Скиф

Ботвинник Иван Парфёнович

Действие исторического романа И. П. Ботвинника развивается в I веке до нашей эры, в пору почти непрерывных войн рабовладельческого Рима с народами и племенами, населявшими Малую Азию, Кавказ, Причерноморье.

Главные герои романа — понтийский царь Митридат VI Евпатор, возглавивший борьбу народов Ближнего Востока против римского нашествия, Аридем — вождь восставших рабов, и искатель правды античный гуманист, поборник всеобщего счастья и свободы Филипп Агенорид.

Роман широко охватывает самые различные стороны жизни названной эпохи. Напряженный сюжет и резкие повороты в действии придают повествованию особую динамичность и занимательность.

 

Часть первая

Царство Понтийское

 

Глава первая

Херсонес

 

I

Был свежий весенний день. Дул береговой ветер. Море вспыхивало яркими искрами. На каменистом выступе стояли две мальчика — худощавый черноволосый подросток и толстенький пухлощекий его спутник лет девяти. Подросток, прикрыв глаза ладонью, упорно глядел вдаль. Пухлощекий малыш нетерпеливо ковырял ногою прилипшие к камню водоросли я время от времени тянул старшего за хитон.

— Филипп, да Филипп же, опять в гимнасий опоздаем! — жаловался он.

— Подожди, я хочу увидеть паруса Армелая.

— А кто такой Армелай?

— Ты еще глупый, Никий. Армелай самый великий полководец у нашего царя Митридата. Он разбил римлян.

Малыш вдруг заплясал от радости:

— Паруса! Эвое! Эвое! Я первый увидел!

Филипп долго и жадно глядел на море.

— Да, это Армелай, — вздохнул он, опуская руку. — Увидели, теперь пойдем, Никий.

Мальчики шли через пустующую каменоломню. Отсюда хорошо был виден город. В центре набережной возвышалось огромное, подпираемое тяжелыми коринфскими колоннами, разукрашенными листвой и плодами, сооружение — Стоя, где по утрам заседал совет старейшин, а вечерами устраивались общественные приемы и пиршества.

Филипп снова вздохнул. В школе на занятиях он мог часами, не шелохнувшись, сидеть и слушать о подвигах героев и богов Эллады. Первым запоминал стихи, лучше всех рассказывал о том, чему учили мудрецы. Но телесных упражнений не любил. Может быть, потому, что в беге, в метании диска никогда не бывал первым? Да, скорее всего потому…

В бассейне купались эфебы — юноши от восемнадцати до двадцати одного года. Они уже окончили занятия и, совершая омовение, как беспечные тритоны, резвились и баловались в воде. Эфебы не посещали школу. Свои учебники философии и риторики они давно подарили младшим братьям. Развернуть свиток считалось для них стыдом. Лошади и скачки, пирушки и любовные утехи — вот только о чем могли говорить уважающие себя эфебы.

Подростки завидовали им и старались вставить хоть одно словечко в их увлекательную, прерываемую частым смехом беседу.

Красавец Алкей, стоя на краю бассейна, застегивал на бледно-алом хитоне пояс чеканного золота. Такие пояса назывались скифскими и были в большой моде.

— Через два-три года и ты станешь эфебом, — покровительственно потрепал он темные, с бронзовым отливом локоны Филиппа, — вот тогда и тебя Афродита позовет на пир жизни!

Филипп промолчал.

— Сегодня у нас борьба, — как бы вскользь заметил Алкей, — у тебя есть пара?

— По жребию, — нехотя отозвался Филипп.

Алкей неожиданно пригнулся и расстегнул уже застегнутый пояс.

— Ставлю на тебя. Хочешь? — улыбнулся он, выпрямляя стан и встряхивая кудрями.

У каждого эфеба был свой «преданный друг» — мальчик или подросток. «Преданный друг» бегал в лавочку, помогал эфебу одеваться, болел за него на всех состязаниях. Эфеб защищал своего «друга» от всех придирок, дрался с обидчиками, передавая ему приемы борьбы, помогал учить уроки, брал в театр. Филипп уже два года был «преданным другом» Алкея и считал себя влюбленным в его сестру.

«Иренион… Если я выиграю, Иренион узнает об этом. Обязательно. От брата!» — Филипп вспыхнул.

— Твой пояс?! — выдохнул он, заливаясь краской.

Алкей был доволен произведенным эффектом.

— Клянусь Гераклом! — повторил он, подбрасывая на руке пояс. — Я уже уверен в тебе.

Кругом засмеялись, но Филипп не обратил на это внимания. Он подошел к урне и, не раздумывая, вытянул жребий. На камешке стояла метка Бупала — самого сильного и крупного тяжеловеса в группе подростков. Широкий и белотелый, он уже стоял на арене рядом с атлетом-наставником, расставив ноги и дыша по всем правилам. Филипп, худенький и смуглый, пригнув голову, пошел на сближение со своим противником. Все видели: силы слишком неравны. Наставник хотел было отменить борьбу, но Филипп метнул в него короткий гневный взгляд и продолжал идти на Бупала. Тот слегка попятился.

— Мне все равно, но я боюсь тебя придавить, — с деланным равнодушием проговорил он, пожимая плечами. Ты всегда задираешься первым, а бью — злишься. Ты скиф, я не хочу с тобой.

— А я хочу! — сердито отозвался Филипп. Его не впервые называли скифом, он никогда не обижался на это, но теперь его не признавали равным: он скиф — значит, варвар! Он, Филипп Агенорид, варвар? — А я хочу! — повторил он, вскидывая руки.

Противники обнялись. Друг Бупала, эфеб Гармодий, отстегнул аметистовую фибулу и бросил на кон. Борьба началась. Вскоре все увидели: Бупалу не так-то просто справиться со своим вертким и напористым противником.

Он задыхался, напрягал мышцы, однако Филипп каждый раз выскальзывал.

— Кажется, я подарю сестре аметистовую фибулу, — подзадоривал обоих борцов Алкей.

Наконец Бупал, забыв все правила, ринулся вперед и подмял под себя Филиппа. Он грузно, всей тяжестью навалился ему на грудь, больно сдавил руки и плечи. Не помня себя от ярости, Филипп взвизгнул, бешено крутнул головой и клюнул ею в подбородок противника, затем впился зубами в его плечо.

— Спасите! — завопил Бупал, катаясь вместе с врагом по песку. — Он загрызет меня, он бешеный!

Несколько эфебов, обернув руки плащом, с трудом оттащили от него маленького скифа. У Филиппа бурно вздымалась грудь, трепетало все тело.

— Выведите его! — приказал атлет-наставник. — Бешеных детей нельзя допускать на состязания. Никий, скажешь отцу: пусть принесет черного бычка в жертву подземным богам — злые духи сидят в твоем брате!

Бупала обмывали у бассейна. Всхлипывая, он принимался все с новыми и новыми подробностями рассказывать, как скиф чуть не загрыз его.

— Я бы мог его одной рукой… но не трогал. Вдруг правда — злые духи в нем…

Гармодий поднял с арены свою фибулу. Алкей пристегнул пояс.

Филипп никого и ничего не видел. Он сбежал по каменистой тропе к морю, упал на прибрежную гальку и горько разрыдался: Иренион… ведь обо всем этом расскажут Иренион! Теперь она не посмотрит на него — бешеный! Дома отец замучит упреками, а мачеха скосит глаза и тоже скажет: «Я тебя любила как родного, а ты — скиф».

Филипп был сыном Агенора от первой жены. Семнадцать лет назад молодой пригожий грек, купец Агенор, странствуя с торговыми караванами по Меотийским степям, сманил скифскую царевну. Через два года, оставив мужу грудного сына, красавица царевна сбежала в Афины и там безоглядно, как и в первый раз, отдала свое сердце какому-то римскому центуриону. С тех пор о ней никто ничего не слышал. Агенор, погрустив немного, женился на Клеомене, дочери своего компаньона. Клеомена родила ему Никия. Никий, кажется, только и любил Филиппа.

— Ты здесь? — Мальчик съехал с обрыва. — А я тебя везде искал.

* * *

Улицы, ведущие к пристани, были запружены народом. Старейшины города в белых одеяниях из тончайшей шерсти и купцы в фисташковых, золотисто-палевых и густо-розовых нарядах, в пурпурных и темно-вишневых плащах, ремесленники и простолюдины в алых и кубово-синих хитонах теснились, толкались, спешили к причалам. Филипп и Никий, стараясь не потеряться в этой давке, крепко держались за руки. К пристани медленно подплывали высокие боевые триеры, обшитые сияющей медью. Три ряда весел плавно резали воду. Первая триера уже причалила. По трапу сходил немолодой грек, среднего роста, широкоплечий, в простом белом хитоне. Перед ним девушки-жрицы, полуобнаженные, в легких шафрановых, разрезанных почти до пояса хитонах рассыпали весенние гиацинты. Но его обветренное лицо оставалось суровым и печальным. Темные, уже заметно тронутые сединой волосы сжимал миртовый венок. Толпа раздалась.

— Армелай! Эвое! Победитель римлян! Эвое!

За полководцем сошли, блистая позолотой доспехов, македонские наемники, за ними колхи и лазы в чешуйчатых латах и высоких шлемах, увенчанных лошадиной гривой. Шествие замыкали копьеносцы Счастливой Аравии в полосатых бурнусах и алых тюрбанах. Толпа раболепно глазела, но Филипп следил лишь за Армелаем. Строгое, чуть печальное выражение не покидало усталого лица полководца.

 

II

Дома обедали позднее обычного. Были гости, и Филипп успел переодеться, прежде чем мачеха заметила на нем разорванный хитон.

За столом вместе с семьей Агенора возлежали приезжие купцы: эллин с Родоса и сицилиец из Лилибея. Родосец утверждал, что Армелай втянет Херсонес в новую войну с Римом.

— Весь мир трепещет перед Римом, — перебил его сицилиец. — Понт еще не забыл прошлой войны…

— Однако Рим просил мира у Митридата, а не мы у Рима! — запальчиво выкрикнул Филипп.

Гости от неожиданности замолчали.

— Выйди, скиф! — Агенор едва сдержался, чтобы не ударить сына.

Он не любил своего первенца и остро чувствовал его нелюбовь к себе. Упрямое лицо мальчика с припухлыми, чуть вывернутыми губами ежеминутно напоминало Агенору о его роковой ошибке. Надо же было так потерять голову, чтобы жениться на наглой, необузданной дикарке. Хорошо же отблагодарила она глупца, давшего ей свое честное имя!.. И мальчишка растет весь в нее: дерзкий, своенравный, с ног до головы — скиф!

Агенор отпил из чаши ледяной воды и с принужденной улыбкой обратился к Мальвию:

— Извини, дорогой гость, неразумного.

— Не извиняйся, благородный Агенор. Мальчик не виноват, их так учат. Митридату нужна слепая преданность, — спокойно ответил сицилиец.

— Слепая преданность к лицу солдату или рабу, рожденному в доме господина, — вставил Хризодем. — Слепой же купец — зрелище грустное.

— Купцы — мореходы, — поддержал Мальвий, — а мореход слепым не бывает. Нам многое известно, о чем умалчивают историографы Митридата-Солнца, — добавил он, значительно поднимая брови.

Агенор сочувственно кивнул, вступая в разговор:

— Большая радость обойти под тугим парусом весь мир. В юности и я бороздил волны вспененные, — начал он, тоном голоса показывая, что и ему, херсонесцу, не чужды аттическое воспитание и высокие музы Гомера. Но родосец, видимо, не склонен был выслушивать лирические излияния хозяина.

— Мореплавание становится год от года опасней, — с тревогой прервал он Агенора. — Свирепствуют пираты, а Митридат и его полководцы не укрощают, а поощряют разбойников.

— Понтиец свои корабли провоевал, а что уцелело, отдал Сулле, — съязвил Мальвий, отстраняя от себя золотую чашу. — Чем же ему наводить страх на пиратов? Да к тому же они друзья его. Он, кажется мне, даже радуется, когда морские ласточки щиплют римского орла.

— Да хранят нас боги от новой войны, — озабоченно вымолвил Агенор. — Ведь я понимаю, что Армелай приехал сюда не на поклонение деве Артемиде, а выколотить из нас, — он тоже съязвил, — новые добровольные пожертвования.

— Удивляюсь, — сицилиец снова протянул руку к золотой чаше, но не взял ее: — вы эллины или рабы царя-варвара?!

— За городскими стенами — Скифия… — Агенор покосился на дверь, боясь, чтобы его не услышал сын. — Кто связался с этим проклятым племенем — погиб! Мы — люди мирные, а степные варвары сильны. Я был ребенком, но помню Савмака. Этот раб из племени царских скифов возмутил все Боспорское царство, вооружил невольников, убил царя Перисада… Что тогда творилось в Херсонесе! Разъяренные скифы с ножами кидались на эллинов. Компаньон моего отца Харикл с женой и с шестью детьми погибли под копытами их коней. А мы всей семьей спаслись в кибитке нашего старого покупателя-скифа Гиксия. Тогда-то все лучшие люди Херсонеса и призвали Митридата. На счастье наше его полководец Диофант был в Тавриде, отогнал взбунтовавшихся… В страшные времена живем! Купцу без сильной руки нельзя, добрый Мальвий! — горячо и в то же время как-то испуганно заключил Агенор.

— Рим гораздо лучше навел бы порядок, — не сдавался сицилиец.

— Что ты говоришь?! — перебил его родосец Хризодем. — Римляне десять лет ничего не могли поделать с Евном, когда он поднял восстание рабов в твоей Сицилии.

— Как ничего не могли?! Евн был разбит консулом Рупилием и замучен в тюрьме. Рима еще никто не побеждал! — Мальвий осушил чашу с вином. — А ваш Митридат — хитрый, но неумный азиатский царек. Когда начинал поход, у него было двести пятьдесят тысяч пеших воинов, сорок тысяч всадников, флот из трехсот военных кораблей, а чем кончил?

— Да… Но он разбил хваленые легионы Люция Кассия, Мания Аквилия и Квинта Оппия, — высокомерно возразил родосец.

Мальвий презрительно хмыкнул.

— Они дрогнули перед силой числа, а не доблести. — Он оттолкнул картинным жестом пустую чашу. — Доблесть чужда азиатам! Когда Сулла взялся за дело, ваш царь быстро вспомнил о мире, а чтобы умилостивить нашего вождя, подарил ему восемьдесят военных кораблей, три тысячи золотых талантов и отказался от всех завоеваний в Азии. Вот какой ваш царь!

— Ты делишь трапезу с сынами Эллады и желаешь им погибели, — вскочил взбешенный грек.

Хозяин испуганно посмотрел на вспыливших гостей и поспешно налил вина в их чаши.

— Не наше дело судить дела царей и вождей.

Сицилиец, чувствуя, что он допустил непристойность в доме, где его хорошо приняли, примирительно вымолвил:

— Ты не понял меня, добрый Хризодем. Рим — наследник всех благих дел Эллады… Я только хотел сказать: Эллада и Рим — брат и сестра. А хороший брат не отдает сестру варвару. — Агенор не расслышал последних слов Мальвия. Ему показалось, что тот толкует о каких-то брачных делах, и, чтобы окончательно примирить гостей, он попытался поддержать беседу:

— Да, да! От браков с варварами добра бывает мало. Ты прав!

Родосец, решив, что хозяин восхваляет римлян, снова вскипел:

— А тебе не все ли равно? У тебя и среди варваров родня! Рим торговать не помешает…

Агенор обиженно промолчал, зато Мальвий восхищенно воскликнул:

— Ты остался эллином, благородный Агенор! Я знаю, ты ждешь часа, чтобы сбросить оковы царя-варвара!

Агенор в ужасе покосился на двери и окна. За подобные речи вырывали язык у оратора, а слушателям отрезали уши…

 

III

Прогнанный из-за стола Филипп лениво бродил по двору. Было жарко. Рабы спали, и даже белый лохматый пес Левкой не захотел с ним играть.

От нечего делать Филипп взобрался на забор. Внизу раскинулся сад архонта Аристоника, отца Алкея и Иренион. Филипп дружил с ними. И втроем они часто играли на садовых дорожках. Но в прошлом году Иренион, вернувшись из Афин, куда она ездила с отцом на празднество богини Паллады, стала избегать встреч с бывшим другом.

Дом архонта выделялся из всех херсонесских зданий благородством пропорций, изяществом и стройностью ионических колонн. Сад с тенистыми дорожками и фонтаном, заросший ирисами, был прост и по-домашнему уютен.

Иренион любила цветы и сама ухаживала за ними. Она росла без матери и рано научилась вести дом. Ирисы, большие, ярко-лиловые и палево-золотистые, были ее гордостью. Даже в послеобеденный зной она не поленилась выйти укрыть их тенью.

В нежно-зеленоватом пеплосе, с тяжелым узлом каштановых волос над чуть загорелой стройной шейкой, она и сама казалась ожившим ирисом. Филипп, сидя на заборе, свистнул. Иренион не повернулась на зов мальчика, достала ножницы и стала срезать цветы.

— Зачем ты в жару режешь?

Она не ответила.

Он повторил вопрос громче.

— Алкей просил. Он с отцом пойдет в Стою на пир в честь верховного стратега. — Иренион горделиво откинула голову: ее брат уже взрослый и приглашен на общественное пиршество как равноправный эллин.

Филипп молча наблюдал за нею. Нарезав букет, девушка выпрямилась и пошла в дом.

— Не уходи, я расскажу тебе об Армелае, — выкрикнул он.

— Ты лучше расскажи о Бупале, — ответила девушка.

Филипп чуть не свалился с забора. Нет, этого он все-таки не ожидал: Алкей предал его, Иренион все знает!..

— Тебя вывели из гимнасия, — добавила она, — ты кусаешься…

Филипп спрыгнул на землю. Все кончено! Он опозорен на веки вечные.

Не видя ничего перед собой, мальчик поплелся в дом. В каморке, за спальней рабов, жил старый ритор Дион. В молодости Дион был оратором. Потом на Родосе обучал юношей риторике. Теперь, полуслепой и дряхлый, доживал свой век на хлебах у дальнего родственника Агенора. Мальчик привязался к старику. Он не забывал принести ему лакомый кусок, украденный из-под носа мачехи, а то и оторванный от себя, вечерами выводил на берег подышать морской прохладой, иногда, по его просьбе, часами читал вслух Гомера, а потом, тихий, зачарованный, слушал взволнованные рассказы об Элладе. Из этих рассказов перед ним вставала сказочная страна, где все было в сиянии и благоденствии: люди там были добры, справедливы, шли на помощь друг другу, матери не бросали маленьких детей, мачехи не обижали пасынков. Как он мечтал когда-нибудь побывать в этой стране, не во сне, а наяву увидеть ее прекрасные города, подышать воздухом гор, где обитают боги!

— Дедушка Дион, — Филипп остановился на пороге, — у меня горе! — Он бросился к старику, зарылся лицом в его потрепанный, пропахший камфорными листьями хитон и, всхлипывая, начал рассказывать о своем несчастье.

— Она все знает, — повторял он в отчаянии. — Алкей предал меня!

Старик терпеливо слушал, поглаживая его лицо и голову обеими руками. Пальцы были сухими и тонкими, кончики их подрагивали, и почему-то это подрагивание, которое Филипп ощущал на своем лице, успокаивало его.

— Ты не справился с этим бычком Бупалом? — наконец заговорил старик. — Да ты же первый в школе по риторике и поэзии. Этого тебе мало? — И добавил: — Знай же, дитя мое, один мудрец прославит Элладу больше, чем десять атлетов. Было так и будет. Пойдем лучше к морю. Посмотришь на волны — и поймешь: все беды проходят…

Полдневный зной уже спадал. От моря тянуло прохладой. У дома Иренион рядом с ее братом Алкеем стоял высокий стройный афинянин лет двадцати шести. Его одежда, простая и вместе с тем изысканная, грациозность манер, тонкое золотисто-матовое лицо — все обличало в нем знатного эллина, родившегося в блистательных Афинах. Незнакомец держал в руках ирисы. Он касался губами цветов.

Филиппа резнуло по сердцу, ему казалось — афинянин целует Иренион. «Да, к морю, скорее к морю!» — повторил он про себя. Старик, словно подслушав его мысли, заторопился и крепче сжал его руку.

Они стояли на берегу до захода солнца. Волны накатывались с грустным шумом, округлые, плавные.

— «Виноцветное море…» — тихим взволнованным полушепотом начал Дион. — Дитя, ты помнишь? «Волны кипели и выли, свирепо на берег высокий…»

— «С моря бросаясь…» — тихо подсказал Филипп, не отводя глаз от уходящего в водное лоно огненного светила.

На минуту ему показалось, что рядом с ним — сам Гомер, мудрый, всезнающий и — вечный; старик спутник безмолвствует, не его, а чей-то другой голос, глуховатый, чуть грустный (может быть, потому, что сливается с шумом моря), рассказывает ему.

— Двести пятьдесят олимпиад, — звучал голос, — десять столетий прошло с тех пор, как первая эллинская ладья коснулась песка Тавриды. Спутники Одиссея воздвигли здесь алтарь в честь Афины-Паллады. Все было на этой земле — и поражения, и победы. В меру радуйся удаче, в меру горе ты горюй. Эллин — это прежде всего гармония. Эллада в нас самих, дитя. Не мечом и насилием, но разумом и красотой мы победили…

Сумерки сгущались. В городе зажглись огни. Их отражения зыбились в притихшем море. Над Стоей сиял разноцветный венок, бросая зеленые и оранжевые отблески в черную воду.

Филипп благоговейно вслушивался в окружающий его мир.

 

IV

Пир в честь Армелая удался на славу. Правда, в самом начале Агенору пришлось пережить несколько неприятных минут. Он поссорился с разорившимся землевладельцем Евдоксием за право сесть поближе к полководцу. Распорядитель пира, купец Гармодий, встал на его сторону. Евдоксию сказали, что он занимает место благородного Агенора.

— Прости, Гармодий, я все забываю: теперь, куда ни плюнь, попадешь в благородного, — огрызнулся Евдоксий. — Ты знаешь, — обратился он к соседу, — Агенор над своими лавками пишет: «Торговля благородного Агенора». Клянусь Гераклом! Интересно, давно ли Агенор стал благородным?

— С тех пор, как ты продал мне за долги твое благородство, — отрезал Агенор.

Кругом дружно захохотали. Мужи херсонесского совета старейшин были в большинстве недавно разбогатевшими купцами. Они недолюбливали обнищавших аристократов.

Но скоро все распри забылись. Херсонесских мужей сразило красноречие Полидевка — юного ритора из Афин.

Лицо Полидевка сияло. Голос его, то мелодично-певучий, то мощный, как металл, проникал даже в самые замкнутые сердца. Он говорил о любви эллинов к их дивной родине:

— Ряд веков Эллада для всего человечества была солнцем разума, светочем истины. Свободолюбивый и смелый народ Эллады создал Акрополь и храм Зевса, породил Эсхила — великого драматурга, мудрецов Платона и Сократа, государственных мужей Демосфена и Перикла… Кто без душевного трепета может вспомнить Леонида и его триста воинов?! Они остановили у фермопильского ущелья многотысячную персидскую орду. Они все пали, но имена их живут!

Полидевк трагически обвел рукой застольный круг. А разве его друзья не эллины? Разве не тот же могучий дух живет в груди каждого из них? Но теперь не изнеженные персы, а Рим — народ с железной душой и волчьим сердцем — идет на Элладу! Римляне едины, хорошо вооружены. Все эллины должны сплотиться вокруг потомка Александра Македонского — Митридата, царя Понтийского, и Херсонес тоже. Ведь не хотят же его друзья, чтобы их имена черным пятном вошли в историю родины. Он не требует, чтоб херсонесцы, подобно Леониду и его воинам, пали, не отступая ни шагу. Им нет даже надобности подвергать свои жизни опасности. У Митридата достаточно воинов, но ему нужны деньги и хлеб для солдат. Помогите вашему другу Митридату!

Полидевк умолк.

Алкей вскочил первым:

— Возьми все мое наследство, Полидевк, а меня запиши в войско Митридата Евпатора! Все — для родины!

Архонт Аристоник с гордостью взглянул на сына.

— Полидевк, я восхищен твоим красноречием! — Он подошел к ритору и крепко обнял его. — Я разделяю чувства Алкея: умру — он так и поступит. — И тихо добавил: — Пшеницы немного мы пожертвуем, остальное… приданое Иренион.

Вслед за Аристоннком к ритору подошел Агенор. Он с силою сжал Полидевку руку.

— Если бы мои сыновья походили на тебя! Я эллин и жертвую… — Агенор спохватился, — всю мою жизнь на алтарь отчизны!

— Ловко, — шепнул купец Гармодий соседу, — жизнь жертвует, а про пшеницу — бык на язык наступил…

Один за другим купцы Херсонеса подходили к Полидевку, жали руки, обнимали, плакали. Он всех их потряс своим искусством — сколько пламени в его словах, сколько благородства! И правда, все — правда! Они не забудут, они всегда будут помнить о родине, о ее прошлом…

Армелай возлежал во главе пира. Слушая поток клятв, он брезгливо морщился. Полуприкрыв глаза усталыми веками, смотрел презрительно и гневно. Наконец ударил мечом по чаше.

— Хватит слов! Никто не отнимает у вас, сытно вкушающих, ваши драгоценные жизни. Я просил для солдат, голодных, усталых, израненных в боях, хлеба и вина. Вы жалеете кусок лепешки, а они лили за вас кровь, отдавали жизни. — Он поднялся. — Что же! Сидите на своих мешках. Придут римляне и отберут все. Вас обратят в рабство, дочерей и жен угонят на забаву. Этого вы хотите? — Он обвел взглядом притихший пир, грозно насупился и вышел.

Когда полководец скрылся за дверью, гости загудели.

— Это он зря, — степенно проговорил Гармодий, — что отдать самим все Митридату, что римляне отберут — все равно.

— К тому же я слышал, — вставил сухой красноносый сицилиец, — царь Митридат обещал свободу рабам и права эллинского гражданства скифам…

— Римляне всего не отнимут, — успокоительно добавил отец Бупала. — Окончится война — окончится грабеж. А торговать, что с Римом, что с Элладой, все равно: мы купцы, а не воины.

«Да, пир, кажется, удался на славу», — усмехались, расходясь по домам, купцы.

Полидевк провожал Аристоника и Алкея до конца улицы. Архонт ужасался корыстолюбию херсонесцев и просил юного ритора бывать у них запросто: его дочь Иренион играет на кифаре…

 

V

Хождение в гимнасий стало для Филиппа мукой. Теперь нельзя было в одиночестве бродить вдоль взморья, перепрыгивать с камня на камень, дышать освежающим йодистым запахом водорослей — и это запретили! Агенор строго-настрого приказал рабу, провожающему детей в гимнасий, ходить через город и не пускать мальчиков шататься по взморью.

Никий любил базар, да и раб предпочитал более короткий путь. Суета, шум, гомон, жаркое дыхание толпы не угнетали Никия, как Филиппа, а, наоборот, забавляли и бодрили. Он любил останавливаться перед лавочками керамиков. Глиняные расписанные горшки, золоченые свинки, ярко раскрашенные уточки и петушки, свиристелки приводили его в восторг.

А разносчики ледяной сладкой воды — ярко-красной, оранжевой, травянисто-зеленой! Как они поют! Их колокольчики так и звенят в такт пению!

А медный ряд, где, склонив головы над горном, с обожженными лицами и волосами, перехваченными у висков темной лентой, в синих и алых хитонах искусные ремесленники куют молоточками узорные коробочки, браслеты и диадемы с цветными дешевыми камешками для небогатых модниц…

Влево от медников тянулись ряды со снедью. Шумные, веселые торговки, окликая прохожих, предлагали им жареное семя, орешки в меду, сушеные и вяленые плоды. Молодые толстощекие гречанки прохаживались с высокими корзинками на головах и пели:

— Горячие, горячие лепешки…

Плечистые полунагие рабы рубили на части туши быков, свиней и овец.

Рыбный ряд спускался к морю. Смуглые бородатые рыбаки продавали еще живую, трепещущую рыбу, крабов и черные блестящие ракушки с жирными улитками-мидиями.

В самом дальнем углу базара, точно пещеры сказочных циклопов, зияли черные и закопченные входы в кузницы. Оттуда слышался непрерывный грохот и вырывалось пламя.

На поляне возле кузниц толпились стада овец, пригнанных из степей Скифии. Одетые в короткие, расшитые по краям и на груди кафтаны, в длинные, навыпуск, также украшенные узорами, матерчатые штаны, в остроконечных шапках, отороченных мехом, с колчанами и кинжалами на кожаных поясах, скифы плотно сидели на своих резвых крутобоких лошадках. Молчаливые, настороженные, с обветренными бронзовыми лицами, с рыщущими беспокойными глазами, кочевники всегда будили у горожан неясную тревогу.

Филипп увидел: от толпы скифов отделился молодой всадник. Дорогая накидка из черной, расшитой бисером ткани поверх кафтана, золотые насечки на самостреле и колчане, увитом широкими алыми лентами, обилие золотых блях и ожерелий на всаднике и лошади свидетельствовали о его знатности. Темно-рыжие волосы густой гривой падали на откинутый узорчатый башлык. Всадник горячил коня и тут же, горделиво выпрямившись, привстав на стременах, натягивал поводья. Филипп, удивленный, остановился. Круглое румяное лицо, вздернутый нос, надменный пухлый рот, серо-зеленые улыбающиеся глаза девушки-всадника показались ему знакомыми.

— Ракса! — воскликнул он. — Как ты выросла! Я не сразу узнал тебя!

Ракса опустила голову.

— У нас беда, Филипп, — заговорила она, и ее прерывающийся печальный голос подавил радость встречи. — Дядю Гимера растоптал дикий тур. Дед послал за тобой…

— Я поеду, конечно, поеду! — горячо отозвался юноша. — Вернусь домой. Ты подождешь?

Ему не очень хотелось, чтобы Ракса ехала следом за ним, но она поехала. Опять была горделивой, высокомерной — внучка царя!

Агенор даже не дослушал Филиппа, сразу же приказал готовить его к отъезду. Он скрывал это, но был рад хоть на неделю-две избавиться от нелюбимого сына. Отец Бупала несколько раз ловил его на пристани и начинал жаловаться, что «дикий паршивый скиф, этот барс, свирепый, как и все его дикое племя», чуть не загрыз его бедного малютку.

— Загрыз! Зубами, как тигр, вцепился в горло беззащитного ребенка!

Агенор каждый раз обещал высечь своего «паршивого скифа», и сделал бы это, но родителя пострадавшего почему-то не устраивала такая «слабая мера». Он однажды долго мямлил о каких-то торговых затруднениях и в конце разговора недвусмысленно намекнул, что… Агенору… если он благородный человек… если… Одним словом: в жертву деве Артемиде-целительнице принести шесть годовалых ягнят! — вытекало из этого намека.

Агенор возмутился:

— Мой Филипп, да он же котенок, а твой сын не слабее трехлетнего бычка. Это твой буйвол придушил мою крошку! — сразу же проснулись в нем чадолюбивые чувства.

Но все же, решил купец, лучше, если Филипп не будет попадаться на глаза обиженным. Пусть едет. И уже поторапливал рабов:

— Собирайте молодого господина, да быстрее, быстрее!

И Филипп на другой день выехал из отчего дома.

Солнце поднялось, но степь еще не обсохла от утренней росы. Влажные травы искрились мягким золотисто-изумрудным отблеском. Россыпи тюльпанов, темно-пурпуровые узоры диких гиацинтов, разметанные тут и там звездочки нарциссов дорисовывали яркий травяной ковер. Далеко над морем стлался светлый туман. По пронизанному солнечными лучами небу тянулась цепочка гусей.

Филипп и Ракса ехали во главе отряда. Скифы на некотором расстоянии следовали за своей царевной. Ракса, не отводя глаз от лица Филиппа, обстоятельно растолковывала ему скифские династические дела: после смерти Гимера старый царь Гиксий остался бездетным. У Гиксия было трое детей: Тамор — мать Филиппа, Урм — отец Раксы и Гимер. Урм и Гимер погибли. Тамор покинула родину. Если бы Филипп вернулся к своему народу, он стал бы после смерти Гиксия царем. Тысячи храбрейших воинов ждали бы его повелений.

— Как красиво! — мягко перебил ее Филипп, указывая на тающие вдали силуэты гор Тавриды.

Ракса, дико гикнув, пришпорила коня. Скифы с хриплым воем понеслись за нею. Степь, небо, золотые тюльпаны и всадники — все неслось. Наконец Филипп догнал девушку и схватил ее коня под уздцы. Ракса расхохоталась. Ее темно-рыжие космы заплясали по плечам. Она нагнулась и поцеловала юношу в губы, засмеялась, гикнула, и все снова понеслись вскачь. Ночевали в степи. Через несколько дней прибыли в стойбище Гиксия.

Было уже темно. Пылали костры. Виднелись силуэты крытых телег с поднятыми оглоблями. На фоне колеблющегося пламени мелькали длинные тени людей в остроконечных шапках. Где-то рядом пасся табун лошадей. Хруст травы и глухие удары копыт о землю доносились из темноты. В глубине стойбища вздымалось к небу пламя двух огромных костров. Около одного из них, окруженный старейшинами, сидел Гиксий. Все, в том числе и царь, внимательно следили за висевшей над костром лошадиной тушей.

Ракса подвела Филиппа к деду. Гиксий поднял худое морщинистое лицо. В свете костра мелькнули чахлая рыже-седая бороденка и острые, несмотря на годы, светло-золотистые глаза. Гиксий безмолвно указал внуку место у своих ног. Когда Филипп уселся, скифский царь положил на его голову свою легкую теплую руку.

— Я рад, что ты приехал… Ты — эллин, но ты похож на мать. Тамор была первая красавица в степях.

Филипп тяжело вздохнул: все говорят о красоте его матери, а он никогда ее не видел. И увидит ли… Ракса и дед любили его, и любили, наверное, искренно; не избалованный ласками, он всегда внутренне тянулся к ним, но как ему не хватало теперь матери: эллин он или скиф? Только она могла бы сказать, кто он. Дед снял с его головы руку. Филипп еще раз вздохнул и уставился неподвижным взглядом в пространство.

У второго большого костра стояла высокая царская колымага с открытым пологом. К ней было привязано три вороных коня и один золотистый. У костра и колымаги суетились женщины. Поверх их одежд из тонких и грубых домашних тканей, расшитых яркими узорами, поблескивали и позванивали серебряные и золотые украшения. Женщины то и дело подтаскивали охапки сухого тростника и непрерывно питали пламя. Где-то заржала кобылица. Привязанный к колымаге золотистый конь коротко и призывно ответил ей.

— Пора!

Гиксий встал, держа в руке нож с широким блестящим лезвием. Он направился к царской колымаге. За ним гурьбой двинулись старейшины. Вокруг закричали и заплакали. Спокойная и горделивая до сей поры Ракса рывком разорвала на себе одежду и пронзительно завыла. Она царапала обнаженную грудь, лицо, рвала волосы.

— Зачем молчишь? — шепнула она Филиппу. — Кричать нужно…

Над скифским табором повис истошный вопль. Кричали женщины, кричали мужчины, старики, старухи. Ребятишки проснулись и, путаясь под ногами, присоединили свой плач к воплям и крикам взрослых. Молчал один Гиксий. Золотистого коня схватили под уздцы двое скифов. Из темноты выскочил (третий и тяжелой, окованной медью палицей оглушил испуганное животное. Конь рухнул. Гиксий опустился на землю и коротким взмахом полоснул широким ножом горло вздрагивающей жертве. Та же участь постигла и трех остальных коней. Их кровь собрали в чаши. Гиксий, омыв руки горячей кровью, взошел на колымагу и скорбно склонился над трупом сына, затем старый царь спустился вниз, осушил чашу с кровью и бросил ее в огонь.

— Ну? — Ракса потянула за руку Филиппа. — Простись с братом твоей матери. Он поедет от нас далеко-далеко…

Филипп покорно пошел за ней. На колымаге, устланной войлоком и шкурами животных, в боевых доспехах покоилось тело Гимера. В ногах лежала голова тура, увенчанная большими острыми рогами. Скифский царевич дорого продал свою жизнь. Тур, растоптавший его, умер от ран, нанесенных Гимером.

— Ступай пить чашу крови! — Ракса снова подтолкнула Филиппа. Теперь она прощалась с Гимером. Выпрямившись во весь рост, она запела. Филипп не мог разобрать слов, но понял: Ракса прославляет подвиги покойного. Он вдруг почувствовал: он обязан выпить эту кровавую чашу, он — скиф, он не отступится от обычаев своих предков…

…Семь дней длилась тризна. На восьмой Гиксий поднял череп давно поверженного врага, наполненный брагой, и возгласил: своим наследником он назначает будущего мужа Раксы. Руку царевны получит самый смелый.

Молодые скифы вступили в состязание: на всем скаку рубили головы коням, показывая свое уменье владеть мечом и свою щедрость — туши убитых коней тут же свежевались, разрубались на куски и шли на угощение зрителей. Под вечер искатели руки Раксы рассыпались цепочкой и по знаку, данному старым царем, все разом гикнули и, низко пригибаясь к гривам коней, во весь опор понеслись по степи. Впереди на своей златошерстной тонконогой лошадке летела Ракса. Поперек седла она с трудом удерживала козла. По условиям игры, победителем становился тот, кто сумеет отнять у нее козла, сохранив ему дыхание. Ракса была беспощадна к своим преследователям, жестоко хлестала их нагайкой и вырывалась вперед. Проскакав круг, она сбросила козла к ногам деда.

— Дедушка! — торжествующе крикнула царевна, — этот год я останусь с тобой, — и, сверкнув глазами, повернулась к Филиппу: — Почему ты не попробовал своей силы?

— Получить удары от женщины, а потом стать царем — нет, это не для меня, — улыбнулся Филипп.

Женихи Раксы состязались в стрельбе из лука. К шесту прикрепили дощечку с маленьким, едва видным отверстием в центре. Вокруг кружочка-отверстия уже выросла щетина стрел. Ракса принесла свой лук и, натянув тетиву, вложила стрелу.

— Ты и стрелять не хочешь? Ведь при стрельбе не будет ударов, — сощурила она озорные глаза.

Филипп нехотя взял лук. Отказываться было неловко. Он прицелился тщательно и спустил тетиву. Стрела вошла в кружок. Филипп растерянно опустил руки. Ракса подбежала к нему. Ее глаза горели счастьем, щеки разрумянились. Полуоткрытые свежие губы коснулись его щеки.

— Ты лучше всех, ты будешь моим мужем! — Царевна обняла его. Молодые скифы, размахивая оружием, закружились в воинственной пляске. Филипп осторожно снял со своих плеч руки Раксы.

— Я не буду твоим мужем, Ракса. Ты не будешь моей женой…

Он отошел в сторону и сел. Ракса последовала за ним.

— Я знаю, тебе сейчас нельзя оставаться с нами, ты хочешь учиться по обычаям эллинов, но я буду тебя ждать.

— Я совсем не хочу жениться на тебе! — рассердился Филипп.

— Я буду тебя ждать — год, два, пять, десять — я всегда буду ждать. Это не наша воля. Табити избрала тебя для меня.

— Твоя Табити — демон!

— Не говори о богине плохо. Я знаю: ты не хочешь меня потому, что у тебя есть невеста в Херсонесе!

— У нас не женятся раньше двадцати одного года. — Филипп покраснел. — У меня нет невесты.

— Ты лжешь, я видела ее. Она твоя соседка. Когда мы проезжали, она стояла у калитки и смотрела на тебя.

Филипп промолчал. Это была правда. Он радовался: Иренион больше не сердится на него, она вышла его провожать!

Гиксий подозвал внуков и, усадив подле себя, приказал подать вина.

 

VI

Лето пролетело незаметно. Филипп и Никий гостили у своей кормилицы. Ее муж присматривал за небольшой экономией и загородным виноградником Агенора. Вся его семья жила в маленьком домике на крутом холме. Вдали синело море.

Мальчики купались, ловили рыбу, доставали из-под камней мидий и крабов. Никий подружился с Евменом — молочным братом Филиппа. Филипп предпочитал играть с маленькой Евнией — молочной сестрой Никия. Девочка была слепой от рождения. У нее было тонкое, удивительно милое и одухотворенное личико, но голубые, чистые, широко раскрытые глаза ничего не видели. Филипп приносил цветы из степи и часами лежал возле Евнии на траве, глядя, как слепая девочка перебирает чуткими, точно зрячими, пальцами нежные лепестки. Она знала бесчисленное множество сказок о цветах. Филипп мог слушать ее без конца. Он охотно верил, что белые ромашки — это звезды, упавшие темной ночью на землю. Нарцисс был мальчиком дивной красоты. Увидев себя в ручье, он влюбился в свой образ и умер от тоски. Кудрявый гиацинт тоже был мальчиком, который по несчастной случайности погиб от дружеской руки Аполлона. Его кровь каждую весну выплескивается из земли и превращается в темно-пурпуровые бутоны. Фиалка была маленькой царевной, ее обижала злая мачеха… Тут Филипп каждый раз вздыхал. Девочка ушла в поле и обратилась в цветок. А ландыш тоже маленькая девочка…

Евния замолкала и надолго погружалась в задумчивость. В такие минуты Филипп прерывал молчание и начинал говорить сам. Он рассказывал ей о героях и мудрецах Эллады, о подвигах и приключениях Одиссея. Но чаще всего — о странном философе Диогене, который всю жизнь просидел в бочке. Когда Александр Македонский — победитель вселенной, прерывающимся от волнения голосом рассказывал Филипп, спросил однажды у мудреца, чего он хочет, то Диоген ответил ему: «Не заслоняй, государь, мне солнце. Я созерцаю красоту, ибо красота превыше всего».

Евния слушала затаив дыхание, она хорошела и становилась похожей на Иренион. Филипп осторожно целовал ее пушистые белокурые волосы. Она трогала своими тонкими нежными пальчиками его лицо и говорила:

— Ты добрый, очень добрый и красивый.

— Я некрасивый, — печально отвечал он. — Иренион никогда не полюбит меня.

Роль безнадежно влюбленного нравилась Филиппу. Он все чаще и чаще уверял себя, что гибнет и чахнет от неразделенного чувства, и досадовал на бронзовое зеркальце, которое в последнее время носил с собой: заглянет — оттуда смотрит совсем непохожий на него юноша — круглощекий, коричнево-румяный и… смеющийся.

«Смеюсь?!» Филипп ложился на прибрежные камни и пробовал настроить себя на грустный лад. Но палило солнце, шумело и искрилось море — он взвизгивал, прыгая на песок, изгибался, как ящерица, кувыркался и, громко крича, бросался грудью на гребень прибоя и плыл все дальше и дальше от берега. Ему хотелось затеряться и раствориться в море, оказаться на острове, заселенном циклопами, сразиться с ними… Набегавшись и нагулявшись за день, уже смыкая веки, он вспоминал Иренион. Но это уже была обязанность влюбленного. Только соберется как следует потерзаться ревнивыми муками, как — на тебе — приходит сон, крепкий, безмятежный. Во сне те же цветы, орехи, медузы, море, кормилица, Евния, но… не Иренион.

Лето уже было на исходе. Ночи стояли душные. Звезды обрывались с небосклона и падали в море. Виноградные лозы созревали.

Однажды на заре виноградники ожили: наполнились гулом голосов, звоном бубнов и пением. Начался сбор винограда.

Днем приехали Агенор и Клеомена. Агенор торопливо обнял первенца и бросился к Никию. Но Клеомена уже сжимала сына в объятиях. Никий отвечал на ласки матери, болтал без умолку: как он купался, какая огромная медуза попалась ему однажды, но он не закричал, не испугался, а зачерпнул ее ивовой плетенкой и выкинул на берег.

— Дай мне посмотреть на него! — Агенор ласково отнял у жены Никия и что-то шепнул ему. Клеомена быстро подошла к Филиппу и прикоснулась к его щеке губами.

— О, смотри-ка, какой он стал румяный, красивый и совсем не похож на скифа! — певуче похвалила она пасынка, оглядываясь на мужа. — Скоро ты будешь эфебом. Я сама сшила небе хитон из тонкого египетского полотна и плащ из моего гиматия. Он немного поблек, но рабыни выкрасили его соком шелковицы. Блестит, как новый, а где разорвано, я заштопала. Сама Арахна не заметит. Я старалась для тебя, а ты… ты, кажется, чем-то недоволен?

Филипп сказал, что он всем доволен, и даже попытался улыбнуться.

За обедом мачеха лучшие куски подкладывала Филиппу и Никию. Юношу это растрогало. Он благодарно посмотрел на нее. «Если бы она всегда была такая, я звал бы ее мамой», — подумал он.

Отец разлил по чашам вино. Одну пододвинул старшему сыну.

— Пей, — разрешил он, — завтра перед лицом девы Артемиды архонт препояшет тебя мечом, и ты острижешь свои детские кудри. — И тут же воскликнул: — О боги! Двенадцать белопенных овец принес я в жертву деве Артемиде, чтоб одарила тебя мужеством и разумом. Ты слышишь? Двенадцать!

 

VII

Храм девы Артемиды, покровительницы Херсонеса, навис над морем. К нему можно было пройти только через священную рощу. Стояло безветрие. Лишь изредка порывы бриза шевелили серо-зеленые листочки маслин, и в такие минуты казалось: деревья о чем-то таинственно перешептываются. О чем? Может быть, о том, кто и сколько пожертвует сегодня деве Артемиде? Впереди гнали стадо крупных быков и овец. В жертву богине принимались лишь животные белой масти. Отец Бупала дарил ей двадцать четыре быка. На некотором расстоянии от стада, подальше от избитой копытами пыли, шли юноши. Они были облачены в белые льняные хитоны, ни разу не надетые до этого дня. Держась за руки, молодые эллины пели гимн, в котором прославлялись чудесные деяния юной богини. У всех были просветленные, счастливые лица. Филипп держался в паре с Бупалом.

— Я на тебя не сержусь, — дружески шептал ему Бупал. — Я сразу же забыл эту историю. А ты? — И тут же доверительно и немного хвастливо сообщил: — Я уже купцом был этим летом. Ездил с отцом в Ольвию. Скупали меха и мед. Сколько скифов прибыло туда — и алазоны, и каллипиды, и скифы царские, и кочевники! Дикие, страшные, в кольчугах, с колчанами, стрелами, а я с ними торговался, как взрослый…

Юноши вошли в ограду храма. На самом острие мыса, нависшем над морем, возвышался обточенный камень, Не задерживаясь, один за другим, юноши становились у края пропасти, подстригали волосы и с молитвой бросали их в волны родного Понта Эвксинского. Отходили в сторону и благоговейно умолкали.

Отныне они — под покровительством всемогущего владыки морей Посейдона — бога, который живет на дне моря. Одетый в лазурный хитон, в тихую погоду он добродушен и ласков, нежится на солнце и не вмешивается в дела мирские. Но в бурю, которую он же и вызывает, Посейдон становится страшным. Дни и ночи гоняет он своих зеленых белогривых коней по морской пашне и не дает им отдохнуть ни минуты. Оттого свирепы и неукротимы эти кони-волны. Под их копытами опрокидываются корабли, рушатся скалы, гибнут и уходят на дно мореходы — счастлив, бесконечно счастлив тот, кто находится под покровительством Посейдона!

Почтив владыку морей, юноши входят в храм. Здесь перед ликом богини-девственницы жрец облачает их в плащи, а архонты препоясывают чресла мечами. Отныне они — эфебы. Теперь три года они проведут в воинских упражнениях, будут участвовать в походах, охранять границы своей родины. Достигнув двадцати одного года, перед ликом неустрашимого Геракла они пройдут еще через одно посвящение — в мужи, получат право вступать в брак и участвовать в общественной жизни. Так было заведено в Элладе испокон веков.

Филипп с любопытством рассматривал святилище. Гладкие стены храма от солнечных лучей прозрачно розовели, но под сводами стоял сумрак От этого ионические колонны, подпирающие свод, казались особенно высокими, уходили куда-то в бесконечность. Над жертвенником возвышалась статуя Артемиды — гордая прекрасная дева с золотым луком в руках, застывшая в стремительном беге. Складки ее пеплоса, развеваемые ветром, окаменели.

Церемония посвящения прошла неожиданно быстро. Сколько лет говорили и готовились к этому торжественному мигу, и вот — на бедре Филиппа меч, на плечах плащ, он в задумчивости выходит из храма…

У ограды эфебов ждали родные. Никий, издали увидев остриженного и препоясанного мечом брата, вскрикнул, побежал навстречу, хотел обнять, но постеснялся и порывисто схватил его руку. Агенор торжественно возложил на голову сына традиционный розовый венок. Клеомена хозяйским глазом окинула фигуру пасынка, сказала ворчливо:

— С тобой еще будет хлопот, — и к чему-то добавила: — Да хранят нас боги!

Старый ритор Дион встретил своего любимца на улице. Агенор ради семейного праздника пригласил старика к общему столу. Обед проходил оживленно — и отец, и Никий, и даже мачеха оказывали Филиппу всевозможные знаки внимания. Это размягчило сердце юноши. «Люди хорошие — все-все, они любят меня, и я люблю их», — думал он. В конце обеда он совсем расчувствовался и поцеловал мачехе руку. Та приняла это как должное и чуточку, краями губ, усмехнулась. Филипп не заметил этой усмешки. Он спешил к соседям.

Иренион и Алкей сидели в саду. У них был Полидевк. Молодая хозяйка встретила друга детства приветливо. Она тоже выросла за это лето, но похудела. Ее лицо точно озарилось изнутри нежным светом. Легкий шафрановый пеплос был схвачен на плечах жемчужными фибулами. Иренион мягко обняла Филиппа и усадила рядом с собой.

— Я все еще не могу привыкнуть к тому, что ты взрослый, — притронулась она к его уже немного ощипанному венку. — Розы осыпаются, — сказала она с сожалением.

Филипп тряхнул головой, и дождь лепестков посыпался на ее колени. Она вскочила.

— Я сплету тебе и Алкею новые венки для пира. Тебе надо пурпурный, — шагнула в сторону, остановилась около густого куста и маленькими ножницами срезала темную бархатистую розу, подозвала Филиппа. — Тебе такой подойдет… — и улыбнулась. Но ее улыбку увидел не только Филипп.

— Как бы я хотел быть эфебом, чтобы вступить на первый пир в моей жизни в венке, сплетенном твоей сестрой, — разнесся по всему саду голос Полидевка. — Алкей, я завидую…

— Пойдем с нами, — прервал этот голос Алкей. — Эфебы будут рады, если ты почтишь их праздник. Сестра, приготовь венок и нашему другу!

Полидевк оказался рядом с Иренион и, отстранив Филиппа, начал разбирать цветы, очищая стебли от шипов.

— Эти розы взрастила сама Эос — богиня зари! — восхищался он.

— В Афинах розы пышней, — грустно вздохнула девушка. — Та, которая увенчает тебя на родине, счастливей меня.

— Но не прекрасней! — улыбнулся Полидевк.

— Может быть, ты и прав. Но для кого моя юность? Кто меня видит здесь? Наши купцы да скифы. А они, — усмехнулась она, — заказывая статуи, больше всего заботятся об их размере.

Филипп сердито швырнул охапку роз. Объяснил, что укололся шипами. «Нет, она не любит, она презирает меня!» — подумал он с отчаянием.

* * *

На пиру пили за здоровье любимых товарищей, выплескивая по обычаю полчаши в чашу друга.

— За тебя!

Красиво плеснуть вино на пиру считалось большим искусством. Упражняясь в этом, эфебы залили скатерть и свое платье. Полидевк, окруженный почтительными слушателями, сыпал непристойными шутками и часто заливался смехом, снисходительно похлопывая по плечам своих соседей. Однажды, высоко подняв чашу, он протянул ее Филиппу:

— Выпьем за те розовые пальчики, что сплели нам венки. Наполним чаши!

— За девушек не пьют, такой обычай… — Филипп ожидал, что Алкей разделит его возмущение: имя Иренион произнесено в пьяной компании, но тот лишь оторвался от кифары, которую настраивал, и возразил:

— Пьют за всех, кого любят! Я так понимаю обычай.

— За Афродиту Таврическую — богиню красоты в Херсонесе! — пьяно подмигивая Филиппу, провозгласил Полидевк и осушил чашу.

Алкей между тем перебрал струны кифары и запел приятным высоким тенором:

Свой меч я в лавры обовью, — Как Аристогитон! [10]  —

дружно подхватили эфебы.

Свои меч я на тирана подыму, — Как Аристогитон! —

выкрикнули юноши.

Погибну я, певец свободы, — Как Аристогитон! —

снова подхватил хор.

Но буду жить я в памяти народа, — Как Аристогитон! —

грянули эфебы.

— Что-то о Савмаке никто не поет! — вызывающе заметил Филипп, — а ведь он тоже сражался за свободу и живет в памяти народа.

— Твой Савмак — преступник, — гневно оборвал его Алкей, отстраняя кифару. — Он дикий скиф, возвеличенный рабами. Он проклят свободнорожденными.

Филипп вскочил со своего места.

— Савмак скиф, но он герой, — засверкал он глазами. — А твоего Аристогитона казнили как преступника! — возвысил он голос.

Он смотрел на Полидевка. Ему особенно хотелось услышать возражения от важничающего, презрительно улыбающегося афинянина. Но тот молчал, даже сделал вид, что хочет примирить спорящих.

— Мальчик, я слышал, наполовину скиф, вот и хвалит брата по крови. Не надо, друзья, возмущаться, — усмехнулся он все той же снисходительной улыбкой.

Филипп был сражен. Но это не лишило его дара слова.

— Однако вы, эллины, дрожали перед Савмаком, — выкрикнул он. — Вы готовы были поклониться ему.

Все решили, что он пьян, и прекратили спор. Бупал потянул его к выходу.

— Пойдем на воздух.

Они вышли. Что было дальше — Филипп не помнил. Да и не хотел помнить…

 

VIII

Земля и воздух млели от струившегося жара. Полуобнаженные девы и юноши с ритуальными козьими шкурами вокруг бедер собирали виноград. Перезрелые ягоды лопались, и сок стекал по рукам. Юноши довольно часто отвлекались от работы и, подкравшись к своим соседкам, давили сочные виноградины на их плечах. Девушки взвизгивали, сердились и хохотали.

Рабы едва успевали относить под навес переполненные корзины. Под навесом на широкой каменной площадке двенадцать знатнейших мужей Херсонеса, потные, полунагие, с багровыми от сока ногами, приплясывая и смеясь (это тоже входило в ритуал), давили виноградные гроздья. Сок алой струей стекал в глубокий чан, прикрытый по краям воловьими шкурами.

Кругом, размахивая тирсами, посохами, увитыми золотистыми и темно-яркими гроздьями, кружились вакханки.

— Эвое! Эвое! — повторяли они в экстазе.

Тут же ароматным соком наполняли амфоры. Кончится сбор — амфоры зароют в землю. Это и будет погребение бога Диониса, как велит обряд. Вакх-Дионис сошел к людям на землю, чтобы пострадать за них. Растерзанный демонами, он воскрес. Каждый год Вакх рождается и умирает, умирает осенью, а весной возвращается к жизни…

— Эвое! Эвое! Слава Вакху! — Жрицы в бешеном беге носились по винограднику. — Эвое! Лоза родит вино! А вино родит радость. Эвое! Слава Вакху!

Филипп сидел на земле, окруженный ворохами листьев и виноградными гроздьями. Лицо горело. Пальцы слипались от сока.

— Лови меня! — Вакханка, пробегая, больно ущипнула его за щеку.

От неожиданности он вздрогнул.

— Чтоб ты провалилась в Тартар! — пожелал ей Филипп, потирая щеку и лениво поднимаясь.

Голова кружилась от вчерашнего пира, а сегодняшнее безумие совсем его одурманило. Он задыхался от зноя, испарений, от разогретой земли, сладкого запаха раздавленных ягод.

За кустом Алкей изловил вакханку. Ее стан изломился, волосы упали и рассыпались до земли. Филипп почувствовал какой-то короткий непонятный трепет и торопливо отвел глаза — к морю, скорее к морю, к прохладе!

По дороге двигался хор дев. В прозрачных разноцветных пеплосах, они шли, неся на головах корзины с медовыми лепешками, козьим сыром и прочей снедью. В дни сбора винограда девы лучших семей считали для себя честью прислуживать всем, кто был окроплен багровым соком.

Иренион, увидев Филиппа, на миг остановилась, а потом, лукаво улыбнувшись, пошла ему навстречу. Девы, несшие корзины, уже спустились в лощину к виноградникам. А они все стояли друг против друга и молчали.

— Чего же ты молчишь? — первой сказала Иренион.

И тогда он, неожиданно для себя, изогнулся, подхватил ее на руки, выпрямился и почти бегом помчался в сторону моря. Девушка замерла у него на груди. «Что я делаю?» — мелькнула мысль, но Филипп тут же отогнал ее: в Скифию, он увезет Иренион в Скифию! Там он будет жить с нею. Всегда, вечно.

У обрыва он остановился. Руки и ноги онемели от напряжения, но внутри у него все пело: Иренион лежит у него на груди. Она по-прежнему безмолвствует — значит, она согласится жить с ним в кибитке, она будет царицей скифов! Он уже начал было спускаться с обрыва, но потерял равновесие, выпустил из рук драгоценную ношу и кубарем полетел вниз. Иренион катилась впереди, цепляясь за мелкие кусты и что-то крича. Почти одновременно они упали в песок, и оба тотчас вскочили. Девушка неожиданно расхохоталась:

— Какой же ты смешной! Похититель…

— Я, — начал робко Филипп, но дальше не нашел ни одного слова. Он готов был провалиться сквозь землю. Иренион заметила его смущение, отвернулась и, покусывая губы, чтобы сдержать смех, плачущим голосом пожаловалась:

— Ты порвал мой праздничный пеплос, ты погубил меня!

Филипп опускал голову все ниже и ниже.

— Прости.

— Отойди за камень и не смей поворачиваться, пока я не позову тебя, — приказала она тем же тоном.

Филипп отошел и, сжав руками голову, упал ничком. Если бы он мог умереть! Какой стыд!.. Иренион никогда не простит ему.

— Я дам тебе мое покрывало, — позвала девушка. — Выжми и высуши его. — В голосе Иренион слышался смех, но юноше показалось, что она плачет. Благоговейно принял он протянутое из-за укрытия покрывало, выжал и бережно разостлал его на камне.

— Ты опять молчишь? Верни мое покрывало! Сейчас же… Ты что, ослеп? — прикрикнула она, когда Филипп, честно зажмурясь, протянул ей одежды.

Иренион вышла из-за камня. Влажные тяжелые косы, рассыпавшись, укрывали ее грудь и плечи. Огромное, уходящее за ее спиной солнце вписывало фигуру девушки в свой сияющий ореол. Филипп вдруг попятился:

— Ты не Иренион, нет, нет! Ты… сама Афродита!

— Странный ты… — с каким-то непонятным вздохом сказала девушка и подала ему руку. — Пошли. Дома, наверное, уже беспокоятся.

Она поднималась по крутой тропе. Нежно-сиреневый пеплос и голубое покрывало скрывали гибкость ее фигуры, но в то же время подчеркивали легкость и стремительность: казалось, девушка не идет, а взлетает над обрывом. «Божество, божество…» — шептал про себя Филипп.

Миновали последний каменистый выступ — и на дороге неожиданно увидели Алкея, окруженного толпой юношей и вакханок. Лицо его было красным, глаза выражали пьяное безумие. Правая рука сжимала обнаженный меч. Он размахивал им и что-то кричал. Увидев сестру, остановился как вкопанный и, видимо, зашелся от ярости.

— Ты!.. Мне сказали…

Иренион бросилась в его объятья.

— Брат! Брат! Филипп Агенорид хотел меня похитить!

— Скиф! Мою сестру? — Алкей кинулся с мечом на оскорбителя, но Иренион удержала его.

— Боги не допустили…

Филипп даже не собирался защищаться.

От виноградника, полунагой, обрызганный соком, бежал Аристоник. Его движения утратили обычную величавую плавность. Он задыхался от бега. Увидя Алкея и Иренион, Аристоник остановился, облегченно перевел дух и вытер обильно струившийся пот.

— О боги! — закричал он еще издали. — А мне какой-то болван сказал, что Иренион похитили пираты. Слава богам! И раскаленный уголь лжецу во внутренность! Дитя мое! — Он порывисто обнял дочь, точно желая убедиться, что она тут, живая, невредимая.

— Отец, — сквозь слезы бормотала Иренион, — Филипп…

— Подрались, что ли? — Аристоник оглядел ссадины на лицах дочери и Филиппа. — Дети, еще совсем дети!

— Отец, — перебил Алкей трагическим шепотом, — он хотел ее похитить.

Аристоник отмахнулся:

— Э, глупости… Гуляли по берегу, а потом подрались…

— Нет, это правда! Правда! — с каким-то непонятным для себя отчаянием выкрикнул Филипп. — Я люблю Иренион. Я давно люблю!

— Ух ты, — неожиданно и громко засмеялся Аристоник. — Уже любит! — Но оборвал смех и повернулся к дочери: — Негодница! Я запру тебя в гинекей, как делали наши деды. До свадьбы никуда не выйдешь!

— Она не виновата, я сам, я силой ее…

— А тебя высекут, — спокойно оборвал Аристоник защитника.

Толпа юношей и вакханок рассеивалась.

Филипп вернулся домой уже в сумерках.

 

IX

У водоема он долго отмывал виноградные пятна. Вглядывался в зеркало бассейна — маленький, вихрастый, с расцарапанным лицом: хорош Парис — похититель красавиц!

За садовой оградой вдруг загудели знакомые голоса. Филипп присел и перестал плескаться.

— Я не поверю, — донесся первым голос Агенора, — чтоб мой Филипп без всякого повода бросился на твою дочь.

— А я говорю: он бросился на нее, утащил к морю! Я не хочу видеть твоего скифа возле моего дома!

Агенор настаивал на своем.

— Ничего с женщинами не происходит без их согласия. Если бы много лет назад наглая дикарка не навязалась на мою голову, мы бы сейчас не ссорились…

— Хорош же ты мужчина, если она взяла тебя помимо твоей воли!

— Она была красива. Покрасивей твоей дочери, которая… Теперь я уверен: твоя Иренион сама уговорила моего сына похитить ее.

— Оставь мою дочь в покое. Возможно, все случилось не без ее согласия. Но прошу тебя, сосед, удали на время своего сына. Они скоро забудут друг друга, — молил Аристоник.

Филипп услышал неожиданный смешок.

— А зачем им забывать друг друга? — весело возразил Агенор. — Ты сам говоришь, что девушка была не прочь. Мы соседи, хорошо знаем друг друга, поженить их — и все!

Голос Аристоника пресекся.

— Неужели ты… ты… думаешь, что дитя архонта Аристоника, эллинка с ног до головы, станет женой полускифа? — запальчиво возразил он. — Если закон о запрете смешанных браков восстановят, твой сын — незаконнорожденный, а моя дочь — наложница его, мать внебрачных детей… Ты забыл об этом?

— Если этого боишься, присматривай лучше за Иренион. Я за сыном смотреть не буду! — сердито отрезал Агенор.

Филипп сидел у бассейна ошеломленный. Его больше всего поразило, что Иренион к нему неравнодушна. Будь он более решительным, доведи до конца вчерашний свой поступок, они виделись бы каждый день. Она стала бы его женой!

* * *

Филипп проснулся и увидел мачеху. Было еще темно.

— Вставай! Не умеешь жить среди эллинов, отправишься к своим скифам.

Это его взорвало.

— Уеду! Стану скифским царем, сожгу и Херсонес, и тебя, — вскочил он с ложа.

Клеомена помчалась к Агенору. Она бурно жаловалась на пасынка, но ответных слов юноша не расслышал.

Агенор встретил Филиппа почти торжественно. В душе он гордился, что его первенец замешан в любовную историю с самой красивой девушкой Херсонеса. На пирах в Стое Агенор расскажет всем, что влюбленные хотели бежать, но он помешал. Он не намерен женить своего первенца на девушке, которая сама вешается на шею. К тому же Аристоник скоро обанкротится. Семья живет расточительно, не по карману…

— Вот ты уже и взрослый, — начал Агенор своим излюбленным декламаторским тоном. — В твои годы на ладье, груженной хиосской мастикой, египетским льном и винами Родоса, я уже бороздил крутые хребты вечно пустынного соленого моря. Выменивал товары на меха, мед, коней и рабов. Я и по суше бродил…

Агенор утомился от собственного красноречия, отхлебнул вина и продолжал уже обычным тоном:

— Ираклий снарядил караван — ленты, бисер, зеркальца, египетские дешевые ткани, — отправляйся в Скифию, сын мой. Дорогих товаров эти ско… — он поправился, — скифы не покупают, но на разноцветье набрасываются. От них забирай меха, коней и рабов. Ираклий поедет с тобой. Он опытен и предан. Старик родился в доме моего отца. Раб, рожденный в доме, не имеет цены. Никогда не продавай тех, кто родился в твоем доме. — И неожиданно почти лукаво подмигнул: — Будет у тебя дом, сын. Придет время, найдем тебе невесту, а пока… — Он поднялся, привлек к себе Филиппа и закончил так же торжественно, как и начал: — Пора тебе, сын мой, приумножать приобретенное отцом твоим.

 

X

Над выгоревшей степью струился раскаленный воздух. Горы вдали казались маревом. Разбросанные по солончакам неподвижные лиманы зыбились синью. Вокруг них широкой каймой блестела соль.

Ираклий привычно трясся в седле и терпеливо объяснял, что хорошую шкуру выгодней сперва забраковать. Покупать следует словно нехотя, снисходя к нужде продающего. Пусть молодой господин присматривается.

— А я и не собираюсь возиться с этой дрянью! — Филипп пренебрежительно махнул хлыстом в сторону каравана. — Еду в гости к царю Гиксию — моему деду!

Ираклий нахохлился, точно старый коршун. Всю жизнь он верил, что торговля — самое разумное занятие, а Гермес — покровитель купцов, ремесленников и плутов — величайший из богов.

— Твой бог — Гермес, мой — Арес, бог воинов. Ты и мой отец всю жизнь ищете богатство, я всю жизнь буду искать… — Филипп запнулся: он еще не знал, чего будет искать всю жизнь.

Соплеменники Гиксия, покинув примеотийские степи, кочевали на северо-западе Тавриды. Скифы спешили до зимних дождей собрать как можно больше соли.

Внука Гиксий принял с царскими почестями. Устроили скачки. Ракса ни на миг не отходила от двоюродного брага. Она предупреждала каждое его желание, заглядывая в глаза, сама прислуживала за едой. Первые дни Филипп смущался, но вскоре привык к поклонению и даже иногда покрикивал на девушку. Ракса не обижалась.

Вечерами он часто играл на кифаре. Она садилась у его ног и озарения я отблесками костра, словно врастала в землю: ни звука, ни малейшего движения…

— Ракса, — смягчался Филипп, — ты хорошая, я не буду обижать тебя, прости меня.

Он начинал свыкаться с обычаями вольного скифского племени. Здесь все свободны и все трудятся. Ракса — царевна, а сама доит кобылиц, заквашивает и готовит кумыс. Он — сын простого купца, но с детства привык ко всему готовому: рабы варили ему пищу, стирали одежду, топили зимний очаг. Труд создан не для свободнорожденного. Так говорили ему и дома, и в гимнасии. Война, искусство, торговля, науки — вот занятия, достойные истинного эллина! «Эллины превратили себя а богов, все другие для них — варвары, хорошо ли это? — думал про себя Филипп. — Разве среди скифов, победителей Дария, не было великих воинов? А Савмак? Он сражался против рабства. Все люди для него были равны…» С такими мыслями Филипп часами бродил по стойбищу, наблюдал чужую жизнь: скифские женщины в длиннополых, теплых, несмотря на зной, одеяниях, прикрытых сверху такими же длинными накидками, доили кобылиц, носили молоко в деревянных сосудах, потом сливали его в кожаные бурдюки; толкли в каменных ступах просо, выменянное у соседних племен на соль и рыбу, пекли в золе заквашенные на кумысе лепешки. Девушки вышивали свои длиннополые наряды причудливым орнаментом. В жару они ходили полунагие, а ребятишки носились вокруг телег совсем голые, путались у ног взрослых, но никто не гнал их от себя.

По ночам вернувшиеся из походов воины шумно пировали.

Филиппу такая жизнь казалась странной, но он не осуждал ее — гордые, смелые люди, они живут по законам своих предков; ему ли, не державшему в руках боевого меча, поучать их? Он был недоволен собой и не мог понять причины этого недовольства. Иренион? Ну да, конечно, Иренион, он влюблен, он тоскует по ней… Верный указаниям Агенора, Ираклий не спешил с распродажей товаров. О скором отъезде не приходилось и думать. Юноша становился мрачным и раздражительным.

Ракса заметила его тоску и как-то вечером, робкая, с опущенными глазами, приблизилась к нему и пригласила проехаться к заливу — там, на прибрежном вереске, они всю ночь будут пасти коней. К ее радости, Филипп ожил и сразу же согласился.

Степь, залитая призрачным светом луны, подступала к самому морю. Вода придавала лунному отражению ясный, необычайно чистый оттенок. Казалось, огромное серебряное блюдо брошено в море, плывет, плещется, никак не утонет. Ракса кончила купать коней и прилегла на песок.

— Ты устал? — заботливо спросила она.

— Нет.

Юноше не хотелось разговаривать. Мерный ритм волн, запах степи, свет бледнеющей луны навевали мечтательность… «Да, нас разлучили. Но она могла бы полюбить меня, могла…» — шептал он про себя.

— О чем ты думаешь? — Ракса поднялась на локти, тревожно заглянула ему в лицо. — О ней? — И вдруг, будто решившись на что-то отчаянное, порывисто обняла юношу, прильнула ртом к его губам и, оторвавшись от них, жарко прошептала: — Не надо о ней думать…

* * *

На заре стало холодно. Море, розовое и дымное, молчало. Ракса еще спала. Филипп осторожно вытащил из-под ее головы затекшую руку. Он с жалостью рассматривал круглое, разрумянившееся лицо скифской царевны. Зачем она не Иренион?

Почувствовав взгляд любимого, девушка открыла зеленоватые глаза и потянулась к нему. Филипп вскочил, помог ей встать. Взявшись за руки, они пошли к лошадям.

В утренней дымке появился силуэт скачущего всадника. Он быстро приближался… «Ираклий!» — удивился юноша. А тот закричал еще издали:

— Господин! Хозяин прислал гонца. Тебе спешно ехать домой.

— Домой? — Филипп подскочил на месте. — Ираклий, я подарю тебе что хочешь! — И бросился к коню.

Уже в седле он оглянулся. Ракса стояла неподвижно. В руке ее безжизненно свисала уздечка. «О боги, — снова подумал Филипп, — почему она не она?»

…Тамор вспомнила о Филиппе. В дом Агенора из Синопы, столицы Понтийского царства, прибыл гонец. Его госпожа послала за сыном. Муж госпожи, благородный Люций Аттий Лабиен, — отпрыск старинного славного римского рода. Он находится сейчас в изгнании, но сохранил все свои сокровища и пользуется большим почетом у Митридата-Солнца, царя Понта. Благородный Люций любит свою супругу больше жизни и ни и чем ей не отказывает. Госпожа тоскует по ребенку. Ее супруг купил и снарядил быстроходную бирему, чтобы привезти малютку к его матери. Гонец изогнулся в почтительном поклоне: он надеется, что Агенор не враг своему сыну…

— Нет, нет, что ты, добрый человек, — поспешно отозвался купец — мальчуган немного прихворнул. Я отправил его подышать степным воздухом к отцу госпожи, к его родному деду. Я конечно, отпущу его к твоей благородной госпоже!

Никий первым обнял брата, встретив его еще на улице. За Никием, забыв накинуть покрывало, как пристойно благородной эллинке, выбежала Клеомена.

— Ненаглядный мой! — закричала она. — Мать вспомнила о тебе, но ты не забывай и обо мне: я всегда, всегда тебя любила!..

 

Глава вторая

Аридем

 

I

Спальня рабов — низкая, с двойными нарами. В закопченных каменных корытцах — языки пламени, желтые, окруженные кольцами, поминутно вздрагивают, мечутся от людского дыхания и испарений.

На верхних нарах, пристроившись у самого светильника, молодой пергамец, осторожно расправляя рваные края папируса, с трудом разбирает какие-то стертые письмена.

А внизу, у каменного столба, врытого в землю, рабы играют в кости.

Весельчак Ир, уютно расположившись у очага, пищит на маленькой глиняной свирели.

Никто не заметил, как в спальню вошел Кадм. Он степенно шагал между нарами и бормотал:

— Кир и Адис — вчера чистили, Абель и Балдар позавчера чистили… — Его взгляд остановился на читающем: — Аридем! Эй, Аридем!

Раб, склоненный над клочками папируса, не шелохнулся.

— Эй, пергамец! Ты оглох, что ли? Твоя очередь чистить колодцы!

— Сейчас, — оторвался юноша от папируса.

Он снял со стены веревки с нанизанными на них железными когтями, не спеша смотал вокруг кисти и кивнул:

— Пошли, Ир!

Ночь, звездная и прохладная, обдала их свежестью. Было тихо и ясно. Каменистая сирийская земля звенела под ногами. Во тьме чуть слышно журчали невидимые оросительные каналы. Аридем шел широко, размашисто, длинный, тонкий Ир торопливо семенил за ним короткими шагами.

Вот и колодец у перекрестка. Ир зябко повел плечами.

— Ладно, — Аридем обмотал себя веревкой и кинул свободный конец Иру, — я полезу…

— Ты в тот раз чистил, — запротестовал Ир, — теперь моя очередь!

— Держи крепче, — отозвался Аридем, укрепив на ногах железные когти и ныряя в темноту.

Ир вытягивал бадью за бадьей, полные ила и гниющей грязи, отворачивался, чтоб не — задохнуться от зловония. Наконец показалась полупустая бадья. Выплеснув ее, Ир уперся пятками в землю и стал тянуть веревку.

Через несколько мгновений показался Аридем. Его голова, одежда — все было покрыто скользкой зловонной жижей.

Выбравшись из колодца, Аридем, пошатываясь, сделал несколько шагов и упал. Ир схватил кувшин и метнулся к соседнему каналу, принес свежей воды и вылил на товарища. Аридем очнулся и с трудом приподнялся на локте:

— Еще три колодца на нашей шее!

— Теперь спущусь я, — робко предложил Ир.

— Чтоб я тебя дохлого вытянул?! Ты же не выдержишь, — Аридем встал. — Пошли!

Ир поспешно затрусил за другом.

— Не обижайся, что я твой подарок не передал. Наверное, скучаешь об Арсиное?

— Нет! — Аридем провел рукой по влажным волосам. — Не нужна она мне. Не нужна ее любовь за подарки.

— Найди настоящую! — Ир меланхолично свистнул.

— Когда-нибудь найду. — Аридем задумчиво поглядел в темную даль. — Я часто думаю о моей матери… Любила же она моего отца всю жизнь, а видела миг!

— Ты его помнишь?

— Нет. Знаю только, что его звали, как и меня, — Аридем. Мать встретилась с ним случайно. Может быть, он не назвал ей свое истинное имя… Ир, а что если мой отец не Аридем? — Юноша вдруг остановился, закинул голову и, словно пораженный какой-то догадкой, долго смотрел в звездное небо.

Ир настороженно следил за товарищем.

— Если его звали не Аридем, а… как же? — живо переспросил Ир, почему-то оглядываясь.

— Молчи! Молчи! Ведь говорят же, рассказывают те, кто были с ним в последней битве… — Аридем от волнения схватил руку товарища. — Труп Аристоника, последнего царя Пергама, никто не нашел… Не мог же вознестись он на Олимп! Никто не знает о судьбе его сына, о его внуках…

— Ах! — подскочил Ир. — Буду нем как рыба. А если и Нисса не твоя мать? Если тебя подкинули? Если она только кормилица?!

— Не знаю. Пошли! — Аридем ускорил шаг. Потом снова остановился, тихо предупредил: — Только — никому…

— Да что я? Что мне, жить надоело? — Ир осторожно коснулся руки друга. — Я твой раб, Аридем!

Аридем, остановившись, сурово ответил:

— Рабы мне не нужны, нужны друзья.

 

II

У нее не было имени. В детстве звали Мирем. Хозяин-грек купил девочку у ее родителей за мешок ячменя. Эллин не пожелал запомнить варварское имя и прозвал маленькую рабыню __ Нисса. Хорошеньких девочек учили танцам, игре на лире, декламации. Обучив, увозили в портовые города.

Некрасивых сдавали в ткацкие мастерские. Нити, идущие на изготовление лунных тканей, были так тонки и хрупки, что их ткали в сырых подвалах. Руки взрослых женщин были слишком грубы для нежной пряжи, и знаменитые сирийские покрывала ткали молоденькие девушки. К восемнадцати годам ткачихи гибли от чахотки. Вечный сумрак и сырость подвалов убивали их, но солнечный свет был губителен для дорогих нитей. Они быстро пересыхали и ломались на сухом воздухе. А жизнь ткачих стоила недорого. Бедные родители продавали девочек-подростков за мешок ячменя, за пару баранов.

Ниссу Афродита лишила своих благ. Большой рот, острый подбородок, и лишь тонкие изогнутые брови да глубокие бархатные глаза были красивы. Впрочем, к лицам ткачих никто не приглядывался.

День и ночь девушки ткали. Однако в самый зной даже в глубоких ткацких подвалах воздух становился жарким, и нити начинали ломаться. Ткачих выгоняли отдыхать.

В балаганах, душных и шумных, среди стонов больных трудно было уснуть, и Нисса охотно уходила за водой.

У колодца всегда бывало людно и весело. Подходили воины, просили напиться, рассказывали о дальних странах… Еще не смолк гул римских побед. Битва под Пидной навсегда решила судьбу могущественной Македонии, а вместе с ней и Греции. Вся Эллада была разбита на римские провинции, а последний независимый царь Македонии Персей позорно бежал. Рассказывали, что он вместе с женой и малюткой сыном погрузился на бирему и отплыл на Восток. Потом говорили, что будто бы буря поглотила их, но никто не знал истины.

За Македонией последовал Пергам. Умирая, владыка Пергама Аттал предал свой народ — завещал свое государство Риму. Этому завещанию воспротивился его брат Аристоник. Три года он воевал против римлян, но измена и сила победили его. Аристоник замучен римлянами. Так говорили, но народ в это не верил.

Его бывшие воины скитались по всем царствам Востока в надежде, что кто-нибудь из местных царьков наймет их на службу.

Аридема Пелида пощадила смерть, но одолела нищета. Пастух из маленькой пергамской экономии, он ни разу не видел в глаза римлян, не понимал толком, за что должен умирать. В последнем бою с римлянами он бросил оружие и бежал. Нанялся матросом к финикийскому корабельщику, но полная тревог и опасностей жизнь морехода пришлась ему не по вкусу, и он покинул корабль.

С тех пор бродяжничал по Востоку, добывая пропитание где попрошайничеством, а где и воровством.

Опытный глаз пергамца сразу оценил Ниссу. В обмен за рассказы о небывалых подвигах она приносила неудачливому герою пирожки с бараниной, лук, жаренный в масле, орехи в меду. Пергамец клялся любить ее, как Филимон любил Бавкиду. Но через несколько недель сообщил дорогой Ниссе, что нанялся стражником к одному водителю караванов. На прощанье посоветовал не горевать.

— Такова судьба!..

Нисса не плакала. Облизала пересохшие губы и, сразу подурнев, глухо спросила:

— Если будет сын, назову твоим именем. Можно?

— Можно, — великодушно разрешил пергамец.

Надсмотрщица заметила нездоровье Ниссы, отозвала ее в сторону:

— Ты девушка старательная, и я с радостью избавлю тебя от неприятностей.

Нисса отрицательно качнула головой.

— Тебя продадут, — сердито и обиженно крикнула надсмотрщица. — С малышами у нас не держат, а ты смогла бы скоро стать моей помощницей.

Нисса промолчала.

Ее продали в Вавилон. Прекрасный огромный город, где под висячими садами пролегали тенистые улицы. На перекрестках в водоемах, выложенных разноцветными изразцами, плавали золотые рыбки, украшенные драгоценными камнями. Эти камни вращивали им в тело между чешуйками. Рыбки почитались священными, и трижды в день мальчики-жрецы в желтых хитонах подзывали их звоном серебряных колокольчиков и кормили.

Вавилон понравился Ниссе. Среди больших ступенчатых зданий и городской толчеи попадались целые кварталы, полные зелени и тишины. Там, в прохладных массивных храмах, жили ученые жрецы — служители богини звезд Иштар и ее супруга Нина, бога Неба.

В дом к одному такому старому ученому попала Нисса. У него был большой сад и библиотека с массой глиняных табличек, покрытых клинописью.

Звали ученого Нун. Он был добрым человеком и хорошо относился ко всем людям. Он переименовал новую рабыню в Киру и, видя, что она готовится стать матерью, не обременял молодую женщину тяжелыми работами. Рождение ребенка не огорчило, а обрадовало старого человека. Когда мальчик подрос, Нун выучил его читать и писать. И часто хвалил его способности.

Но однажды в дом ворвались воины парфянского царя и убили хозяина. Оказалось, он был тайно связан с мятежными магами, которые учили поклоняться Духу в Истине и призывали не чтить идолов ни на земле, ни на небе…

Ниссу и ее сына после смерти Нуна снова продали в Сирию. Полупустынная земля — плоские глинистые поля, перерезанные узкими оросительными, часто безводными каналами, — после цветущего города-сада не радовала глаза.

Нисса и Аридем попали в сельское имение к одному антиохскому вельможе. Вельможа жил в столице и только изредка наезжал в свое поместье. Всеми делами ведал надсмотрщик.

Узнав, что вавилонянка в молодости работала ткачихой, он поставил Ниссу в ковровую мастерскую. Но полуослепшая от слез рабыня часто путала цвета ниток, никак не могла запомнить сложного узора.

Сначала ее били. Потом, убедившись, что это бесполезно, погнали в поле и дали в руки мотыгу. Нисса терпеливо и безропотно сносила все. Она боялась одного — разлуки с сыном. Аридем уже взрослый юноша, красивый, сильный. Его охотно купит любой, а старая, бессильная женщина никому не нужна…

Мерно взмахивая мотыгой, сирийки пели, пели обо всем, что видели:

Бежит, бежит вода в канале, Идет, идет ослик по дороге, А на нем едет мальчик, Маленький мальчик едет, А птица летит…

Нисса молчала. Она не умела петь.

— О чем все время думаешь? — Белолицая, не загоревшая даже в знойные дни, Арсиноя взмахнула мотыгой и сказала: — Надо работать.

Нисса не ответила. Арсиною рабыни не любили. Все знали, что она жалуется на слабых надсмотрщику и, чтобы удержать подольше его мимолетную благосклонность, мажет лицо перед выходом в поле яичным белком.

— Работать надо! — укоризненно повторила Арсиноя. — Я вижу, ты становишься старой.

Нисса, напрягая все силы, взмахнула мотыгой и вонзила ее в землю. В голове пронеслось: «Нельзя отставать. Если вскопаю больше, чем задано, дадут лишнюю горсть муки, испеку колобок для Аридема. Аридем станет уверять меня, что он сыт, но я-то знаю: мальчик постоянно недоедает. Он молод силен, тяжело работает, а кормят… Опять всю эту ночь Аридем чистил колодцы, хорошо, если сегодня дадут мальчику хоть немного поспать…»

Мотыга Ниссы взлетала и падала все быстрей и быстрей. Бурые, спекшиеся от зноя комья земли летели в разные стороны, а с ними неслись мысли: «Счастье, что у сына добрые друзья. Ир в базарные дни гадает на площади и приносит домой уйму лакомств и мелких монет. Я сегодня скажу сыну, что меня Ир опять угостил. Тогда Аридем возьмет колобок».

Мутное за столбами пыли садилось солнце. Рабыни мыли в канале ноги. Скоро домой.

Нисса сбила метку на своей меже и двинулась дальше. Уже два шага взрыхленной земли легло за межой. Задыхаясь, она опустила мотыгу.

Сегодня будет пир. Аридем придет к их балагану, она поставит перед ним все скудные лакомства, погладит его волнистые волосы. «Бессовестная Арсиноя! Такому красавцу и умнице предпочла толстоносого надсмотрщика. Хорошо, что Аридем не очень огорчился. Он встретит более достойную! — разговаривала она с собой. Остановилась, обтерла мотыгу и вскинула ее на плечо. — Достойной любви Аридема может быть только царевна или богиня! Да! Прекрасная царевна».

Маленькая, сморщенная Нисса бодро шагала в толпе рабынь. Она не слышала их говора, нескромных шуток, перебранки. Она была полна мыслями о своем Аридеме.

 

III

— Сыны народа римского! Квириты! В странах Востока, изнемогающих от тирании царей-варваров, вы являете собой образцы республиканской доблести. Вы не должны пятнать себя низким корыстолюбием. Вы посланы Республикой освобождать народы Азии. — Военный трибун Цинций Руф отдышался. — А на вас, подлецов, снова жалуются — грабите население! Титий Лампоний! — выкрикнул он в солдатский строй.

Сухопарый, быстроглазый легионер выступил вперед.

— Титий Лампоний, — устало проговорил Цинций, — ты отнял у местного судьи осла…

— Доблестный трибун! Я шел по дороге, какая-то сонная тварь ехала на осле. Я заметил вслух, что ослик мне нравится. Сириец соскочил и помчался в кусты. Я приютил брошенную скотину! — невинно объяснил воин.

— Глупец! Ты должен был догнать варвара и вручить ему квитанцию, что ослик реквизирован тобой, сыном народа римского, в пользу Великой Республики Рима. Учишь вас, учишь, а вы позорите своей глупостью мать-Республику! Где животное?

Привели осла. Цинций внимательно оглядел его.

— Я реквизирую это четвероногое в пользу Республики и, как того требует закон, отныне опекаю его. Флавий!

— Слушаю, благородный трибун!

— Нагрузишь его моими трофеями. Кормить при обозе! — коротко приказал Цинций Руф.

Титий понуро качнул головой. Он не ожидал такого оборота. Да и как можно предусмотреть легионеру хитрость военачальника?

— Надо разжиться рабами, — шепнул ему кудрявый новобранец Муций, земляк, пользовавшийся и даже чуть злоупотреблявший особым расположением Тития.

— Рабы в одиночку по дорогам не бродят! — раздраженно ответил Титий.

— А ты реквизируй у варвара, — посоветовал новобранец, — Тут недалеко именьице…

Легионер, повеселев, благодарно взглянул на советчика.

* * *

По совету друга Титий Лампоний навестил соседнее имение. Владелец, холеный медлительный сириец, недавно прибывший из Антиохии, отдыхал. Потревоженный непрошеным римским гостем, он попытался хитростью отделаться от наглого солдата.

После обеда пригласил легионера отдохнуть на веранде. Надсмотрщик, верный тайным указаниям своею господина, выстроил перед верандой десятка два калек. Хозяин любезно предложил гостю выбрать себе служителей.

— На что мне эти уроды? — Титий откинулся на локти. Он еще не научился непринужденно возлежать на пышных восточных ложах, обилие струящихся тканей и пуховых подушек раздражало его. — На что мне твои евнухи? В походе нужно не пятки мне чесать, а нести за мной доспехи и добычу! Для этого вы, варвары, и на свете живете. — Титий поковырял в зубах. — Для тебя я — бог! Говори, я — бог? — настойчиво допытывался легионер у вельможи.

— Божествен, мой золотой! Всякий римлянин для нас, темных, божествен! — Владелец имения склонился перед легионером.

— Какой я тебе золотой?! Давай рабов! Мужчин, способных к труду и невзгодам, а не дохлых кляч.

Напуганный сириец приказал отобрать самых пригожих.

— Заодно, — шепнул он надсмотрщику, — от пергамца избавимся да и от его дружка — гадальщика Ира.

— Пергамец — работяга! — удивленно возразил надсмотрщик.

— Дурень! Он грамотен, знает счет, а характер непокладистый. От таких подальше.

Вновь отобранные рабы предстали перед лицом Тития.

— Осмелюсь ли принести их в дар тебе, божество мое? — сириец отвесил поклон.

— Негодяй! Так оскорбить римского легионера?! Мы не берем взяток, не грабим население. Я напишу тебе квитанцию, что рабы реквизированы в пользу Республики Рима! — возмутился Титий.

Из всех вновь приобретенных рабов ему понравился статный пергамец. По дороге легионер спросил, умеет ли его красивый раб воровать. Аридем покраснел.

— Зря! В солдатской жизни все бывает. Я не центурион, чтобы вас каждый день кормить. Иной раз самому жрать нечего, — признался Титий. — Особенно после проигрыша. Вот тогда верный раб попросит милостыньку, — он хитровато моргнул глазом, — или высмотрит что-либо у зевак для своего господина…

Аридем не слушал. Мысли его были далеко. Он думал о горе матери. Нисса еще не знает, что ее сын реквизирован. Вечером будет ждать, потом побежит в тревоге к надсмотрщику, отдаст последний медяк, чтобы отпустил ее сыночка на часок… А сыночек уже шагает по незнакомой дороге.

«Убить римлянина? Бежать? Но тогда замучают мать. Надо терпеть. Не так уж и плохо, что я попал к легионеру. Научусь военному делу…» — Аридем вздрогнул. Испугался, что его мысли, дерзкие для раба, могут прочесть идущие рядом.

— Был у меня друг Скрибоний, — продолжал между тем легионер, — благородный квирит, рожденный между храмом Весты и старым каменным мостом. На войне ему не повезло. Какой-то ибер оттяпал ему руку. Трофеи, что вода, быстро уходят. Остались у Скрибония два верных раба, и кормили они своего господина. Целый день бегали эти рабы по всему городу, где выклянчат, где сами потихоньку возьмут, а вечером под мостом у них пир не хуже, чем у Лукулла! Я сам не раз угощался у Скрибония. А потом мне повезло, началась война с Митридатом. Я записался в легион военного трибуна Руфа Цинция. Тут, на Востоке, людишки трусливые. Только бряцни мечом, сами все несут. Говори, раб, кто я?

Аридем не ответил.

— Божество, — насмешливо пискнул Ир, но благородный Титий Лампоний не заметил издевки. Он удовлетворенно кивнул.

 

IV

Ир захромал, и легионер с проклятиями вернул его хозяину. С распухшей ногой лежал Ир в маленькой каморке. В глубине души он торжествовал и только боялся, чтобы знахарь, позванный надсмотрщиком лечить больного раба, не обнаружил в ране маленьких крупинок извести. И глупцу известно: хочешь захромать — надрежь немного кожу и привяжи к ранке горсть извести в мокрой тряпке, пройдет нужда в болезни — листья подорожника весь гной вытянут, и снова можешь скакать, как горный козел.

Каждый вечер Нисса пробиралась к товарищу сына. Она подкармливала его плодами, украденными на хозяйском поле.

Сотый раз рассказывала несчастная Иру, как в тот злополучный вечер она достала вяленой смоквы, пшеничных лепешек и ждала их до поздней ночи.

— Думала, что вы придете с моим ягненочком… — горестно повторяла Нисса. — Ждала, ждала…

А поздно вечером, не дождавшись, рассказывала она, ринулась к надсмотрщику, сунула ему в руки заветное серебряное запястье, молила ответить, где Аридем. Не наказан ли за грубость? Непокладистый характер у ее сына… Сама знает. Пусть ее выпорют, а Аридема простят и отпустят поужинать с ней.

Надсмотрщик отмалчивался, потом гаркнул:

— Молчи, старуха! Их увел римлянин.

Нисса упала надсмотрщику в ноги, закричала. Он отпихнул ее. Ему самому было жалко такого хорошего работника.

С того дня Нисса начала слабеть. Перестала есть, не могла даже поднять мотыгу и ползала по бороздам на коленях, пропалывая руками недавно посаженные тыквы.

Но когда приволокли больного Ира, старуха будто возродилась. Исхудалая, с потемневшим лицом, она снова сжимала костлявыми руками мотыгу и быстро взмахивала ею. Лезвие входило в землю, Нисса выдергивала его, отдавая все силы, и снова, снова… Догнала товарок, пошла в ряду.

К вечеру ей выдали добавочную горсть муки. Она испекла лепешки и принесла Иру.

Ир заменил ей сына. Она стирала и чинила его лохмотья, приносила под одеждой целебные мази, утешала больного. Часто, прижав обритую голову юного раба к иссохшей груди, напевала ему колыбельные песни, те самые, что двадцать два года назад пела над колыбелью сына.

 

V

— Аридемций, — переделав имя варвара на свой лад, позвал римлянин. — Почеши мне спину!

Аридем молча продолжал стоять у входа в палатку.

— Э-э-э, — Титий перевернулся на циновке и лег на живот. — я говорю: почеши спину…

— Не умею.

— Аридемций!.. Скотина упрямая, позови Муция.

Приходил Муций. Титий не знал, куда усадить друга, чем угостить его. Для Муция еще с обеда приберегались лучшие кусочки, Титий покупал дружку красивые браслеты, заставлял своих рабов чистить его доспехи, сам расчесывал кудряшки юного земляка-новобранца.

Муций манерничал, вздыхая, жаловался на тяжесть походной жизни и распоряжался добром друга, как собственным.

Рабов они поделили. Потом Муций нашел, что одного хватит для обоих, а остальных надо продать. Муций настаивал, чтоб друг избавился от Аридемция.

— Чем тебе мой Аридемций не угодил? — цедил сквозь зубы Титий. — Сильный, толковый!.. Я застрял в болоте, он одной рукой вытащил.

— В другой раз он не повторит такой ошибки, — огрызнулся Муций.

— Я Аридемция не обижаю. — Титий прикоснулся к плечу друга. — Ты все недоволен, что меня никак центурионом не назначат? А я тебе говорю, что даже простой легионер выше здешних вельмож. Я одному такому сирийскому властелину на голову плюнул. И ничего!

— Врешь!

— Ты не веришь, потому что ничего не видел, а я скоро ветераном стану, двадцатый год воюю. В Иберии был, в Африке. Да… Провожал я нашего Цинция к царю Антиоху. Там смотр нам делали. Антиох за нашим трибуном ковылял. Космы длинные, по плечам падают, лоб золотой диадемой перевязан, одежек, что на луковице, и все — пурпур, золото, а за ним свита — такие же болванчики, как он. Такое великолепие, даже досада меня взяла. Я набрал полный рот слюны и, когда они проходили мимо, самому важному его вельможе на голову… украшение. Ну, тут гам, шум… Кто посмел? Антиох вопит: «Казнить!» А Цинций отвечает: «Надо узнать, что побудило легионера так поступить». Я признался, что меня толкнула любовь к свободе и ненависть к тиранам. Трибун поясняет скотине: «Не могу казнить римлянина за столь высокие республиканские чувства». Антиох пищит: «Пусть извинится!» Тут Цинций рассвирепел: «Чтобы квирит извинялся перед варваром?!» И пришлось самому Антиоху извиняться. Мне, правда, потом полсотни горячих всыпали, но зато Цинций после наказания кошелек подарил, вот и все.

— Не пустой? — хихикнул Муций.

— Не пустой… Мы его всей декурией пропили. — Титий вздохнул. — Никогда не разбогатею. Не держатся у меня денежки…

— Вельможе на голову плюнуть посмел, — Муций недовольно поджал губы, — а дружкам-пьяницам отказать не отважился…

— Не устоял, — покаялся Титий. Ведь не мог же он признаться, что никакому вельможе на голову не плевал и никакой трибун кошелька ему не дарил, а всего-навсего, когда Антиох и его свита уже были далеко, доблестный квирит показал им в спину самую что ни на есть обыкновенную фигу…

Взбалмошный и веселый Титий не угнетал рабов излишним трудом, на стоянках помогал разбивать палатку, учил петь лагерные песни, довольно часто отпускал гулять в соседние местечки. Правда, с одним условием — принести оттуда чего-нибудь съестною. Как добудешь это съестное — твое дело.

 

VI

По всей Италии пронесся слух, что вечно недовольные, неблагодарные варвары Востока готовятся напасть на Рим.

Тщедушный, сухой, но громогласный Катон, подражая своему знаменитому прадеду, бесновался в Сенате:

— Уничтожать, уничтожать варваров…

Легат, начальник лагеря, третий день был в беспамятстве от какой-то страшной тропической лихорадки, и легионом фактически командовал военный трибун Цинций Руф.

Он и получил тайное указание от самого Мурены, наместника Суллы в Азии, привести легион в боевую готовность.

Честолюбивый и неглупый, Цинций ждал только первых битв, чтобы заслужить травяную корону — высшую боевую награду военачальника римской армии.

Он ревностно принялся за дело. Особенно наседал на новобранцев. Еще до зари горнист поднимал гастатов — молодежь, пока не бывавшую в больших сражениях, и в утренних предрассветных сумерках начинались Марсовы игры.

Тренировка затягивалась до заката, и лишь ветераны избавлялись от Марсовых игр.

Сидя в палатке, Титий скрашивал свое одиночество занятиями кулинарией. Он заботливо готовил италийскую похлебку с козьим сыром, пек в золе душистую айву, обильно мазал еще горячие лепешки свежим, со слезой, коровьим маслом. Потом старательно укладывал вкусную снедь в корзиночку, убранную виноградными листьями, кричал:

— Аридемций! Неси! Бегом! Живо! Чтоб горячего поел! Да смотри сам не сожри! — и, видя, как вспыхивал молодой раб, снисходительно улыбался: — Знаю, не возьмешь! Ну, живо!

Аридема не надо было подгонять. Захватив снедь, он стремглав мчался к площадке, где проходили учения.

Там, устроившись в незаметном уголке, юноша жадными глазами следил за военной игрой, отмечал в уме каждый промах новобранцев, восхищался ловкостью молодых италиков…

После построения начинались метание копий в подвижную цель и рубка мечом кустарника.

Аридем напряженно наблюдал. Пальцы, державшие плетеную ручку корзины, до боли сжимались.

— Эх! Не так, Муций! Наискось! Больше наискось руби! — шептал он.

Муций, чувствуя устремленный на него взгляд пергамца, оборачивался. Быстро отбывал свою очередь по рубке лозы, просил у центуриона разрешения покинуть строй и подбегал к Аридему.

— Давай, Аридемций!

Пока Муций подкреплялся, пергамец не сводил глаз с его товарищей. Покорно сносил издевки и капризы набегавшегося новобранца, с готовностью разувал и растирал ему ноги, лишь бы побыть лишние полчаса на Марсовой площадке. Всегда охотно соглашался заготовить лозы для учения и, зайдя в чащу, долго рубил сплеча гибкие ветви, стараясь овладеть римским искусством поражать врага с одного удара.

Однажды, осмелев, он попросил у Тития разрешения просто пробежать с мечом. В ответ легионер, никогда не подымавший руку на рабов, с размаху ударил Аридема по скуле.

— Чего захотел! Римский меч отдать в руки варвара! — заорал он.

Побагровев от боли и гнева, Аридем едва сдержался. Руки на своего господина не поднял, но посмотрел на него так, что тот некоторое время был в замешательстве.

После этого случая каждый день Муций твердил Титию, что надо избавиться от такого, слишком строптивого раба. «Прирежет он нас когда-нибудь», — уверял он.

Титий в ответ посмеивался.

Однажды это взорвало его молодого друга.

— Раб или я! Выбирай! — Муций в бешенстве рванул на себе тунику и выбежал из палатки.

На другой день центурион перед всем строем стыдил Анка Муция Сабина, прирожденного квирита:

— Как ты смел!.. Без пояса, босоногий, в разорванной тунике, бегать неизвестно зачем между палатками чужой центурии? И чуть не сбил с ног самого трибуна!

Нерадивый новобранец сорок ночей должен был нести сторожевую службу. Начальник караула за большую взятку разрешил верному Титию отбыть наказание вместо его юного друга. Но платить было нечем. Муций рыдал, повторяя, что он самый несчастный человек на свете. Тогда Титий решил продать Аридема.

Проезжий финикиец охотно приобрел молодого ловкого раба.

 

VII

Финикиец снабжал рабами ткацкие и красильные мастерские Тира.

После свежего воздуха, сытной пищи в военном лагере работа в красильне показалась Аридему адом. Морской берег за городом на много стадий был перегорожен небольшими загонами. Их заполняли огромные деревянные чаны со створчатыми осклизлыми стенами, на которых лепились тирские улитки. Улиток давили. Они испускали темно-пурпуровый зловонный сок. В этой жидкости окрашивались тонкие шерстяные ткани.

Работали во время отлива. Обнаженные рабы и в летний зной, и в зимнюю непогоду прыгали в чаны, давили моллюсков в их раковинах. Дно чанов заливал пурпуровый сок. Осколки раковин врезались в босые ноги. Царапины гноились. Но работу нельзя было прерывать, за это строго наказывали. Гной и кровь рабов незаметно примешивались к царственному пурпуру Тира.

В часы прилива створки чанов открывались, и морской прибой вымывал красильни дочиста.

Летом красильщики задыхались от тяжелого запаха раздавленных моллюсков, зимой дрожали в ледяной воде. Даже в часы прилива, когда работа в зловонных купелях прекращалась, рабы-красильщики не отдыхали. Они расстилали на прибрежных камнях окрашенные ткани, носили из города на головах увесистые тюки с шерстью. Монотонный, тяжелый труд отуплял. Короткие минуты отдыха Аридем, проводил у моря. Под гул высоких черных валов, увенчанных светлой пеной, приходили воспоминания. Когда-то он, мальчик Аридем, чувствовал себя свободным учеником, духовным наследником мудрого вавилонянина Нуна. Добрый, мудрый человек знакомил его с ходом небесных светил, с зачатками таинственных наук и чисел. Он говорил о вечном пламени истины. Это пламя, поучал Нун, пылает в гордом человеке, ярко сияет в душе героя, робкой искрой тлеет в измученном рабе, но никогда не гаснет. Долг мудреца, духовного вождя людей, — разжечь ярче эти искры. Когда-нибудь они сольются в светлом зареве и осветят землю. Не раз рабы восставали, и грохот разорванных ими цепей наполнял ужасом сердца тиранов. Но история их побед и поражений еще темна…

Мудрец учил юношу разыскивать в старинных летописях намеки на деяния и подвиги великих героев, стремившихся к освобождению всех людей и погубленных слугами мрака. Аридем навсегда запомнил эти поучения Нуна.

 

VIII

Терпение становилось бессмысленным. У римлян Аридем постигал военное мастерство и мог надеяться на счастливый случай для побега. А здесь, в красильне, зловоние и непосильный труд давили и медленно убивали его, забирая все силы и лишая надежд на свободу.

Даже ночью многие красильщики работали — окрашивали небогатым людям поношенные плащи, покрывала, пологи, за что иногда получали лепешки, мед, бараньи курдюки, лук, мелкие монеты.

Аридем тоже работал, но приношения бедняков его не радовали. Однажды он окрасил какой-то женщине плащ для сына. Женщина была согнута годами и нуждой и все плакала. Аридем отказался от скромного медяка, зажатого в сморщенной темной руке, чем страшно поразил красильщиков: униженные сердца не могли допустить даже мысли о его бескорыстии.

Он пытался сблизиться со своими друзьями по несчастью, но те только настораживались.

По-настоящему полюбил его лишь маленький грек Дидим, сосед, деливший с ним жесткое изголовье.

К их тихим беседам мало-помалу начали прислушиваться и другие красильщики. Рассказы Аридема о дивной Атлантиде, государстве Солнца, где не было рабов, где все были свободны, счастливы и мудры, вызывали мечтательные вздохи.

К Аридему и Дидиму стали ближе подсаживаться.

Аталион из Пергама, немолодой забитый красильщик, как-то вскользь заметил, что эти сказки он слышал еще от деда. Его дед помогал пергамскому царевичу Аристонику отвоевывать царство, захваченное римлянами. Аристоник тоже обещал соратникам по борьбе утвердить на земле царство Солнца и отменить рабство.

— Он был царский сын, знал, что делал, и то не смог построить такое царство, — грустно закончил свой рассказ Аталион. — Римляне победили его.

— Он не сумел, сумеет другой, — возразил Аридем, взял нож и принялся обстругивать палочку.

— Не ты ли? — с раздражением поинтересовался египтянин Пха, поднимаясь с соседней циновки.

— Кто знает?! — многозначительно ответил Аридем, прищурился, поиграл ножиком и неожиданно, вскинув голову, в упор спросил египтянина: — А что тебе известно об Аристонике?

— А то и известно, что царевич больше заботился о троне, чем о нас, темных, — ответил тот с раздражением. — Пока добывали ему трон, он обещал рабам солнце, а победил бы — получай огарок от коптилки.

Дидим не вынес такого кощунства:

— Суешься судить о державных делах, а тюки с шерстью подсчитать не можешь!

Пха часто обращался за такими услугами к шустрому Дидиму, поэтому, может быть, слова юнца и задели египтянина за живое. Он с ожесточением сплюнул:

— Тебя, змееныш, не спрашивают…

— Не надо ссориться, Пха! — взмолился Аталион. — Мы тихо беседуем, ты спи. Пусть Аридем еще немножко расскажет. Я вот тоже ничего не знаю о царевиче, хотя мой дед и воевал за него.

— Аридем, расскажи! — с почтением попросил Дидим. — Мы не будем ссориться.

Аридем, лежа на спине, молчал. Внезапная сердитая вспышка египтянина отбила у него всякую охоту что-либо рассказывать.

— Как много злобы у людей, — тихо проговорил он. — Эти красильни скоро всех нас превратят в животных. — И вдруг улыбнулся, увидев приближавшихся к нарам новых почитателей. Молодые рабы, друзья Дидима, принесли из лавочки сладкой горячей воды с вином, сдобных лепешек.

— Поешь, Аридем, и расскажи еще, — сказал Аталион.

— Пожалуйста, дальше!.. — Дидим подсел к циновке рассказчика и приблизил миску с горячим напитком к самым губам пергамца. — Это за мои деньги для тебя купили!

Аридем невольно улыбнулся, обнял мальчика за плечи.

— Вино мы выпьем все вместе, и не смей больше тратиться на меня!

— Ты говорил, в Атлантиде не знали денег, — озабоченно переспросил кривой финикиец Ману. — Как же так?

— Там каждый помогал друг другу, — пояснил Аридем. — Этого-то и хотел Аристоник. Плохое наследство досталось ему от брата. Аттал, его брат, при жизни служил волкам. Он увеличил налоги, позвал римских откупщиков в свое царство, отдал им лучшие земли, а пахарей на солончаки выгнал. Народ молил, чтоб боги скорее забрали к себе такого царя.

А когда умер Аттал, еще хуже пришлось бедным людям, потому что он завещал Пергамское царство Риму… Тогда и начал Аристоник войну. Не о троне заботился он, а о Государстве Солнца. Царевич дал рабам свободу, беднякам — землю. Сам Блоссий приехал к нему из Рима. Мудрец. Тот самый Блоссий, что был другом Тиберия Гракха — благородного римлянина, которого убили волки. Блоссий знал, как раздать землю народу, не обидев беднейших.

Красильщики, затаив дыхание, ловили не только каждое слово, но и каждый жест рассказчика. Кривой финикиец Ману, заглядывая в рот Аридему, спросил:

— А рабам тоже давали землю?

— Да.

— И не уберегли люди такого счастья! — вздохнул старик красильщик.

— Три года сражался Аристоник с Римом, — продолжал Аридем. — Стояло бы его Государство Солнца до сих пор, если бы среди нас, бедных людей, не было малодушных, завистливых, корыстолюбивых. В Атлантиде нет таких…

— А ты там был? — глумливо, с явной издевкой снова вступил в разговор Пха. Он не спал и завистливо прислушивался к беседе.

Кое-кто из его друзей одобрительно хихикнул.

— Был! — спокойно ответил пергамец.

Маловеры растерянно переглянулись, почитатели рассказчика сдвинулись теснее.

— Расскажи! Все рассказывай! — загудели кругом.

— Мальчиком я жил в Атлантиде, — медленно проговорил Аридем. Ему внезапно пришло в голову, что его жизнь в Вавилоне у жреца Нуна была прообразом жизни людей в Атлантиде. — Я не знал тогда, что это Государство Солнца, но был счастлив.

— Наверное, целый день лежал в тени?

— Я целый день трудился. Днем помогал матери в саду, вечером беседовал с моим учителем Нуном. Я получал от моего учителя намного больше, чем могли дать ему мои руки. — Аридем поднял голову. — Это он меня сделал сильным духом.

— Как же ты попал к нам на мучения? — жалостливо поинтересовался изможденный, с запавшими глазами старик.

— Я жил на границе страны. Ворвались враги, учителя убили, а меня и мать увели.

К Аридему большей частью льнули слабые здоровьем рабы, несчастные полукалеки, малолетние. Он опекал их. На работе помогал носить тяжести. В балагане следил, чтобы никто не обидел его друзей. Терпеливо разъяснял, что даже слабые сильны, если они заодно.

Пха все чаще и чаще возмущался.

— Мало того, что сам бунтовщик, он еще других подстрекает, — кричал он при каждом удобном случае. — Пропадем мы из-за него!

Пха боялись. Подозревали, что он доносчик. Все стали сторониться молодого пергамца. Даже Дидим. Аридем как-то поймал мальчика наедине и спросил напрямик:

— Я тебя чем-то обидел?

Дидим, опустив голову, пробормотал, что ему земляки запретили дружить с умником.

— Говорят, ты смутьян, — виновато сознался мальчик. — Никому твои сказки не нужны. Только калеки да дети верят в них…

После этого признания Аридем замкнулся в себе. Жил мечтой о побеге. Ждал удобного случая. И случай представился.

 

IX

Осенние ливни давали несчастным некоторую передышку. В дождливую погоду красить ткани было невозможно. Все красильное войско отпускали в город. Рабы слонялись по улицам, часто посещали стоявший в тупике храм богини Истар, где за три обола жрицы богини звезд соглашались утешать скитальца почти до утра.

Однажды Аридем отпросился в город до утра.

— Иди, иди, — усмехнулся хозяин, поглаживая густую рыжую, всю в мелких завитках бороду. — Добрые девушки прогонят злые мысли. Я слышал, ты недоволен судьбой? Это грех перед ликом Неба.

— Я иду замализать грехи, — улыбнулся Аридем. Он мог улыбаться: у него в мешочке была заготовлена легкая одежда финикийского морехода.

В слабом предутреннем свете пергамец незаметно проскользнул в толпе других матросов на борт широкодонной неповоротливой торговой биремы. Корабль поднял якорь, на Аридема никто не обратил внимания.

В ближайшей от Тира гавани он высадился. Начались скитания. Бродил по дорогам, лесным тропам. В городах и селениях, замешавшись в базарную толпу, слушал пение слепых лирников. Певцы — большею частью греки, рассеянные по всему Востоку, — оплакивали в длинных, тягучих песнях судьбу своей прекрасной родины, порабощенной Римом.

Александр Великий мертв, он лежит в гробнице уже третье столетие и не встает, чтоб отомстить за позор Эллады. («Не ведают или не хотят ведать лирники о том, что свободу у Эллады как раз и похитили первыми македонские цари — Филипп и сын его Александр. Или давние обиды забываются? Или старое зло кажется ничтожным, когда наваливаются новые беды?» — думал Аридем.) Наследники Александра заняты междоусобицами… О, если б у Персея, последнего борца за независимость Эллады, был сын!

После сражения под Пидной разбитый наголову царь Македонии едва успел со своей семьей сесть на корабль. Долго носился корабль по волнам, гонимый ветрами, пока не ударился грудью, потеряв ветрила, об острые скалы… «О, если бы Филипп, сын Персея, был жив!» — взывали лирники.

— Жив внук Аристоника-Освободителя! — неожиданно выкрикнул Аридем и, испугавшись собственной дерзости, нырнул в толпу.

Голос его услышали многие. И такова была вера народа: весть о чудесно спасшемся царевиче Аристонике, его сыне и внуке понеслась от города к городу. Молва обгоняла Аридема.

А он шел к своей матери и мечтал: выкупит Ниссу, отвезет ее куда-нибудь в безопасное место — в Вавилоне у покойного Нуна осталось много друзей, — успокоит ее, а сам… Далеко простирались мысли и мечты молодого пергамца!

Выдавая себя за солдата вспомогательных отрядов Рима, Аридем заходил в селенья. Старался, где только мог, подработать. Пускал кровь лошадям, чинил плуги, чистил крестьянские колодцы. Селенья оставались позади, появлялись новые. Он все шел, настойчивый, худой, не чувствуя усталости. Дороги были длинны, но они вели сына к матери…

— …Мама! — Аридем в темноте прильнул к ограде. — Мама, это я, Аридем! Я вернулся!

Нисса не сразу поверила. Прижав руки к груди, растерянно остановилась посреди двора. Она исхудала, вся сгорбилась. Шел дождь, ветер трепал ее мокрое покрывало и выбившиеся седые пряди. Качая головой, она укоряла сквозь слезы:

— Стыдно, прохожий, смеяться над материнским горем…

Тогда Аридем перескочил через ограду и, подняв мать, как ребенка, на руки, внес в хижину. Она прижалась к сыну и все повторяла: «Сынок мой! Мальчик!..»

Рабыни, увидев мужчину с необычной ношей, взвизгнули. Потом, узнав Аридема, окружили его. Расспрашивали, как удалось ему сбежать от римлян. Пусть не боится своих друзей! Они не выдадут!

— Мне нечего бояться, — спокойно возразил Аридем. — Я скопил денег, выкупился и пришел выкупить мать.

Нисса безмолвно гладила голову сына. Он с нею! Боги дали ей эту радость. Горе уступает дорогу счастью… — и горячие слезы катились по ее запавшим темным щекам. Аридем поцелуями осушал их.

Надсмотрщик, заглянув в хижину, поздравил пергамца с освобождением.

— Молодец, что мать помнишь! — похвалил он. — Доложу хозяину. Да что брать с тебя за старую клячу! Сговоримся.

Удержав за посредничество две драхмы, надсмотрщик выписал Ниссе вольную. Аридем отдал за мать все свое состояние, но друзья — Ир, Кадм и рабыни, с которыми Нисса столько лет работала в поле, — натащили столько припасов, что не только до Вавилона, до самой Индии хватило бы.

Рано утром, взявшись за руки, Аридем и Нисса вышли за ворота. Их провожал Ир.

— Дорога не просохла, идти будет трудно, — нерешительно проговорил он. — Подождали б денек.

— Нет, нет! — Аридем глубоко вздохнул. — Ни часу! Мы свободны.

Солнце после дождя выглянуло из-за туч, радостное, ослепительное, но дул резкий ветер. Вода в каналах, мутная и глубокая, пенилась от быстрого течения.

Юноши по очереди несли Ниссу и на громкие уверения, что она вовсе не такая дряхлая, что мальчики только зря устанут, весело покрикивали: отныне она уже не рабыня, а госпожа, у нее есть слуги, они понесут ее до самого Вавилона!

На перепутье Ир простился. Обняв за худенькие плечи мать, преобразившуюся, помолодевшую, Аридем быстро шагал по дороге, а его друг долго еще стоял у придорожного вяза и, грустно покачивая головой, смотрел и смотрел ему в спину.

К вечеру ветер усилился. Горизонт снова заволокло низкими обложными тучами. «Хлынет дождь», — подумал Аридем, с отчаянием оглядывая небо. На счастье, вскоре за поворотом дороги мелькнул тусклый огонек.

 

X

Это был гостевой дом. Их впустили в общую, закопченную комнату. Аридем усадил мать у очага и, спросив горячего вина, уже стал развязывать узелки со снедью, как вдруг в комнату ввалилась шумная солдатская ватага.

Промокшие легионеры отряхивали плащи, выжимали туники, посылая проклятья ветру и ливню.

Молоденький щуплый солдатик подбежал к очагу:

— Старуха, убирайся! Пусти меня к огню!

— Она замерзла! — Аридем не повысил голоса, но тон его был далек от заискивания. — Мы уплатили за очаг!

— Неважно… Собирайте свои лохмотья и проваливайте в Тартар!

Легионер толкнул Ниссу. Аридем схватил его за руку. Взгляды их скрестились.

И солдат вдруг выкрикнул:

— Мой беглый раб!

Это был Муций.

— Я никогда не был твоим рабом. — Пергамец старался говорить как можно спокойнее, но голос, помимо воли, начинал подрагивать.

— Значит, я лгу? — взвизгнул римлянин. — Квириты! Варвар обвиняет римского солдата во лжи!..

Стоявший рядом центурион ударил Аридема по уху.

— Думай, что говоришь!

— Легионер ошибся! — Аридем закусил губу, чтоб сдержаться: дело шло о жизни и свободе. — Я был рабом у его товарища, но он меня продал. Я выкупился…

— Покажи вольную.

Аридем опустил голову. Муций настаивал, чтоб ему вернули его собственность.

— Он бунтовщик, — решил центурион. — Пусть судят. А? Притащим сюда их судью? Вместо театра повеселимся.

— Он мой! — настаивал Муций.

— Тебе судья заплатит, а мы пропьем, — утешал центурион.

Перепуганный насмерть, трепещущий, как лист на ветру, сирийский блюститель законов предстал перед легионерами. Центурион наскоро объяснил суть дела.

— Суди хорошенько. Со свидетелями, по справедливости, — Центурион подмигнул легионерам, — мы хотим по всем правилам. Римляне уважают справедливость!

Усевшись вокруг огня, солдаты хохотали. Один Муций не смеялся. Нервно потряхивая кудряшками, он зло поглядывал то на Аридема, то на центуриона. Его защитник Титий стоял в наряде, а без него трусливый новобранец не осмеливался настаивать на своем праве.

Начался суд. Судья дрожащим голосом задавал необходимые вопросы. Легионеры с издевательской почтительностью отвечали. Нисса, забившись в угол, в ужасе ломала руки.

Аридем молчал. Суд был скорый. По закону Сирии всякий мятежник приговаривается к смертной казни. Но поскольку — старик судья старался не смотреть на обвиняемого, — поскольку раб есть достояние или государственное, или частное, то казнить его нежелательно. Согласно справедливости… раба Аридема за попытку к бунту и побегу надлежит отправить в каменоломню — пожизненно!.. Нисса страшно закричала.

— Мама, не плачь! — рванулся к ней Аридем. — Ты свободна, у тебя вольная, а я вернусь…

Он не договорил. Его увели. Нисса кинулась за сыном, но ее, смеясь, оттащили. Тогда в исступлении она выпрямилась, обвела взглядом солдат и, внезапно подпрыгнув, вцепилась в горло Муцию.

Услыхав вопли обожаемого друга, Титий покинул пост и влетел в распахнутую дверь.

— Что здесь происходит?!

Ниссу уже оторвали от Муция.

— Мятежница! — вопил он. — Всю шею исцарапала. В каменоломню!

— Ну, ее в каменоломню — не велика польза, — оборвал центурион. — Выкиньте падаль и спите! Маврий, на пост вместо Тития, твоя очередь!

Судья, согнувшись и непрерывно кланяясь, удалился.

Легионеры расположились на ночлег.

— Воет старуха! На улице воет! Страшно!.. — Муций под плащом жался к своему покровителю. — Зря мы… Проклянет старуха, — бормотал он. — Я пойду посмотрю.

Он вернулся, всхлипывая.

— Воет! Сидит под луной, вся черная, и воет! Дождь перестал. Звал, не слышит… Жаль ее!

— Жалей их, тебя же придушат, — буркнул Титий. — Спи!

— Я не усну. Не знаю, что со мной делается, — мать вспомнил, я у нее один… Нельзя, наверное, так, Титий…

Титий, ругаясь, отшвырнул от себя плащ, вышел. Дождь действительно перестал. Луна ныряла и выныривала в разрывах седого облака. В ее мертвенном синеватом свете отчетливо виднелись придорожные кусты, черное пятно на дороге.

Обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, Нисса протяжно выла. Легионер метнул копье — и, пригвожденная к каменистой земле, сирийка умолкла.

 

Глава третья

Тамор

 

I

Бирема на всех парусах спешила навстречу солнцу. Заложив руки за голову, Филипп лежал на палубе. Завтра он увидит Синопу — столицу Митридата. А ему грустно. Почему так грустно?

Перед отъездом он пошел проститься с соседями. Аристоник и Алкей были на виноградниках. Иренион сидела одна в прохладной зале и ткала. Под ее пальцами расцветали пышные и причудливые узоры. Увидев Филиппа, она не выказала никакого удивления.

— Я уезжаю, — сказал Филипп, пробуя улыбнуться, но чувствовал, что на глазах его навертываются слезы.

Девушка протянула ему руки.

— Как жаль, что ты не будешь на моей свадьбе. Разве ты не мог бы подождать с отъездом?

Филипп побледнел.

— Я уезжаю навсегда, но, если ты хочешь, я останусь… навсегда!

Иренион испуганно отшатнулась.

— Не надо, Филипп. Я не хочу мешать тебе достичь славы. Знай: ты мне дорог, очень дорог! Я никогда не забуду тебя…

Южный ветер дует в лоб, замедляя ход биремы. Гребцы налегают на весла и поют заунывную песню.

Они сидят в глубоких трюмах, прикованные тяжелыми цепями к своим местам. Они никогда не видят солнца. Сумерки, утро, полдень — все равно.

Пищу им, как диким зверям, бросают в отверстие. Если они перестают грести, их лишают воды. День и ночь взлетают и опускаются весла. Ныряет в волнах бирема.

В трюмах зловоние. Гребцов никогда не расковывают. Они тут же, сгорбившись, и умирают. Идущие вслед хищные рыбы пожирают выброшенные за борт их высохшие, скрюченные останки. Даже после смерти непогребенная душа корабельного раба обречена на скитания.

Солнце давно село, но ущербная луна еще не вставала. Море горбилось за кормой тяжелыми тусклыми волнами. Сердце Филиппа больно сжималось. А чего оно сжималось? Он ведь не думал о судьбе корабельных рабов…

 

II

Тамор ударила рабыню по лицу: эта мерзавка, наверное, думает о мужчинах, а не о том, чтобы служить своей госпоже! Оставила на виске два седых волоса! Слепая сова! Тамор снова взглянула в зеркало и выдернула злосчастные сединки. Темно-рыжие волосы пышными живыми прядями упали на грудь и плечи.

Она засмеялась — нашла из-за чего неистовствовать!

Какое у нее тело! Здоровое, золотистое, точно абрикос. Помогло ослиное молоко. Морщинки у глаз и у рта исчезли. Губы полные, вырезанные, как лук Эрота. А зубы, как у молодой мышки. Пусть Аглая, эта бледно-зеленая недозрелая оливка, или желтые, словно мертвецы, египтянки попробуют сравниться с бархатисто-смуглым румянцем Тамор. Ей тридцать пять лет, а она всюду может появляться без румян и белил. Пусть попробуют эти дохлые кошки!

Она откинулась на подушки и вытянулась. А ножка! Маленькая, сильная, с крутым подъемом…

…Как-никак Люций на два года моложе ее. Он хороший муж, внимательный и щедрый, но в последнее время почему-то скучает.

Сама Афродита — богиня любви — внушила Тамор мысль выписать сына. Люций любит детей. Займется воспитанием Филиппа. А может быть, усыновит его? Тамор окончит свои дни не брошенной любовницей, никому не нужной старой гетерой, но почитаемой всеми матерью знаменитого полководца. Обязательно полководца и — знаменитого! У нее хватит ума помочь сыну сделать карьеру. О, у нее хватит ума…

— Табити, помоги! Услышь меня, мать степей! — молила скифская царевна свою родную богиню, забыв всех греческих богов. — И тогда никто не посмеет обозвать мое дитя варваром. Мой сын будет благородным римлянином.

Тамор прикрыла глаза. Какой у нее сын? Высокий, статный, с жгучими, как у нее, глазами и волнистыми кудрями Агенора? Агенор был красавцем. Она бросила ради него родные степи, мать, отца, братьев. Мать умерла от горя. Тамор вздохнула. Она не любила вспоминать: воспоминания были не из приятных.

Молодой купец скоро надоел ей. Он все считал деньги и больше всего в жизни боялся переплатить. Жизнь — счет. Жизнь — деньги. Жизнь — стояние на четвереньках перед сильным. Филипп родился жалким, как котенок, и все пищал. Его отдали кормилице. Тамор, чтоб не портить грудь, присушила молоко. А потом убежала из дому.

Римский легионер Анк Кимбр был настоящим воином. Его суровое лицо, обожженное солнцем и обветренное ветрами всех пустынь, было иссечено шрамами. А взор! Горящий, свирепый, взор истинного волка!

Тамор не успела разочароваться в нем. Через несколько недель их походной жизни Анк Кимбр проиграл ее в кости содержателю притона. Скифская царевна не хотела делить ложе с кем попало. Она защищалась, как дикая кошка, зубами и ногтями. И от хозяина и от гостей. Ее избили и заперли в подземелье. Пленница в кровь изодрала руки, но выбраться оттуда не сумела.

Первое время отказывалась пить, есть. Стены подвала медленно надвигались. Казалось, что вот-вот сырые камни, покрытые слизью, навалятся на нее, раздавят… Она бросалась на них. Колотила руками, головой, коленями. Обессилев, вся в крови, падала… Боль исчезала, стены исчезали. Замирая, слушала свое сердце. Степь, степь, родная степь… Она звала Тамор клекотом хищных птиц, шорохом высоких трав, ржаньем кобылиц, манила запахом нагретой земли, медвяным ароматом дикого тюльпана… Резкий дурман отцветающего мака. Серебристый ковыль. Она идет все дальше и дальше… Розовеет вереск, искрятся синевой лиманы, окаймленные широкой белой полосой соли… Губы сводит солоноватостью. А царевна — все дальше и дальше… С высокого, бледного от зноя неба смотрит рыжее солнце. Его лучи впиваются в тело, сжигают внутренности…

…Она очнулась. Над ее лицом, обдавая чесночным дыханием, нависла рыжая борода хозяина… Масленые, лукавые глаза сузились:

— Жива?

И Тамор была сломлена. Теперь она, как завоеванная земля, распластанная, беззащитная, поруганная, принадлежала всем…

Важный египтянин, богатый купец, с безбородым профилем старого евнуха, выкупил Тамор из притона. Привез в Александрию. Она стала отрадой дряхлого семидесятилетнего сластолюбца.

Но теперь ее уже ничто не пугало. Она смеялась над старцем, обманывая своего благодетеля со всеми красивыми рабами в доме. Познала ласки сирийцев, эфиопов, диких иберов с далеких Балеарских островов. Даже один проезжий индийский гость был в числе ее любовников.

Старец умер, не оставив ей никакого наследства. Но и это не привело ее в смятение.

Она продала драгоценности, купила маленький домик на окраине Александрии, облачилась во вдовьи одежды — благочестивейшая женщина, рьяная и смиреннейшая посетительница храма Сераписа, — разве от такой отвернутся боги, не дадут ей самого верного законного супруга? Ей было уже под тридцать. В эти годы женщина должна быть умной и утонченной, если желает нравиться. Тамор всю жизнь испытывала отвращение к книгам. Но ученость, слышала она, дает людям силу. Она нашла полуголодного грека и за корзинку фиников в день велела записывать содержание героических повестей, отрывки стихов, имена и изречения философов.

Вскоре все это пригодилось. Увидев ее во вдовьем одеянии, набожно распростертую перед алтарем Сераписа, ученый и знатный римский путешественник Люций Аттий Лабиен лишился покоя. Он навестил молодую вдову в ее скромном маленьком домике. Они беседовали об единении душ. Люций был пойман безвозвратно. Он сочетал свою судьбу с судьбой красивой набожной вдовы законным браком. Тамор стала римской матроной. Но Рима пока не видела. В столице шла междоусобица. Три года молодые супруги путешествовали по странам Востока. Наконец Рим был взят войсками Суллы. Люций вернулся в родной дом.

Римское гражданство, богатство, молодость и покладистость мужа, почет и покровительство самого могущественного Суллы — все это ослепляло бывшую скифскую царевну, потом рабыню, наложницу, гетеру, — казалось, исполняются все ее сокровенные тайные желания.

И вдруг все рухнуло. И всего через какой-то год. Тамор плохо разбиралась в происходящих событиях. Она только знала: консулами Рима избраны последователь славного Мария Корнелий Цинна и сторонник Суллы Гней Октавий. Сам Сулла отправился в поход против понтийского царя Митридата. Перед отъездом он взял с консулов клятву быть верными установленному им в Риме государственному порядку. Оба консула поклялись. Но едва паруса трирем, увозивших легионеров Суллы, скрылись за горизонтом, в столице снова вспыхнула распря. Верх одержали сначала сулланцы. Консул Цинна бежал из Рима. Расквартированные под Нолой римские легионы признали Цинну своим вождем. Марию и другим изгнанникам, находившимся в Африке, было послано приглашение вернуться в Италию. Ответ пришел незамедлительно. Вскоре в Этрурии высадились войска прославленного и любимого народом полководца (молва утверждала, что Марий — друг крестьян-италиков).

В Риме началась великая паника. Солдаты из войск оптиматов (патрициев и разбогатевших плебеев) переходили на сторону Мария. Ворота Вечного Города были открыты. От меча простого легионера пал консул Гней Октавий. Рабы врывались в дома своих господ и убивали их.

Испуганный надвигающейся всеобщей резней Люций вместе с Тамор спешно покинул Рим.

В Италии оставаться было небезопасно. Всех сторонников Суллы марианцы подвергали проскрипциям. Однако Тамор не растерялась. Заставив Люция собрать верных рабов, погрузила на бирему все ценное из приморской виллы и приказала кормчему-греку держать курс на Синопу — столицу Митридата VI Евпатора. От кого-то она слышала: вокруг этого могучего восточного царя собирается все враждебное и непокорное Риму…

 

III

— Госпожа… — Рабыня успела только раскрыть рот, чтобы предупредить хозяйку о приезде ее сына, как Филипп уже появился в спальне. Тамор вскочила на ложе. Перед ней стоял худенький, плохо одетый подросток.

От ее зорких глаз не укрылись ни заморенный вид мальчика, ни искусно заштопанная дырочка на плече хитона, ни истоптанные сандалии…

— И это мой сын? О Табити! На кого ты похож?! — Тамор всплеснула руками.

И все-таки это была ее плоть и кровь, это были ее брови, изломленные, как крылья птицы, ее слегка раскосые темные глаза, ее блестящий пристальный взгляд. А очертания рта у мальчика были еще нежней, изысканней; кисти рук — она восхитилась: кисти рук у ее мальчика были мужскими!.

Филипп испуганно глядел на мать. Тамор, опомнившись, привлекла к себе сына.

— Бедный мальчик! О боги, одни косточки! И как ты одет?! — Она целовала Филиппа, вертела его, вдыхала запах кожи, такой же, как у нее. — Маленький мой детеныш!

Филипп сперва молча глотал слезы, но потом, уткнувшись в пышное плечо Тамор, заплакал навзрыд. Тамор слегка отстранила его лицо и губами осушила его ресницы. Совсем расчувствовавшись, Филипп сполз на пол и мокрым лицом уткнулся в колени матери. Но она вдруг встала.

— Дорогой мой!

В комнату входил молодой человек, бледный и стройный. Небольшая сутуловатость завзятого книжника не нарушала общего впечатления изящной легкости. Близорукий Люций часто щурился, и это придавало его узкому патрицианскому лицу выражение усталой надменности.

Он остановился у ложа Тамор и с любопытством воззрился на плачущего юношу. Несколько месяцев и день и ночь он слышал о несчастном мальчике, которого необходимо вырвать из рук жестокой мачехи. Люций уже питал отеческую нежность к неведомому малышу и даже сам собирался возиться с ним, пока Тамор будет занята светскими обязанностями, и вдруг…

— Это наш маленький Филипп, — представила Тамор сына.

— Я очень рад! — Люций растерянно пожал руку молодому человеку, у которого над верхней губой кустился темный пушок.

— Ребенок раздет, — тут же строго добавила Тамор, — ты посмотри на его сандалии, хитон…

— У меня есть немного золота, — робко вставил Филипп, — завтра я пойду в лавки.

— Дитя! — возмущенно перебила Тамор. — Какие безумные слова! Где и когда небо и земля видели, чтобы внук царя Гиксия ходил по лавкам? Еще сегодня до заката купчишки со всей Синопы сбегутся к нашему дому, чтобы увидеть тебя… Люций!

— Да, дорогая, — покорно ответствовал ее благородный супруг.

Тамор сняла сапфировое ожерелье и обвила им волосы сына.

— Ты посмотри на него: он — скифский Амур! — сказала она, касаясь рукой подстриженного затылка Филиппа. — Он уже обстриг свои детские кудри! Он уже воин, моя крошечка! Люций!

— Да, дорогая, — с той же покорностью вздохнул муж. — Я скажу рабу Эпидию…

— Сам! — Тамор повысила голос, поддела пухленькой ножкой туфельку. — Какой же ты отец, если не можешь позаботиться о ребенке?

— Да, дорогая! — Люций опасливо покосился на туфельку, прыгавшую на ноге Тамор. — Я именно это хотел сказать. Я сам позабочусь о нашем сыне.

Он вынул из-за пояса натертые воском дощечки и, достав стиль — острую костяную палочку, записал все, что продиктовала ему Тамор. Потом нагнулся, снял с ее ноги туфельку и бережно отставил в сторону.

— Да, дорогая, да… — повторил он, чему-то улыбаясь.

 

IV

Филипп легко подружился с отчимом. Потомок древнего патрицианского рода, слабый и бесхарактерный, Люций Аттий Лабиен через всю жизнь пронес три великие страсти.

Первой и основной страстью были свитки папирусов. Он легко разбирал египетские иероглифы, причудливую вязь арамейских письмен, превосходно владел аттическим наречием, свободно изъяснялся на языках Персиды, Армении и Сирии.

Второй его страстью были персидские камеи. Он любил их, как живые существа.

— Мои маленькие друзья, — говорил он, лаская рукой и взглядом их светлые, радостные тона.

Третьей и самой пагубной была страсть к Тамор.

— Твоя мать — замечательная женщина, — говорил он Филиппу, сидя в прохладной, увитой глициниями библиотеке. — Изумительной красоты. Она — как дикий цветок красного гибиска. Но характер! Это очень плохо с моей стороны, что я жалуюсь тебе на твою мать. Но ведь это… — Люций потер свой бледный выпуклый лоб. — Зачем же бить меня по лицу в присутствии раба? Как будто нельзя наедине?.. — усмехнулся он, прикладывая к желваку серебряную монетку.

— Отколоти ее хорошенько, — дружески посоветовал Филипп.

— Поднять руку на женщину? — трагически прошептал Люций. — Мальчик, ты — варвар! Подай мне Платона.

Люций развернул свиток плотного папируса с виньетками, художественно исполненными египетской тушью.

— Слушай, дитя. Платон пишет: «Любовь — это преклонение перед красотой и жажда обладания. Чем ниже интеллект, чем примитивней и животней натура, тем сильнее жажда обладания и ничтожней эстетический элемент. Но с ростом души жажда обладания отступает. И глубокое, восторженное поклонение красоте наполняет все существо любящего. Для чуткой души физическое обладание не является непременным условием счастья. Такой душе для состояния экстаза достаточно одного созерцания». Вот чему нас учит Платон! — воскликнул Люций.

— Опять мучаешь ребенка? — Тамор, овеянная нильскими ароматами, облаченная в сидонскую виссоновую ткань, златотканый пурпур, в сияющей диадеме на копне темно-рыжих волос, стояла на пороге.

— Филипп, собирайся на ристалище, сегодня бега лучших скакунов. А ты, Люций, не забивай голову мальчика ненужным хламом. Он будет воином, ему не нужен Платон. Ну, мы пошли. Ложись спать и не жди нас.

С приездом Филиппа тяжелое бремя ежедневно сопровождать Тамор — днем на ристалище или в цирк, вечером на дружеские пиры — было снято с плеч Люция. Он был несказанно рад этому, и библиотека снова стала его Капитолием.

Прекрасная скифянка повсюду появлялась в сопровождении сына. Тамор готова была выжать из Люция последний обол, только бы не уронить своего, как она сама считала, царского достоинства. На всех придворных празднествах она показывалась, стоя на золоченой колеснице и сама правя четверкой белопенных берберийских коней; черные глашатаи бежали впереди, трубными звуками и кликами возвещая народу Понта, что Тамор, дочь царя Скифии, несет свои дары и покорность к ногам Митридата-Солнца.

Греческая благопристойность запрещала девам и замужним женщинам появляться на публичных зрелищах. Однако Тамор пренебрегала этой благопристойностью. На одном из храмовых празднеств супруга стратега Армелая осторожно намекнула, что, наверное, Тамор, как иностранка, не знает эллинских обычаев. Скифянка отрезала:

— Да меня еще ни один мужчина не держал под замком! В Риме честь, а не замок охраняет верность жен. Даже весталки — девственницы — посещают цирк!

Все добродетельные жены столицы Митридата возненавидели заносчивую дикарку. Собираясь в гинекеях за чашечкой слабого разведенного вина, качали головами, жалели Люиия. Жена верховного стратега Армелая пророчила:

— Эта бесстыдница пустит благородного римлянина по миру.

— Не беспокойся о римлянине. Твой Армелай пополнит его казну, — усмехнулась молодая казначейша, отводя глаза от супруги стратега.

Но ненависть и пересуды не смущали Тамор. Веселая, острая на язык, она попросту не обращала внимания на своих завистниц. В театре во время самых патетических сцен перешептывалась со своими поклонниками, просила сына принести плодов или напитков, утоляющих жажду. В такие минуты Филипп готов был бежать от матери.

Он заметил, что восторг, с которым мужчины созерцают Тамор, всегда одетую так, что она казалась нагой, мало лестен и для нее, и для него, ее сына.

Однажды он услышал — говорил статный чернобородый гаксиарх, долго, в упор разглядывавший Филиппа:

— Что это за щенок? Тамор всюду таскает его за собой. Неужели ей не хватает мужей и она стала влюбляться в ребятишек?

Его сосед, немолодой модный ритор, хихикнул:

— Что ты! Это же сын богини.

— А! — протянул громко и обрадованно чернобородый. — А я-то думал… Молодец красотка! Такой большой мальчуган! Кто же его отец?

— Каллист, ты плохо знаешь грамматику, — осклабился ритор, показывая гнилые зубы, — следует сказать: «его отцы…»

Филипп побледнел от оскорбления. Но Тамор, заметив беседующих, приветливо им кивнула. Не может быть, чтоб она не слышала!

— Зачем ты улыбаешься им? — почти выкрикнул он.

Тамор насмешливо сощурилась.

— Это уж мое дело, сынок. Они нас оскорбили, я накажу их по-своему…

В иные дни Тамор не брала с собой Филиппа. Возвращалась на рассвете, томная и усталая. Люций пробовал возмущаться, но она смиряла его высокомерным взглядом:

— Несчастный! Где ты видел, чтобы ладья плыла по пересохшему руслу?

Люций виновато опускал голову. Постояв перед опущенным занавесом спальни, покорно плелся в садовую беседку.

 

V

Как-то в цирке к Тамор подошел Армелай и, целуя ей руки, задумчиво спросил:

— Жив ли тот голубь, что я подарил тебе?

Тамор стыдливо опустила ресницы:

— Голубь умер от тоски. А я от огорчения выпила в вине ту жемчужину, что ты привязал к его ножке. Какая была красивая жемчужина!

— Не говори так! Чтоб достать тебе еще лучшие перлы, я прикажу осушить весь Персидский залив! — по-юношески пылко возразил полководец.

— Ты во всем любишь великие замыслы. — Тамор лукаво улыбнулась. — Мой сын без ума от тебя. Ты его кумир.

— Я видел тебя в Херсонесе, великий вождь! — Филипп в восторженном самозабвении облобызал руку верховного стратега. — Тогда я не знал, что буду ждать твоих повелений…

— Что ты! Мне ли повелевать тобой? — усмехнулся Армелай. — Перед сыном Афродиты склоняются не только простые смертные, как я, но и… сами боги…

— Филипп уже год носит меч, — перебила его Тамор. — Я не хочу, чтобы он начинал службу простым лучником. Мой сын будет военачальником скифских лучником у Митридата? — не то спросила, не то приказала она.

Армелай покосился на Филиппа.

И вот прошло всего несколько дней, и Митридат-Солнце известил дочь царя Скифии, что ее сын назначен одним из начальников дворцовой стражи. Эта честь обычно выпадала на долю таксиархов, чьи храбрость и преданность были не раз проверены в бою, но Тамор приняла такую весть как должное.

— Люций, — тут же позвала она супруга, — царь приблизил нашего мальчика. Надо позаботиться о снаряжении.

Тот безропотно выслушал все ее приказания.

— Да, дорогая, да, — сказал он кротко. — Я знаю твои вкусы…

Но Люций еще не знал или плохо знал вкусы и характер своего пасынка. Под начало Филиппа были отданы скифские лучники. Военная служба отнимала немного времени. Новоиспеченный военачальник пристрастился вдруг к игре в кости. Азартный, легко увлекающийся, он почти всегда проигрывал. Люцию приходилось все чаще и чаще развязывать кошелек. Наконец Филипп проиграл столько, что не посмел признаться отчиму, а посоветовался с матерью: не продать ли немного драгоценностей?

— Что-о? — закричала Тамор. — А Люций? Зови его сюда!

— Мне стыдно.

— Тебе не должно быть стыдно. Если он откажет, завтра же десятки других с радостью заплатят твой проигрыш.

И Люций впервые опустил глаза, встретившись взглядом с Филиппом. Взгляд был усталым, замученным. Он перевел его на свою любимую мурринскую вазу.

— Я продам ее.

— Отец! — воскликнул Филипп (он еще никогда не называл его так). — Я больше не возьму в руки кости.

— Очень хорошо сделаешь, — равнодушно произнес Люций.

— Клянусь, отец! — Филипп прижался губами к его ладони. — Не продавай вазы. Я продам коней из Бактрианы. А матери скажу — они пали.

 

VI

На ипподроме упряжки Филиппа считались самыми лучшими. Две четверки: одна — белопенные берберийцы, другая — златошерстные бактриане, дар чернобородого Каллиста.

Сирийский царевич Антиох-младший упрекнул как-то отца за скаредность: он, наследник престола, выглядит куда беднее, чем сын какой-то гетеры! Антиох-старший на это ответил:

— Мы, цари, с трудом выколачиваем подати с наших народов, а ей сами цари спешат принести дань.

Отец и сын пользовались благосклонностью Тамор. Царевич знал похождения отца, знал и то, откуда у Филиппа появилась белопенная четверка коней.

— Он может, а я не могу?! — Антиох-младший закусил губу.

— А ты не можешь, — спокойно возразил царь. — Сам знаешь: я должен нести щедрые дары Митридату и Тиграну, чтобы сохранить свой престол. А как добрый сосед Великого Рима, я обязан кормить целые стаи волков. Тоже — чтоб сохранить престол…

— И римские центурионы топают калигами в твоем дворце! — Антиох-младший гневно сжал хлыст. — Надо совершенно изгнать волков. Я не позволю, чтоб наша Сирия стала романолюбивой.

— Если я не пропущу римские легионы через Сирию, они мечом проложат путь. Не пощадят ни правого, ни виновного. — Антиох-старший вздохнул. — Всего волки не съедят. Хочешь сберечь большее, отдай малое.

— Однако с долинной Сирии налоги уже собраны за восемь лет вперед. — Царевич не договорил и завистливым взором проводил колесницу Филиппа. — Хорошенькое наследство я получу — нищих, вечно недовольных крестьян…

— Для недовольных есть каменоломни.

— А я и забыл: белый камень! — радостно проговорил царевич.

— Вот тебе и золотое дно, — одобрил отец.

* * *

Недра сирийских предгорий хранили белый камень. Легкий и хорошо режущийся, он очень высоко ценился зодчими.

Но как трудно было добыть его! Своды каменоломен не позволяли выпрямиться. Рабы взмахивали кирками, лежа на спинах. Едкая белая пыль слепила, затрудняла дыхание. Часто камень обрывался раньше времени, и каменотес погибал. Глыбу бережно уносили, труп равнодушно оттаскивали.

Спали рабы под замками. Кроме надсмотрщиков входы в их жилища охраняли огромные псы молосской породы — они охотились даже на медведя — широкогрудые, рослые, о мощными челюстями, еще щенятами их приучали кидаться на полуголого человека в оковах.

На работу водили под охраной собак и дюжих эфиопов, вооруженных бичами и копьями.

Надсмотрщики, как и псы, славились силой, необузданностью и дикарской жестокостью. Не понимая языка, не зная ни греческих, ни местных обычаев, они оставались чужими среди эллинизированных азиатов. Редкий день проходил без избиений и мучительных истязаний: ведь камень добывали не просто рабы, а провинившиеся мятежники! Отсюда был выход только в могилу.

Старший по жилищу молча указал Аридему место на нарах — здесь будешь спать! Молча поставил перед ним миску с мутным варевом — это твоя еда!

Аридем поел, разделся и хотел уже ложиться, но открылась дверь и к нему подошел эфиоп с кандалами. Холод железа больно обжег не только кожу, но, казалось, самое сердце. Горло сдавила спазма. Он отвернулся, боясь выдать свое смятение. Эфиоп, заковав вновь прибывшего, спокойно вышел.

Аридем лег. Низко, почти над самым лицом, — верхние нары. Даже в полутьме в щелях можно было разглядеть цепочки паразитов. Почуяв новую жертву, клопы засуетились. Прицеливались и — падали, падали на грудь, шею, лицо. Напившись крови, медлительно уползали.

— Вставай! — расколол сонную тишину громовой голос.

Аридем рванулся. Резкая боль от впившихся кандалов прогнала отупение. Утро. Перезвон цепей, окрики надсмотрщиков. Это была явь.

— Новичок, привыкай! — приветливо улыбнулся белозубый юноша-киликиец.

— И тут живут люди, — успокоительно вымолвил изможденный чахоткой грек.

— Привыкай! Мы все тут одним горем связаны, — положил руку на плечо Аридема бородатый фракиец.

Теплый, участливый прием новых товарищей подбодрил Аридема. «Ну нет, погибать мне рано! Я обязан жить», — воспрянул духом пергамец.

Камнеломы поспешно завтракали принесенным надсмотрщиками хлебом и быстро разбирали кирки: никто не хотел казаться слабым — слабых уничтожали.

Аридему неожиданно вспомнились слова вавилонского скульптора, которому он когда-то позировал для барельефа юного Аристоника Пергамского: «Раб, ты удивительно похож на вождя гелиополитов!»

«Я похож… — Аридем усмехнулся. — Конечно, все это сказки. Мой отец неудачливый вояка вроде Тития, — подумал он, — но разве для подвига обязательна царская кровь?»

 

VII

Эфиопы-надсмотрщики обкрадывали каменоломов даже на дурно пахнущем вареве — тут же, у жилищ рабов, бродили дородные, выкормленные ими свиньи. Не в пример своим хозяевам они были добродушны и сами по себе ни у кого не вызывали ненависти, но случалось — то или иное животное исчезало. Куда? На другой день надсмотрщики были особенно жестоки. У всех подозреваемых каторжников выворачивали челюсти, рвали рты, глумливо объясняли: ищут следы свиного мяса…

Аридем знал: он не трус — но таких стычек с надсмотрщиками он избегал. У него выработалась привычка не вслушиваться в жалобы товарищей на тяжесть труда, болезни, недостаток еды. Но имя Евна, вождя сицилийского восстания, несколько раз произнесенное каменоломами, заставило его насторожиться.

— И все зря! — глухо бормотал обросший бородой фракиец Скилакс. — Только наши же кости трещат. По всем дорогам Сицилии крестов понаставили, куда ни посмотри — крест, на нем распятый раб, а кого помиловали — по каменоломням догнивают. Мечтал и я отомстить за отца. Пошел за Сальвием и Афинионом, когда они вновь Сицилию подняли. Вот и я… тут.

— В чужой стране мучаемся, — тихо отозвался молодой эллин с землисто-серым, нездоровым лицом. — Я хочу умереть на родине… Эллада должна воскреснуть! Я слышал: жив внук Аристоника…

— А если жив? — не утерпев, громко отозвался Аридем.

— Не кричи! — грек испуганно оглянулся. — Если внук Аристоника жив, он не потерпит позора Пергама и Эллады…

— Говорят, Митридат взялся за дело — бьет и гонит римских волков, — вставил белозубый киликиец.

— Ну и гонит, а дальше что? Я не верю царям, — Аридем взмахнул киркой.

Киликиец нахмурился.

— Ты кто? Я кто? А царь… он все знает! Не все же продались Риму, — возразил он. — Аристоника Третьего, внука Аристоника, врага Рима, видели на базаре в Антиохии. Он крикнул: «Я жив!» — и исчез… — Грек закашлялся.

От волнения Аридем перестал работать.

— И ты уверен, что это…

— А кто же еще? — Эллин подполз к нему ближе. — Царевича многие узнали. Он в Сирии… ищет смелых.

— И ты узнал бы его?

— Нет, — грек грустно качнул головой. — Не узнал бы, но, говорят, похож на царя рабов…

С этого дня Аридем не раз ловил на себе ласковый и в то же время пытливый взгляд Андриса — так звали больного эллина. Тот поражался подтянутостью, какой-то особой выправкой и чистоплотностью Аридема.

При раздаче пищи пергамец охотно уступал очередь истощенным, но все-таки всегда случалось так, что при его приближении кучка ожидающих варева расступалась, и эфиопы сами с готовностью наливали ему вне очереди.

Даже спал Аридем не так, как другие. Он не съеживался, не втягивал голову в плечи, как бы ища защиты от удара, а засыпал, лежа во весь рост, спокойно дыша, вытянув вдоль тела закованные руки.

«Так рабы не спят, — думал Андрис. — Раб и во время сна ждет удара, а он не чувствует страха. Это дано только царям».

Однажды вечером Аридем нашел в своей миске цветок. Этот скромный подарок растрогал его до глубины сердца: «Я не так одинок, как думал».

Он обвел глазами лица обедавших. Ели угрюмо и жадно, чавкали и с шумом сплевывали шелуху от овсяных зерен. Аридем вздохнул: нет, среди этих нет его тайного друга.

Но когда он вышел умыться перед сном, рядом с ним неожиданно оказался Андрис.

— Прости, царевич! Я не сразу узнал тебя! — Он склонился и коснулся рукой земли.

Аридем вздрогнул, замешкался, но строго оборвал:

— Об этом еще рано говорить.

По вечерам рабы-эллины собирались в углу, где спал Андрис. Только им он поверил свою тайну.

— Внук Аристоника жив!

— Не новость! — отвечал белозубый киликиец Гарм. Он не был эллином, но по дружбе с Андрисом допускался в эллинскую компанию.

— Не новость, что царевич скрывается среди рабов, — задумчиво продолжал Эномай, земляк Андриса. — Но где же он?.

Он здесь! — глаза Андриса расширились. — Он ждет.

— Ты видел его?

— Да!

— Говорил с ним?

— Да!

— Он в нашем забое?

Андрис покачал головой:

— Этого я не знаю… Смотрите сами. Помните, Ахиллеса и переодетого узнали…

Аридем и сам присутствовал при таких беседах. Он понял: каменоломы — не красильщики. Те дрожали за свой грошовый заработок, лелеяли всю жизнь одну мечту — скопить на выкуп. У каменоломов был один выбор — медленное мучительное умирание под бичами надсмотрщиков или мгновенная смерть в бою. Если нельзя жить, то хотя бы умереть на свободе.

Все складывалось благоприятно для смелого начинания. Следовало лишь присмотреться к людям, подобрать наиболее разумных и мужественных. Дождаться подходящей минуты.

Аридем начал внимательно изучать выходы из каменоломен. Дорога сперва спускалась в лощину, потом забегала к горному склону, где зияли входы в выдолбленные пещеры. Вершины гор венчал густой кедровый лес. За перевалом — ревущий поток, а там снова горы, горы…

 

VIII

Боги издавна приметили Митридата Понтийского. Он был сыном Лаодики, праправнучки верного друга и полководца Александра Македонского Селевка, и отпрыска древнейшей персидской династии Ахеменидов. Рано овдовевшая царица отдала сердце одному из своих стратегов. Злодей отчим хотел уничтожить законного наследника престола, но верные рабы предупредили царевича об опасности. Одиннадцатилетний Митридат бежал в горы, к племени отца. Семь лет скитался среди горных пастухов, обошел пешком с котомкой за плечами и разбойничьим ножом за поясом чуть ли не все страны Востока, изучил нравы их жителей и наречия. Научился свободно говорить на двадцати двух языках.

Возмужав, царевич вернулся на родину и обвинил мать и отчима в отравлении его отца и в незаконном захвате власти. Дворцовая стража заколола царицу и ее возлюбленного, а народ провозгласил юного Митридата царем.

При коронации Митридат-Ахеменид принял имя Евпатора, что означало: рожден благородным отцом. За три десятилетия Митридат Евпатор сумел превратить Понтийское царство в первую державу Азии. Народы гор — колхи, иберы, албаны, далекие окраины Понта, Боспорское царство с городами Пантикапей, Тиритака, Нимфей, греческие приморские полисы — Херсонес, Ольвия подчинились его власти. Под его руку отошла почти вся Малая Азия. Многочисленно и многоязычно было его войско: фракийцы, скифы, савроматы, бастарны, колхи, иберы, албаны. Колхидская сатрапия в полном достатке обеспечивала царский флот льном, пенькой, смолой, воском и строевым лесом.

«Наш царь — самый могущественный человек, которого вселенная выдвинула после Александра Македонского…» — с восторгом думал о нем Филипп.

Он уже третий год стоял на страже в дворцовом саду, только один раз ему посчастливилось увидеть близко своего кумира.

Митридат подошел незаметно. Он был высок, худощав, мускулист и гибок, как настоящий воин-кочевник. Седые волосы никак не вязались с горящими глазами и стремительностью движений.

— Ты недавно в отряде? — горящие глаза в упор уставились на молодого воина.

— Да, государь!

— Твое имя?

— Филипп, сын Агенора, государь.

— Ты чисто говоришь по-гречески, ты не скиф. Почему же ты служишь в скифском отряде?

— Государь, я сын скифской женщины.

— А, сын Тамор! — Глаза Митридата игриво сощурились. — За тебя просил Армелай. Можешь гордиться. Твоя мать победила всех моих полководцев. Вся военная добыча достается ей. — Митридат расхохотался. — Не думай, что я издеваюсь над беднягами. Я тоже делил их участь…

Видя недоумение на лице юноши, он милостиво пояснил:

— Спроси у матери, откуда у нее диадема, сияющая семижды семью сапфирами.

Филипп опустил ресницы.

— Ты гордый мальчик, — насмешливо продолжал царь, — но почему ты сын Агенора, а не Люция? Или Люций только кормит и одевает Тамор, а жизнью ты обязан другому? Кто же ты, скиф или эллин?

— Я скиф, государь. Но мне дорога и Эллада.

Ответ понравился Митридату. Он улыбнулся.

— Ты гордый мальчик, — повторил царь. — Я не забуду тебя.

В тот же вечер, оставшись наедине с матерью, Филипп спросил:

— Откуда у тебя диадема с сапфирами?

Тамор пожала плечами.

— Тебя любил Митридат?

— Так он еще и похвастал?! — возмутилась скифянка.

— Мама, расскажи мне все.

— Грубый солдат, грубый и необузданный. Я под утро выгнала его.

Филипп недоверчиво посмотрел на мать. Тамор редко лгала. К тому же он знал ее нрав. Но выгнать самого Митридата!..

— Ты выгнала царя?

— Если человек приходит ко мне в темноте, закутанный, как араб, и говорит, что он приезжий перс, плененный моей красотой, я не обязана догадываться, что он — царь… Я выгнала его! — повторила она с гордостью.

 

IX

Филиппу минуло двадцать лет. Через год он уже будет зрелым мужем. Юноша стал серьезней, по вечерам оставался дома, в кругу друзей Люция — римлян, которые бежали на этот раз от гнева Суллы… Изгнание примирило знатного патриция и его бывших противников — плебеев-марианцев. Ненависть к узурпатору объединила всех. Люций не мог без содрогания слышать имя Суллы.

— Он хуже Мария! Рим залит кровью квиритов! Насилием еще никто не доказывал свою правоту!

Новые друзья с восторгом внимали вольнолюбивому философу.

— Тирания не спасет Рим! — мрачно ронял Марк Флавий, пожилой всадник, бывший военный трибун Мария. — И раньше, в минуты опасности, Сенат избирал из своей среды диктатора, но ведь этот чесоточный дрыгун засел пожизненно…

Гости посмеивались.

— Я видел Суллу, когда он еще у славного Мария квестором служил, — продолжал Флавий. — Сидит на военном совете, заложив ногу на ногу, а нога дрыгается, дрыгается — вши у него под коленом…

Смех переходил в хохот.

— Не пойму я, — оглядывая повеселевших друзей, спрашивал молодой центурион Минуций, — чем же пожизненный диктатор отличается от восточного царька-деспота, а его сенаторы — от сатрапов?!

— Никакие победы не спасут народ, который потерял свободу и чувство чести! — бледнел от гнева Люций. — Квириты стали рабами нахлебника гетеры…

Центурион удивленно переспрашивал:

— Жена Суллы гетера?!

— Да, первая жена… Теперь он женился на девушке из хорошей семьи. А первая была лет на тридцать старше Суллы и бурно, не без выгоды провела свою молодость. Немалое состояние оставила дрыгуну… Надо думать, помог он старушке вовремя добраться до кладбища.

Минуций присвистывал от удивления:

— Ну и научит же он квиритов нравственности!

— Не смешно! — возмущался Люций. — Мерзко это! От меча Суллы гибнут равно и патриций, и плебей. Не раб, не варвар, а такой же квирит, как он сам. Можно ли квириту убивать квирита?

— А варвара можно?! — ввязался однажды в разговор Филипп. — Молодец Сулла, что проучил вас всех…

— Мальчик, это не твое дело! — с несвойственной ему резкостью выкрикнул Люций.

— Нет, мое! — вспыхнул юноша.

Увидев, однако, как болезненно передернулось лицо отчима, он пожалел о своей неуместной вспышке. Не всегда можно говорить то, о чем думаешь, даже самым близким! Филипп неслышно покинул библиотеку.

Голоса гостей постепенно затихли. Когда все разошлись, Люций виновато позвал пасынка.

— Хочешь, поужинаем вместе? Мать вернется не скоро.

Филипп с радостью согласился, но за столом не удержался, заметил:

— Твои друзья сами не знают, чего хотят!

— А ты знаешь? — спросил Люций.

— Да, знаю. И удивляюсь тебе, отец: ты прожил много лет в Аттике, знаешь эллинских художников и мудрецов лучше, чем любой эллин, но тебе всего дороже полуварварский Рим!

— Odi et amo! (Люблю и ненавижу!) — Люций улыбнулся. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что я способен на ненависть. Бесстрастие — основа истинного счастья. Ты богат, если тебе ничего не надо. Счастлив, если ничего не жаждешь. Сыт, если смирил голод.

— Нет! Нет! — Филипп вскочил. — Пусть голодный, пусть жаждущий, но я хочу, я страдаю, я живу!..

— К чему же ты стремишься?

— К истине действенной. Вот я прочел: Зенона, Платона, Гераклита, Анаксагора, Пифагора, Эпикура… И все равно… Создал ли меня Нус — небесный разум, как уверяет Анаксагор, или я — игра бездушных частиц-атомов, как учит Демокрит, — мне все равно тяжело. Никто из них не сказал, как сделать варвара равным эллину.

Люций довольно усмехнулся. Горячий задор пасынка доставил ему истинное наслаждение. Он радовался, что мальчик учится мыслить.

Этот вечер надолго запомнился Филиппу. Он еще с большей страстью отдался поискам истины. Где она? В чем? Он догадывался, что горячие споры присяжных риторов об истоках добра и зла — всего лишь умственное чревоугодие, как паштет из соловьиных язычков для обжор. Всю жизнь они толкут воду в ступе, веками перепевают один другого, с чем-то соглашаются, от чего-то отрекаются в зависимости от обстановки и времени, — а где же истина, в чем?

Однажды он вцепился в изящного софиста из Афин. Изысканностью манер, элегантной внешностью он напоминал Полидевка.

— Вот ты достаточно еще молод и силен, а что толку? — набросился на него Филипп. — Ты и все другие. Вы ищете наслаждений, умственных или телесных. За подачки ломаетесь, как плясуны на канате. Но никто из вас не думает, как приложить истину к жизни.

— А что такое истина? — осек его софист.

— Истина — благо!

— А что такое благо?

— Благо? — Филипп задумался. — Тут я согласен с Сократом: «Благо — добро, причиненное добрым, и зло, нанесенное злым».

— Кто же добр и кто зол?

— А ты, прожив полжизни, не можешь разобраться, кто добр и кто зол?

— Ты берешься быть моим судьей? — мягко спросил софист.

— Не пустословь! — вспылил Филипп.

— Ты сердишься, значит, ты не прав.

Филипп дерзко расхохотался.

— Я не прав, но ты раболепствуешь передо мной, потому что я богат. Продажные вы душонки. Кричите о добродетели, а ползаете в ногах гетеры; республиканцы, а ищете защиты у царя; кричите, что свобода — высшее благо, а распинаете рабов за то, что они стремятся к этому благу. Я не хочу быть таким мудрецом, как вы!

— Ты, юноша, жаждешь разрушения, — грустно заметил молчавший до сих пор тихий пожилой философ. — Не глумись над побежденным. Правда не в силе.

— А в чем?

— Во времени и движении. Все рождается, живет и умирает.

— Ну и мудрость, — усмехнулся Филипп, — есть то, что есть, а чего нет, того нет…

 

X

Книг не было, но мысль работала. Аридем вспоминал все, что ему удавалось читать или слышать о восстании рабов.

Еще в древнем царстве Египта «маленькие люди», как их высокомерно именовали летописи фараонов, захватили силой оружия власть и долгое время правили страной. Сравняли раба и господина, раздали пшеницу царских житниц неимущим. Изгнанные рабовладельцы призвали чужеземцев на родные поля, и первое в мире Государство Солнца пало. Восставали невольники и в старом Вавилоне.

В Сицилии лет пятьдесят тому назад возникло царство рабов с царем Евном во главе. Но не связанный ни с одной державой, на острове, окруженном италийскими водами, сириец, ненавистный римлянам, был обречен на поражение.

Однако после гибели Евна и его царства борьба за свободу продолжалась. В самой Сицилии вновь восстали рабы. Их вождь Сальвий был человеком одаренным, храбрым, сопричастным светлому учению магов. Смерть оборвала его деяния. Преемник Сальвия Афинион показал себя доблестным полководцем, но и его сломил могущественный Рим. И все же их поражения не доказывали Аридему, что рабы не могут быть свободными. Ни сириец Евн, ни эллины Сальвий и Афинион не могли ждать поддержки населения: они были чужеземцами на римской земле, а римляне… Аридем, вспомнив Тития, задумался: нищий полуграмотный оборванец с берегов Тибра, он был уверен в своем божественном праве грабить другие народы. В его жадном теле всегда жило требование вкусной еды и всех наслаждений земной жизни, малоразвитый ум выработал только одну мысль: весь мир создан для племени волков. Поддержки от Тития, Муция и им подобных рабы никогда не дождутся.

«Эллада и Восток — другое дело! — размышлял Аридем. — Здесь все задавлены, и я… я должен решиться. Ведь рабы избирали своими царями таких же рабов, как я: и Евна, и Сальвия, и Афиниона. Пусть я не внук Аристоника! Но моим друзьям нужен свой царь!..» — воскликнул он про себя, хотел встать, но, забыв о нависшем каменном своде, больно стукнулся, снова сел на землю и неожиданно рассмеялся.

— Уже с ума сходишь? — буркнул бородатый фракиец. — Рано. Вытерпи с мое.

— Я не хочу терпеть, — Аридем перестал смеяться. — Не хочу, чтобы и ты терпел.

— Ну что же! Делай все за меня, — фракиец тоже сел. — Андриса сегодня не могли выгнать на работу, у него кровь хлынула горлом.

Аридем потрогал острие кирки.

— Это ждет нас всех…

Гарм, перестав работать, жадно ловил разговор старших.

— Нигде житья нет, — сказал Скилакс, — Фракия не волчья провинция, но волки и ее не оставляют в покое. Врываются и угоняют пленных. Так и нас с отцом в Сицилию увезли.

— Без царя, а сильны волки… — вставил юноша. — Дружные какие! Одного задень — легион ощетинится.

— А нам эфиоп лишний черпак похлебки плеснет — горло друг другу перегрызем, — с горечью проговорил Скилакс.

Он привстал на колени и, замахнувшись киркой, отбил кусок камня.

— Снова не выполним урока, опять хлеба не увидим… Надоело пустое варево жрать…

Круглолицый киликийский юнец Гарм, тот самый, что твердо верил в непогрешимость царей, помог Аридему сложить отбитые плиты. Опасливо оглядываясь по сторонам, шепнул взволнованно:

— Андрису конец… Вот, просил передать тебе… — Киликиец сунул в руку Аридема несколько монет и острую пилочку. — Тебе, Аристоник, наследник Пергама!

— Да, Андрис всегда был верен мне. — Голос Аридема окреп. — Будь таким, как он!

— Клянусь!.. — Гарм нагнулся и поцеловал кандалы пергамца. — Ты мой царь. Я найду еще верных…

Фракиец молча наблюдал эту сцену. В его широко раскрытых голубых глазах мелькнуло изумление. Он не слышал начала беседы, но он видел… Он же не ослеп… Он видел, как этот сорванец Гарм, дерзкий воришка, склонился к кандалам пергамца. Он благоговел!.. Кто же этот человек?!

После работы фракиец замедлил шаги, проходя мимо Аридема.

«Похож на Аристоника? — и тут же придирчиво ответил на свой вопрос: — А я видел Аристоника?! Как же я узнаю? Кого узнаю? Царя рабов?» Он боязливо оглянулся: не прочитал ли кто из эфиопов его мысли?.. Остановился у выхода из каменоломни и, затаив дыхание, стал поджидать Аридема. Когда пергамец поравнялся, он, вытянув шею, жарким ртом поспешно выдохнул тому в ухо:

— Не таись от меня…

Аридем вскинул голову, но ничего не успел ответить. Эфиопы стали считать и строить каменоломов в ряды.

Взметая кандалами пыль, рабы понуро брели к ограде. Эфиопы, размахивая палками, кричали:

— Ноги! Ноги подымайте! Задохнешься в вашей пыли!

Робкие подхватывали цепи. Скрежет оков бил в уши, голову ломило от боли. «Слабые, замученные, запуганные ждут сильного. И если находят, становятся титанами, — думал Аридем. — Сильный же вместе с ними превращается в полубога. Хочу я или не хочу, но я уже царь в глазах этих людей».

Эфиопы загоняли всех во двор. У входа в жилище, когда голодные побежали к котлу, где надсмотрщики раздавали варево, фракиец подошел к Аридему:

— Не таись от меня. — Его голубые глаза пристально смотрели на товарища. — Я верю, я хочу верить в тебя.

И пергамец твердо произнес:

— Я не таюсь. Я тоже верю в тебя. В тебя и твоих товарищей…

 

XI

На каменном столе, в новом льняном хитоне, свободный от кандалов, лежал Андрис. Эллины собирали земляка в последний путь. Похоронный обряд был данью уважения тому, кто ушел навсегда. Где-то достали немного меда и, замешав с крошками от лепешек, изготовили три колобка.

Вход в страшное подземное царство сторожил огромный черный пес Цербер, у него три головы с зубастыми пастями: никто не пройдет незаметно мимо него. Андрис должен отдать ему медовые хлебцы, и тогда страшный Цербер пропустит раба в страну блаженных.

Товарищи вложили в рот Андриса серебряную монетку — единственную, чудом сохранившуюся у одного из каменоломов. Пусть бедный раб не скупится и подороже заплатит перевозчику умерших Харону. Широка и страшна река, по которой плывут в страну умерших. Пусть же хоть на том свете попутешествует душа бедняги с удобствами. Хватит с него мучений на этой земле.

Друг усопшего Эномай стоял у изголовья, уставившись неподвижным взглядом в восковое лицо мертвого.

Аридем подошел к столу.

— Надо приготовить топливо для костра, — тихо сказал ему Эномай. — Ты бы поговорил с эфиопами. Пусть разрешат сходить за хворостом. Ночь лунная, не сбежим.

Начальник стражи не стал слушать Аридема.

— Подох мятежный раб, государственный преступник! Нечего устраивать комедии, — и, щелкнув бичом перед самым лицом дерзкого, эфиоп направился посмотреть на покойника.

Увидев столпившихся у стола рабов, грозно крикнул:

— По местам!

Но никто не шелохнулся.

— Дай нам хворосту! — тихо, со спокойной решимостью отчеканил Аридем. — Если боишься отпустить в лес, дай старых досок, что лежат за сараем.

— Разойдись! — гаркнул эфиоп. — Дохлятину — собакам!

— Что?! — взвыл Гарм. — При жизни мы падаль, но мертвый равен царям!

— Умер, значит, свободен! — истерически завопил всегда молчавший щуплый сириец. — Наша свобода в смерти. Умрем все!

Эфиоп попятился. Взмахнул бичом, но каменоломы стояли плотной стеной. Ни один не дрогнул, никто не отступил.

Эфиоп пронзительно свистнул. Вбежали надсмотрщики, с трудом удерживая на постромках рвущихся вперед псов. Рабы метнулись в сторону. Аридем остался у стола. Двое эфиопов боком приблизились к трупу Андриса. Вот один из них уже протянул руку — в тот же миг Аридем высоко взметнул цепи… Эфиоп упал с размозженной головой.

Пергамец рванул кандалы, и подпиленное железо распалось. Каменоломы, хватая доски с нар, кинулись к нему на выручку.

Стражники спустили собак. Рабы боролись молча, раздирали псам пасти, душили, били кандалами, хватали эфиопов за ноги.

Аридем схватился с начальником стражи. Дюжий эфиоп умелыми ударами загнал противника в угол. Аридем, изловчившись, ударил врага в подбородок носком правой ноги. Тот рухнул. Гарм, подскочив, выхватил из-за пояса эфиопа топорик и отсек ему голову.

Стража бежала. Уцелевший пес лизал кровь и выл над трупами своих бывших хозяев.

На дворе пылал гигантский костер. Каменоломы бережно сносили тела павших товарищей.

— Пламя, извечное, светлое и чистое, смоет рабьи клейма с погибших храбрецов, — сказал Эномай.

Оставшиеся в живых рабы сбивали кандалы.

Аридем воздел руки к восходящему солнцу:

— Слава Гелиосу!

Он обернулся к столпившимся вокруг него людям:

— На молитвы нет времени. Вы свободны. Сбежавшие эфиопы скоро приведут легионеров. Кто со мною — в лес!

Аридем спрыгнул с возвышения. Гарм и бородатый фракиец Скилакс, разломав склад, раздавали будущим гелиотам кирки и топоры.

Черной цепочкой потянулись на рассвете воины Аристоника Третьего — Пергамца к лесу.

Не последовали за Аридемом лишь старые, совсем изможденные каменоломы. Возвращаясь к своим очагам, они разносили весть о воскресшем внуке Аристоника.

Во многих городах началось повальное бегство рабов. Беглецы собирались в ватаги, избивали богатых рабовладельцев, грабили храмы и скрывались в лесистых предгорьях.

 

XII

Новости, одна тревожней другой, наполняли дом Люция. Десятки знатнейших сенаторов погибли по воле Суллы. Одной своей властью диктатор ввел в Сенат триста денежных мешков-оптиматов.

Из Рима прибыла новая волна беглецов, родичей убитых. Тихие скорбные воспоминания сменили шумные философские споры в библиотеке Люция.

Тамор ласками и заботами ободряла изгнанников, встречала их богатыми дарами и пристраивала на выгодные должности. Некоторое время она даже не появлялась на ипподроме и в цирке, забросила пышные наряды и облеклась в белую столу из тонкой иберийской шерсти. Роль римской республиканки-матроны, верной мужу, чистой и стыдливой, увлекла пылкую гетеру.

Вскоре в Синопу пришли слухи, что римский военный трибун Эмилий Мунд, любовник Анастазии, жены Антиоха-младшего, на пиру поссорился с мужем своей любовницы и заколол царевича и его отца Антиоха-старшего. На трон взошла Анастазия.

Молва утверждала, что новая царица дарит свою благосклонность чуть ли не всем римским центурионам.

— Распутница! — возмущалась Тамор. — С поработителями родины… — тут же вздыхала: — Бедный царь Антиох! Он был так мил и приветлив со мною, когда гостил в Синопе. Каких дивных коней он подарил Филиппу!

…Военные упражнения отнимали у Филиппа почти все время. Теперь нельзя было, сказавшись больным, лежать в саду или до утра рассуждать с Люцием. Даже по ночам трубили сбор. Сам Армелай проводил учения.

А иногда в звездном полусвете на фоне неба вырастал сухой силуэт царя. Гордый берберийский конь высоко задирал голову, перебирая стройными ногами. Воины узнавали всадника, сердца бились учащеннее: сам Митридат смотрит на них, он готовится к новому походу на империю волков!

Первым вестником бури явился царь Вифинии Никомед, которого не однажды Митридат лишал власти, но цепкий царек каждый раз с помощью римских мечей и копий вновь оказывался на престоле.

Никомед прискакал в ночи. Один, без свиты, на неоседланной лошади, без плаща, с непокрытой всклокоченной головой. Филипп проверял стражу у входа в царский дворец. Никомед соскользнул с коня и упал перед ним на колени. Умолял немедленно доложить Митридату: «Моя жизнь в опасности… За мной гонятся римляне…»

Филипп вызвал Армелая. Верховный стратег был поражен появлением романолюбивого царька в столице Митридата, заклятого врага Рима. Еще больше был изумлен его жалким видом. Не желая привлекать внимания воинов, Армелай провел беглеца в караульную палатку и велел подать вина и плодов.

Никомед не прикасался к пище, тупо смотрел перед собой и вдруг, мощный, широкоплечий, с густой черной гривой спутанных волос, весь содрогнулся в отчаянном плаче. Филипп бросился за водой, смочил ему голову и грудь.

— Народ угнали! — сквозь рыдания поведал Никомед. — Римский сборщик податей ударил меня по лицу. Я его зарубил. За мной гнались. Все мужчины Вифинии за долги взяты в рабство. Мурена требовал солдат… А на полях одни женщины и подростки… Откуда возьму?

— За тобой погоня? — осторожно спросил Армелай.

— Погоня отстала. Римский отряд в Вифинии немногочислен. Выбить его не трудно.

На другой день беглого царька ввели во дворец. Митридат глядел поверх головы вошедшего.

— Солнце! — бросился Никомед к трону.

— Что ты ищешь у меня? — Митридат гневно выпрямился.

— Защиты, Солнце! — Вифинец рухнул к его ногам.

— У меня?! От кого?! — Митридат гадливо отдернул ногу от Никомеда, пытавшегося поцеловать его сандалию. — Развратный моллюск, ты бросил свой народ на съедение волкам и ищешь у меня защиты! — На сухощавом лице царя выступили красные пятна. Он глядел на распростертого у его ног перебежчика, как на омерзительного слизняка.

— Встань, пресмыкающийся! Благодари богов, что я брезгую раздавить тебя, — выкинул он вперед правую руку.

Никомед, грузный, подавленный, не мог пошевелиться. Филипп быстро подошел, поднял его, вывел. Беглец выглядел совсем больным. Он весь обвис и шел, едва переставляя ноги.

Митридат напутствовал уходящего:

— Иди к Мурене, да поторопись, пока он не узнал, что ты лизал мои ноги. Вифинии нужен достойный царь. И я об этом позабочусь.

 

XIII

Митридат давно ждал случая пресечь бесчинства Мурены, наместника Суллы в Азии. Мурена уже успел разорить четыреста деревень и городков Каппадокии и подходил к границам Понтийского царства.

В тот же вечер он повелел Армелаю послать за Сократом «Благим» — братом Никомеда, который был его верным союзником во время первой войны с Римом.

— Дай ему тысячу воинов, и пусть он вернет себе трон, — добавил Митридат, лукаво улыбаясь. — А потом мы еще пошлем послов в Рим и пожалуемся на Мурену…

Вскоре Сократ почти без боя занял свою бывшую столицу.

В Рим пошла жалоба на разбойного римского легата. Но квириты отвергли жалобу и предъявили Митридату встречный ультиматум: или он вернет трон Никомеду и выдаст им беглецов марианцев, или легионы Рима вторгнутся на его земли.

— У меня есть армия в тылу Рима! — воскликнул Митридат. — Обещаю свободу каждому, кто храбр. Клянусь непобедимым солнцем, сдержу царское слово!

— Государь! Ты отвратишь сердца всех союзников! — взмолился высокий и широкоплечий Дейотар, тетрарх галатейского племени толистобогов, проживавшего возле Пессинунта.

Царь не терпел возражений, но промолчал, отвернувшись от пылкого тетрарха.

Еще ничего не было решено, но кто-то пустил слух, что Митридат согласился выдать сторонников Мария и уже ведет переговоры. Римских беглецов охватила паника. В библиотеке Люция собрался весь цвет римской эмиграции. Сохранившие присутствие духа утверждали, что слухи ложные, надо направить во дворец «умоляющих». Другие покачивали головами: слухи достоверные. Умолять варвара, будь он хоть трижды царь, для сынов Римской республики позорно. Дело проиграно. Лучше умереть от своей руки — это достойнее римских воинов.

Молоденький центурион плакал и — даже не вытирал катившихся слез. Тамор подошла и прижала его голову к своей груди.

— Еще не все потеряно. Готовьте биремы и бегите в Таврию к скифам.

— Безумие! — перебил Люций. — Я иду во дворец.

— И я! — кинулся к нему Филипп.

Люций отрицательно покачал головой:

— Останься здесь.

С уходом Люция в библиотеке воцарилась мертвая тишина. Изгнанные римляне-марианцы завернулись в белоснежные тоги и застыли. Филиппу вспомнилось: вот так когда-то сенаторы Рима ждали смерти от ворвавшихся в Капитолий галлов. Он жалел Люция, но другим римлянам, надменным и суровым, не мог простить пренебрежения ко всему иноплеменному. Пользуясь гостеприимством его матери, они открыто презирали и Тамор, и его. Однако выдать их Филипп не хотел. Всем напряжением воли он жаждал, чтоб Митридат-Солнце, его кумир, оказался на высоте. Неужели эти черствые, высокомерные люди окажутся мужественнее владыки Понта?

Молоденький центурион, тяжело дыша, пробовал острие меча.

Тамор, подойдя к сыну, с ужасом шепнула, что, уходя, Люций распорядился: если царь ультиматум примет, поджечь виллу! Она не смеет ослушаться. Люций убьет себя на глазах Митридата…

Филипп задрожал. Пусть Небо, пусть Солнце, бог Митридата, услышат его. Никогда он больше не будет просить у богов ничего для себя. Но пусть Митридат ответит Риму отказом.

На пороге встал Люций:

— Митридат-Солнце ультиматум Рима отверг! — торжественно провозгласил он.

 

Часть вторая

Государство Солнца

 

Глава первая

Поход

 

I

— Безумием и преступлением будет пролить кровь понтийцев в угоду горстке римлян, укрывшихся за нашими спинами. Если они мужественны, пусть защищаются сами! — заявил Митридат.

Царь повелел военному трибуну Люцию Аттию Лабиену сформировать легион эмигрантов и вторгнуться у Козьих рек в римскую провинцию Македонию.

Некогда в битве у Козьих рек спартанцы нанесли сокрушительный удар афинским притязаниям на гегемонию в Элладе. Полстолетия спустя здесь, на берегу Геллеспонта, прочно стоял уже македонский царь Филипп, восприемник славы и могущества древних Афин и Спарты. Сын Филиппа Второго Александр пронес солнце македонской славы от Козьих рек до Инда, границы его империи простирались от Адриатики до Памира. Митридат мечтал включить в пределы своего государства не только земли диадохов — наследников Александра, но и Карфаген, Испанию, Сардинию и Сицилию. Двух властелинов вселенной он не мыслил. Мощь Рима должна быть сокрушена.

Для осуществления своих грандиозных замыслов владыка Понта намеревался поднять на квиритов не только Азию, но и весь эллинский мир.

Однако на первых порах бросить в Грецию азиатские полки он не решался: в памяти еще были живучи поражения первой войны.

— Пусть первыми пойдут римляне-перебежчики, не даром же я их подкармливал, — милостиво пошутил Митридат.

— Враги наших врагов — наши друзья, — подтвердил Армелай. — Я дам приказ к выступлению.

И «враги наших врагов» начали готовиться к походу. В последнюю ночь в доме Люция никто не смыкал глаз. Тамор, растерянная, с распущенными волосами, бродила по дому, давала распоряжения и тут же забывала их. На все вопросы, рыдая, отвечала:

— Не знаю, не знаю, дайте мне умереть!

Филипп метался между матерью и отчимом. Он умолял Люция взять его с собой — он будет его верным телохранителем, но Тамор вскрикивала: нет, нет, она не хочет умереть в одиночестве! Люций успокаивал жену и про себя усмехался: конечно же, разлука с ним не убьет красавицу. Для капризной гетеры это всего лишь маленькая перемена декораций, а в случае его смерти ей будет уготовлена весьма увлекательная роль вдовы героя…

Однако он не совсем был прав. Проводив мужа, Тамор осунулась и подурнела. Она целыми днями лежала на коврах, молчала и плакала.

С начала войны цирк и ипподром закрыли, жизнь стала невыносимой. Филипп спросил, не хочет ли мать увидеть кого-нибудь из друзей. Тамор пренебрежительно пожала плечами:

— Обманывать отсутствующего неблагородно. — Вздохнула и добавила: — Это гадко.

И даже не оживилась, когда их дом посетил Армелай. Тамор приняла его равнодушно. Облаченная в пышные одежды, она возлежала на парчовых подушках. Стратег преклонил колено и преподнес ей ожерелье из трехсот сорока трех розовых жемчужин — это число считалось особенно счастливым, ибо оно содержало в себе некое непостижимое таинство. Тамор обвила ожерельем волосы Филиппа.

— Ему больше идет, чем мне. От скуки я скоро пожелтею, как египтянка. Мысль, что война отнимет у меня сына… — и не закончила, снова откинулась на подушки, ожидая ответа.

— Божественная, я не в силах оставить твое дитя в столице, — робко проговорил Армелай, поднимаясь. — Над дворцовой стражей начальство может принять кто-нибудь другой. — Минуту помолчал, а потом вдруг повернулся к Филиппу. — Хочешь, ты будешь моим этером, другом, делящим со мной все тяготы войны и мой шатер, мой черствый солдатский хлеб и мои лавры?

Филипп не успел ответить.

— Береги его! — Тамор быстрым, живым движением вскинулась над подушками и обвила руками шею Армелая. — Если мой сын вернется живым, я буду принадлежать тебе! Тебе одному! Клянусь Афродитой!

Армелай с грустной нежностью поцеловал ее руки.

— Не клянись, — проговорил он тихо, — для меня будет счастьем уже то, что я был полезен тебе…

Филипп вышел. Закутавшись в плащ, он почти до утра бродил по садовым дорожкам. На душе было смутно. За каменной стеной ревело море. Пальмы, шурша, сгибались под напором ветра. Все гудело, металось, клокотало в мире. Нигде не было покоя. Да и нужен ли кому этот покой? Решено: он будет этером Армелая.

Перед рассветом Тамор позвала сына.

— Ты все ходил в саду? Почему не спал? — спросила она раздраженно.

— Не хотел, — Филипп внимательно посмотрел на мать. Волосы Тамор, переплетенные алмазами и сапфирами, падали на плечи неспутанными локонами.

— Старый дурень! Он всю ночь просидел в кресле… — Тамор сердито качнула головой. — Распусти мне волосы! Я не хочу будить рабынь, чтоб весь дом знал… Старый осел!

— Мама, мы все чтим Армелая, я не хочу слушать…

— Ты никогда не поймешь. — Тамор запустила пальцы я освобожденные локоны. — Пусть он храбр в бою, но со мной он вел себя, как трусишка: просидеть всю ночь в кресле и объяснять мне величие Клио — избави меня Афродита от таких героев!

— Ты не смогла бы полюбить труса. Ты такая смелая…

— Твой отец вовсе не был героем, однако я полюбила его.

Филипп вздохнул. Тамор впервые заговорила при нем об Агеноре. Он никогда не смел спросить об отце, а теперь она сама вспомнила.

— Я очень любила его. Это был первый эллин, которого я увидела, первый юноша, которого я пожелала, — горячо продолжала Тамор. — Он был красивым и нежным, в белом льняном хитоне, в серебристом плаще из тонкой шерсти. Такими, думала я, могут быть только боги в царстве Табити. Что я видела до Агенора? Я видела в степях наших скифских юношей. Они были ловкими, храбрыми, храбрей Агенора, но он был красив, был ласковым, я полюбила его! — Тамор привлекла к себе сына и осыпала его лоб, глаза поцелуями. — Ты тоже ласковый, тебя тоже будут любить.

— Зачем ты бросила отца?

Этот вопрос охладил ее.

— Надоел. Скупой и глупый. — Тамор рассмеялась. — Не люблю скупых и глупых.

— Кого же ты любишь сильнее всех?

— Тебя, мое дитя! — Тамор снова порывисто прижала голову сына к груди. — Не понимаю, как я могла тебя бросить! Уж очень ты был слабенький, думала, все равно — не выживешь.

— Я никогда не упрекал тебя, мама. — Филипп закрыл глаза, нежась под ее поцелуями. Хотя ему было и неловко, что его, взрослого юношу, мать ласкает, как ребенка.

 

II

Восстание рабов охватило всю Сирию. Беглый раб оказался не рабом, а, как утверждала молва, спасенным волею богов царевичем Аристоником, внуком Аристоника-Освободителя, царственным потомком Александра Великого. Он объявил себя мстителем за законных царей Сирии Антиохов, коварно умерщвленных Анастазией, наложницей римских центурионов. Однако, взяв приступом Антиохию, он удивил многих — встал между разъяренной толпой и низложенной царицей:

— Гелиоты не воюют с женщинами!

— Она не женщина, она — царица!

— Все равно! — отрезал Аридем.

Босая, в разорванных одеждах, Анастазия ночью прибежала в римский лагерь. К груди она прижимала трехлетнего Антиоха, старшего сына, в мешке за плечами плакал годовалый Деметрий. Рассыпанные волосы едва прикрывали наготу в ссадины на смуглом теле вчерашней царицы. Озаренная кострами, она металась в поисках римского легата.

Встреча с ним не доставила ей радости. Легат, суровый, немолодой мужчина, резко ответил, что волчице не место в военном лагере. Пусть, если хочет, ищет приюта в обозе. Ее не гонят, но любовников здесь она не найдет.

Анастазия безмолвно снесла оскорбление. Она лишь напомнила легату, что беспокоится не только о себе: взбунтовавшаяся чернь изгнала ее — друга Рима — сегодня, но завтра… не найдут ли мятежные рабы союзников в самой Италии? Пусть благородный квирит вспомнит Евна!

Оборванная, босая, с растрепанными волосами и горящим взором, Анастазия и впрямь напоминала волчицу. Прижав к себе голодных детей, она отошла от легата. Ей дали приют в обозе.

…Римляне отступали. На границе Иудеи их встретило подкрепление — претор с двумя легионами. Претор принял Анастазию с царскими почестями. Он умолял царицу простить грубость солдат. Легат, допустивший недостойное обращение с нею, будет наказан. Анастазия отвечала: она не в обиде, но если претор хочет сохранить Риму верных друзей, подобное не должно повториться. С победой варваров цивилизация и Рим погибнут. Анастазия понимает это и предлагает действовать согласно и дружно.

Ее поняли. И как было не понять? Несметные полчища Митридата двинулись на римскую Азию — храброе племя бастарнов, тавры, колхи, иберы, отборные македонские наемники, скифские лучники…

Рим был потрясен дерзостью варваров.

Проконсулам одно за другим шли решительные указания от Сената: остановить варварские орды! Проконсулы хором отвечали: нет солдат, нет денег, народ враждебен и ждет Понтийца. Пока ничем нельзя остановить эти орды…

Проконсулы были правы: в завоеванных землях Митридат освобождал рабов и зачислял их в свое войско. Силы его казались несметными. Римлянам в Азии грозили вторые Канны — полное окружение и поголовное избиение.

 

III

После взятия Антиохии войска Аристоника Третьего (так именовался теперь Аридем) овладели всей Сирией. Повсюду — и в селах, и в господских экономиях — рабы изгоняли хозяев и превращали их сады и пашни в общинные земли. Эти земли распределялись по фратриям. Вчерашние рабы, а сегодня — братья и сестры одной фратрии — жили в бывших господских домах. Сестры ухаживали за садами, вели дома, готовили пищу, шили одежду. Братья пасли стада и возделывали поля. Сирых и немощных безвозмездно кормили молодые и сильные. Все алтари лжебогов были уничтожены — гелиоты чтили лишь одного истинного бога — Солнце Свободы.

На алтарь этого своего божества гелиоты приносили только добрые дела. Наиболее угодными Гелиосу делами считались: для мужчин — участие в освободительной войне против рабства и Рима, для женщин — забота о детях, в равной степени о своих и чужих, ибо чужих детей не могло быть среди народа гелиотов, были лишь осиротевшие малютки братьев и сестер. Не знали также гелиоты различия и в дележе урожая. Все зерно свозилось в общую житницу братства-фратрии. Сестры, ведающие питанием общины, черпали оттуда столько, сколько им требовалось, чтоб изготовить вкусные и сытные яства для всех братьев.

Окрестные зажиточные пахари настороженно следили за порядками в общинных экономиях. Они не доверяли бывшим рабам, прятали от них зерно, скот, боясь, что гелиоты украдут их добро и съедят в своих общих столовых. Втайне вздыхали об Анастазии. Та умела править, душила налогами городских бездельников — разных там ткачей, сапожников, каменщиков, не жалела и сельских нищих-издольщиков, но к добрым пахарям была милостива.

Они ненавидели Пергамца: и одного раба не смей завести, а прежде добрый пахарь мог и пять-шесть держать!

Кадм, основатель одной из фратрий, распорядился обнести селение гелиотов укрепленным валом. По ночам выставлял стражу. Кругом кишели враги, и гелиотам нельзя было предаваться беспечности.

Но вот разнеслась радостная весть: из Антиохии через их фратрию пройдут вооруженные отряды воинов царя Аристоника Третьего.

— Подумай только, — повторял Ир своей молодой жене, — мы же с ним товарищи были, а я и не знал… — лукаво подмигнул и, улыбаясь, прибавил вполголоса: — А ты и поверила? Знал… но, — он погрозил жене пальцем, — надо было молчать: цари не любят, когда догадываются о их тайнах.

Одетые в светлые одежды, с пальмовыми ветвями в руках, сестры и братья двинулись навстречу вождю гелиотов. Кадм, степенный, с завитой черной бородой, шествовал во главе процессии, неся в руках сноп пшеничных колосьев, перевитых цветами. Он издали узнал Аридема и, высоко подняв сноп, побежал навстречу.

— Слава Солнцу! Прими нашу жертву, божественный освободитель!

Аридем недовольно спрыгнул с коня.

— Здравствуй, Кадм! — проговорил он обычным тоном. — Почему эти люди во время жатвы бездельничают?

— Царь…

Глядя на озабоченное, покрасневшее от напряжения и досады лицо Кадма, Пергамец вдруг рассмеялся, взял из его рук злополучный сноп, положил на землю, выпрямился и без церемоний обнял и расцеловал своего старого знакомца.

— Не время празднеств, друг. Где мама?

— Мы не могли похоронить. Это далеко… Нас не пустили…

Аридем поник. Губы его побелели.

— Она умерла от горя?

— Разве ты не знаешь? — Кадм сжал его локоть и на минуту забыл, что перед ним — царь. — Легионер заколол ее… в ту ночь. Она мешала им спать… Она выла — от холода, горя… Легионер метнул копье…

Аридем, с посеревшим, разом осунувшимся лицом, безмолвно слушал. Потом поднял голову и пристально оглядел холмистую равнину, изрезанную квадратами пустынных, по случаю праздника, полей. Кое-где высились скирды, кое-где золотились еще не сжатые полосы.

— Накормите моих людей, — тихо проговорил он. — А меня не сопровождайте. Я вернусь к концу дня.

Подойдя к коню, он тяжело сел в седло и опустил поводья.

Местность была хорошо знакома и все же показалась странно неведомой. Яркий свет полуденного солнца делал особенно четкими тени одиноких деревьев, бросал резкие блики на испещренные трещинами глинобитные стены перекосившихся хижин.

На повороте вырисовывался убогий силуэт осевшего набок каменного домика. Сонный хозяин долго не мог понять, о чем его спрашивает проезжий всадник, потом потер лоб и равнодушно зевнул.

— Да, вспомнил. Это было года три назад. Юношу увели, а старуху прикололи. Вон там! — указал он в сторону. — Легионера винить не приходится. Все равно замерзла бы, она уже была не в уме…

Аридем соскочил с коня и бросил в руки сирийца поводья. Тот недоуменно переступил с ноги на ногу и вдруг попятился.

— Ты? Прости, благородный воин…

По краям дороги росли кусты молочая. Дурно пахнущие мелкие цветочки мазали руки вязким млечным соком. Меж кустов желтели кости. Аридем раздвинул молочай: маленький, омытый дождями скелет. На запястье медный браслет с дешевыми амулетами.

Не проронив ни единого слова, он склонился и, извлекши меч, начал рыть могилу; выкопав, застлал дно плащом и бережно, точно боясь причинить новые страдания, перенес в нее останки матери. Укутал материей хрупкие кости и засыпал их красноватой глиной. Потом встал и вырвал кругом молочай. Принес несколько камней и отметил могильный холмик. Опустился на колени. Зная, что Нисса не услышит, все же тихо позвал:

— Мама!

В голубом небе точкой парил коршун. Зной сгущался в предгрозье.

Раскинув руки, он долго лежал на могиле. Странно, но он почему-то не мог ощутить в себе ненависть. Оживлял в памяти убийц матери, их лица, звуки голосов. Видел ясно кудряшки Муция, его манеру постоянно поправлять волосы и охорашиваться, слышал охрипший голос Тития, но все это вызывало лишь усталую брезгливость. Острая ненависть не рождалась. Все чувства его были приглушены, раздавлены огромной, ни с чем не сравнимой бедой. И вдруг в глубине отчаяния он понял: страшней в жизни уже ничего не будет. Убили его мать. Не злодеи, не изверги. Нет, Титий даже часто бывал добродушным. Убили старую беззащитную женщину из озорства, так, от безделья… Нисса своим горем мешала им спать, и римляне прикололи ее, как, пожалуй, могли бы приколоть лишь больную воющую собаку. Человек и собака для них — одно и то же. Конец. Аридем поднял перепачканное землей лицо. Сел. С Ниссой похоронил он свое детство, похоронил черноглазого, восторженного мальчика, молодого, многострадального раба Аридема…

Царь Аристоник Третий освежил в ручье воспаленное лицо и поправил ремни на доспехах.

* * *

Ир, Кадм и все, кто мог носить оружие, последовали за царем в Антиохию.

Вечером, перед отъездом, Аридем долго беседовал с братьями и сестрами фратрии. В простой комнате, за столом, покрытым домотканой скатертью, собрались гелиоты.

Пергамец сдержанно попросил простить его, что, удрученный собственным горем, он заставил ждать других. У каждого свои потери, но отмщение одно… Нет, не об отмщении отдельным убийцам ведет речь он, а об уничтожении державы насильников и рабства…

— Да, рабства! — Аридем обвел грустным взглядом притихших гелиотов. — Зачем, едва разбив одни цепи, вы уже сами куете себе другие? Как вы встретили меня? Точно я господин, а вы мои рабы! Знайте: в Государстве Солнца не должно быть ни господина, ни добровольного раба! — повысил он голос. — Запомните это.

 

IV

На быстроногом скакуне, в позолоченных доспехах, в ниспадающей на круп лошади алой накидке, весь убранный сияющими драгоценностями, Филипп ехал во главе войска, рядом с Армелаем. Он надеялся, что Армелай забудет наставления Тамор и даст ему больше свободы, но старый полководец ни на шаг не отпускал от себя своего этера.

Филипп не раз просил стратега назначить его в разведку, но Армелай только поводил бровями: его шатер, убранный коврами Персиды, достаточно хорош, чтобы сын Тамор мог беспечально проводить время…

Такая забота угнетала Филиппа, тем более что сам Армелай не знал ни слабости, ни усталости. Утром первым был на ногах, до зари успевал проверить, подкованы ли кони, выданы ли свежие лепешки солдатам, заходил в походную кузницу, заворачивал к кострам, где готовилась пища.

Солдаты любили его за простоту и спартанскую воздержанность. Он ел с ними из одной чашки у походного костра, носил простой льняной хитон, грубошерстный плащ и латы без украшений. Волосы перевязывал узкой темной лентой без камней и золотых узоров. Лишь в дни торжеств его седеющая голова увенчивалась лаврами. В гневе полководец был страшен. Особенно не любил он себялюбцев, обманщиков, трусов, корыстолюбивых торгашей. Храбрецам же прощал многое.

Войско наступало, возиться с пленными было некогда. В непокорных городах все предавалось уничтожению. Иногда побежденные восставали, но с ними расправлялись быстро. Когда Филипп заикался о великодушии, над ним смеялись.

На путях войны милосердие неуместно. Побежденный всегда враг. Надо обезопасить тыл.

На привалах Армелай был вечно занят. Филипп в одиночестве валялся на мягком руне горных коз, терзал кифару и томился от безделья.

Изредка, в свободные вечера, стратег присаживался к своему этеру и просил чем-нибудь порадовать его слух. Кроме нескольких модных песенок, любимых Тамор, Филипп ничего не умел подобрать, но именно они, эти песенки, трогали и умиляли Армелая.

Покончив с дневными трудами, полководец просиживал до зари над верноподданническими донесениями своей божественной возлюбленной, в которых довольно часто воспевал подвиги своего этера. А Филипп мучился: он жаждал этих подвигов, но до сих пор даже в глаза не видел вражьих воинов…

Юноша не понимал Армелая: старый солдат, увенчанный славой, стал галантным поклонником гетеры. И все-таки привязанность к нему полководца порой трогала Филиппа до слез. Сквозь сон он не раз слышал, как Армелай вставал и набрасывал на него свой плащ. Из-под полуприкрытых ресниц Филипп видел, с какой глубокой нежностью смотрит на него этот суровый старый солдат.

 

V

На красно-бурой земле ни маслин, ни лавров. Редкий колючий кустарник. Голые горы, плоские, иссеченные морщинами. Казалось, в песок, оцепенев от зноя, зарылось слоновье стадо. Изредка в пепельно-буром раскаленном безлюдье попадались города-сады, белые дома и густая зелень.

Переходы становились все мучительней: зной, пыль, вечная жажда — солнце, солнце. Ни тени, ни прохлады, ни влажного бриза. Даже ветры, как из печки. Воды не хватало. Филипп залпом выпивал с утра всю порцию. К полудню начинались мучения. Армелай заставлял пить из своей фляжки, пытался смачивать ему виски, темя. Филипп негодующе крутил головой, отъезжал в сторону от верховного стратега.

Одного слова Армелая было бы достаточно, чтобы воды принесли вдоволь, но старый полководец даже для сына Тамор не желал поступиться воинской честью. И Филипп радовался этому: его херсонесский кумир снова достоин был поклонения!

Таксиархи обращались с этером своего вождя с подчеркнутой учтивостью, но дружбы пока никто ему не дарил.

Солдаты же любили Филиппа за приветливость и бескорыстное заступничество. На привалах они делились с ним сладкой джудой, ободряли: скоро откроются горы, там, на горах и в долинах, растут лавры, дубовые рощи, текут буйные речки, а на берегах этих речек можно встретить нагих и полунагих нестроптивых красавиц…

Солдаты подбадривали друг друга, шутили, Филипп же всему верил.

Продвижение войск неожиданно приостановилось. В шатер царя пригласили всех полководцев. Надо было окончательно уточнить план военных действий. Он был прост и вполне выполним. Основными силами прорываться к Египту. На прибрежные провинции — Вифинию, Римскую Азию и Киликию обрушатся войска Тиграна Армянского, отрежут римлянам морские коммуникации. Он же, Митридат, и Пергамец — Аристоник Третий ударят на собранные в кулак римские легионы с севера. Опрокинуть линию римской обороны у Иудеи и — к горным проходам Синая! А там понтийцев ждет Птолемей Авлет, потомок диадохов. Он уже признал владыку Сирии своим братом, законным царем Пергама.

Покрытый пылью дорог, в шатер вошел Армелай.

— Мы ждем тебя, — дружелюбно приветствовал его Митридат.

В совете заседали таксиархи, облеченные властью не менее как над сотней турмов, то есть пятью тысячами всадников. Македонцы и персы-полукровки, они вели свой род от Солнца и Александра. По левую руку от Митридата сидел в белоснежном бурнусе шейх Счастливой Аравии. По правую руку царя ложе пустовало. Армелай занял свое место.

— Солнце, я весь — уши.

— Ушей хватает, лучше порадуй нас разумным словом, — улыбнулся Митридат. Он был в прекрасном настроении.

— Сирия — центр фронта, — начал Армелай. — Что пишет Аридем?

— Я не знаю такого имени, — величественно прервал его Митридат. — Из Антиохии, столицы Сирии, я имею вести от брата моего, царя Аристоника Третьего. Он просит прислать опытных в ратном деле таксиархов в доказательство нашей дружбы. У него шестьдесят тысяч воинов, но они не объединены ни в фаланги копьеносцев, ни в турмы всадников.

— Государь! — вскочил стареющий красавец перс. — Мой род от Дария и Кира. Персида склонилась перед Александром, но перед беглым рабом…

— Кто говорит о беглом рабе? — с гневным изумлением взглянул на дерзкого Митридат. — С тех пор как Рим грозит рабством всему человечеству, свободен лишь тот, кто храбр.

— Государь! — подал голос чернобородый гигант Каллист. — Мы все знаем, что господин Сирии не внук Аристоника.

— Вот как? Вы все знаете? — Митридат насмешливо скривил рот. — Никто не был при своем собственном зачатии. Почему же царь Аристоник Третий должен составлять исключение? — Брови Митридата сдвинулись. — Нам надо набрать сто таксиархов и направить их во главе с легатом к нашему брату царю Аристонику Третьему. Армелай!

Верховный стратег поднялся.

— Царь, я твой раб, но будет ли разумно… бросить войско?

— Совсем неразумно! Поэтому ты пошлешь своего этера. — Митридат расхохотался. — Эти господа боятся уронить свою честь, но сыну гетеры не обидно везти привет сыну рабыни…

Армелай качнулся.

— Царь…

Митридат прервал его:

— От того, что ты потерял голову, блудливая коза не станет ягненком. Ты проводишь меня ко сну. — Царь оперся на плечо своего полководца.

Стратеги и таксиархи вышли. Честь вести вечернюю беседу с царем наедине выпала Армелаю.

— Друг, — Митридат привлек к себе стратега, — мы оба немолоды, зачем же ты срамишь свои седины?

— Царь, где, в какой битве покрыл я себя позором?

— Друг, — Митридат легко опустился на ложе, — ты и я — старые вояки. Я знаю, когда ты вел моих солдат на римские твердыни, ты выбрал тех, кто пьет из ручья, не припав ртом, как зверь, а даже в зной и усталость черпает воду горстью. Зачем же ты на старости лет припал всем сердцем к грязной луже и не можешь оторваться?

Армелай тяжело дышал, но не прерывал Митридата.

— Она очень красива, — мягко продолжал царь, — но ведь это же площадная красотка — Афродита Пандемос. Разве бракосочетанием ты вернешь ей невинность или укротишь ее разврат? Нет, винная бочка хранит свой запах, пока не треснет.

— Ребенок не виноват.

— Твои дети тоже не виноваты, что ты взбесился.

— Царь… — Армелай вздрогнул, но снова взял себя в руки, — я убил для тебя тысячи — пощади… Мой первенец пал в бою за тебя. Оставь мне Филиппа!

— Я твоего мальчишку посылаю не на казнь, а с почетным и вполне безопасным поручением. Он будет вести с нами переписку и поможет Аристонику Третьему — будем так называть царя рабов — обучить войско. А чтобы твой ненаглядный не попался к римлянам, защищай хорошенько подступы к Сирии.

В следующую ночь Филипп выехал в сторону Сирии. Степь лежала бурая и немая. Вдали серебрились певучие барханы. Они плыли, переливаясь в лунном сиянии, и пели. Отряд ехал в молчании.

 

VI

Военный трибун Цинций Руф стянул свои когорты к побережью. Он надеялся отсидеться здесь до подхода из Рима подкреплений. Но Митридат действовал решительно, и вскоре армия римлян оказалась в мешке.

Цинций не обманывал себя. Он знал, чем это грозит: его воины обречены на гибель и им остается лишь подороже продать свои жизни. За каждую римскую голову должны слететь по крайней мере три-четыре варварские башки!

Три-четыре… А если так, то… никогда не надо терять мужества! Между триариями легиона еще немало служило ветеранов Мария, разгромивших кимвров, они-то знали, как мечом прокладывать путь через орды варваров…

— Тогда пострашнее было, — подбадривал Титий приунывшего Муция. — Их не счесть, а нас два легиона, и — ничего! Всех зверюг перекрошили. А зверюги во какие были! — Он вытягивался и поднимал руки. — У нас служил в центурии Мальвиний, по прозвищу Длинный, а и то пленному кимвру едва до плеча доставал. Вот с какими великанами бились в побеждали, а здешней скотинке далеко до тех. Могучие и яростные были…

Муций молчал. Страдальческая гримаса не покидала его рта.

— Ну, ну чего хныкать? — вздыхал Титий. — Наше дело такое. Или мы их, или они нас.

— Хорошо тебе, — тихо оправдывался Муций. — Двадцать лет провоевал, а мне и не дожить до двадцати.

Цинций Руф не принял военных послов Митридата.

— Воины Рима, — высокомерно ответил он, — не понимают восточной тарабарщины. Будем разговаривать мечами.

Такой ответ вызвал улыбку у царя Понта. Он тут же приказал первыми на вражеский лагерь двинуть ионийских греков — ионийцы испытали римское владычество, и в их натиске в воинском мастерстве Митридат был уверен. Бой разыгрался на равнине и был скоротечен.

Ни умелое построение, ни отчаянная храбрость обреченных на гибель, ни стойкость и боевой опыт ветеранов — ничто не помогло квиритам. Поражение римлян было полное.

Еще реял над палаткой Цинция серебряный орел, еще слышались подбадривающие выкрики центурионов, а сражаться уже было некому — из шести тысяч легионеров в живых осталось не более трех сотен.

Титий оглянулся, на минуту оцепенел и, не выпуская из рук меча, неожиданно за пояс притянул к себе друга, крепко поцеловал его в губы и прежде, чем Муций успел вскрикнуть, отрывистым ударом снес ему голову. Отступил на несколько шагов, вынул нож и так же хладнокровно сунул его себе под ключицу.

Видевший это центурион срывающимся голосом доложил:

— Триарии убивают новобранцев и кончают с собой.

Цинций Руф зябко повел плечами.

На линии боя забелело знамя парламентера. Чтя мужество противника, Митридат вторично предлагал сдачу.

Цинций позвал пращника и показал глазами на белый флаг.

— Ответь варвару!

И тотчас же град камней посыпался на голову флагодержателя.

Подтвердив приказ держаться до последнего, Цинций быстро выкопал ямку, ткнул в нее меч острием кверху и старательно утоптал вокруг землю.

Он следил за битвой даже пронзенный, лежа на земле, с оскаленным ртом, с широко открытыми мертвыми глазами.

Разгром легиона Цинция Руфа развеял легенду о непобедимости Рима. Освободясь от цепенящего страха, города Ионии и Киликии беспощадной резней отпраздновали победу Митридата; снова, как и в первую войну, везде убивали италиков — никогда не воевавших ремесленников, купцов, врачей, риторов, давно осевших и вместе со своими семьями прижившихся в Малой Азии, — пощады не знали ни женщины, ни старики, ни дети…

Митридат не унимал кровавой расправы.

— Ни боги, ни люди не вправе препятствовать священной мести, и если с преступными гибнут безвинные, на то воля Мойр, грозных богинь Судьбы, — говорил он приближенным. — Я повинуюсь тем, перед которыми трепещут Олимп и Тартар…

Не убивали лишь публиканов, сборщиков податей. Согласно личному приказу царя их сбивали в толпы и гнали в лагерь, к его шатру.

— Вы жаждали золота? — выходил к ним навстречу Митридат. — Я дам его вам!

Степные кочевники в специально сооруженной печи зажигали огонь. Багровые отблески играли на латах и диадеме царя. Он приказывал бросать в тигли лучшие самородки из своих сокровищниц. Мягкий металл быстро плавился и излучал мерцающее сияние.

Связанному сборщику податей, как строптивому коню, закидывали голову, зажимали ноздри, и в судорожно раскрытый рот палач вливал расплавленное золото.

Глаза Митридата блестели зло и насмешливо.

— Наконец я насытил римскую глотку!

«Насытил? Надолго ли? И те ли глотки, которые жаждали золота?» — Митридат брал в руки окровавленные головы и дико оглядывался — даже палачи боялись встретиться с его глазами.

 

Глава вторая

Гелиоты

 

I

Антиохия раскинулась в ложбине. Пирамидальные тополя и тенистые грабы осеняли оросительные каналы. На широких улицах — ни черных глашатаев, ни колесниц, ни подвижных розовых узорных шатрообразных носилок, которые обычно во всех других городах покоились на плечах невольников. В толпе прохожих встречались женщины в кубовых покрывалах, с корзинами на головах, мужчины в домотканых хитонах, воины в простых латах и шлемах, обернутых тюрбанами. Они неодобрительно провожали глазами кавалькаду блестящих всадников. Филипп безуспешно пытался прикрыть плащом золото своих доспехов. Он почувствовал: роскошь в Антиохии воспринимается всеми как вызов. Может быть, их принимают за телохранителей Анастазии? Он оглянулся на ехавший за ним сомкнутым строем отряд таксиархов и пришпорил коня — показался дворец царя Сирии.

Спешившись и отряхнув себя от дорожной пыли, посланец Митридата тотчас же попросил встречи с Аристоником Третьим. Его ввели в тронный зал.

Филипп огляделся: высокие округлые своды, плавные линии арок; на серебристо-розовых и бирюзовых эмалях водоема журчал фонтан. Гладкие стены сверху донизу были украшены письменами и рисунками. Тут изображались подвиги Нина, супруга Семирамиды: полуптица-полуконь с мудрым человечьим лицом, он парил в выси, а Семирамида, вся скрытая в цветке, с телом, похожим на стебель, тянулась к своему божественному супругу.

Дальше Филипп увидел основание Вавилона, победу мощных чернобородых, красно-смуглых мужей над бледнолицыми иудеями и желтокожими египтянами. Побежденные едва достигали колен победителей. Филипп усмехнулся: не так уж ошибся наивный художник, но тут же прогнал с лица усмешку — из глубины портала к нему шло несколько мужей в белых хитонах.

— Прости, желанный гость, мне только что доложили, что ты прибыл, — сказал первый, останавливаясь и протягивая Филиппу руку.

Владыка Сирии! Филипп растерялся и сунул в протянутую руку верительные грамоты.

Он никак не ожидал такого приема. Весь путь готовился вступительной речи, жаждал этой минуты, а тут… стоявший перед ним молодой, худощавый, широкий в кости, по-видимому, очень сильный и ловкий человек — царь Сирии! — казалось, и не собирался подходить к трону. Он быстро пробежал глазами верительные листы, поправил на черных жестких волосах золотую ленту, единственный признак высокого сана, и неожиданно, шагнув вперед, полуобнял Филиппа.

— Я благодарен брату моему Понтийцу за помощь, — заговорил он грудным мягким голосом, который, как ни странно, очень шел к его строгому, даже чуть-чуть суровому облику. — Я очень благодарен и тебе, юноша. С тобой приехало сто таксиархов? Ты — легат?

Филипп сухо подтвердил. Нет, все-таки не такого он ждал приема. «Что написать царю?» — подумал он.

— Я думаю, Митридат прав, — продолжал между тем владыка Сирии, — соединение наших сил необходимо. Я с радостью ставлю себя и своих воинов под его высокое начало. Большую часть моих людей я брошу на помощь Митридату в Вифинии. На аравийских и иудейских путях пусть справляется сам. У вас в ставке гостит шейх Счастливой Аравии? — прервал он свою речь.

Филипп молчал. Пергамец чуть заметно сдвинул брови.

— Я же знаю…

— Гостит, — ответил Филипп.

— И он всем говорит, что царь Сирии — беглый раб?

Филипп покраснел и совсем смешался.

— Я напишу пославшему меня к тебе обо всем, что ты изволил мне поведать, — вместо ответа произнес он напыщенным заученным тоном.

— Не надо обо всем писать, — улыбнулся вдруг Аридем, взглянув на алые сафьяновые сапожки посла, отороченные дорогими камнями. — Приведи себя в порядок, а завтра утром я приму тебя снова. — Он хлопнул в ладоши и поручил понтийского легата своим этерам.

— А мне надеть нечего, — не замечая насмешки, растерянно объяснил посол.

Аридем сел на ларь.

— Не обижайся, — он поиграл браслетом, — но эти безделушки вызывают ненависть у моих людей.

— Ты прав! Не стоит их раздражать! Бывшие рабы всегда завистливы.

— Ошибаешься, гость! Просто они знают, ценой каких страданий создаются эти вещицы.

— Зато они так красивы! — возразил Филипп. — А все красивое… Я слышал, ты у себя даже театр запретил?

— Нет, я пока отменил зрелище.

— Ты враг Музам?

— Я не враг прекрасного, но для меня оно не в любовных приключениях богов.

Заметив, что юноша стоит все еще полуодетым, Аридем попросил не стесняться и продолжать облачение.

— Царь, я уже пояснил тебе: мне нечего надеть.

Аридем расхохотался и велел принести льняной хитон.

— В нем ты будешь похож на скромного эфеба, — довольно проговорил он, — ненужная роскошь оскорбляет голодных, еще не забывших страдания братьев. Это не зависть, как ты заметил, а чувство нравственной пристойности. Ты слышал о Государстве Солнца?

— Нет, государь.

— Завтра ты увидишь Государство Солнца.

Аридем дружески улыбнулся и вышел. Филипп, проводив его глазами, глубоко задумался.

 

II

На бледно-сером небе розовела заря. Ночи в пустыне холодные, и на восходе свежесть пронизывает. Посланец Митридата, поеживаясь, кутался в плащ. Он шел вслед за Аридемом. Удивленный, что их никто не сопровождает, Филипп окидывал взглядом пустынные поля. И зачем потребовалась царю эта странная прогулка? При неожиданном нападении тайная охрана не поспеет на выручку. Рука его невольно опускалась на рукоять меча.

Аридем шел крупным шагом привычного пешехода. Вдали уже белел воинский стан. Солнце поднялось, и сразу стало жарко. Дорога пылила. Филипп начал уставать.

— Сейчас ты увидишь моих воинов, — проговорил, сдерживая шаг, Аридем, — я прошу тебя, будь снисходителен к ним.

Филипп ответил ничего не значащей любезностью. Аридем вздохнул.

— Если бы ты узнал их близко, ты не был бы так высокомерен.

У входа в стан гелиотов их остановил часовой в тюрбане. Филипп подметил неправильность в укреплениях лагеря, в расстановке шатров, но промолчал.

В самом стане его поразило смешение воинов разных возрастов и племен. Здесь были подростки лет пятнадцати-шестнадцати и старые, уже седые, сгорбленные люди. Воинов обычного служилого возраста встречалось мало.

Среди красно-бронзовых сирийцев мелькали чернокожие эфиопы, желтоликие египтяне, золотисто-смуглые финикийцы и пергамцы, белые тела эллинов и армян. Филипп заметил даже несколько италиков. Он узнал их по характерному блеску глаз и певучему говору. Аридем, все время наблюдавший за ним, подтвердил его догадку.

— Да, это италики, но они борются за свободу, — сказал он и добавил: — Мои друзья — храбрые воины!

«Это пока не войско», — подумал Филипп, но вслух выразил восхищение:

— Внушительное зрелище, государь! Я желал бы узнать их в деле. Прикажи провести примерный бой.

Аридем подал знак. Бородатые и загорелые начальники отрядов один за другим подбежали к палатке.

— Расскажи им, чего ты хочешь, — сказал Пергамец.

Филипп принялся растолковывать сирийцам, что бы он желал увидеть на поле боя. Они почтительно вслушивались в его голос, но качали головами, плохо понимая вычурную речь. Наконец вожди повстанцев уразумели, чего добивается от них легат солнцеликого Митридата, и живо рассыпались по отрядам.

Заиграли трубы. Разноплеменное войско пришло в движение. Филипп изумился стремительности, с которой оно развертывалось для атаки. Однако учение проходило плохо, вразброд. Не было собранности и четкости строя, которые наблюдал он у ветеранов Армелая и легионеров Люция.

— Они опрокинули гвардию Анастазии и уничтожили два римских легиона, — напомнил ему Аридем.

— Царь, в таком виде они никуда не годятся.

— Они храбро сражались.

— В уличных стычках и засадах, — возразил Филипп, — но при первом крупном сражении они будут разбиты. Необходимо поскорей привести их в порядок.

— Об этом я и прошу тебя, — сдержанно ответил Аридем.

— Для этого я и приехал, государь, — с достоинством отозвался Филипп. — Прежде всего воинов следует разделить на роды оружия: копьеносцы, лучники, тяжело вооруженные гоплиты, конники. Этим пусть займутся твои полководцы. А потом мы начнем разбивку пехотинцев на лохи и всадников на илы. Наши таксиархи помогут.

Назад возвращались верхом. Солнце палило. По обеим сторонам дороги полуголые, согнувшиеся крестьяне мотыгами возделывали посевы.

Наконец мелькнула зелень Антиохии. От городских водоемов пахнуло свежестью. По улице ехали шагом. К Аридему подходили мужчины и женщины. Они говорили по-сирийски. Жаловались, излагали свои нужды. Аридем внимательно выслушивал и коротко отвечал. Филипп не понимал слов, но видел: просители уходят успокоенными. Он долго не мог забыть лицо немолодой измученной женщины. Она схватила руку Аридема и благодарно припала к ней губами. Аридем смутился. Филипп удивленно поглядел на него. Царей не смущает лобызание ног, не то что рук. Уж слишком прост владыка Сирии. Пожалуй, правду говорят: не внук он Аристоника. Но тут же устыдился своей мысли.

— Бедная… — услышал он скорбный голос своего спутника. — У нее два сына в рабстве в Вифинии. Я обещал их выкупить. Муж ее убит при штурме дворца. Много горя на земле, благородный гость! Как помочь всем людям?

Они проезжали базаром. Обширный рынок Антиохии пустовал. Кое-где, за широкими мраморными столами, женщины с обветренными красными лицами крестьянок продавали плоды. У хлебной лавки толпился народ. Там была давка. Слышались крики. Из глубины лавки несколько сирийцев тащили высокого полного мужчину. Толстяк героически защищался:

— Ложь, клевета!

Его выволокли. Крупный, грузный, он выглядел до смешного беспомощно. Черные худые женщины яростно вцепились в его кудри.

— Злодей, ты хотел отравить наших детей!

Полетели камни.

— Пощадите, — вопил избиваемый, — ложь!

Аридем стегнул коня и, перескочив через узкий придорожный канал, очутился в самой свалке. Толпа раздалась. Перепачканный в муке, с разбитым лицом, толстяк поднялся. Филипп вскрикнул:

— Бупал!

— Ты его знаешь? — живо спросил Аридем.

— По школе. С тех пор я его не видел.

— В чем тебя обвиняет народ? — обратился Аридем к Бупалу.

— Государь! Солнце Сирии! — Бупал повалился ему в ноги. — Они говорят, что я хотел отравить их…

— Почему говорят? — строго спросил Аридем.

— Он подмешивал в муку мел! — выкрикнула худая женщина.

— Он продавал дороже, чем ты велел, — добавил рыжебородый мужчина в заплатанном хитоне, — он забирал у этих несчастных все, что они имели, а взамен награждал их отрубями и мелом!

— Солнце, клевещут! — Бупал воздел к небу руки. — Клянусь Гермесом.

Кто-то подал Аридему в шлеме то, что называлось мукой. Аридем попробовал.

— Ты обманывал народ, — сурово отрезал он, — народ тебя судит.

Аридем взялся за поводья. Рыжебородый ударом кулака сбил Бупала.

— Государь! — закричал Филипп. — Я не могу видеть, как казнят эллина. Ради нашей дружбы…

— Обманщик, торгаш и ростовщик — не эллин. Он помогает Риму.

Филипп схватил лошадь Аридема под уздцы.

— Я умоляю тебя, подари мне этого несчастного.

— Я попрошу у народа! Люди! — крикнул Аридем. — Наш гость, земляк провинившегося, во имя родных богов просит пощадить несчастного.

Толпа затихла. Бупал, тяжело хрипя, поднялся с колен. Толпа молчала. Бупал сделал шаг к всадникам. Его не тронули. Он рванулся вперед и припал к стремени Филиппа.

 

III

— Где волчонок? Сестра, я тебя спрашиваю, где волчонок?

— Девочка пошла за водой.

— Не за водой, а на свидание! Она же обула туфельки с бубенчиками! Ты плохо смотришь за дочкой, сестра!

— Господин мой…

— Я не господин. Я твой раб! До пятого десятка дожил, а все еще не женат! Не на что жену купить! Живу без ласки, без присмотра!

— Господин мой, — робко повторила Айли, — разве мои руки не служат тебе? Разве я о тебе не забочусь?

— День и ночь я тружусь у горна, чтоб прокормить тебя и маленького волка! А что не съест маленький волк, забирают большие волки! Потаскушка Анастазия ради своих любовников-римлян всех разорила! А теперь Пергамец для своих солдат последнее выкачивает. Разве иноземец будет щадить чужой народ? Подати! Налоги! То на починку дорог, то на кормлении посла, то на разбивку царского сада. — Абис ожесточенно сплюнул. — Зачем пускаешь дочь часами стоять у колодца с этим Ютурном, а? Знаешь ведь, из волчьего племени он! Сладко поет, а тебе потом дитя баюкать! Или забыла, как честные жены сбежались, чтобы побить тебя каменьями!

Айли опустила голову.

— Отец с матерью отказались от тебя, а я, безденежный юнец, взял тебя, больную, и на плечах понес в Антиохию! — Абис выпрямился, потряс в воздухе молоточком, которым набивал узоры на лежащем перед ним панцире. — А теперь мой дом не последний, знаешь ведь…

Он с гордостью оглянулся. Низкая, широкая тахта, убранная нарядными подушечками, красовалась между двух ниш. Над тахтой полыхал всеми цветами радуги яркий ковер, увешанный отборным оружием: гибкими блестящими клинками с бирюзовыми рукоятями, с надписями на лезвиях, исполненными витой чернью, дорогие панцири, кольчуги в бронзовой и золотой насечке. На маленьких столиках, приютившихся в нишах, — изваяния крылатых собачек — куршей, щенков орлицы и божественного Пса Сириуса. Пусть забывшие совесть вельможи чтут бесстыдных греческих богов, а Сирию пахарей и бедного городского люда оберегают только родные боги — курши!

— Трудом и терпением достиг всего, сестра! И волчонок, смею сказать, одет не хуже других девиц. Кто на гулянии скажет, что наша Шефике — сирота, племянница простого оружейника? И я не хочу, чтобы волк снова осквернил мой дом!

— Он же не легионер, — тихо возразила Айли. — Он воин царя Аристоника.

— Что волк, что Пергамец! Все они — те, что шатаются по чужим странам, — разбойники! Пойду пригоню волчонка. Давай скорей палку! Где моя палка, тебя спрашиваю?

— Чего ты расходился, сосед? И зачем тебе понадобилась палка? — несколько ремесленников, с шумом сбрасывая у порога обувь, вошли в дом Абиса. — С кем это ты воюешь?

— Ах, друзья, женщины доведут! Трижды блажен тот, кто не женат и не имеет сестер!

Айли, прикрыв лицо узорным платочком, быстро расстелила посреди комнаты алое покрывало, подкинула хворосту в очаг и принялась готовить угощение. Ее тугие кусочки теста, варенные в курдючном сале, слыли самыми вкусными по всей кузнечной слободке. Пусть мужчины толкуют о делах! Ее дело попотчевать гостей-на славу!

Зоркий глаз Айли подметил среди посетителей не только соседей, оружейников и медников, но и ткачей, и даже двух башмачников, пришедших в дом Абиса с другого конца Антиохии.

Мужчины толковали о чем-то возбужденно, но не гневно. Наоборот, гости радовались. Молодой длиннорукий ткач громко рассказывал:

— Указ царя Аристоника Третьего глашатаи читали на базарной площади в торговый день, чтобы приезжие люди могли разнести весть по всей Сирии.

— И что же в этом указе? — Абис вскинул голову.

— А вот что, — ткач торжественно поднял руку. — Первое: все, кто трудится сам или со своей семьей, освобождаются от налогов, податей и других денежных поборов на два года. Второе: запрещается держать свыше десяти работников, а работники в дозволенном количестве приравниваются к сыновьям хозяина и после его смерти получают долю наследства, равную с детьми покойного.

— Теперь каждый сам себе господин! — воскликнул молодой ткач.

— Много доброго сделал Пергамец для нас, — внушительно проговорил седобородый старейшина оружейников. — А ты, Абис, хулил его!

— Я не хулил, я только говорил; жаль, что опять чужеземец! Будь он сириец, больше б веры было, а сделал он для нас немало. Шутка сказать, на два года подати отменили! — Абис развязал пояс и достал деньгу. — На, друг!

Он протянул молодому ткачу монету. На ней были вычеканены с одной стороны олень — герб Сирии, с другой — профиль царя Аристоника Третьего.

— Ты тут самый молодой. Сходи-ка к соседу Шакиру за добрым вином! Отныне эти деньги не станут уплывать в бездонный карман сборщика податей, а будут приносить в наши дома жирного барашка, пшеничные лепешки да сладкое винцо! — Абис, смеясь, подкинул монетку. — А! Ну, что ты скажешь? Кто такой Аристоник Третий — робкий олень или царь?

Монетка, зазвенев, упала на стол.

— Царь! — обрадованно закричал молодой ткач. — Погляди, Абис, упала царской стороной!

На бронзовом поле монетки четко вырисовывалась немного запрокинутая вверх голова Аристоника Третьего в легком македонском шлеме.

— Царь Пергама Аристоник Третий, — с трудом разобрал надпись старейшина.

— Плохо, что на сирийских деньгах слова греческие, — вздохнул Абис, — зато денежки, по милости царя Аристоника, наши! Много уже сделал он для нас. И еще больше сделает…

— Если не свернут ему шею, — выразительно поджал губы молчавший до сих пор ковровщик.

— А чтобы такие, как ты, не свернули нашему царю шею, — Абис гневно повысил голос, — мы сами снимем с таких, как ты, головы! Какой вред нанес тебе царь Аристоник, что ты каркаешь на него, как ворон?

Ковровщик печально хмыкнул:

— Какой вред? Прогнали царей-сирийцев — и ни одного ковра не могу продать.

Сапожник согласился с ним:

— Хороший товар редко берут.

— Может быть, ты свои шлепанцы с гнилой подошвой называешь хорошим товаром? — усмехнулся старый оружейник. — А вот мой товар, добрые клинки и панцири, с руками хватают!

— Довольно мы ковали мечи, чтобы ими рубили наши же головы. — Абис встал и воздел руки. — Друзья! Выкуем меч и для нашего защитника! Панцирь изготовлю я!

— Я выкую меч! — Высокий юноша вдохновенно взмахнул рукой, точно разя воображаемого противника еще не созданным оружием.

— Не забудь и поножи, и налокотники, и кованый пояс! — заботливо вставил Абис.

— Каждый внесет свою лепту, — старейшина поднялся и, прощаясь, крепко сжал обеими руками руку Абиса. — Я рад, что ты с нами!

После ухода гостей Айли, убрав недоеденное кушанье, свернула алое покрывало и разостлала скромную, сурового холста скатерку, на которую поставила мисочку с чечевицей.

— Где волчонок? — уже совсем миролюбиво спросил Абис, опуская ложку в ароматную похлебку.

В глубине комнаты шевельнулся занавес, и стройная девочка лет пятнадцати скользнула вдоль стены.

— Дядя, я давно дома!

— Хм, — Абис поднес ложку ко рту, — значит, ты слышала, о чем толковали мастера?

— Да, дядя, я поняла: царь Аристоник Третий великодушен и мудр. Теперь, по его воле, легионеры-италики могут жениться на наших девушках!

— О боги! — Абис расхохотался. — И это все, что ты запомнила из деяний царя Аристоника! — Внезапно насупившись, он отрезал:

— Выбрось из головы! Волка тебе не видать!

 

IV

Филипп научился работать. Он вставал до зари. Дни проходили в трудах: формирование отрядов, обучение солдат, разъезды с царем по пригородным селам. Он старался вникать в жизнь сирийцев, научился понимать их язык и немного объясняться. Ему уже не казались ничтожными заботы о качестве муки на городском базаре и судьба сыновей нищей старухи.

По вечерам он писал восторженные донесения Митридату. Письма к Армелаю вкладывал в официальные отчеты. Армелай отвечал длинными ласковыми посланиями. Подробно объяснял Филиппу, как испытать воина, еще не бывшего в бою, приучить его к строю, лишениям и тяжестям походной жизни.

Обучать военному искусству разношерстную массу повстанцев было нелегко. Филипп приблизил к себе молодого италика Ютурна. Они были ровесники, но за спиной Ютурна лежало немало пройденных путей. Его отца, участника восстания самнитов, распяли на Аппиевой дороге. В Италии у Ютурна остались мать и маленькая сестренка. Он ничего не знал о них.

Письма и почтовые голуби существовали не для рабов.

Три года назад за непокорный нрав хозяин продал Ютурна в Египет. В Александрии на рынке рабов юноша попал в руки владельца нубийских алмазных копей. Работал под землей. Это был сущий ад: вечная духота, острая, ранящая пыль. За полгода он ни разу не видел солнца. Чтоб рабы не убежали, их никогда не расковывали. Кандалы натирали раны. В ранах копошились маленькие белые черви. Человек в конце концов пожирался ими заживо…

Ютурну удалось бежать: он был очень силен — гнул на груди железные брусья. Услыхав, что царь Аристоник Третий освобождает рабов, он пробрался в Сирию.

Несмотря на перенесенные невзгоды, Ютурн не озлобился, всегда бывал приветлив и весел. Филиппа он запомнил с первого раза. Ему понравилось, что понтийский легат чисто говорит по-римски и не кичится своим высоким званием. Их знакомство началось довольно необычно. Воины отдыхали. Филипп прилег на пригорок.

— Господин, — молодой синеглазый силач просительно вытянул к нему руки, — я слышал, ты говорил по-римски…

— А ты из Италии? — привстал Филипп и улыбнулся: ему было приятно смотреть на синеглазого красавца воина.

— Да, господин. Мое имя Ютурн. Я самнит. Я один тут. Есть италики, но они все латиняне или вольски. А самнитов нет, — он вынул из-за пояса таблички, покрытые воском, костяную палочку. — Напиши мне письмо, добрый господин!

— Кому?

— Господин, — смущенно проговорил Ютурн. — Ты молод, как и я. Есть одна девушка… Она живет в предместье. Дочь римского солдата и здешней женщины. Я ее люблю. Напиши ей стихами, господин.

Сын Тамор едва сдержался от смеха. Он тут же начертал на табличке галантные стишки о розах и звездах, о звездных глазах и сердечных муках. Молодому самниту затрепанный мадригал показался перлом. Ютурн медленно, по складам перечитал его и с восхищением повторял:

— Все так, все так, как у меня, господин! Спасибо, я никогда не забуду тебя.

На маневрах Ютурн был переводчиком и неизменным этером легата. Ловкий, быстрый, он умело командовал своими воинами и не хуже понтийских таксиархов владел мечом. Филипп решил просить царя назначить Ютурна начальником когорты из трехсот воинов.

Поклонник римского военного искусства, он формировал отряды на италийский лад. Дело шло успешно. Мелькали дни, и буйные ватаги становились железными когортами.

Помня, как его самого обучали, Филипп устраивал ночные сборы. При свете факелов ржание коней, звуки боевых труб придавали гелиотам особую воинственность.

Восход встречали в поле. С первыми лучами склоняли оружие и славили Солнце Непобедимое. Пока шло моление, Филипп стоял на холме и задумчиво глядел вдаль. Он с каждым днем все больше и больше привязывался к этим храбрым простодушным людям. Господа не считают их равными, а разве чистокровные эллины — Алкей, Полидевк, Иренион — считали его равным себе? Даже в Понтийском царстве, где людей не делили на эллинов и варваров, где сам Митридат в глазах греков являлся варваром Востока, — даже там Филипп не был равен своим сверстникам. Сын гетеры, он должен был постоянно помнить позор своей матери и быть благодарным, если его в глаза не назовут незаконнорожденным. Незаконнорожденный? А почему? Разве боги не благословляют любое зачатие?

— Они слишком долго молятся, — подъехавший Аридем нагнул голову. — Боги услышали молитву. Пора…

Филипп не сразу вышел из задумчивости.

— Ах да, государь, ты прав: пора! — повторил он и подал знак. Воины быстро построились по когортам.

— У меня до сих пор нет ни одной фаланги, — пригибаясь в седле, вздохнул Аридем.

— А ты уверен, государь, что фаланга нам нужна? — спросил Филипп.

— Фаланга непобедима! — уверенно бросил Пергамец.

— Была когда-то! Фаланга с ее сарисами на шесть рядов хороша против плохо обученной восточной конницы. Но римские легионеры при первом же натиске врежутся в нее и опрокинут. Фаланга неповоротлива, государь!

— Так думает Армелай? — спросил Аридем.

— Так думают римляне, государь, — Филипп глядел ему прямо в глаза. — Они проверили это. Под Пидной царь македонский Персей со всеми своими непобедимыми фалангами был наголову разбит легионами Рима. Аристоник Пергамский тоже против римлян выставлял фалангу — и он… «Если владыка Сирии действительно внук Аристоника Пергамского, он не снесет этого намека, хоть бровью дрогнет», — подумал сын Тамор. Но Пергамец спокойно ответил:

— Ты прав: что проверено жизнью, то бесспорно. Расскажи об этом моим полководцам.

Однако сирийские военачальники и понтийские таксиархи, собравшиеся вокруг Филиппа, не сразу согласились с его доводами против фаланги.

— Ты преувеличиваешь неуязвимость римлян, — возразил Тирезий, старый раб с покалеченной на галерах ногой, — насильник не может быть непобедимым.

— Однако римлян еще никто не называл трусами! — выкрикнул Ютурн. — Уже сто лет римские легионы непобедимы!

Аридем живо обернулся.

— Это мой этер, — извинился Филипп. — Он повторил мои слова: Рим можно ненавидеть, но учиться у него нужно.

— Все равно, — внушительно заметил Аридем, — когда старик говорит, юноша внемлет.

— Он не знает наших обычаев… Он самнит.

— А сражается против Рима? — поддел Тирезий.

— Я ненавижу рабство, — Ютурн блеснул ярко-синими глазами, — но мою родину я не позволю унижать.

— Успокойтесь, друзья, — Аридем положил на плечо Ютурна руку. — Учись уважать старших. А ты, Тирезий, не оскорбляй родных богов твоих товарищей.

Приступили к учениям.

Тирезий некоторое время шел рядом с Филиппом.

— Я грек, как и ты, — глухо сказал искалеченный воин, — и ненавижу римских волков. Я родился в Афинах и всю жизнь был рабом. Целыми днями я дробил белый мрамор для своего хозяина и шлифовал для него плиты — он был искусным зодчим. Каменная пыль слепила меня. Зубы мои выкрошились до времени… Но, придя домой, я знал отраду. У меня была жена, малютки — хозяин не мешал нам жить. Пришли римские солдаты. Зодчего убили. Дом, где я родился и вырос, сожгли. Мои дочери, все трое, отданы на торг позора. Моя жена умерла в римских эргастулах. Там работают от зари до зари, а ночи проводят в сарае под замком. Воды и хлеба дают столько, сколько найдет нужным надсмотрщик — вилик. Я убил вилика, замучившего мою жену, и был заточен в трюме биремы. — Тирезий откинул капюшон плаща. Лысую розовую голову пересекал узкий белый шрам. — Мне трудно любить римлян, — повторил он.

 

V

После купания тело испытывало приятную истому. Не хотелось ни двигаться, ни думать.

Аридем лежал в траве и лениво следил за Филиппом, пытавшимся сорвать с дерева глянцевитый лист магнолии. Он вытягивался, становился на цыпочки и, наконец, прыгнув, добыл желаемый трофей. Лег рядом, достал из-за пояса костяную палочку и начал чертить на легком восковом налете листочка какие-то письмена.

— Что ты делаешь? — улыбнулся Аридем.

— У понтийцев обычай: на этих листьях пишут дорогое имя и отсылают любимой. — Филипп смущенно потрогал края листочка. — У меня сейчас нет любимой, но матери будет приятно мое внимание.

— Ты у нее один?

— Один…

— Бедная старушка! — с неожиданной ласковостью проговорил Аридем.

Филипп рассмеялся:

— Моя мать не захотела бы услышать этих слов…

— Она — молода? И отец у тебя еще жив?

— Жив, — нехотя отозвался Филипп. — Не знаю…

— Он покинул твою мать? — все с тем же участием продолжал расспрашивать Аридем.

Филипп вызывающе вскинул голову:

— Моя мать не из тех женщин, которых бросают. Она сама любого бросит. Она отвергла любовь самого Митридата! Как щенка выгнала из своей спальни!

— Честных и добродетельных женщин боятся даже цари, — одобрительно улыбнулся Аридем.

— Она красивая, а это гораздо важнее, — веско возразил Филипп, доставая платочек и бережно завертывая в него лист магнолии. — Добродетельны только те, которых никто не желает. Разве я не прав, государь?

Брови Аридема удивленно взметнулись.

— Ты еще мальчишка, а уже перестал понимать, что похвально, а что постыдно.

— Постыдно обидеть слабого, предать друга, присвоить чужое, а восхищаться красивой женщиной не постыдно! — горячо возразил Филипп.

Разговор неожиданно прервался. В глубине сада послышались голоса и бряцание оружия. Подошедший часовой доложил, что мастера Антиохии просят допустить их поклониться Солнцу Сирии…

Аридем встал.

— Веди их.

В темных доспехах, спокойные и суровые, на главной дворцовой дорожке показались оружейники Антиохии. Они шли в сопровождении воинов и царских этеров. Впереди — старейшина. Он нес на подушке шлем. За ним, прикрывшись сияющим панцирем и щитом, на котором горный олень — джейран Сирии вздымал на рога худую волчицу Италии с разверстой пастью, немного боком, но важно и торжественно двигался Абис. Третьим с обнаженным, увитым миртами мечом следовал гордый оказанным ему доверием молодой оружейник. Шествие замыкали подмастерья, несущие поножи, налокотники и кованый пояс.

— Я не желаю тебе, владыка, лавров, обагренных неповинной кровью, — произнес юноша, протягивая царю меч. — Я увенчал твое оружие миртами. Ты — защитник бедных!

Аридем взял меч.

— Спасибо. Прекрасный клинок! И слова хорошие ты вырезал: «Свобода или смерть».

— Вся Сирия повторяет эти слова, Солнце! Я умею не только ковать, но и знаю, для кого кую, — отозвался молодой оружейник.

— Свобода или смерть! — Аридем повернулся к своим этерам. — Это — наш жребий.

— Лучше смерть в бою, — отозвался Тирезий, — чем крест или заточение в трюме биремы.

— А еще лучше победа в бою! — поправил его Аридем. — Препояшь меня, друг! — передал он меч Филиппу.

Тот, преклонив колено, с готовностью приступая к обряду.

Вдруг из толпы подмастерьев кто-то метнулся:

— Солнце! Прикажи моим родным не делать меня несчастной!

Молоденькая девушка, вся трепеща, бросилась к ногам Аридема.

— А разве есть на свете отец и мать, что хотят видеть своего ребенка несчастным? — быстро наклонился он и поднял с земли девушку. — Успокойся, дитя!

— Разреши мне выйти замуж за твоего полководца Ютурна! Мы любим друг друга!

Шефике подняла чуть тронутое розовым загаром личико, полыхнула в сторону синим отчаявшимся взглядом и попыталась снова упасть к ногам царя.

— А я и не знал, что Ютурн уже полководец. Позвать сюда негодника!

Ютурн, упорно глядя в землю, остановился в нескольких шагах от вождя гелиотов и отдал военный салют.

— Каким отрядом ты командуешь? — осведомился Аридем, поворачивая к нему девушку. Самнит молчал. — Или она солгала? Ты… не военачальник? — Аридем с нежностью коснулся волос девушки. — Отвечай. Она краснеет.

Ютурн, не поднимая головы, сердито сопел.

— Женщины бестолковы, государь, — наконец разомкнул он рот. — Я ей только сказал, что понтийский легат… обещал, а она…

Аридем повернулся к Филиппу.

— Обещание надо держать! Ютурн назначается таксиархом, — и легонько толкнул к нему девушку. — Бери свою невесту! Славному воину никто не откажет в счастье.

Ютурн и улыбался и хмурился, обнимая прильнувшую к нему Шефике.

— Свадьба после победы, государь! — взволнованно проговорил он и повернулся к Абису. — Дядя…

Старый оружейник безнадежно махнул рукой. Аудиенция закончилась. Филипп осторожно расстегивал ремни на панцире царя. Аридем прислонился к старой магнолии. Дерево цвело, и гигантские белые цветы одурманивающе пахли.

— Знаешь что, — услышал Филипп, голос Аридема звучал непривычно взволнованно, — глядя на эту девушку, я пожалел, что юность моя прошла бесследно.

Филипп удивился:

— Ты же еще молод, государь!

— Страдания старят сердце больше, чем годы, гораздо больше, — грустно проговорил Аридем.

 

VI

Вечером он задержал Филиппа:

— Останься разделить мой хлеб.

Стол был простой — вино, козий сыр, плоды. Поужинав, долго молчали. Филипп потянулся к кифаре, но, перехватив взгляд Аридема, оттолкнул инструмент и снисходительно усмехнулся:

— Я забыл: ты не любишь музыку…

Аридем тихо начал:

— Ты уже несколько месяцев живешь среди нас, и, если ты искренен, я заметил, ты успел полюбить гелиотов. Тирезий хвалит тебя, а заслужить его благосклонность нелегко. Несчастья сделали его недоверчивым, и все-таки он говорит о тебе хорошо. Ты веришь в моих людей?

— Государь, — смутился Филипп, — я много думал о них…

— «Раб еще в утробе матери заражен трусостью, лукавством, лживостью и ленью. Он низок по природе», — и это, кажется, мудрейший Платон сказал? — Аридем положил обе руки на плечи Филиппа. — Отвечай мне без лукавства, не думая о том, чему тебя с детства учили: твой друг Ютурн, старик Тирезий, я — мы подлы, лукавы, трусливы?

— Нет! — Филипп покраснел. — Ютурн храбрей меня, Тирезий добр ко мне. О тебе, государь, не может быть и речи…

— И ты не хотел бы, чтоб твои новые друзья попали снова в рабство?

— Нет, нет! — воскликнул Филипп.

— Но ведь, следуя законам Платона, освободивший чужого раба — вор. Я — вор? Ты, помогающий мне, — вор?

Филипп молчал.

— Я не понимаю тебя, — наконец нерешительно проговорил он. — Ты хочешь испытать меня, верю ли я…

— Что я внук Аристоника? — усмехнулся Аридем. Он подошел к стенной мозаике, изображавшей вождя гелиополитов, и поднял светильник. Отсвет упал на его четкий профиль. Сходство между тем и другим было поразительным. Филипп окончательно смутился.

Пламя светильника, вспыхнув, погасло. В окне показался полный месяц. Аридем, шагнув, заслонил его головою.

— Считай меня безумцем, — продолжал он, — но я верю тебе, я доверяю тебе свои тайны: под каким угодно именем я пойду и на римлян, и на царей Востока против всех, кто хочет видеть нас рабами. Я мечом укреплю свободу. И я хочу, чтоб ты… был моим другом, — неожиданно закончил он, протягивая руку молодому скифу.

— Государь, я не изменю тебе! — с чувством воскликнул Филипп, преклоняя колени перед Аридемом.

 

VII

Бупал предстал пред ликом царицы Анастазии. Она милостиво приняла беглеца. Купец ободрял изгнанницу. Предаваться отчаянию неразумно. Восставшие рабы умеют воевать. В этом им помогает Митридат. Но — торговля у них разрушена. Купцы бегут. В Сирии к весне начнется голод. Тогда государыня во главе хлебных караванов из Египта вновь завоюет свой трон. Кому нужен беглый раб Аридем? Таким же разбойникам, как и он. Кто верит в детскую сказку, что он внук Аристоника? Старая лисица Митридат. Но, победив, он отделается от такого друга. Митридат использует всех в своих целях, но никому не верен…

— Победив, он начнет новую войну, — Анастазия горько усмехнулась.

— Нет, государыня, Митридат не победит римлян. Я видел римские лагери. Как они мудро устроены: в центре жертвенник, преторий, небольшая площадь. На каждой стороне лагерного вала ворота. Всего четыре. А какие ровные ряды палаток! В самую темную ночь не заблудишься. И такие они во всем, римляне. Нет, их никто не победит… После смерти Аристоника Третьего — Аридема — законным наследником будет твой сын Антиох.

Анастазия усмехнулась. «“Во главе хлебных караванов…” Что может понимать этот торгаш? “Видел римские лагери…” Я тоже их видела!» — Она резко встала и повелительно вскинула руку:

— Завтра ты поедешь в Рим, отвезешь мое послание Сенату, — строго глянула она в глаза Бупалу. — Там есть мужи… Они поймут… Надо сговориться с Никомедом Вифинским. Никомед клянется быть другом Рима, но он хочет, чтоб, пока можно, дружба его была тайной. Скажи об этом, — она понизила голос, — Помпею и его друзьям, а я… — в голосе ее неожиданно прозвучали почти веселые нотки, — я отправлюсь в Галатию к Дейотару…

 

Глава третья

Бессмертие

 

I

Митридат притворным отступлением заманил римские легионы в глубь пустыни.

Сначала все говорило о паническом бегстве понтийцев: идя по их следу, легионеры находили в оазисах запасы продовольствия, чистые, нетронутые источники, прирезанных (будто бы загнанных) коней, брошенное (будто бы впопыхах) боевое снаряжение. Это поднимало дух, завоеватели ликовали и с каждым днем наращивали преследование.

И вдруг все исчезло — оазисы, источники. Второй день римляне шли без воды. Ночью в их лагере в разных концах неожиданно раздались вопли дозорных, на спящих воинов словно с неба посыпались дротики…

Пустыня ожила. Наутро вождь римской армии Мурена увидел на горизонте понтийское войско. Оно показалось ему несметным. Но еще действовала инерция высокомерия: варвары разбегутся… Он приказал трубить сбор. Римляне, быстро построившись, пошли на врага острым клином. Но их удар пришелся в пустоту: понтийцы снова отступили. Обрадованные легионеры бросились к покинутым обозам. И тут их ожидало то, чего они никак не предвидели: из-за повозок на их головы посыпались тучи отравленных стрел. Строй когорт спутался. И в ту же минуту из оврагов, из-за песчаных холмов на них обрушились летучие отряды арабов-копейщиков. Гибкие увертливые всадники, как оводы, закружились на месте боя: короткие мечи и копья пехотинцев не уязвляли отважных наездников, они же били, кололи и топтали копытами растерявшихся римлян.

А в центр, где оказалась италийская конница, ударила фаланга македонцев. И тоже нарушая всякие правила.

Прикрывшись щитами, воины Армелая бежали навстречу вражеским всадникам, пригибались до земли и вспарывали животы их коням. Почуяв собственную кровь и обезумев от боли, лошади вставали на дыбы, сбрасывали всадников и, мечась по полю, топтали своих же воинов. Колхи, неутомимые в искусные наездники, перехватывали уцелевших римских ездоков и вступали с ними в единоборство.

Исход сражения был ясен.

Митридат, окруженный верховными стратегами, следил с холма за избиением римлян. Он усмехался. И вдруг на левом фланге в тучах пыли показалось новое войско. Гривы на шлемах, чешуйчатые кольчуги, алые хитоны — все указывало, что это галаты.

Митридат послал навстречу союзникам Армелая и велел передать: пусть, не тратя времени, тетрарх Дейотар кинется вдогонку римлянам и смешает их прах с пылью пустыни.

— Добыча и лавры пополам, — щедро пообещал он, сопровождая некоторое время отряд стратега.

Не знал царь Понтийский, как далек он в эту минуту от добычи и лавров… Едва отряд Армелая приблизился, чешуйчатые кольчуги и алые хитоны внезапно остановились и, перегруппировавшись, ринулись на понтийцев.

Армелай попал в окружение. Митридат не сразу понял, что произошло: римляне бегут, а отряд верховного стратега сражается с союзниками… Гикнув, он припал к гриве коня и уже на скаку оглянулся на мчавшихся за ним верных колхов.

— Измена! — выкрикнул царь, в бешенстве врезаясь в гущу сражавшихся. Конь и копье его были направлены в сторону молодого высокого всадника, на кольчуге которого искрились и переливались нитки жемчуга.

— Изменник! Подлый изменник! — повторял Митридат, не столько копьем, сколько яростным видом своим и голосом отпугивая от себя вчерашних союзников.

Копья двух царей скрестились. Тетрарх Дейотар выбил древко из рук Понтийца. Царь выхватил меч. Изменник Дейотар увернулся и ранил его коня. Митридат спрыгнул с седла. Выставив щит и вращая перед собой мечом, он приблизился к стал плечом к плечу с Армелаем. Теперь два закаленных воина были рядом.

Деойтару подали другое копье. Он спешился и в окружении телохранителей снова ринулся в бой. Царя успел заслонять Армелай. Копье по древко вошло в грудь полководца. Не помня себя от горя, Митридат бросился на тетрарха, но перед ним встала стена кольчужников. Царь отступил. На изменников лавиной пошли подоспевшие лазы. Галаты дрогнули, побежали. Их били и преследовали до захода солнца.

 

II

Армелая отнесли в шатер. Придя в сознание, он призвал врача:

— Сколько мне жить?

— Жизнь людей в руках Мойр… — начал было лекарь.

— Мы не в школе, — прервал его Армелай. — Говори, сколько я буду жить?

Врач уклончиво промолчал, но, видя, как рванулся больной, опустил глаза:

— Жить тебе — пока копье в груди. Вытащу — умрешь. С копьем протянешь две-три ночи.

Армелай велел послать за Филиппом. Митридат подтвердил его распоряжение и прижал к груди холодеющую руку друга.

— Друг мой, этер! — Он нагнулся и поцеловал влажный лоб Армелая. — Ты был единственный, кому я верил. Ты умел побеждать. Римские волки боялись тебя.

— Царь, я умираю. Я был верен тебе. — Армелай с трудом приподнялся и угасающим взором посмотрел в глаза Митридата. — Все, что я имею, я завоевал моим мечом. После отца мне достались маленькая экономия в Македонии и доброе имя. Это я завещаю детям, рожденным в браке.

— Я не оставлю твоих сыновей.

— Царь, брат, друг, — Армелай цепенеющими пальцами потянул к себе руку Митридата, — одно прошу, позволь все, что я добыл мечом, все мои сокровища завещать этеру. Не обижай Филиппа.

— Не смею тебе отказать, — хмуро произнес Митридат.

— Царь, — Армелай, захлебнувшись, вдохнул воздух, — измена Дейотара — большая беда. Не жалей милости рабам, надейся на простой люд. Они ненавидят Рим, как ты и я. Раздай солдатам сегодняшнюю добычу. Склоняй сердца добром…

В шатер вбежал Филипп. Армелай прервал свою речь и печально, одними глазами улыбнулся этеру. Митридат тихонько вышел.

— О боги! Они взяли тебя…

Армелай протестующе поднял руку.

— Я еще жив. Не надо меня оплакивать, мальчик, — он попытался снова улыбнуться, но отекшее мертвенно-синее лицо лишь исказилось болезненной гримасой. Опухшие веки сомкнулись.

— Ты прав, я умираю, — услышал Филипп. — Я тороплюсь. Слушай. Царь разрешил: все твое. Не бросай мать. Я любил ее и тебя… Ты так похож на нее. Я ждал… а теперь… Распахни мне одежды. Вот, мне легче… — Умирающий вдруг рванул из груди осколок копья. Филипп увидел фонтан крови. Армелай вздрогнул и больше не двигался.

Филипп обмер. Он все видел, все слышал, но не сознавал ничего. Не мог ни заплакать, ни встать.

Шатер наполнялся воинами. Седые, иссеченные шрамами, они подходили к умершему полководцу и, суровые, безмолвные, склоняли перед ним головы.

В ночь перед выступлением Митридат принял Филиппа.

— Тебе верховный стратег завещал все, кроме экономии в македонской дыре, — проговорил он скороговоркой. — Последняя воля друга свята… — и отвел глаза.

— Солнце, — мягко возразил Филипп, — я не мог оскорбить умирающего отказом, но прошу тебя, разреши мне отказаться.

— Ты об этом просишь? — Митридат с изумлением вскинул брови. — Такое мне не приходилось слышать. Я радуюсь за тебя. Воину нужна не милость царя, а милость Арея, бога битв. Я назначаю тебя таксиархом над десятью тысячами скифских лучников. Спеши к Тимбру. Там, где эта река впадает в Сангарий, соединишься с царем Аристоником Третьим. Вместе раздавите Дейотара и змею Анастазию, нельзя ждать, чтобы они опередили вас. Волки опомнятся и придут к ним на подмогу.

 

III

Тетрарх Галатии был взбешен. Сирийцы вторглись в его страну, римские легионы заняты укреплением Вифинии, а беглые рабы грозят его столице — придется драться всерьез! С рабами… драться всерьез?! Он в гневе разбил мурринскую вазу, казнил двух придворных, пытался силой вломиться в покои Анастазии, но та из-за запертой двери ответила:

— Государь, в руке моей отравленный кинжал… — Голос ее, спокойный и решительный, заставил отступить Дейотара.

— Я не хотел оскорбить тебя, царица. Я зову тебя на военный совет.

Эта мысль пришла к нему внезапно, он обрадовался ей.

— Я выйду, — ответила Анастазия.

Любовники примирились. Через час встретились в тронном зале. Там уже ждали их гостивший в Пессинунте Никомед и римские легаты. Никомед с первых же слов решительно отказался помочь соседу. И даже не хотел объяснить почему. Анастазия вспыхнула. В ярко-красной одежде, увенчанная тяжелой золотой диадемой, с ниспадающим на грудь ливнем кос, она стояла у трона, как язык пламени.

— Я пошлю тебе мою прялку, а ты одолжишь мне твой меч! — Она с презрением отвернулась от вифинца, сорвала с бедер рубиновый пояс и бросила его к ногам владыки Галатии. — Продай и на эти деньги найми мне воинов. Я сама пойду навстречу рабам!

Дейотар смущенно возразил:

— Разве я не хочу помочь тебе? Я не желаю больших жертв, но я… Послушаем, что скажут союзники…

Союзники, князья и сатрапы, бежавшие из захваченных гелиотами земель, один за другим доложили, что борьба с Аридемом затрудняется восстанием их собственных рабов. Сражаясь на поле битв, воины не знают, что делается у них дома, поэтому… если бы легат Рима мог обеспечить покой внутри страны, если бы…

Легат Рима, коренастый, немолодой всадник, оборвав речь последнего запутавшегося князька, коротко бросил:

— Я вызову из Вифинии легион. Для поддержания порядка этого достаточно. Но передо мной понесут фасции. Топор и прутья. Казнить и миловать в Галатии, Сирии и Вифинии станем мы.

Дейотар, откинув голову, весело улыбнулся.

— Меня и Анастазию, надеюсь, не казнишь? А других… — он беспечно махнул рукой.

Легат на эти слова ничего не ответил. «Лепет глупцов!» — оценил он про себя военный совет царька-варвара.

 

IV

Гелиоты осадили Котией. На стенах против них сражались легионеры. Сервилий и Мурена, верховные вожди римской армии, повелели во что бы то ни стало удержать этот город — ключ к римской Азии.

Аридем несколько раз водил гелиотов на штурм. Римляне скатывали на головы нападающих камни, лили кипящую смолу. Скифы не ходили на приступ. Прильнув к земле, спрятавшись за камнями, поражали стрелами издали. Пергамец берег их для решительного часа. Но когда наступит этот час? Было ясно: без осадных приспособлений — катапульт и таранов, без удушливой самовозгорающейся смеси Котией не взять. Оставалось или стоять перед городом и принудить его к сдаче измором, или, обойдя крепость, прорваться к морю южной дорогой. Но там могли быть засады. Кроме того, если снять войска, римский гарнизон быстро опомнится и ударит в спину.

Аридем решил брать Котией измором. Утром и вечером он обходил свой стан и подбадривал воинов. Однажды в полутьме он остановился у маленькой жаровни. Темный полуголый человек в остроконечной черной шапочке жарил рыбу. Аридем с любопытством наблюдал за ним.

— Почему ты один, а не там, где сидят твои товарищи?

— Государь, я нечист.

— Ты болен?

— Я здоров, но нечист и не смею приблизиться к общей трапезе.

— Я не понимаю тебя, друг, — Аридем внимательно оглядел странного воина: тот сидел перед ним на корточках, худой, с выступающими ребрами, и переворачивал на углях обернутую в листья рыбу.

— Государь, — тихо, точно стыдясь самого себя, произнес он, — я отверженный.

— Отверженный?

— Ну да, отверженный. Я чту подземное пламя, и для Поклонников Солнца я нечист. Мой народ, презираемый всеми, живет в расщелинах гор. Сирийцы и персы не общаются с нами. Если тень сына нашего племени упадет на пищу, ее выбрасывают. Я не смею, государь, подойти к их огню.

— В чьем ты отряде?

— У Тирезия.

— Следуй за мной. — Аридем взял странного воина за руку. Они подошли к костру, где грелись Тирезий и его товарищи.

— Брат, — обратился Аридем к Тирезию, — дай нам место.

Сирийцы потеснились. Аридем сел и силой усадил «отверженного» рядом.

— Дайте мне поесть, — попросил Аридем.

Воин подал похлебку с козьим сыром. Аридем протянул чашу своему спутнику:

— Подкрепись, друг.

Отверженный несмело поглядел на похлебку:

— Государь, я оскверню.

— Ешь! — приказал Аридем.

Он разломил лепешку и отдал половину сыну удивительного племени. Тот, испуганно озираясь, принялся за еду.

— Тирезий, я прошу тебя, — проговорил — Аридем, — пусть этот воин всегда делит с вами трапезу. Он храбр?

— Он первым идет на приступ, — ответил Тирезий, подкладывая в костер.

В вышине на стенах Котиея пылали дозорные огни. То тут, то там на багровом фоне вырисовывались черные силуэты римлян.

— Cave! Не спи! — перекликались легионеры.

— Боятся, — усмехнулся Тирезий. — Вчерашних рабов боятся.

Аридем не поддержал разговора. Он глубоко задумался. Нет, римляне никого не боятся. Он знал: через Вифинию на Восток идут новые и новые когорты. На Тиграна Армянского и на него, Аридема. Кочевники Счастливой Аравии схоронились в своих оазисах. Пустыня защитит их. Митридат-Солнце сберег войско, но «вифинский моллюск и галатейский осел спутали все его замыслы» (так объяснил понтийский легат), и царь отступил к границам своей державы. У него зреют новые планы. А какие — этого легат не объяснил. Аридему было ясно: он и его гелиоты, кучка плохо обученных рабов, брошены на съедение римским волкам. Если не взять Котией, не пробиться к морю… Аридем встал.

— Да, Тирезий, они боятся нас, — проговорил он. — Но мы тоже не должны спать. Проверь дозоры…

Он махнул на прощанье рукой и пошел к реке. Ему хотелось побыть одному.

В лагере было тихо. Всходила луна. Он остановился на берегу. Чем привлекала его эта бурная горная речка? Почему каждую ночь он приходил сюда и вслушивался в говор ее струй целыми часами? Казалось, что он вот-вот найдет ответ на какой-то очень важный вопрос. Река ворочала по дну камни, искрилась в личном свете, вздымалась на перекатах. «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку», — вспоминались почему-то слова мудрого философа. Нун любил повторять их. Нун… Аридем вздохнул. Нет, что-то мешает ему додумать очень важную думу. Он отвернулся от реки и уже собирался идти в свой шатер, как вдруг снизу, от воды, его кто-то окликнул:

— Государь! Я узнал тебя!

Это был голос Филиппа.

— Ты что тут делаешь? — удивился Аридем.

— Собирался играть на кифаре, — насмешливо ответил Филипп. — А увидел тебя — притаился: боялся спугнуть твои мысли. — Он уже стоял рядом. Кифары в руках у него не было. — Какие новости, государь? Ты чем-то опечален?

Аридем поморщился: понтийский легат спрашивает о его печалях, а сам беспечно улыбается. Представляет ли он всю меру нависшей над ними опасности? Все бегут перед римлянами. Митридат лукав, у него свои цели… Гелиоты в одиночестве.

— Если не возьмем Котией… — Аридем неожиданно в упор глянул в глаза Филиппу, — у тебя и твоих скифов всегда найдется выход — сдаться в плен, я не упрекну вас, — проговорил он тихо. — Вы — законная воюющая сторона, вас римляне пощадят…

Филипп перестал улыбаться. Лицо его заострилось.

— Государь, ты оскорбил меня. Я клялся тебе в верности. Скифы мужественные воины. Они видят во мне своего царевича. Я думаю, как помочь тебе. Ты, может быть, засмеешься, но… — Он кинул взгляд на реку. — Если бы боги помогли нам повернуть поток на город…

Аридем вздрогнул. «Прорыть новое русло и обрушить водный таран на крепость? И такая мысль первой пришла в голову беспечного понтийца! Я — глупец!» Он обеими руками обхватил голову Филиппа и радостно засмеялся:

— Ты — великий воин, ты — мудрец! Я буду слушать твою игру на кифаре!

На другой, третий, четвертый и пятый день в стане осаждающих стояла тишина. На крепостных стенах римляне бахвалились, осыпали гелиотов насмешками. Никто не отвечал им. В шатрах резали плащи, кроили палатки, шили мешки.

Ночами, до восхода луны, гелиоты, как муравьи, двигались к реке. Одни осторожно опускали в бурные воды камни, мешки с землей, другие намечали и рыли новое русло, резали тростники и маскировали путь будущего потока. И вдруг однажды на заре римские часовые заметили: собравшись у горной реки, гелиоты совершают богослужение. С чего бы это? Никто ничего не понял.

 

V

Родилась новая луна. Река вздулась. Защитники Котиея решили, что с гор идет паводок. Но вздувшийся поток вдруг ринулся в сторону города.

Сметая травы и камыши, горная речушка (теперь уже река), ударяясь о крепостную стену, забилась, заклокотала у ее основания, и стена вскоре рухнула. Защитников города охватила паника. Вода заливала городские кварталы. Ополченцы, побросав оружие, кинулись спасать свои семьи. Растерянные римляне тоже отступили. Начались пожары. Не щадя чуждого им населения, легионеры подожгли нагорную часть города и заперлись в храме.

Котией был в руках гелиотов. Кое-где еще закипали схватки. Филипп, размахивая мечом, бежал по улице. Он еще никого не убил, но весь был охвачен воинственным пылом. Первыми ворвались в город его скифы. Эту честь Аридем уступил войску царя-союзника, и войско теперь неудержимым валом катилось к стенам храма, где засели римляне.

Филипп неожиданно остановился. Двое молодых киликийских пиратов — их отряд недавно влился в армию гелиотов — волочили за руки девочку-подростка. Она извивалась по земле, билась, кричала. Растрепанные волосы цеплялись за кусты. Увидя скифского военачальника, насильники на минуту растерялись и отпустили пленницу. Она вскочила и кинулась бежать, но добыча была слишком привлекательной, один из киликийцев схватил девочку за косы.

— Пусти ее! — дико, не своим голосом закричал Филипп.

Девочка уже не пыталась бежать. Вся сжавшись, она комочком упала на землю и, казалось, затаила дыхание: может быть, уйдут страшные люди?.. Филипп поднял ее на руки. Пленница снова забилась у него на груди.

— Она кусается, — проговорил патлатый киликиец и ухмыльнулся.

Филипп топнул на него ногой.

В шатре пленница, кажется, что-то поняла.

— Не убегай, я не причиню тебе зла, — сказал Филипп. — Если ты убежишь, тебя снова обидят.

Девочка молчала. Сквозь лохмотья смуглело худенькое полудетское тело. Ей было не больше четырнадцати-пятнадцати лет. Филипп сходил за водой, открыл ларец, выбрал хитон и, показывая на таз и одежду, коротко приказал:

— Обмойся и переоденься.

Через полчаса он заглянул. Пленница сидела не шелохнувшись. Он молча поставил перед ней чашку с накрошенным мясом, положил две лепешки.

Когда заглянул снова, девочка жадно ела. Увидя его, она доверчиво улыбнулась. Филипп сел на землю и начал разглядывать свою добычу. Она была не очень красива. Правильные черты портили худоба и нездоровый, землистый цвет кожи.

— Как тебя зовут?

— Гипсикратия.

— Уже ночь, Гипсикратия, — Филипп улыбнулся. — Спи! Я пойду к друзьям. — Он хотел выйти, но девочка с мольбой протянула в нему руки:

— Не покидай меня… Мне страшно!

Филипп успокоил ее:

— Хорошо, я лягу у входа.

Утром его разбудил часовой.

У шатра в рваном плаще стоял сгорбленный старик. Увидев Филиппа, он рухнул на колени.

— Господин, у тебя в плену моя дочь. Мое единственное дитя, Гипсикратия. Я скульптор. Статуи мои все разбиты, дом сгорел. Мне нечем дать тебе выкуп. Возьми меня в рабство. Ты сможешь дорого продать меня. Молю, не смотри, что я стар. Глаз мой еще остер, рука верна. Отпусти мое дитя! Отпусти… — Плечи старика сотрясались от рыданий.

Филипп поспешно нырнул в шатер и вывел оттуда пленницу.

— Мне не надо выкупа. Двадцать моих скифов проводят вас до безопасного места, — проговорил он и, избегая благодарности, быстро пошел в сторону.

 

VI

Узнав о взятии Котиея, Анастазия отвесила пощечину Дейотару Галатскому.

— Трус! И я ношу под сердцем… от тебя! Я отправляюсь навстречу Мурене. Римляне — мужи, а ты и все твое войско — переодетые танцовщицы!

Она выполнила свою угрозу.

Мурена принял Анастазию милостиво. Ему понравились мужской ум и решимость вдовы Антиоха-младшего.

Уверена ли Анастазия, что в Сирии можно поднять восстание против гелиотов? Уверена ли она, что цари Востока не будут поддерживать самозванца Аридема, объявившего себя внуком Аристоника?

— Уверена! Даже старый Понтиец не очень заинтересован в этом беглом рабе. Их дружба до поры до времени. Поддерживать Аридема значит для Митридата навсегда потерять надежду вернуться в Грецию. Зачем эллинам Понтиец, когда от Рима их может защитить сосед — Пергамец?

Мурена ухмыльнулся. Азиатка не так глупа. Надо помочь ей вернуть трон.

Анастазия ушла от римского полководца с внутренним ликованием.

Вечером она позвала к себе Бупала.

— Плут! — встретила она на пороге своего клеврета. — Ты продавал мел, выдавая его за муку. За это Мурена хочет тебя повесить.

Тот побледнел, выпучив глаза. Насладясь страхом купца, Анастазия медленно уронила:

— Ты можешь избежать кары доблестью. С золотом и тайными письмами я посылаю тебя в Антиохию.

Этот план Анастазия давно вынашивала. Бупал поведет караваны, груженные оружием. Сверху оно будет засыпано египетским зерном. Сирия голодает. Народ благословит Анастазию.

— Муку продавать по полцены. И не добавлять мела! За обман казню! Свободнорожденной бедноте дневное пропитание бесплатно. Это мои будущие воины. На моей службе никто не прогадает, — закончила она, улыбаясь Бупалу.

Мурена стянул часть своих когорт к побережью. Пробиться к морю гелиотам становилось все труднее. Подступы к Пергаму, столице римской Азии, защищали конница Дейотара и легион Секста Фабриция. Римляне, чтоб преградить путь врагу, изрыли все пригородные поля широкими рвами и возвели оборонительные сооружения.

Оставив одну когорту в засаде, Секст Фабриций вывел свой легион навстречу Аридему.

Тирезий, Кадм и Ютурн тремя колоннами повели своих воинов. Скифы, разбитые на два крыла, прикрывали фланги.

На заре противники сошлись. Завидя вражеское войско, римский полководец быстро развернул и построил легион в традиционном боевом порядке: новобранцы — перед линией фронта, за ними — вооруженные мечами и копьями опытные, крепкие солдаты и, наконец, закованные с ног до головы в броню непоколебимые триарии…

Гелиоты, в полуоткрытых македонских шлемах и легких доспехах, с небольшими круглыми щитами на левой руке, шли сомкнутым строем, плечом к плечу, — Аридем соединил принцип македонской фаланги и древнеассирийской «стенки»: за первым рядом вплотную шел второй, за вторым — третий. Скифов пока не было видно.

Римляне, как обычно, начали подготовку к атаке шумно. Выбежали вперед новобранцы-велиты, закричали, заулюлюкали. Но гелиоты шли молча. Ни угрозы, ни оскорбления не вызвали у них ни одного ответного возгласа. Живая стена безмолвно надвигалась на римлян.

Новобранцы метнули легкие копья и отбежали на правое крыло боевого порядка. Гелиоты перехватили летящие копья на щиты и тут же отбросили, их, — бойцы второго ряда из глубины колонны непрерывно передавали передним новые, неповрежденные.

Римские новобранцы снова выбежали за линию фронта и снова метнули копья. Но эти копья также были приняты на щиты.

В дело неожиданно вступили вынырнувшие из-за флангов скифские лучники. На велитов обрушился ливень стрел. Среди новобранцев послышались вопли. По трупам, перешагивая корчившихся в судорогах раненых своих солдат, гастаты и принципы, легионеры первых четырех когорт, стремительно ринулись на гелиотов, но живая стена, прикрытая щитами, не отступила. Воины Свободы дрались безмолвно и ожесточенно. Падал один, на его место вставал другой, стена же не редела, не колебалась, а, наоборот, нарастала, ширилась и шла на римлян. Дождь стрел, не ослабевая, сыпался на головы легионеров.

Отчаянным усилием римлянам удалось врезаться в когорту Ютурна, сформированную из италийских перебежчиков. Сражаясь с соотечественниками, легионеры выкрикивали древние латинские проклятия. Воины Ютурна смешались. Один из них узнал в павшем легионере своего сына. Несчастный рухнул на труп и захлебнулся отчаянным плачем.

— Родные боги карают нас!

Когорта Ютурна хлынула назад. Воины Тирезия подняли малодушных на копья. Раненый Ютурн тщетно размахивал мечом, пытаясь остановить поток бегущих.

Аридем увидел все это с холма. Быстрым, решительным движением он застегнул шлем и схватил копье.

— Государь, — Филипп уцепился за Пергамца. — Позволь сопровождать тебя.

Аридем кивнул.

— Брось в прорыв скифов! У них еще свежие силы!

Сбежав с холма и растолкав передних воинов, вождь гелиотов устремился к реющему над битвой серебряному орлу.

— За мной! Свобода или смерть!

За ним ринулись сирийцы в тонких, прочных кольчугах и лава скифов, прикрытая круглыми кожаными щитами.

Римляне еще теснее сгрудились вокруг своего боевого символа. Знаменосец крепко сжимал древко. Он понимал: дело проиграно, но старался как можно дольше сберечь знамя.

Филипп напрягал все силы, чтобы не отстать от вырвавшегося вперед Аридема. Прикрывая царя, принимая на щит сыплющиеся удары, он сам с каждым шагом загорался боевой яростью и первым нападал на врага.

Знаменосец уже рядом. Аридем молниеносным ударом выбил из его рук древко. Серебряный орел рухнул. Отбросив мечи, вождь гелиотов и римский знаменосец катались по земле и душили друг друга.

Римлян объял ужас. Их знамя пало на варварскую землю. Царь рабов подмял под себя римского орла!

Отбрасывая щиты, рассекая на бегу ремни доспехов, перепрыгивая через трупы, бросая раненых, квириты бежали.

Их никто не останавливал, не разил мечом, как велит воинская честь. Ошеломленный, подавленный горем и стыдом, Секст Фабриций безмолвно созерцал разгром и бегство своего легиона. Очнувшись, он бросился на выручку знамени, занес уже было над борющимися меч, но в это время прямо из-под ног кто-то кинулся к его горлу. Римлянин выронил меч, всеми силами стараясь оторвать от себя маленькое чудовище, но чудовище мертвой хваткой продолжало сжимать на его горле руки.

Аридем, одолев противника, поднялся. Вдали гелиоты преследовали убегающих легионеров. В двух шагах от Аридема лежал труп римского легата.

Возле него Филипп, сидя на корточках, бессмысленно покачивал головой, разглядывая свои руки.

— Ты ранен?

— Нет… Я задушил его… Сам не знаю, как это получилось… — Филипп поднял на Аридема глаза, виновато улыбнулся, но тут же вскочил. — Государь! Ты стоишь на вражьем знамени! Ты попрал римского орла! Квириты бегут! Бегут… трусы!

 

VIII

Остатки разгромленных римских когорт добрались до побережья. Они надеялись погрузиться на корабль, но их встретили свежие, только что прибывшие из Италии части.

Военный трибун Гай Кассий Лонгин выстроил беглецов перед легионом. Предстояла децимация — казнь каждого десятого легионера в провинившихся частях.

Худой, с резким профилем, Кассий крупным шагом обходил выстроенные на позор шеренги. Впереди хмурые ликторы несли фасции (связки прутьев) и воткнутые в них наточенные топоры.

Кассий остановился и с размаху ударил по лицу полного пожилого легионера.

— Не смей драться! — крикнул обиженный. — Казни, но не оскорбляй! Я квирит…

— Ты скот, а не квирит! Квириты не бегут! Выходи!

От него начался счет. Кассий медленно отсчитывал девятки.

— И ты! И ты! — кивал он на каждого десятого.

Обреченные, опустив головы, безмолвно направлялись к лобному месту. Первым у плахи остановился пожилой квирит. Ликтор хотел связать жертву, но легионер гневно отстранил руки палача.

— Я солдат!

Он опустил голову на плаху. Ликтор взмахнул топором.

— Не смей! Не смей! — Солдаты Кассия смешались с беглецами.

— Молчать! Позор! — Кассий с ораторским пафосом простер руку. — Сыны Республики бежали перед рабами и их царем!

Ему ответили гулом:

— Рес-пуб-ли-ка! Казни всех! Руби наши головы! А сражаться сенаторы будут?

Ликторы растерянно перекидывали топоры из руки в руку: такого еще никогда не бывало в римском войске!

— Квириты! — Кассий широким, дарующим пощаду жестом прочертил воздух. — Вы больны духом! Вы надругались над вашей матерью — Великой Республикой. Но мать милосердна! На передовых линиях, сражаясь во вспомогательных отрядах, вы завоюете право вновь быть легионерами Рима!

И скрылся в палатке.

— Уничтожить мерзавцев! — бросил он дремавшему под плащом Сервилию. — Как заснут — всех перерезать.

— Жестокостью сражаться не заставишь. — Сервилий поднял голову. — Я рапортовал Сенату: люди измучены. Я не советовал применять децимацию. Ты настоял. Благодари всех богов, что дело не дошло до бунта. Не хватало, чтоб римские легионеры начали перебегать к варварам!

Кассий сел у походного очага.

— Что же по-твоему делать с этими мерзавцами?

Сервилий, зевая, почесал живот.

— В Египет, на отдых, а свежих — в бой! И ничего не писать Сенату…

* * *

Но печальные вести имеют быстрые крылья. Целый легион уничтожен горсткой беглых рабов! Римские солдаты отказались умирать во славу Республики!

Сенат срочно отправил к Митридату посольство с предложением мира.

Древняя латинская мудрость: «Разделяй и властвуй» — еще раз восторжествовала. Не доверяя молве о блистательных победах Пергамца, Митридат поспешил принять предложение. «Мир вничью», — лучших условий, считал он, не дождаться, а возвышение самозванца казалось ему слишком уж чудесным. Если, к тому же, размышлял он, пытаясь перед самим собой оправдать свое — нет, не коварство, а самое откровенное, подлое предательство (он понимал это и тем настойчивее искал причин, чтобы оправдать себя), — если, к тому же, это возвышение окажется прочным, то еще неизвестно, кто будет опасней для Понтийского царства — Рим или Пергам. Ни один из тех, кого боги одарили разумом, не должен забывать, что раб даже в царской диадеме остается рабом. Мудрым деянием можно счесть освобождение сотни-другой смельчаков. Получив свободу из рук царя, они до последнего вздоха пребудут верными своему благодетелю. Но целая рабья держава!.. Нет, этого никак нельзя допустить! Из Сирии гелиотская проказа расползется по всему Востоку. Старый Понтиец слишком хорошо помнит Савмака. И священный долг царя охранять земли своего царства от такого нечестия! Пора внять голосу рассудка. Измена Дейотара показала, как надеяться на союзников. Каждый государь должен прежде всего спасать себя и свое царство.

По договору Митридат уступал Риму завоеванные земли в римской Азии, но его исконные владения объявлялись неприкосновенными. Законным владыкой Сирии царь Понта признавал Антиоха, внука убиенного царя. До совершеннолетия царевича бремя власти возлагалось на царицу Анастазию, его мать. Ее дело, с кем она будет заключать союзы и в какие коалиции пожелает вступить. Митридат отрекался от военного союза с Аристоником Третьим, теперь уже Аридемом, рабьим царем.

На Средиземном море, указывалось в договоре, свирепствуют пираты. Они окопались в Киликии, и их вождь Олимпий провозгласил себя царем морей. Рим воюет с Олимпием. Тетрарх Дейотар помогает царице Анастазии усмирить сирийских рабов. Связанный узами дружбы с Галатией, народ римский по мере сил помогает тетрарху Дейотару в защите его законных прав. Во всех перечисленных случаях царь не препятствует действиям Рима…

И этот договор Митридат скрепил своей печатью.

 

IX

Сторонники Анастазии захватили Антиохию. Город сдался без сопротивления, но в предместьях несколько дней кипел бой. Каждая хижина превратилась в крепость. Последней пала оружейная слободка. После победы Анастазия приказала вырезать семьи гелиотов.

Весть об этой жестокой расправе достигла стана Аристоника Третьего. Гнев и скорбь охватили воинов, но помочь родному городу не было сил: он был далек, а на побережье высадились свежие римские войска, к Пергаму подтягивались легионы, раскованные миром с царем Понта…

По ночам можно было видеть огни азийской столицы. Филипп в упоении повторял:

— Государь, ты как новый Агамемнон!

После победы над легионом Секста Фабриция Филипп рвался в новый бой. Аридем досадливо морщился. Штурм Пергама был бы непростительным мальчишеством. Единственно разумное решение — путь на Киликию. Там гелиоты соединятся с владыкой морей Олимпием и — на Пергам!

Аридем созвал военный совет. Тирезий горячо поддержал вождя:

— Свобода Пергама — благо для всех народов. Освободив Пергам, мы легко отвоюем Элладу.

Кадм, хмурый и бледный, молчал. Его семья — жена, старики родители, трое детей — останутся во власти Анастазии.

— Подсчитаем наши силы, — Аридем повернулся к понтийскому легату. — Митридат заключил мир. Римляне, согласно договору, пропустят твой отряд на родину…

— Скифы останутся с тобой, государь! — Филипп вскинул голову. Он чувствовал — на него устремлены взоры всех вождей, и вспыхнул от радости: ему верили.

— Государь! — запекшиеся губы Кадма разжались с трудом, он побледнел еще больше. — Я зову на Киликию. Укрепимся в Киликии. И затем — на Пергам.

Он тяжело опустился. Такое решение обрекало его семью на гибель, но путь на Киликию был единственно правильным, чтобы воевать успешно, надо иметь прочный тыл, а Восток стал враждебен внуку Аристоника.

— Государь! — Ютурн остановился в дверях и налитыми кровью глазами обвел вождей. — Не может быть. Я не поверил! Ты предал Антиохию?

— Опомнись, Ютурн! — Аридем привстал. — Нам нельзя отступать в западню. Антиохию не спасти!

— Там моя невеста!..

Самнит рухнул к ногам царя, обнял его колени.

— Государь, позволь! Мои италики пойдут за мной! Мы спасем Антиохию и Шефике!

— Твои италики уже чуть не погубили нас! — гневно крикнул Тирезий. — Государь, не доверяй волкам!

— Я покажу тебе волка, греческая свинья! — Ютурн вскочил и бросился на старика. Аридем схватил его за руку.

— Велю обоих бить палками!

— Попробуй! — Ютурн сверкнул ярко-синими глазами. — Я был в цепях, но ни один надсмотрщик не смел! Оказывается — свобода для греков и пергамцев! Равенство племен — для греков и пергамцев! Мои италики не хотят умирать за подлую Элладу и Азию! Ты не гелиот, царь Аристоник!

— Замолчи! — Аридем положил руку на меч.

— Царь! — Ютурн снова упал на колени. — Горе, горе! Разреши! Забудь мои слова, я обезумел! Разреши мне идти на Антиохию.

— Ютурн! — Кадм мягко положил руку на голову юноши. — У меня там дети, отец с матерью.

— Значит, ты не любишь их! — Ютурн в исступлении тянул к Аридему руки. — Не молчи, не молчи… скажи, что разрешаешь…

— Ютурн! Здесь много сирийцев. У каждого свои потери, своя скорбь. Однако они не покидают нас. Разве сердца не у всех одинаковы?

— Не одинаковы! Не одинаковы! Пусть все мы равны, но мы не одинаковы! Сириец покупает жену, как скот. Грек запирает ее в гинекее и идет к гетерам. Италик избирает одну, любит одну… Государь, разве ты не любил? Разве…

— У меня были подруги, но в час боя я забывал о них.

— Ты забывал тех, с кем делил ложе, — с горьким упреком проговорил Ютурн. — А я несу Шефике в своем сердце. Сражался ради нее, жил ради нее. Она — дочь самнита. Я разыскал ее в чужой стране. Она моя кровь, моя любимая! Я не могу… Я прошу, государь: разреши разделить войско.

— И погубить все! — Аридем резко встал. — Таксиарх Ютурн, ты во власти безумия. Честь и свобода гелиотов…

Ютурн, вскрикнув, как от боли, выбежал. Он не дослушал царя. Он метался по лагерю в темноте своего горя.

 

X

— Мама! К нам идут! — Шефике отпрянула от окна. — Спрячь дядю.

Как только промчалась весть, что сторонники Анастазия идут на столицу, Абис потушил огонь в горне и, высоко подняв тяжелый молот, обрушил его на своего кормильца.

— Что ты сделал? — в ужасе закричала Айли.

— Успокойся, женщина! — сурово ответил старый оружейник. — Не хочу ковать мечи, которыми Анастазия станет рубить наши головы!

Абис выбрал панцирь покрепче и облачился. Остальные доспехи и оружие роздал соседям.

К исходу битвы его, тяжело раненного, принесли домой. Он тихо стонал, но, очнувшись, ни на что не жаловался.

Три дня наймиты Анастазии громили Антиохию. На четвертый по улицам отвоеванной столицы на белом коне с обнаженным мечом проехала сама царица. Обещала хлеб и мир.

Грабежи кончились, начались казни. Доносчики, выдавшие гелиота или его близких, получали щедрую награду: раб — свободу, свободный — все состояние бунтовщика.

Бупал организовал службу верных. В одиночку, по двое, по трое, под видом разносчиков, точильщиков верные проникали в дома жителей, выспрашивали, вынюхивали…

Пряча раненого, Айли и Шефике жили в постоянном страхе. Пока больной лежал недвижно, скрывать его было не трудно, но раны затянулись, вернулись силы — и Абис начал строить планы. Собирался бежать в стан гелиотов. Сердился, когда Айли, рыдая, умоляла его не губить себя. Худой, обросший рыжей бородой, на костылях, он с утра до вечера бродил по городу и подбирал сторонников, чтоб привести царю Аристонику Третьему целый отряд. Порой делал это шумно. Верные заметили его.

— Мама! — тревожно повторила Шефике. — К нам идут! Где дядя? Они ищут дядю!

Айли дрожащими руками задернула занавеску: в чужом доме на женскую половину не войдет ни один сириец! Шефике, стоя у окна, напряженно следила за полным молодым человеком в греческом плаще, пересекавшим улицу. В сопровождении двух угодливо семенящих по бокам фигур он направлялся к дому Айли.

— Да хранят вас звезды! — приветствовал гость хозяек. — Не откажите в хлебе и вине.

Айли молча расстелила алое покрывало. С тревогой разглядывая посетителей, она узнала хлеботорговца, едва не побитого народом за обман, башмачника и торговца коврами, прогнанных Абисом за хулу на царя Аристоника Третьего.

— Вина у нас нет! — оборвала Шефике извинения матери за скудность угощения.

— Где же твой сын, добрая женщина? — спросил Бупал.

— Боги даровали мне одно дитя, — смиренно ответила Айли. — Я живу вдвоем с дочерью.

— А твой муж?

— Давно умер, господин.

— Неужели давно? — Бупал недоверчиво покачал головой. — Ты не похожа на бедную вдову. Наверное, твой отец ушел с гелиотами, — обратился он к Шефике, — и мать боится нас? Напрасно…

— Мой отец — римский солдат, — Шефике вскинула голову. — И ты не смеешь допрашивать вдову легионера и его дочь!

— Я пошутил, — Бупал усмехнулся. — Я не слеп, чтобы спутать римлянку с местной грязнухой.

Угрюмый башмачник, пригнувшись к самому уху Бупала, что-то шепнул по-гречески. Бупал скользнул плотоядным взором по фигуре девушки.

— Дядя твой тоже легионер, благородная римлянка? — хихикнул он. — Мы пришли, чтобы справиться о здоровье твоего дяди.

— Дядя? — удивленно переспросила она. — У меня нет дяди. И я прошу тебя прекратить эту нелепую беседу. Легат Рима Эмилий Мунд помнит моего отца. И если ты не оставишь меня в покое…

— Пойдем к легату вместе. — Бупал встал и схватил Шефике за руку. — Где Абис? — грозно насупил он брови.

Шефике вырвалась.

— Ты — наглец! Идем к легату! Там тебе покажут, как говорить с дочерью легионера!

Молчавший до сих пор ковровщик направился к занавеске.

— Дружок Абис, мой товар вновь покупают. А как твоя торговля ржавыми ножами? Уплатил ли тебе беглый раб за великолепный панцирь?

— Сосед! — Айли кинулась к нему. — Ты ел в нашем доме…

Башмачник преградил ей дорогу. Оба устремились на женскую половину. Айли в ужасе поспешила за ними. Бупал уперся руками в стену, отрезая девушке путь к отступлению.

— Дяде придется туго, но ведь эти люди могли наклеветать. Я сам едва не пал жертвой клеветы…

Шефике молчала.

— Пусти ребенка! — Абис на костылях встал у сломанного горна. — Где это видано, чтобы гости беседовали с женщинами, пока хозяин спит?

Бупал обернулся.

— А, придворный оружейник рабьего царя!

— Пусти ребенка! — Абис, преодолевая боль, сделал шаг в замахнулся костылем.

— Дядя! — Шефике рванулась к нему. — Скажи, что это ложь! Эмилий Мунд помнит моего отца. Он не даст нас в обиду.

— Я твой отец, девочка. — Абис провел рукой по ее лицу. — Я взлелеял тебя, и не надо нам волчьей милости! Сестра, приготовь кувшин с водой и сумку с сухарями. Меня уводят в тюрьму.

Бупал осуждающе вздохнул:

— Эмилий Мунд пощадит даже мятежника для такой красотки, а потом отдаст тебя своим легионерам. А я… — он сделал паузу, — я женился бы…

— Шефике! — Абис угрожающе повысил голос.

— Я пойду с тобой, дядя. — Девушка взяла из рук матери налитый водой кувшин и сумку с припасами. — Пусть и меня судят.

Айли метнулась в ноги Бупалу.

— Замолчи, женщина! Прокляну! — Абис поднял руку. — Пошли, Шефике!

К вечеру еще два обезглавленных тела были пригвождены к городской стене…

 

XI

Ставка царя гелиотов была осаждена. Римские саперы перерезали водные жилы, колодцы быстро пересыхали. Началась жажда. Аридем установил рацион: в день кружка воды и горсть муки на воина. Гелиоты держались стойко, но силы их заметно истощались.

Аридем утолял жажду через день. Он тщательно скрывал свои страдания. Однажды он поймал Филиппа около своей тыквы.

— Что ты там трогаешь?

— Смотрел, не течет ли, — Филипп отвел глаза.

— Дай сюда, — Аридем взял тыкву и посмотрел на свет уровень воды. — Зачем ты отрываешь от себя?

— Тебе показалось, государь…

— Мне не показалось. — Вождь гелиотов грустно улыбнулся. — Каждая капля на учете, а в моей тыкве, как в добром колодце, — пью и не убывает. Это не годится. Ты слабей меня.

Филипп облизал пересохшие губы.

— Но твоя жизнь дороже. Я только кажусь слабым.

— Больше не делай так, — приказал Аридем.

Филипп обиженно вздохнул.

Вошел Тирезий и с тревогой доложил — его люди подсмотрели: стоя на карауле, воины Ютурна подпускают римлян к самому валу, а те на копьях протягивают им кувшины о водой и большие караваи хлеба.

— Не лепешки — римский круглый хлеб, — озабоченно прибавил Тирезий.

Аридем призвал Ютурна. Тот не стал оправдываться.

— А что?! — огрызнулся самнит. — Запретишь человеку с братом поделиться?! У одного там сын его сестры, у другого двоюродный брат. Людям жаль своих.

— И ты брал от врага? — Аридем пристально посмотрел в синие глаза самнита.

— Я не брал. На мне месть. Иначе зачем я тут? Пока не отомщу за отца, мне не знать покоя!

— Нужно внушить воинам, — веско проговорил Аридем, — такие родственные отношения — измена.

Тирезий с силой вонзил посох в землю.

— Или они италики, или гелиоты!

Ютурн вызывающе пожал плечами.

Через несколько дней он настойчиво стал просить разрешения на вылазку. С горсткой смелых он пробьется к реке. За ними хлынет вся масса гелиотов, войско будет спасено от жажды. Аридем не разрешил.

— Это безумие! Один выход — упорный труд, оборона и подкоп.

— Но, государь, этого долго ждать.

— Я больше полувека ждал! — Тирезий встал, тяжело опираясь на искалеченную ногу. — И я дождусь. Мои люди день и ночь роют. Выведем подкоп в камыши и незаметно дли врага поодиночке покинем стан и по реке достигнем Киликии.

— Бред труса! — Ютурн зло блеснул глазами. — Молю, государь, разреши вылазку. В римских легионах убийцы моего отца.

— Нет! Учись быть мужем.

Ютурн снова выбежал из шатра. Филипп нашел его у костра италиков. Все земляки Ютурна были согласны: ни люди, ни боги не могут отнять у сына право мести за мученически умерщвленного отца. Это еще больше разожгло Ютурна. Он взял от костра щепотку остывшего пепла и посыпал свою кудрявую голову.

На рассвете отряд италиков по веревочным лестницам бесшумно спустился с крепостного вала. Спросонок римляне на защищались. Ютурн и его друзья уже пробивались к палаткам, когда тревога охватила вдруг весь римский лагерь. Легионеры вырастали прямо из-под земли, выскакивали из-за бугров, били в лоб, разили в спину. Светало. Гелиоты с ужасом и жалостью следили за избиением своих товарищей.

— Я предчувствовал, — с горечью произнес Тирезий, — они погубят нас.

На крепостном валу появился Аридем.

— Разреши помочь, государь! — попросил Филипп. — Может, еще спасем.

Аридем безмолвно наклонил голову.

Сирийцы скатывались с вала и бросались в гущу боя. Римляне дрогнули. Ютурн со своими италиками уже пробивался к гелиотам. Но наперерез ему пошла новая когорта врагов — мамертинцы, отборные воины римского резерва. Издав громовый призывный клич, Ютурн бросился на стену легионеров — и тут же повис на десятках вражьих копий.

Италики побросали оружие.

Уцелевшие гелиоты сбегались к валу. Потери были велики. Аридем вернулся в шатер. Он не хотел никого видеть. Филипп поднес ему воды. Он отстранил чашу.

— Ты верен мне, но тебе незачем погибать. Я уже говорил: ты всегда можешь сдаться. Твои скифы — воины Митридата, законная воюющая сторона, а мы — мятежники. Нас ждет распятье. Подумай об этом.

— Царь…

— Я не царь. Я беглый раб. — Аридем горько усмехнулся. — Теперь ты знаешь, кто я. Спасайся!

Филипп порывисто обнял его.

— Я знал, я догадывался… Но пусть не царь, ты — больше, ты — друг бедных, отверженных. Я не покину тебя!

Аридем крепко сжал ему руки.

— Простимся, друг. Больше мы не встретимся. Смерть в бою или позорное, мучительное умирание на кресте ожидают нас.

 

XII

Сервилий прислал парламентеров. К римлянину вышел Филипп Агенорид.

— Аристоник Третий не ведет переговоры с поработителями его родины. Наследнику славных царей Пергама не о чем говорить с тобой.

Римлянин, сухой и надменный, опираясь на меч, вызывающе разглядывал похудевшее лицо понтийского легата — скулы Филиппа заострились, и сейчас он больше, чем когда-либо, походил на скифа.

— Аристонику Третьему, наследнику славных царей Пергама, может быть, и не о чем говорить со мной, — медленно произнес римлянин. — Но тебе, Филиппу, внуку скифского царя Гиксия, есть что и сказать, и выслушать. Публий Сервилий обещает, что с воинами Митридата будет поступлено по закону войны: за них внесут выкуп, и их отпустят. Взвесь, царевич, сказанное мной и дай до вечера ответ.

Римлянин замолчал.

— Не надо ждать вечера. — Стараясь говорить как можно спокойней и учтивей, Филипп поблагодарил за честь, но принять условия римлян отказался. — Скифы до конца разделят судьбу своего друга царя Аристоника Третьего и его воинов…

Посланец Сервилия насмешливо улыбнулся.

Парламентер еще не успел вернуться в свой лагерь — римляне пошли на приступ. Ослабевшие от голода и жажды воины Аристоника Третьего не могли сдержать их натиск.

Вскоре бой кипел уже в глубине стана. Аридем с горсткой сирийцев защищал знамя. Тирезий распорядился поджечь царский шатер, чтоб святыня гелиотов не досталась врагу. Взвился столб пламени. Аридем на мгновение оглянулся: «Погребальный костер…» — и ринулся в последнюю атаку. Он вступил в единоборство с римским центурионом. Центурион, здоровый, упитанный, легко выбил меч из исхудалых рук Пергамца. Аридем выхватил кинжал, но римлянин сбоку молниеносным ударом рубанул мечом по шлему царя.

Однако добротное изделие антиохских мастеров не поддалось. Меч, скользнув по металлу, врезался в лицо. Обливаясь кровью, Аридем рухнул.

Он был еще жив. Придерживая рукой разрубленную челюсть, пополз, стремясь уйти в пламя. Но легионеры подхватили живой трофей. Анастазия щедро наградит их. Гелиотов, даже рядовых, старались не убивать. Наваливались толпами на одиночек и вязали. Смерть в бою не для мятежника! Пленников берегли для казни.

 

XIII

Анастазия повелела придворному эскулапу: вожак бунтовщиков Аридем должен дожить до суда и казни.

Осмотрев больного, врач доложил, что, к прискорбию, наука бессильна. Он берется сохранить жизнь пленника еще на несколько дней, однако не в состоянии вернуть больному разум и речь: рассечено все лицо, вытек глаз и, по-видимому, поврежден мозг… Больной издает стоны, но не понимает обращенных к нему слов.

Анастазия закусила губу. Тащить на суд полутруп бессмысленно — суд состоится и без главаря!

Римляне разбили палатки и по описи принимали оружие побежденных. Скифов загнали в отдельное стойбище. Центурион объявил: завтра отплывают специальные биремы из Пергама в Пантикапей, ближайший порт к их родной Таврии. Скифские воины могут без выкупа ехать домой. Пусть знают великодушие Публия Сервилия! Их царевич остается заложником.

Даже здесь квириты не изменили своему хитро-жестокому правилу — разделяй и властвуй!

Обезоруженных гелиотов вязали и бросали в заранее приготовленные ямы. Выход стерегла двойная стража.

— Воды? Зачем вам вода? До завтра не подохнете. Завтра вас всех распнут. Что? Вас слишком много? Значит, будут распинать и завтра, и послезавтра…

Вождей поместили в каменный подвал полуразрушенного храма. Тирезию повредили больную ногу. Обернув ее в окровавленные тряпки, он глухо стонал. Пленным вождям объявили: их участь будет решена до заката — солнце Пергама должно увидеть праведный и нелицеприятный суд трех царей! До этого часа они могут вкушать блаженство покоя. Разливали на их глазах воду, дразнили: не хочет ли кто смочить спекшиеся губы? Не хочет? Никто? Ну что ж… Воду выплескивали в мусор.

Перед лицом «правосудия» пленники предстали связанными. Филиппа из уважения к его высокому сану веревками не опутывали, но держали в общей куче. Он стоял рядом с Тирезием и с грустной иронией наблюдал за действиями грозных судей.

Впрочем, не все они казались грозными. В центре стола, покрытого узорной парчой, как старейший летами, восседал толстый, обрюзгший Никомед. Он без всякой неприязни, скорей с жалостным любопытством, разглядывал подсудимых. По правую руку от него возлежала Анастазия — она брезгливо морщилась. Тетрарх Галатии, статный, молодой и, по-видимому, очень глупый, силился изобразить на своем красивом лице гнев. Взгляды сидевших по бокам двух римских легатов выражали высокомерие и насмешливость. Сервилия не было. Страдая несварением желудка, он отказался идти смотреть туземную комедию, заявив:

— Народ римский тут ни при чем. Рабы оскорбили Анастазию. Перед Анастазией они и в ответе.

Допрос вел владыка Галатии. Первым из подсудимых был вызван Тирезий. На все вопросы он отвечал коротко, эллин, уроженец Афин, рожден в доме афинского гражданина. Да, ненавидит рабство. Сражался с насильниками и грабителями. Анастазию, коварную убийцу своего мужа и свекра, законной царицей Сирии не считает.

Анастазия сделала вид, что не услышала ответа, но храбрый Дейотар, как прозвали его римляне, обнаруживая глупость, вспылил:

— По-твоему, беглый раб достойней?

— Достойней дух царя в рабьем теле, чем тело царское с рабьим духом, — насмешливо возразил Тирезий.

— Ты и богов не признаешь? — Тетрарх закашлялся от возмущения.

— Боги? — Тирезий грустно усмехнулся. — Увы, я не знаю их.

— Отрицаешь Гомера и Гесиода?

— Не отрицаю. Они были певцами красоты. Так говорил наш царь.

— Ты внушал рабам, что они равны господам? — скороговоркой перебил его Дейотар.

— Они и без меня это знают…

Не вслушиваясь в допрос, Никомед внимательно разглядывал Филиппа.

— Я помню тебя: ты служил в дворцовой страже у Митридата?

— Да! — подтвердил Филипп. Он был рад своему спокойствию.

— Почему же тебя судят с рабами?! — Никомед неожиданно побагровел и повернулся к римскому легату. — С каких пор военнопленных приравнивают к мятежникам?

— Он взят вместе с рабами, — надменно уронил легат. — Мы воевали — вы судите…

— Ты эллин? — живо спросил Дейотар. — Подданный царя Понтийского?

— Я военачальник скифского отряда, — с достоинством проговорил Филипп и, помолчав, медленно добавил: — …посланный царем Митридатом Евпатором на помощь его союзнику Аристонику Третьему…

Ответ Филиппа взбесил Дейотара.

— Разве ты и твой царь не знали, что Аридем наглый обманщик?

— Я послан был на помощь Арнстонику Третьему, — тем же тоном повторил Филипп. — Я свободнорожденный, поступайте со мной по закону.

— Ты хочешь сказать, что твоя мать внесет за тебя большой выкуп? Она богатая женщина, ее знают все цари Востока, — с насмешкой проговорила Анастазия. — Но ты — бунтовщик! Почему, когда Митридат заключил мир, ты не сложил оружия?

— Я не знал, мой отряд был отрезан.

— Как будто бы нет сигнальных огней, — вставил Дейотар, переглянувшись с Анастазией. — Или ты не знаешь, что при помощи костров, зажигаемых через каждые пятьдесят стадий, любая весть в час долетает из Пергама до Афин?

— Я не мог следить за сигнальными огнями из осажденного стана.

Анастазия, вскочив с ложа, зловеще крикнула:

— Завтра ты будешь распят!

Филипп гордо вскинул голову.

— Я воин Митридата Евпатора. Если римские легаты допустят…

Торжествующая Анастазия прервала его:

— Тогда ты не только друг бунтовщиков, но и изменник Понта. Митридат давно заключил мир.

— Мятежник и перебежчик! — подтвердил Дейотар. — Но хватит рубить головы, — он встал и хлопнул по столу ладонью. — Завтра всех распнем на римский манер!

 

XIV

Пленников отвели обратно в подземелье. Теперь они — смертники. Развязали руки, дали по полкружки воды, по кусочку черствой лепешки. Филипп смотрел на осклизлые камни, на клочок неба — завтра и этого не будет…

Сумерки сгущались. Несколько персов в последний раз молились солнцу. Глухо стонал Тирезий.

— Хотел бы я знать, кто родится у меня — сын или дочь? — послышался грустный мечтательный голос Ира.

— Сын или дочь — все равно сироты, — отозвался Кадм. — У меня их трое. Живы ли они?

Персы кончили моление. Последние блики солнца погасли. Стало совсем темно.

Филипп подполз к Тирезию.

— Где царь? — спросил он шепотом. — Какие муки они готовят ему?

— Он спасен! — громко ответил Тирезий. — С горсткой смелых он пробился к реке. Камыши скрыли.

Филипп недоверчиво вздохнул. Тирезий, приподнявшись, привлек к себе понтийца и, касаясь губами его уха, еле слышно шепнул:

— Пал в бою. Римляне подобрали труп. Но усталые духом должны верить. Царь жив! — повторил он громко.

Яркий луч фонаря разрезал мрак. В подземелье спустились трое. Впереди с фонарем шел толстый, грузный. Он подходил к каждому и направлял свет в лицо. Луч упал на Филиппа.

— Иди за мной!

Филипп обеими руками обхватил голову Тирезия.

— Дейотар перед распятием хочет пытать меня. Какое счастье, что наш царь жив: он отомстит за меня! За меня, за всех!

Человек с фонарем сурово повторил:

— Иди!

Выпрямившись, Филипп твердо пошел к выходу. На последней ступеньке, прикрыв полой плаща фонарь, толстяк опасливо оглянулся.

— Молчи!

Они обогнули стену какого-то сарайчика, и Филипп неожиданно почувствовал над головой дыхание лошади.

— На седло — и прочь! — пророкотал голос.

Филипп опешил.

— Кто ты? Кого мне благодарить?

Его избавитель на минуту осветил свое лицо.

— Никомед?!

Владыка Вифинии улыбнулся.

— Я помню чашу твоей воды… Скачи к морю! Если наткнешься на римский патруль, скажешь — гонец Сервилия…

Он сунул в руку Филиппа перстень.

 

XV

На открытой равнине высился ряд крестов. Обычно оружие казни нес сам преступник, но истощенные пленники едва держались на ногах — легионерам пришлось поставить им кресты заранее.

У Тирезия отняли посох. Тяжело волоча больную ногу, он то и дело скользил и падал. Его поднимали уколами копий. Окровавленный и перепачканный землей, старый раб, задыхаясь, остановился у края длинной шеренги. Дальше его на погнали. В центре на насыпанном с вечера холмике высился крест. На нем чернела надпись:

«Самозванец Аридем, раб-пергамец, одержимый лютой враждой ко всему доброму, дерзостно выдавал себя за внука Аристоника Пергамского».

Четыре легионера принесли носилки. На них — полутруп с изуродованным лицом, обросшим иссиня-черной щетиной.

— Раб Аридем, — провозгласил наблюдавший за казнью трибун, — ты сейчас будешь распят за все содеянное тобой. Аридем! — Трибун нагнулся к носилкам. — Ты слышишь меня? — Он старался кричать так, чтоб каждое его слово долетало до самых далеких рядов гелиотов. — Какой-то безумец из соблазненных тобой скотов хвалился, что ты пробился сквозь железное кольцо наших когорт и скрылся. Эту ложь мы сейчас рассеем, мы покажем тебя твоим рабам!

Трибун взмахнул рукой, и легионеры, подхватив носилки, мерным шагом двинулись вдоль шеренг обреченных.

Пытливо, с тревогой, надеждой и ужасом всматривались гелиоты в проплывавшее мимо них бессильно распростертое на носилках полунагое тело. Одним казалось, что они узнали рост и волнистые иссиня-черные волосы, другим показался знакомым царский перстень на безжизненно свисавшей руке.

Стоны и рыдания сотрясли ряды, но более сильные духом выкрикивали:

— Не он! Не он! Перстень римляне надели нарочно, чтоб обмануть. Иссиня-черные волосы у большинства азиатов. Средний рост обычен. Не он! Не он! Если б это был наш царь, зачем уродовать его?

Ир, вытянув исхудалую шею, напряженно следил за колыхающимися носилками. Верил и не верил. Не желал поддаться скорби: разве царь не мог пробиться и уйти? Ведь Тирезий видел…

Носилки плыли в двух шагах. Он впился глазами и вдруг протяжно закричал, как от нестерпимой боли. Он узнал на ноге искривленный ноготь большого пальца.

— Братья!

Крик тут же оборвался. Его подхватил с другого конца голос Тирезия:

— Братья! Вам лгут! Изувечили какого-то беднягу, темного и слабого, и говорят — это внук Аристоника! Это не он! Это не наш царь!

Легионеры бросились к Тирезию.

— Не каркай!

Но благая весть уже летела по рядам обреченных. Гелиоты поднимали измученные лица. В затравленных глазах мелькали уверенность и радость. Тирезий не мог ошибиться.

— Наш царь жив! Это не царь! Римляне всегда нас обманывали! Он жив! Он придет!

Гул голосов рос, заглушая слова команды.

— Гелиоты! — кричал избиваемый Тирезий. — Наш царь жив! Он спасен богами! Он придет!

Его повалили и вырвали язык. Шепот пополз по рядам:

— Значит, Тирезий прав! Зачем надо было вырывать язык, если его слова лживы! Лжи не боятся! Этот несчастный не наш царь!

Когда шепот дошел до самых далеких рядов, у обреченных, как из одной груди, вырвался радостный возглас:

— Он жив! Наш царь жив!

Легионеры приступили к казни. Два дня от зари до зари распинали повстанцев. Пощады не просил никто. Четкие черные тени семи тысяч крестов упали на землю Азии.

 

Часть третья

Посол