивается к нему:

— На самом деле я еще ничего не решил.

— Все знамения неблагоприятны, — сообщает Гелен безразличным тоном.

— Мы все должны рисковать золотом Трои, отец, из-за одной-единственной девчонки! — восклицает Деифоб.

— Я готов забрать ее и уйти ночью из города, — спокойно говорит Парис.

— Изгнание? — поражается Эней.

— Да я бы на нее и не взглянул, что в ней, а? Что в ней? Где в ее теле это… — и Деифоб плюет в пол.

Парис медленно встает с места и идет к выходу. Он покидает совет Приама. Шаг, еще шаг… Вдруг рука его вылетает из-за спины, он молниеносно разворачивается — на Деифоба нацелена стрела, и пальцы Париса держат натянутую тетиву.

— Кто повторит? — спрашивает он с вечной полуулыбкой.

(Елена бы оценила эту полуулыбку, жаль, любимая не видит его сейчас!)

Приам издает жалобный стон.

Парис опускает лук.

— Ну ладно… — подает голос юный Сарпедон. — Пришло время высказать наше мнение.

Все молчат.

— Если царь Приам, — говорит Сарпедон, — не захочет вернуть дикарям несправедливо отнятое, он приравняет себя к ним.

— А раз так, — заканчивает мысль Главк, — то хеттам нет никакого смысла помогать одним дикарям против других.

— Это нехорошо сказано, — увесисто роняет Гектор.

— Дело не в словах, а в решении хеттов, — раздраженно говорит Антенор.

Парис вновь сидит вполоборота. Он опять расслаблен, но ловит взгляды Гектора, Приама, Энея… Остальные ему неинтересны.

— Царь Приам вернет несправедливо отнятое… — И Приам внимательно смотрит на Париса. — Царь Приам также добавит выкуп. Все-таки ты обесчестил жену басилевса, так они называют своих вождей. Да?

— Взамен я привезу тебе десяток лучших девушек Лемноса! — обещает Гектор.

Но Парис уже еле заметно улыбается:

— Пойдите со мной и возьмите ее…

— Нет, брат мой, — грустно возражает Гектор, — это не тот случай, как в прошлый раз… Это совсем другой случай.

Парис смотрит искоса в сторону Энея. Теперь Парис еще более расслаблен, поэтому Гектор становится еще более напряжен.

— Друг! — от всего сердца, с болью в голосе отвечает на незаданный вопрос Эней, сын Анхиза. — Мне кажется, сегодня тот редкий день, когда сыновья Приама правы!

Ворота отворились, в город вступил всего один человек. Он был в полном вооружении. Может быть, оттого он смотрелся особенно одиноким.

Стража, отворив ворота, отошла на десять шагов.

— Кто ты? — спросил Гектор.

— Я тот, кому басилевс Агамемнон поручил вернуть жену его брата Менелая.

— Если он поручил тебе одному, то к чему такое войско? Зачем оно высадилось на наш берег? И почему басилевс решил, что женщина у нас?

— Ты станешь это отрицать?

Гектор подумал.

— Нет.

— Царевич Парис гостил в доме Менелая. Он покинул дом Менелая ночью, как вор. А на другой день пропала жена Менелая.

— Она могла уйти по своей воле.

Пришелец отстранил щит, наклонился к Гектору и доверительно сказал:

— Могла.

— Если она не захочет?

— А если ты потеряешь овцу? Тебе не все равно, сама она отбежала в кусты или ее утащил волк?

Гектор подумал.

— Ты прав.

— Племя Атридесов потеряло свою вещь. Племя Атридесов хочет получить ее обратно.

— Назови себя.

— Диомед, сын Тидея.

— Ты смелый человек, Диомед, сын Тидея.

— Мне нечего бояться. Племя Атридесов не убивает посланцев. Племя Атридесов убивает врагов.

— Тебе нечего бояться. Мы делаем то же самое. Я предлагаю тебе выпить со мной вина.

— Мне нужен ответ.

— За вином мы обсудим подробности ответа.

Вот они сидят… Вот они пьют густое красное вино, разбавляя его чистейшей водой из источника Артемиды.

— Можно вопрос воина, достойный Гектор?

— Да, отважный Диомед.

— Какова длина твоего копья?

Гектор самодовольно усмехнулся.

— Одиннадцать локтей.

— И ты пользовался им в битвах?

— Да.

Диомед кивнул с глубоким уважением. Он не знал, что покорение ларисских пеласгов, которое для Трои было битвой, для любого греческого племени считалось бы мелким эпизодом мирного лета.

— Итак, ты предлагаешь отдать нам Елену через поединок?

— Да.

— Ты обещаешь, что Парис его проиграет.

— Да.

— Зачем?

— Это сохранит достоинство Трои и Илиона. Это не оставит выбора Елене, она должна будет уйти. И это вернет вашему Менелаю утраченную честь — ведь он победит.

Диомед пил большими глотками. Он наполовину осушил чашу и сказал:

— Мне придется убеждать Агамемнона. Он не захочет подставлять под удар брата.

— Менелай так плох?

— Менелаю об этом никто не скажет. Вся мощь Атридесов постоянно доказывает, что Менелай хорош.

Гектор и Диомед, настоящие воины, переглянулись с пониманием.

— Если Менелай победит, поход будет считаться удачным? — спросил Гектор.

— Ты говорил еще о выкупе, — усмехнулся Диомед, — иначе Менелай не победит и поход не закончится.

Лишнее упоминание: не было придуманных для вящей солидности девяти лет, эта война началась с поединка Менелая и Париса… Разве только несколько островов даны прихватили по дороге.

А выражение «девять лет» на торговом койне Эгейского моря означало просто «очень долго». Позднее переродилось в идиоматическое «надоело ждать».

Елена наблюдала за приготовлениями к поединку с замиранием сердца. Ей не сказали, что результат известен заранее. Она не знала, что Парис вышел спасать не ее, а достоинство Илиона и честь Менелая.

И каждое движение отзывалось в ней.

…Парису в голову залетела шальная мысль. Приам и Агамемнон уже совершили ритуал примирения на высшем уровне, обменялись клятвами, принесли совместную жертву. А Парис шел от ворот к месту договорного боя и думал: «Менелай заберет Елену… ну, прекрасна она, так он ведь все и получил от нее, все уже изучил, все перепробовал. Десятки девушек ждут его вокруг, они ничего от него не требуют, никакого подвига». И он почувствовал, как с плеч тихо падает тяжесть вечной славы, смешанной с позором. Какие-то мгновенья он был почти рад расставанью…

Неизбежной разлуке.

Только это слово — «неизбежно» — его не устраивало. Оно огорчало.

Елена была невероятно красива даже для себя, когда переживала подробности поединка. Ветер с юга добавлял чар. Она волновалась…

Приам поднялся на стену и встал рядом с ней, предметом спора, украденной вещью. «Нельзя осуждать Париса, — размышлял Приам, глядя на нее. — Хорошо, что в нашем городе побывала такая женщина. И хорошо, что все так закончилось».

Парис честно позволил Менелаю атаковать. Он косо ударил в щит, погнул свое копье и дальше только защищался.

Менелай несколько раз колол острием пустоту, он видимо не сразу понял, что Парис не даст себя поранить. Потом Менелай тоже ударил в щит, наконечник пронзил шесть воловьих шкур и застрял. Парис отбросил щит вместе с оружием противника и промедлил, вновь предоставляя инициативу.

Менелай бросился на него с мечом. Парис подставил под удар конскую гриву шлема, но то ли повинуясь инстинкту, то ли разозлившись, дернул головой в сторону в тот миг, когда бронзовый меч Менелая соприкоснулся с продольной железной пластиной, закрывающей макушку и лоб. От этого неожиданного маневра меч вырвался из руки дана и отлетел прочь. Кроме того, не выдержал гвоздь, скрепляющий лезвие с рукоятью, и меч перестал быть мечом.

Менелай стоял перед войсками безоружен. Это все видели. А Парис едва заметно улыбался.

Неловкая пауза была недолгой. С диким криком Менелай ринулся на Париса. Меч Париса висел прикрепленный к поясу. Менелай схватил врага за гриву шлема обеими руками и потянул.

Парис уперся.

Это уже выглядело почти неприлично. Агамемнон поморщился и зло посмотрел на Диомеда.

Наконец кожаный ремень шлема расплелся, и Менелай полетел на землю с трофеем в руках. Парису очень хотелось помедлить, но он вспомнил обмен клятвами и побежал. Менелай, лежа на спине, отшвырнул шлем Париса назад, в направлении ахейского строя.

Парис вбежал в ворота Трои.

Елена на стене зажмурилась и обняла свои темные плечи. Она поняла, что ей предстоит тяжелый-тяжелый день. День, в котором вечер может не наступить.

Елена Прекрасная (но не Прекрасная Елена!) шествовала между рядами воинов. Парис сопровождал ее на шаг позади, низко склонив темно-русую голову.

Их ждали трое: Агамемнон, Менелай, Диомед.

В Спарте Елену ждал отец Тиндарей. В Микенах ее судьбой крайне интересовалась сестра Клитемнестра.

Темнокожая девушка и Парис, сын Приама, остановились.

Агамемнон поглядел на Диомеда.

— Кто это? — спросил Диомед.

Парис воспринял это как ритуальный вопрос.

— Я возвращаю жену достойнейшему.

Ни один из троих не проронил ни слова.

— Царь Приам также предлагает богатый выкуп басилевсу племени Атридесов, — добавил Парис.

Агамемнон вновь поглядел на Диомеда.

А Менелай, о чем никто никогда не узнает, думал совершенно неподобающие вещи. «Эта Елена, кажется, другого цвета», — думал Менелай.

Если бы не Агамемнон рядом, Менелай бы очень и очень засомневался. Нет, Парис не хотел его оскорбить, такими женщинами не оскорбляют. Может, у них обычай обмена, торговый все-таки город. И он, Менелай, может быть согласился бы. Да что там! Он ведь отлично понимал, что его Елена, дочь Тиндарея, сестра Клитемнестры, скорей всего по собственной воле уплыла, пока он гулял в южных морях. Более того, он был уверен, что это его Елена вынудила царского сынка. Она была властной, она вручала себя Менелаю по ночам, он ни разу не взял ее, она себя вручала, когда хотела, на время.

А эта… То, что надо, если искать счастья.

Но не до счастья, когда брат должен быть самым страшным на всех берегах Эгейского моря.

— Кто решил посмеяться над племенем Атридесов? — спросил Диомед. — Царь Приам или ты? Или Гектор?

— Убей ее! — приказал Агамемнон Диомеду.

И вот тогда Парис взял ее за руку.

Агамемнон ужасно ошибся. Что ж, у него был сильный противник: незнакомый, далекий, безразличный египетский сфинкс. Басилевсу бы не спорить, басилевсу бы принять девушку… А уж потом, в тишине и спокойствии пытать ее до ночи… Да ну, какая там ночь: девушка, не выдержав пытки, все поведала бы раньше.

Но шок был силен. Агамемнон поверил в наглое оскорбление.

Диомед не мог ослушаться. Он положил ладонь на рукоять меча.

Лучники Пандар и Полидамас навели стрелы на Менелая.

— Приам! — крикнул Агамемнон поставленным голосом вождя. — Где же твои клятвы?!

Приам тоже ошибся. Ему следовало отправить с Еленой кого-то равнодушного. Тогда незнакомку, ненужную ни одной из сторон, убил бы недрогнувшей рукой исполнитель воли Атридесов Диомед. Хотя какая разница? Убей ее кто-либо, и уже никто бы ничего не доказал. Ведь даны все равно требовали бы жену Менелая.

— Приам! — крикнул Агамемнон. — Я готов был стать тебе другом!

— Мы же отдали ее вам… — прошептал Приам на стене.

— Что-то они делают не то… — пробормотал Одиссей, стоя вдалеке и не отводя острых глаз от Елены.

— Убей ее! — повторил приказ Агамемнон.

Парис подхватил свою любовь на руки и побежал. Он уже забыл об упавшей с плеч ноше и о десятках ни к чему не обязывающих красавиц. Он ждал пронзающей боли в спине.

Диомед выхватил не знающий неудачных атак меч.

Пандар выпустил стрелу и попал в перевязь на левом плече Менелая. Полидамас промахнулся.

Агамемнон подхватил Менелая, испачкавшись в крови брата.

Пандар успел выпустить вторую стрелу. Она задела правое плечо Диомеда, остановив его и не позволив ударить Париса в спину.

И началось!

Лучник Пандар погиб почти сразу.

 

Песнь третья

Она часто вспоминала это.

«Почему ты не убил Менелая?»

«А ты хотела, чтобы я его убил?»

«Да. Во имя Афродиты!»

«Во имя Афродиты нельзя убивать…»

Она вспоминала, как ее вывели, чтобы отдать племени данов. И взгляд Менелая, мужа-незнакомца, врезался, словно черный нос греческого корабля.

«Вот и все… — мутно заволакивало мысли Елены. — …вот и все!»

Чего она ожидала, что ее убьют, прямо посреди поля, на глазах у илионцев, на радость ахейцам? Ее повелитель ошибся, замысел его погиб, Менелай убьет подставную жену, война не начнется…

И все ненавидели ее, абсолютно каждый, без исключений. И это даже вселяло некоторую гордость.

Но Парис взял ее за руку.

Те три дня, с которых началась Троянская война, были самыми кровопролитными.

Те три смерти, которые последовали одна за другой, отменили всякую возможность мира, даже если бы Елена вдруг волшебным образом обнаружилась дома, в Спарте.

Вечером первого из трех этих дней Приам еще раз предложил дары — богатейшие, огромные.

— Почему муж отверг тебя? — спрашивал добрый, щедрый, в торговом деле вполне расчетливый, однако недогадливый седовласый правитель.

— Я не знаю… — отвечала она.

— Разве ты не понимаешь, отец? — воскликнул Парис. — Они хотели убить ее, покарать перед всеми, унизить и ее, и всех нас!

Приам качал головой. Если он правильно расслышал, басилевс Агамемнон взывал к нему. Правда, разница в диалектах могла исказить смысл. В беседе ты переспрашиваешь непонятное, а когда стоишь на стене и снизу тебе кричат то ли угрозы, то ли просьбы, когда стрелы готовы сорваться с тетивы, а царевич бежит, спасаясь, к воротам — времени не расспросы нет.

— Ты тоже думаешь, что муж собирался убить тебя у всех на глазах? — спросил Приам.

А сам подумал: в конце концов, это его право. Но остановило бы это право войну? Вот что главное: Агамемнон выкрикнул имя Приама до того, как они побежали, или после?

Может быть, просто отправить ее к кораблям связанную?

Было совсем уже поздно, когда к Приаму вернулся вестник. Приам тут же вызвал Париса. Парис не спал: он ждал этого.

— Они отвергли дары, — сказал царь.

— Им не нужно золото. Им не нужна она. Что же им нужно?

— Ты уверен, что Елена — жена Менелая?

— Да.

— Ты был в его доме, так?

— Я был в его доме. И она сама…

— Диомед сказал моему вестнику, будто та, кого мы показали, не жена Менелая, а купленная за полбыка дочь раба, которой перед тем, как вывести ее за ворота, целый год пользовалась вся Троя. И что такое оскорбление смывается не кровью, а пеплом сожженного города.

Парису было неприятно. Он понимал, что в Атридесах поет злость, а в отвергнутом муже — обида. И все-таки разве можно божественное мешать с грязью?

— Это ложь… Зачем ей врать?

Приам положил руку ему на шею и неожиданно сильно притянул к себе.

— Им не нужно просто золото, мой мальчик. Им нужно все золото Трои.

Он отпустил Париса.

— Так что врать ей незачем. Но на весах Агамемнона твоя жена стоит дешевле золота Трои.

— Моя?

— Бывшая жена его брата. Такие у него весы, мой мальчик. Может быть, хетты сумеют переубедить басилевса?

Хетты остановили бы войну, которая им была не нужна.

Эту надежду на следующий день уничтожил мирмидонянин Патрокл.

Дело в том, что сын мирмидонского вождя Пелея отправился в поход скорей как залог правильного поведения своего отца, оставшегося в холмистой Фтии. Греция обеднела воинами, все лучшие были здесь, на чужом берегу. Микены, Спарта, Аргос, Пилос стояли пустые, не готовые к нападению, потому что их хозяева сами предпочитали атаковать. В первую очередь, из-за этого Агамемнон стремился собрать всех в свою армаду: не для усиления, а чтобы никто не остался.

Ахилл не собирался вступать в бой под Троей. Его корабли, обращенные носами в море, словно ждали попутного ветра. Он подозревал, что отец пришлет указания очень скоро.

Наместник Ликии, любимец великого мощного Хеттусили, хеттский юноша Сарпедон тоже не собирался участвовать в глупой драке. Невиданное количество черных судов взволновало его. К счастью, они не умеют обрабатывать железо, но их много.

Пока еще это была драка Агамемнона и Приама. Все-таки только одно, пусть очень сильное, племя. И все-таки только один, пусть очень богатый, город.

Гектор вывел воинов на рассвете.

Сарпедон привык просыпаться поздно. Греки запомнили его как сына Зевса; конечно, Сарпедон не был сыном Зевса непосредственно, но он был незаконным сыном Хеттусили. Учитывая, что единственный законный сын Хеттусили превосходил Сарпедона возрастом лет на двадцать и открыто дожидался смерти отца, а остальные дети были девочки, понятно особое отношение властелина.

У царя Приама Сарпедон гостил, потому что Троя (или Велусса, как она значилась в хеттских глиняных табличках) была привлекательным местом. Совсем не то, что утомительная и опасная южная граница: пустыня, пыль и вдобавок слухи о новом кочевом народе.

Пробудившись, Сарпедон призвал Главка и услышал, что Гектор намерен сжечь корабли пришельцев.

— И оставить всю эту толпу на нашем берегу?! — ужаснулся хетт.

Он взял колесницу и приказал вознице править через поле к воинам Илиона. Их драка его не касалась, но он надеялся выступить посредником. Тем более что накануне Приам просил его об этом.

Возле самой удаленной группы кораблей готовил колесницу другой молодой человек — друг Ахилла Патрокл. Ахилл позволил ему выехать в поле, поближе к Агамемнону, с одной простой целью — показать участие мирмидонян в сражении. Только для этого он вручил ему свою колесницу и свой доспех, а вернее, доспех вождя Пелея с отличительными знаками. Патрокл должен был постоять возле Агамемнона, пока Диомед победит Гектора.

В том, что Диомед победит, Ахилл особо не сомневался. Он и сам с некоторой завистью наблюдал за тем, как Диомед бросает копье, как строит воинов, как орудует мечом и щитом… «Когда-нибудь и я стану таким же искусным, — мечтал Ахилл, — и мы с отцом выступим против всех!»

Но Патрокл тоже мечтал о всяких глупостях. Более того, они вместе, бывало, мечтали, когда лежали, обнявшись, теплыми ночами, а рядом, в ногах, где-то еще, занимая весь шатер, валялись разноязыкие голые рабыни. Иногда Патрокл с Ахиллом приносили в жертву ту или иную рабыню. Постепенно всех рабынь из шатра постигала одна участь, и это обстоятельство здорово укрепляло любовь юношей друг к другу.

Впрочем, юношей был Сарпедон, а двое мирмидонцев юношами перестали считаться лет пять-шесть назад.

Много рабынь утекло за это время…

Патрокл был заводилой, однажды он загрыз лемносскую девчонку прямо в шатре, и Ахиллу досталось уже агонизирующее тело с хлеставшей кровью. «Тебе понравилось?» — ласково спрашивал Патрокл потом, и Ахилл, слыша этот тон, не умел на него сердиться.

Что это была за шалость, зачем Патрокл бросил копье в совершенно неагрессивного человека, что подвигло его — богатое одеяние, юное красивое лицо? Неизвестно… Сарпедон подъехал, чтобы говорить с Агамемноном, но колесница его находилась еще довольно далеко, загадка даже — как Патроклу удалось попасть? Копье вошло в живот хетту. Тот упал с колесницы.

Если бы Патрокл хотя бы не танцевал на трупе…

Главк сначала задохнулся от ужаса, затем от жалости, затем представил свое возвращение в Хеттусу.

— Это должно быть мертво! — мрачно и тяжело сказал он Гектору, указав на Патрокла в доспехе Пелея.

У Патрокла было два желания: во-первых, притащить затоптанного, испачканного пылью Сарпедона Ахиллу, чтобы тот самолично отрезал хетту голову, если чего повеселей не придумает; а во-вторых, добить раненых.

Раненых троянцев набралось 27, даны не трогали их, чтя недавно покинувшего эту жизнь великого врача Асклепия. Его сын Махаон только учился врачеванию, из уважения к отцу Агамемнон намеревался отдать раненых на излечение Махаону.

Патрокл этого не знал и перебил несчастных.

Но он чересчур увлекся их стонами и упустил свое везение. Один из раненых, Эвфорб, убиваемый Патроклом, сильной рукой схватил убийцу, придержал и обломком меча ткнул в спину.

Эвфорб тут же умер. Патрокл ударил его копьем три, четыре раза, отшвырнул копье и раз десять вонзил меч…

Обернувшись, он увидел колесницу Гектора. Гектора в ней не было. Гектор стоял против солнца, и Патроклу показалось, что луч света ужалил его глаза… А через миг он ощутил ослепительную боль ниже живота.

Узнав о гибели друга, Ахилл принес клятву Агамемнону драться до падения Трои. «Я надеюсь, твоя клятва будет понадежней лживых клятв Приама!» — сказал Агамемнон.

Плача над Сарпедоном, собственноручно смывая пыль с его тела, Главк обещал троянцам, что хетты пришлют помощь и сбросят дикарей в море, захватив их корабли.

Так две смерти обратили к войне хеттов и мирмидонян.

Только Приам еще хотел мира.

Вроде бы ни к чему повторяться, рассказывая то, о чем все давно знают: Ахилл убил Гектора. Долгие певучие строки «Илиады» накатываются на это событие, как волны океана находят смысл своего странствия — одинокий, прославленный, хорошо известный любому мореплавателю мыс. И как-то безвариантен исход — целая нация эллинов еще много веков не сомневалась: так решили боги, Ахилл не мог не победить.

В общем-то, сын Пелея был не таким уж плохим воином (всяко лучше Менелая), а Гектор — не столь уж непобедимым. Боевой стиль Гектора, который он пестовал годами упражнений, подвергся проверке лишь в эти три дня. И если первые два дня приамид выдержал, то на третий…

Но что же случилось на третий?

Помогла ли Афина Ахиллесу, как утверждает аэд? Или Зевс взвесил смерти героев на золотых весах? Или мирмидонянин победил сам, безо всякой помощи?

И действительно ли всевышний отослал Аполлона, чтобы тот не помог Гектору?

Битва второго дня была страшной. А у Париса были стрелы с железными наконечниками…

Ведь до того, как услыхать имя Елены, Парис гостил в столице хеттов. Гектор тоже провел год в Хеттусе, но Гектор чтил традицию, поэтому презирал лук как оружие и вообще предпочитал качественную бронзу непонятному железу.

Парис любил сказки (недаром же он поверил Кассандре). Железо отменяло воинский опыт дедов, в нем было что-то сказочное.

Стрела с бронзовым наконечником, которую Пандар послал в Менелая, а после такую же в Диомеда, останавливала, но крайне редко убивала. Бронза трудно преодолевала доспех, и лучники ценились несравнимо ниже мощных копьеносцев.

Но железная стрела, спущенная с тетивы Парисом, пробила защиту и впилась в тело Диомеда, разорвав мышцы и заставив великого воина согнуться пополам. Другая железная стрела поставила врача Махаона на край жизни и смерти…

Когда Одиссей увидел раненого Диомеда, перепуганных ахейцев — как, неужели сам Диомед может так корчиться из-за какой-то стрелы?! — хитроумный вождь гористой маленькой Итаки понял: вот сейчас шанс выдвинуться, получить при случае достойную добычу, обойти соседние острова, такие же никчемные Дулихий, Закинф, Зам, добиться дружбы самого Диомеда и уважения старшего Атридеса, вот он, этот шанс. И Одиссей, не раздумывая, ну, может быть, совсем чуточку подумав и сосчитав по привычке за и против, ринулся спасать Диомеда, обступаемого врагами.

Одиссей получил удар копьем в бок. Истекая кровью, смешивая две крови на грязных, покрытых пылью и потом телах, Одиссей вывел Диомеда под огромные щиты Аякса. Хотя в том состоянии, в каком приняли их воины-саламинцы, можно было сказать иначе, что это Диомед довел Одиссея. Но разницы оба уже не чувствовали.

Рано утром Одиссей стоял босыми ногами на мокром песке и смотрел на горизонт, пытаясь разглядеть там образ милой Итаки, от боли ставший дорогим и желанным именно своим скучным спокойствием. К нему подошел Диомед, первым. С одной стороны, всего лишь воин подошел к басилевсу. С другой, лучший воин-стратег Греции к временно избранному вождю самого бедного островка.

Одиссей понял, что вчера не прогадал.

Диомед просто сказал, что Ахилл забыл заповеди отца и поклялся не уходить от Трои, пока жив хоть один троянец. Еще Ахилл поклялся не спать, пока жив Гектор, не есть, пока не предал Патрокла погребальному костру и что-то еще не делать, пока что-то еще не произойдет.

Одиссей взял нож и лезвием на мокром песке начертил схему.

Диомед отобрал у него нож, дождался длинной волны, смывшей рисунок Одиссея, и начертил свою схему.

Одиссей поразмыслил, что-то стер ногой и добавил некий штрих.

Это был план Трои, ахейских кораблей, равнины, речек Скамандр и Ксанф. И — главное — план тактической ловушки для Гектора.

Гектор, будучи, как и Диомед, воином-стратегом, очень точно запомнил все построения вчерашнего дня. Он поручил Полидамасу внимательно отслеживать перемещения вождей ахейцев. Он не мог отследить Ахилла, так как накануне Ахилла на равнине не было. Он не учел мирмидонян, потому что не видел их.

Да, он тоже был воином-стратегом, да, как Диомед, но воином-стратегом торгового города в мирное время. Сегодняшний, утренний строй Гектора идеально подходил для вчерашней битвы.

План Диомеда-Одиссея учитывал все, о чем думал Гектор, а также то, о чем Гектор не знал. Это был неведомый ему опыт постоянно воюющих, агрессивных племен. Это был пытливый взгляд Одиссея и зрелое коварство раненого Диомеда.

Гектор увидал троянцев, сброшенных в воду и избиваемых в реке. Он разгневался. Это произошло с ним в тот момент, когда рядом было меньше всего войска: Деифоба, например, он сам отправил на левый фланг — атаковать Аякса… Поспешив на подмогу, Гектор не заметил, как оказался отрезанным от города и основных сил. Незнакомая армия вмешалась в сражение, он насчитал их двадцать восемь, а это явилась неправильная, двадцать девятая армия… Тогда Гектор помчался на своей колеснице, схватив вожжи: он надеялся совершить круг и очутиться у ворот с противоположной стороны. Но, похоже, эта новая неправильная армия искала именно его. Они не приняли его далекую фигурку за возницу. Они знали. Они все знали заранее.

— Гектор, сойди с колесницы! — кричал кто-то за спиной. — Это будет поединок!

А он гнал лошадей, но ведь он не был настоящим возницей, он должен был возвышаться с копьем, а не трястись, пригибаясь.

Совершив круг, Гектор обнаружил закрытые ворота. Деифоб, вернувший троянцев в город, увидал со стены колесницу Гектора и ужаснулся.

— Брат, продержись, я выведу строй! — закричал Деифоб.

— Гектор, стой, сразись один на один с молодым Ахиллесом! — кричали сзади.

Гектор не боялся поединка. Пока станут отмерять место, братья выведут войско, подумал он. Да и кто такой Ахиллес?!

Но поединок был прост и стремителен. Никто ничего не мерял.

Как верно сказано в «Илиаде», Ахилл бросил копье и промахнулся. Гектор ударил в щит, пробил его, но Ахилл позволил себе отбросить щит вместе с копьем Гектора. Он знал, что сейчас это можно: мирмидоняне тут же подали ему новое копье и другой, целый щит. Вмешательство Афины не понадобилось, да и не стала бы Афина вмешиваться.

«Это же против правил…» — обреченно подумал Гектор. Если одному из противников все время подавать новые копья, какой же это поединок?!

Как верно сказано в «Илиаде», на теле Гектора была обнаружена не одна рана. Ран было много, из них две или три смертельные… И все они были от разных копий.

Приам наблюдал со стены, как Ахилл привязал тело Гектора к своей колеснице.

Сарпедон, Патрокл, хетты, мирмидоняне…

Теперь царство Трои и Илиона тоже хотело войны.

С легким отвращением глядя на свою рану, Одиссей стоял на песке на том же месте, что и вчера. Сейчас он был здесь один, Диомед пировал с Ахиллом и Агамемноном.

Обезображенный труп Гектора валялся там, рядом с шатром Ахилла. В общем, план сработал, лениво подумал Одиссей.

Но уже следующая мысль пришла живая и веселая: а вправду ли смуглая красавица НЕ БЫЛА женой Менелая?

Что если Агамемнон и Менелай просто не захотели признать ее? Что если Троя привлекательней жены? Тем более, что женой-то уже попользовались.

Менелай прежде никому не показывал Елену. После того, как Тезей выкрал ее из дома Тиндарея, Елена сидела взаперти. Да еще и обычаи данов…

«Как хорошо, что моя Пенелопа верна, разумна, скромна и никому не нужна», — подумал Одиссей правильное суждение.

«Но таких жен, как та, не бросают», — подумал Одиссей суждение спорное.

Он улыбнулся. Он вспомнил тонкие черты Елены. Или не Елены.

Пенелопа начала ждать с той прощальной ночи, которую они еще провели вместе. Если ты желаешь вернуться скоро, сказал себе Одиссей, ты должен разузнать сам — кто такая смуглая девушка, жена Менелая или нет? Было ли оскорбление? Или троянцы действительно хотели вернуть украденное Парисом?

А может, Одиссей обманывал себя. Может, он хотел узнать о ней совершенно другое.

Когда Ахилл отдал тело Гектора за выкуп, действие «Илиады» закончилось. Началась долгая, обыденная осада.

Прекрасная Елена, жена Менелая, светловолосая женщина с замечательно красивой грудью, встретила повелителя покорным взглядом.

Повелитель был чем-то озабочен. Его любовь к ней была затуманена далекими размышлениями о судьбах всей ойкумены сразу.

— Знаешь… — сказал Рамзес и замолчал.

— Что, о Великий Дом? — спросила она.

— Много кораблей острова Кефтиу поплыло на север. С ними Идомен-Ос и Мери-Он.

— Кто это, вожди?

— Ты их не знала? Да, это вожди. Там что-то происходит.

Рамзес Второй Великий вспомнил о советнике. Ему захотелось послать за ним. Рамзес внимательно посмотрел на женщину данов: а она вспоминает о нем?

Сначала она была дерзкой. С некоторых пор ей понравилось быть покорной. Нет, советник подождет. Надо отправить посла к хеттам. Простого посла, обыкновенного, а не такого, который привозит с края света подобных женщин.

— Неужели там все-таки что-то происходит? — спросил ойкумену властитель страны Кемт.

 

Песнь четвертая

— Я ПОЗВАЛ ВАС, ЧТОБЫ СКАЗАТЬ: ПРОМЕТЕЙ УМЕР.

Афина сидела грозная, юная, невероятно красивая. Хотя нет, если Прометей умер, ее нельзя больше называть юной, ах как жалко! Но ведь черты по-прежнему вызывающе невинны, а взгляд, мудрый и безжалостный, так контрастировал с почти детским обликом… Она сидела ближе всех к Отцу, и слова эти — «Прометей умер» — ее ничуть не испугали.

Гера тоже восседала рядом, по другую руку. Гера последние лет пятьдесят предпочитала золотой цвет: только он мог как-то противостоять глубокой синеве одеяний Афины. Весть Гера восприняла величественно и с некоторым даже пренебрежением.

Афродита не нуждалась в златотканных одеждах, ее светлые локоны на кончиках искрились, а прозрачное платье будто сияло, купаясь в соблазне ее тела. Невероятно-невероятно красивая, она искренне жалела Прометея, но знала, что с ней этого не произойдет никогда. Главное — не терять легкомыслия, дарующего вечную жизнь.

Артемида, нарочито коротко стриженая, в грубо-зеленом с коричневыми разводами лесном плаще, предвкушала очередной гениальный план Отца. Артемида так привыкла сохранять жизнь всему вокруг — растениям, животным, роженицам, младенцам — что перестала заботиться о сохранении собственной. Прометею она помочь не пыталась, поэтому известие оставило ее равнодушной.

Только Деметра истерически боялась. Она и хотела бы, да не могла не видеть, как ее некогда доминирующая роль в пантеоне теряла рейтинг чуть ли не каждое десятилетие. Раньше земледелие казалось чудом. Она выбрала это самое нужное, самое полезное чудо. А теперь, в новое время, сильным и удачливым земледелие кажется уделом посредственностей, вещью необходимой, но простейшей. И сама внешность ее, символизирующая довольство — полное лицо, работящие руки, дынно-арбузных размеров грудь — привлекала уже не так, как прежде, а кое-кого вовсе раздражала…

— Я ЖЕЛАЮ ОБЪЯВИТЬ НОВОЕ ИМЯ.

Аполлон хорошо чувствовал себя и среди олимпийцев, и между смертными: число храмов росло, искусства развивались, а чудесные пропорции позволяли любоваться собой в зеркалах озер, в крайнем случае — в зрачках собеседника. Отец почему-то не любил, когда он являлся на собрания с одним лишь фиговым листком, даже и с тремя фиговыми листками, а тем более без оного, поэтому музы соорудили златокудрому некое воздушное серебристо-голубое покрывало.

Арес был в огненно-красном, чем жутко возбуждал Афродиту. Новое имя его не пугало, как и судьба Прометея. Но он решил, что для верности надо срочно затеять парочку веселых войн.

Гермес был в ярко-желтом. Новое имя пантеона подлежит оценке, подсчету и измерению. И обязательно нужен избранный, хорошего избранного у Гермеса давно не было.

Гефест косился на ярко-желтое справа и огненно-красное слева. Гермес и Арес затмевали его. Впрочем, Гефест не беспокоился о продлении существования, о рейтинге, о храмах: олимпийцы не умеют обходиться без него, пусть сами что-нибудь придумают. Все, во что они одеты нынче, сделано им. Себе он оставил кожаные штаны и мантию цвета металлик, недоступного смертным. Но мантию он забыл, а штаны прожег на коленях.

— САКРАЛЬНОЕ ИМЯ — ДИОНИС. МНЕ ОНО НРАВИТСЯ.

Аид, с ног до головы в черном, с багровой полосой на груди, спросил:

— В одном из последующих языков его имя, кажется, будет означать что-то неприличное, нет?

Посейдон угрюмо молчал. Он злился на Афину. Как посмела девчонка опять выбрать то же, что и он, его цвет, в точности, до оттенка?! Владыке морей хотелось разорвать собственный глубоко-синий костюм.

— Что ему дано?

— Какие его символы?

— Где он появится?

Для Зевса Гефест постарался. Слепящее платье Отца не было белым, оно становилось зеркальным для любого взгляда. Одиннадцать бессмертных видели в нем себя.

И вопросы отражались, как лик титана Прометея в водах Стикса.

Стикс — река мертвых.

А людей на Земле было еще совсем мало, и ветры овевали ее, Землю, и кружились птицы над горой Олимп, над невырубленными лесами и неукрощенным морем. Эти двенадцать разговаривали, а где-то существовал древний пантеон, и где-то далеко на востоке другие двенадцать, и за великим океаном еще кто-то… И смертный, засыпая, не представлял, как он свободен; а просыпаясь, не ведал, как много от него зависит, от его решения, кому из богов вознести слабые просительные молитвы.

— Помните, когда Отец освободил Прометея, орел долго не мог найти себе места, — сказал Гермес.

— Ты думаешь, нам будет чего-то не хватать? — спросила Гера.

Афина встретилась взглядом с Посейдоном. Эти двое тут же выбыли из общей беседы, так как ни один не желал первым отвести взгляд.

— Кстати, на Илионской равнине намедни перебили кучу народа, — небрежно бросил Аполлон. — Кто-то имеет отношение?

— ЭТО ВТОРОЕ ДЕЛО, ИЗ-ЗА КОТОРОГО Я ВАС ПОЗВАЛ.

— В чем проблема? Война есть война! — сказал Арес.

— В ТОМ, ЧТО НЕ ТЫ ЭТУ ВОЙНУ СОЗДАЛ.

— И никто из нас, — добавила Гера.

— ДА ПРЕКРАТИТЕ ВЫ ДВОЕ!

Гефест встал и проковылял между Посейдоном и Афиной. Увидев препятствие, оба прекратили безмолвный поединок и посмотрели на Зевса.

— Я не затевала эту войну, — сказала Афина.

— Я тоже, — сказал Посейдон.

— Но я начал войну Геракла с Лаомедонтом, родителем Приама, — торжественно заявил Арес. — Это была последняя Троянская война, и Геракл захватил город.

— НЕ ХВАСТАЙСЯ.

— Все мы знаем, что на этот раз ты ни при чем, — добавила Гера.

— Я, например, вообще не затеваю войны… — напомнил Аид. — Это было бы слишком.

— А я предлагаю пустить цунами и смыть царство Трои и Илиона, — сказал Посейдон.

— Ты знаешь такие слова… — усмехнулась Афина.

— Можно смыть заодно и Аргос. С Критом же я так сделал и, по-моему, замечательно получилось.

— Да, только, запуская волну, ты взорвал Атлантиду, — сказала Гера.

— Да что там, маленький островок. Тем более там был культ титанов. Атлант ладно, он давно мертв… А Прометей?

— Я ЗНАЮ, ЧТО НИКТО ИЗ ВАС НЕ ТВОРИЛ ВОЛЮ. БОЛЬШОЕ ДВИЖЕНИЕ СМЕРТНЫХ, О КОТОРОМ БУДУТ ПОМНИТЬ, ПРОИЗОШЛО БЕЗ НАШЕГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА.

— Хуже, — поправила Гера.

— Хуже, — согласилась Афина.

— Это действие молодого бога, — обреченно проговорила Деметра.

— У нового имени всегда очень много энергии, — сказал Гермес. — Юношеский прилив сил.

Аполлон подмигнул Афине:

— Правда?

— И все получается как бы само собой… — мечтательно вспомнила собственную далекую-далекую юность Гера.

— ЛЮДИ НЕ ДОЛЖНЫ ПОНЯТЬ, ЧТО ТРОЯНСКАЯ ВОЙНА НАЧАЛАСЬ КАК БЫ САМА СОБОЙ. МЫ, ИМЕННО МЫ ВСЕ ОБЯЗАНЫ УЧАСТВОВАТЬ.

— Я понимаю, Отец! — откликнулся Аполлон. — Волшебная сила искусства…

— Но у нас есть избранные! — напомнила Афродита.

— И почти все они здесь, — сказал Арес.

— Еще хуже, — резюмировала Гера.

— Да, еще хуже, — согласилась Афина.

— НАСТОЛЬКО БОЛЬШОЕ ДВИЖЕНИЕ, ЧТО ОНО СОБРАЛО ВАШИХ ИЗБРАННЫХ В ОДНОМ МЕСТЕ. А НАЧАЛОСЬ БЕЗ ВАС. БЕЗ НАС!

— Я все сделаю, Отец, — пообещал Аполлон. — На самом деле, с моего избранного в каком-то смысле тоже все это началось.

— Да и мой избранный в самом центре… — улыбнулась Афродита.

— О-о, еще хуже! — сообразила Гера.

— Надо же, еще хуже, действительно! — согласилась Афина.

— ВАШИХ ИЗБРАННЫХ ИСПОЛЬЗОВАЛИ! ЧЕРЕЗ ВАШИХ ИЗБРАННЫХ ТВОРИЛАСЬ НЕ ВАША ВОЛЯ!!!

— Отец! — взмолилась Афродита. — Мой Парис стал игрушкой?

— Да, милая, — грустно подтвердил Аполлон. — И моя Кассандра тоже.

— СПАСТИ ПОЛОЖЕНИЕ НА СТОЛЕТИЯ ВПЕРЕД МОЖЕТ ЛИШЬ ОДНА ВЕЩЬ.

— Что же?

— Какая?

— ИНТЕРПРЕТАЦИЯ!

Аполлон кивнул, и глаза его загорелись.

— Художественное освещение событий. Это по моей части!

Все они как-то пришли в этот мир, но не собирались из него уходить.

Большинство называло Зевса Отцом: это он собрал их в новый пантеон, это он убедил, что продлевать существование лучше вместе.

Кроме Зевса еще трое в его пантеоне существовали очень давно. Так давно, что казались вечными иногда даже самим себе.

Но никто из них ни на секунду не забывал, что вечность обманчива.

— Я бы не хотела, чтобы чей-то избранный оказался единственным главным героем эпоса, — сказала Афина.

— Даже твой? — усмехнулась Гера.

— Она говорит обо мне, — вздохнула Афродита.

— А я не хочу, чтобы мой избранный прежде срока прославлялся как главный герой, — серьезно заявил Арес. — Мне это помешает.

— Так, так, так… — протянул Аполлон. — Вы не хотите светить свои ставки, но в то же время боитесь, что я сыграю за кого-то.

— ОНИ ПРАВЫ. ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ НИЧЬИ.

— Но умолчать роль богини любви в этой истории нельзя! — воскликнула Афродита.

— И без моего избранного ты не обойдешься! — обратилась к Аполлону Гера.

— Знаете что? Тогда назовите мне ничьих! — потребовал Аполлон. — Когда я составлю все слова и они мне понравятся, я ничего не намерен менять!

— Сейчас родится слава того, кто никому не нужен! — рассмеялся Гермес.

— А кто погиб в эти пару дней? — спросил Посейдон.

— Гектор, сын Приама, — ответил Гермес.

— Кто его убил?

— Кажется, избранный Аида, — ответила Гера.

— Послушай, у меня нет избранных. Во всяком случае живых.

— А моя дочь? — грустно напомнила Деметра.

— Гектора убил Ахилл, сын Пелея. Получается, он ничей.

— Я мог бы сделать его мать нимфой, — предложил Посейдон, — она любит купаться.

— А как он убил Гектора? Кто видел?

— Вполне позорно, — сказал Арес.

— Значит, он ничей?

— И никому не нужен.

— Знаете, а у какой-то из моих муз уже есть короткая песенка об этом психе. «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса…»

— Пелеева сына, — смеясь, напела Афродита. — Я помню.

— Вот-вот!

— КОРОТКОЙ ПЕСЕНКИ МАЛО.

— Разумеется, Отец! — церемонно склонил прекрасную золотую главу Аполлон. — Это будет великая поэма, и она создаст великую славу в веках мирмидонскому маньяку… Но что-то же надо положить в начало.

 

Песнь пятая

Одиссей перелез через стену и повис на руках. Пока луна освещала равнину, он изучал окрестности. Его не волновало, как красиво ложится лунный свет на гладь Эгейского моря в Дарданском проливе, как преображаются предметы. Он хотел домой.

Это место на стене Одиссей приметил в последнюю очередь. Здесь нельзя было стоять: стена возносилась над оврагом и сужалась, как нигде более. Стража не следила за оврагом не потому, что не следила никогда, а благодаря перемирию. В Трое погребали Гектора, в стане мирмидонян вчера сожгли Патрокла. Рана мучила Одиссея, но она же и охраняла: если в городе его поймают, будет легче выдать себя за беженца. Только законченный безумец полезет к врагу с открытой раной, не подгоняемый жестокой необходимостью.

Одиссей повисел над чужой землей, чувствуя боль. Боль радовала его. Так бы не сделал никто из ахейцев: ни силач Аякс, ни этот кичливый Ахилл, ни даже Диомед. Диомеду просто незачем. А уж Агамемнон, который покинул битву, когда его едва задели…

Внизу и вокруг темнота смешивалась с тишиной. Убедившись, что тишина нерушима, Одиссей прыгнул навстречу Трое. Бок заболел еще сильнее. Он прислонился спиной к городской стене и просидел так некоторое время.

«Вот я уже ощущаю ее изнутри», — думал Одиссей.

Троянская стена была знаменита. О ней рассказывали легенды, будто сложили ее боги, Посейдон с Аполлоном. Правда, чудесная стена не избавила прежнего царя от Геракла, но в Спарте или на Итаке стен, окружающих город, вообще не было. Да и города никакого на Итаке не было.

Без четкого плана Одиссей не делал ничего. Ни разу его четкий план не заканчивался тем, что он себе задумал. Но ни разу и не подводил.

Одиссей собирался определить дом, где находилась Елена. Улучив момент, оказаться с ней один на один. И выяснить, кто она на самом деле. Тут различались варианты: Одиссей под видом обиженного ахейцами, чуть не убитого Ахиллом бывшего соратника Агамемнона — за то, что ему не понравилось надругательство над телом Гектора. Или Одиссей под видом торговца благовониями, не знавшего о нашествии и попавшего в лапы к этим разбойникам. Или Одиссей в виде Одиссея, это если Елена окажется женой Менелая, не понимающей, почему муж не признал ее. Или Одиссей под именем врача Махаона, посланника Менелая, это если смуглая красавица признается, где обитает настоящая Елена.

У него были продуманы вопросы и ответы, и толпа ищущих спасения в Трое, и слухи о большом доме Париса, и незнание расположения улиц, и то, что проницательный страж может прямо сейчас прислушиваться к его шагам в темноте, как сам он прислушивается, нет ли шагов стража.

И эта боль была рассчитана и учтена. Скоро он смог встать. Драться будет бессмысленно. Бежать тоже. С ними придется разговаривать.

Елена Прекрасная проснулась в тот день раньше обычного.

(Об этом аэд умолчал, о пробуждении Елены прежде срока нет стиха в «Илиаде».)

Она вышла к колодцу, и не потому, что не было служанок в доме Париса, или, допустим, не было у Париса серебряной лохани для умывания. Просто захотелось египтянке ранним утром ощутить жаркий луч солнца на темноватой безупречной коже, на обнаженном плече, округлость которого богиня Исида, коллега Афродиты по во