Бегущая в зеркалах

Бояджиева Л. В.

Глава 9

Йохим Готтлиб

 

 

1

Еще в июле, накануне последней, завершающей операции, в санатории объявилась Нелли. Она приехала к Йохиму на каникулы – с чемоданами и крошечной болонкой, которую только что по пути купила на воскресном рынке.

– Это совершенно стерильная собачка – смотри, вся белая и чистая – просто клубок ваты! – протянула Нелли Йохиму повизгивающего щенка. Он недоуменно рассматривал свою гостью, свалившуюся откуда-то из другой жизни. Собственно, сосредоточенный на предстоящей операции, Йохим даже толком не огорчился помехе – его чувства и мысли, не касающиеся ринопластики, целиком атрофировались. Нелли быстро сообразила, что до восьмого августа Доктора лучше не трогать, и в компании местного клуба любителей истории совершала регулярные экскурсии по близлежащим окрестностям.

Когда автомобиль, увозивший пациентку Йохима, скрылся из вида, Нелли предъявила ультиматум:

– Ну все, дорогой мой спящий красавец, начинаем реанимацию. Вечером – ресторан «Альпийская избушка», а с завтрашнего утра – недельный отпуск, который тебе обещал Леже. Мы теперь с тобой можем позволить пожить на Ривьере, в пятизвездочном отеле, а не в каком-нибудь затрапезном придорожном шалаше. И, кстати, как там твой Остин? Он ведь нас, помнится, приглашал?

Йохим встряхнулся, как пес после купания, отгоняя дурман: «Все. Надо расслабиться. Точка: сюжет исчерпан. А вывод: ты, Ехи, не Бог – и не притязай! Ты ослаб – значит, кушай побольше витаминов! Ты свихнулся – значит, держись за нормального, то есть – за Нелли».

И он старался. Старался стать сильным и веселым. Он купил автомобиль – подержанный «ситроен» и Нелли ловко рулила по горным дорогам. Милые семейные пансионаты на побережье, дорогие отели с ночными дансингами, ночевки под звездным небом в автомобиле и на прохладных пляжах, музеи, концерты и дешевые пивные с пьяными песнями под аккордеон – они перепробовали все. Лишь к Остину не попали – он был в недосягаемой командировке. К концу второй недели диагноз вырисовался Йохиму с безнадежной ясностью: он не может больше выносить этот отдых, слышать светски гнусавящий прононс Нелли, не может есть, пить, спать. Он вообще больше ничего не может.

Он сидел у ночного моря на теплой от дневного солнца гальке, считая звезды, и чувствовал, что не в силах усмирить закипающую злость: «самое лучшее сейчас было бы утопиться, но не выйдет: вместо благородного ухода будет сопливая истерика». У машины краснел уголек Неллиной сигареты и что-то позвякивало. Потом появилась она сама, неся стаканы и бутылку гавайского рома.

– Крепковато, но это единственное, что я нашла под сидением.

Йохим взял стакан, наполнил его до верху и выпил одним духом, наслаждаясь недоумением Нелли. А потом, уже проваливаясь в сон, он радовался победе: «Истерика не состоялась, мы придушили ее вместе с этим убойным гавайцем».

– Что ты там бормочешь, боцман? Я всегда думала, что махнуть так без закуски целый стакан рома может только бывалый моряк, – нехотя шутила, предчувствуя неладное, Нелли.

 

2

…Йохим вернулся в клинику за пять дней до оговоренного Леже срока. Он обошел полупустой в это время года санаторий, посидел в саду на алисиной скамейке. Он еще чувствовал, как отрывает от своего свитерка вцепившиеся руки Нелли, как бормочет что-то невнятное в ответ на ее слова любви, как утирает ей слезы и раскуривает для нее сигарету, как уверяет, что приедет к ней осенью, а она грозит немедля отравиться, разбрасывая из сумочки пустые флаконы снотворного…

Безлюдный парк с пышными клумбами напоминал о приближении осени. Соцветия роз увядали, роняя в некошеную траву яркие лепестки, и кое-где в кленах краснели пряди стареющих листьев. В траве что-то зашуршало, и Йохим увидел зверька, устремившегося к нему в поисках лакомства. Ветка лиственницы еще качалась, зверек замер, поднявшись на задних лапках. «Наверное, это тот самый Алисин „пугливый самец“. Или какой-нибудь другой за лето отъелся – ишь какой пушистый и шустрый» – подумал Йохим, пообещав себе вернуться сюда завтра с орехами.

Ее белки, ее скамейки, ее шрамы, книги, фотографии – ее тень везде, никуда не сбежать. Конечно, это было наваждение, психоз – мадмуазель Грави не покидала Йохима. Заново продумывать детали операции, изобретать новые подходы, выискивать ошибки стало для него единственным занятием, в которое он погружался с мазохистским самозабвением. Хуже всего было то, что ни поправить сделанного, ни прокрутить заново весь сюжет он не мог, да и надежде на его продолжение зацепиться было не за что – Грави навсегда ушла из его жизни. Йохим собирался обратиться к психиатру за помощью: видеть Алису по нескольку раз в день, думать о ней стало для него необходимостью, наркотиком, зависимость от которого не ослабевала со временем. Напротив – пружина заворачивалась все туже.

…Последнее воскресенье августа – повсюду ярмарки и праздник – сельское веселье обтекало пустующий санаторий со всех сторон, как воды островок. Было видно, как по ленточке серпантина движутся грузовики, фургоны, тянутся подводы и автобусы. Фермеры, торговцы, кочующие общины евангелистов, виноделы со своим ходовым продуктом и просто ротозеи, рассчитывающие полакомиться свежекопченым угрем с кружкой молодого пива, помериться силой на обязательных «кулачках» или поплясать в веселой толчее под разливистую гармонику, направлялись в маленькие городки, разбросанные на пологих холмах.

«Последнее воскресенье августа у нашей реки, конечно, как обычно, гулянье, Корнелия продает свои душеспасительные книги, и комаров, наверное, тьма. На берегу визжат и хохочут дети, играя в салочки, а какой-нибудь угрюмый мальчик прячется от них в кустах барбариса… Неужели же там год за годом проигрывается один и тот же сюжет? А вдруг? Ведь достаются к Рождеству из ящика на чердаке каждый год одни и те же елочные игрушки и тот же кукольный театрик, где над яслями сверкает Вифлеемская звезда из погнутой фольги, а у волхвов из-под тюрбанов топорщится пыльная пакля. И стареющие мальчики, показывая все это детям и детям детей своих, еще сильнее любят эту пожухшую паклю, выцветший бархат небес и трогательную роскошь фольги», – грустил Йохим, выруливая на шоссе и следуя туда, – куда ехали сейчас все, – к ближайшему городу.

Сен-Антуан, расположившийся на зеленом холме, был одним из заманчивых пунктов в карте туристических маршрутов. Округлая спина несущего его холма располагалась в первом ярусе от моря, прямо над «партером» Лазурного берега, прикрытая с тыла круто вздымающимся амфитеатром горных вершин. Уже издали хорошо были видны крепостные средневековые укрепления на самой вершине, вокруг которых уступами теснились старые дома из желтоватого камня, а дальше – город сползал вниз, редея и молодея. Чем дальше от крепостной макушки – тем больше зелени и меньше построек, а чем обширнее сады – тем современнее и комфортабельнее выглядели дома.

 

3

Главная ярмарка развернулась на центральной площади города среди старинных стен городской ратуши, исторического музея и собора, с утра оглашавшего окрестности колокольным звоном. Йохиму пришлось оставить машину внизу – проезды в центр города были перекрыты, узкие улочки представляли собой ряды лавок и лотков, среди которых прогуливалась нарядная толпа. Чинные семьи, от мала до велика одетые в отутюженные национальные костюмы разных Альпийских районов, голоногие веснушчатые туристы с фотоаппаратами, темнолицые цыгане, зыркающие исподлобья смоляными глазами; собаки, козы, лошади, жующие овес в холщовых торбах, и даже огромный медно-зеленый петух, пытающийся склевать прилипшее к брусчатке конфетти, – все это шумное, многоголосое окружение – жующее, поющее, торгующееся у лотков, разбрасывающее пестрые листочки лотерейных билетов, – испугало Йохима. Голова кружилась, он шатался и бледнел, как трагический Пьеро в гуще карнавала, но все же шел, удаляясь от своего спасительного «ситроена».

Он не знал, что ищет, но, когда увидел старую даму, одиноко стоящую у выщербленного каменного фонтанчика, сразу понял, зачем зарулил сюда. Дама действительно была очень стара, как этот покрывшийся зеленью камень, выдолбленный корытцем, как треснувшие стены, укрепленные рогатой чугунной загогулиной. Она умоляюще смотрела на Йохима – единственного любопытного, притормозившего у ее крошечного прилавка. На потертом бархатном платке, сохранившем остатки бисерной вышивки, были разложены вещицы, извлеченные, по-видимому, из ее пропахшего гвоздикой комода. Здесь были какие-то вилочки с витой филигранной ручкой, табакерки, бусы и то самое, к чему магнитом притянуло блуждающий взгляд Йохима. Алая прозрачная рубиновая капля, вправленная в золотой ободок с лапками, изображала божью коровку. Крошечная мордочка из черной эмали и прорезь крыльев, рассекавшая камень, создавали иллюзию жизни, казалось, что букашка вот-вот отправится в путь.

– Мсье не зря обратил внимание на эту шляпную булавку, – проговорила старушка голосом театральной феи, протягивая Йохиму вещицу. Она держала булавку двумя пальцами, отставив мизинец, как в старину учили девушек брать цветок или надушенный платочек. – Это работа очень известного ювелира, жившего здесь до войны… до первой войны. Если мсье был в нашем музее, то наверняка обратил внимание… С мастером произошла удивительная история… Большая любовь, мсье, завершившаяся трагедией… И сам камень такого редкого сочного тона…

Она, наверное, много могла рассказать и о городе, и об этой булавке, которую Йохим приколол к подкладке куртки с левой стороны. Но покупатель торопился, он даже не стал торговаться, отсчитав названную сумму, и, пошатываясь, устремился вниз – вспять праздничному потоку, направляющемуся к площади.

В голове у Йохима звенело, перед глазами плыли черные пятна, когда он, чудом избегая столкновения со встречными машинами, удирал домой. Он поминутно касался рукой груди, ощущая желанную добычу, и пьяно улыбался: у его сердца притаился тот самый торопыга-жучок, который еще недавно стартовал в божью синеву с теплой Алисиной ладони.

 

4

Дани поджидал Йохима у двери коттеджа.

– Ты всегда – как снег на голову! Разве можно так со стариком – глядишь, удар хватит. У меня сегодня весь день мозги плавятся, – Йохим обнял друга и уже потом, оттолкнув, критически осмотрел. Дани опять стал длинноволосым блондином, выгоревшие пряди падали до плеч, а его брюки с широким ремнем, тесные в бедрах, вольно клешились от колен. – Как я понимаю, мне срочно необходимо приобретать такой же прикид, чтобы не выглядеть археологическим ископаемым… Или ты снимаешься в бразильской кинокомпании? – подкалывал друга Йохим, радуясь, что теперь ему наверняка удастся обойтись без помощи психиатра.

Они провели вместе три дня, поменявшись ролями: Дани терпеливо слушал беспрерывно говорящего друга, которому просто необходимо было выговориться.

– Похоже, я прибыл вовремя, как пишут: «К счастью, обошлось без жертв. Спасательная команда вытащила из волн утопающего». И вот что я тебе прежде всего скажу: ну и каша у тебя в голове, Ехи! Ты все перепутал сам и сейчас водишь меня за нос, пытаясь передернуть карты. Но опытного шулера не проведешь – не на того напал, – Дани небрежно развалился в кресле. – Я понял по твоему единственному августовскому письму, если так можно назвать эту изящную записку с какой-то сомнительной цитатой, что ты просто перепутал адрес – тебе нужна была служба спасения. Явился я, не подозревая, что роль психоаналитика меня так увлечет. Тем более, что уже три дня она совсем лишена текста. Но в финале у меня большой выразительный монолог, в котором я надеюсь блеснуть. Учти, кстати, никто не стал бы пятьдесят часов кряду выслушивать эти истории о резекциях, перкуссиях, атрофиях, аритмиях – и так далее. Только за особый гонорар – так что с тебя причитается. А теперь сядь лучше на диван, старик. Да, да – поудобнее, расслабься и слушай: я рассчитываю потрясти тебя красноречием. – Дани встал, преобразившись в доброго волшебника. – Слушайте, малыши, сказку про одного утенка… нет, про мальчонка… Жил-был маленький утенок – мечтательный, романтичный, но – очень, очень гадкий. Ехи – «собиратель красоты». Однажды он увидел симпатичную соседскую девчушку и, вместо того чтобы уже вечером играть с ней в лапту, два года подглядывал из-за кустов, воображая бог знает что – эльфов, фей, спящих красавиц и прочее. На берегу реки она сама выскочила к нему из-за куста – «Ну давай – знакомься!» А он опять сдрейфил и еще больше подпустил пару: «небесное создание»! «чудо»! И вот стряслось действительно нелепое, но, увы, весьма житейское несчастье – девочка погибла. Романтичный мальчик, к тому времени уже превратившийся в весьма задумчивого и обремененного многочисленными комплексами юношу, узнав об этом, клянется, как и положено по закону жанра, у могильной плиты в вечной верности и мщении…

Действие второе… Наш юноша, уже наполовину сбросивший оперенье не гадкого утенка, но все еще никак не чувствующий себя лебедем, вновь встречает свою мечту, свою несбывшуюся любовную, подчеркиваю, любовную грезу. Он, правда, так уже истомлен ожиданием, что готов принять любую цветочницу за свою принцессу, а здесь – ситуация совершенно исключительная. Принцесса заколдована! Он должен разрушить чары и вернуть ей красоту, царство, богатство, и – увы, жениха. Вот здесь ты, Ехи, пошел своим особым путем, передав расколдованную принцессу прямо в руки итальянского разбойника. На этом и свихнулся. Извините, малыши, что хеппи-энд не вышел!

– Ну, Дани, ты не психоаналитик, а наставник приюта для бедных сирот, банальный и злющий притом. Всех обидел. И всех вывел на чистую воду. Лукка Бенцони не разбойник, а очень симпатичный и респектабельный господин. Я видел, как он рыдал у ее ног. А злополучный доктор Динстлер – увы, не расколдовал, а передал этому славному малому больную женщину, которую тот будет любить героически, с сознанием собственной жертвы… Ну вот тогда-то он и будет негодяем! – неожиданно завелся Йохим. – Ты не можешь представить себе, Дани, как она, даже такая «заколдованная», – сногсшибательно прекрасна!

– Вот, Ехи, вот. Сядь, пожалуйста, на место. Мы переходим к серьезным выводам… Из всего, что мне стало известно, и о чем я уже был ранее осведомлен, могу с полной убежденностью и ответственностью постановить следующее… – Дани удержал друга, помешав ему подняться. – Спокойно, больной, будьте мужественны. Во-первых, доктор Динстлер, сегодня же я мокну вас в пруд, а вы расправите крылья – они у вас лебединые! Тихо, тихо, я только начал. Во-вторых. В вашей лебединой породе все не так, как у нас – простых гусей. У нас «чувиха», у вас – «фея», у нас «свиданка», у вас – «встреча». У нас – жизнь, а у вас – Судьба. Уж не знаю, кто там сочиняет лебединые песни, но эта девчонка – вернее, все четыре встречи с ней – твоя Судьба. Твоя лебединая песня. Простите, сударь, за высокий стиль. И не покидайте дивана, пожалуйста. Вы сейчас можете упасть, потому что, в-третьих, Ехи, прекрати выпендриваться и лгать, прекрати отбиваться обеими руками от очевидности – ты любишь ее!.. Любишь так, как умеют, естественно, только лебеди, выполняя предписанное Судьбой. Все. Можешь встать. – Дани сел рядом с другом. Ну а тот и не мог подняться.

В синем бездонном пространстве он явственно увидел огненную линию, сворачивающуюся в круг, и услышал щелчок, с которым этот круг, искря на стыке, сомкнулся. Концы сошлись! Он любит, он всегда любил и будет любить Ее, кто бы и где бы она не была.

Утром друзья прощались в некотором замешательстве.

– Как же мне теперь, Дани? Что делать-то? Ждать? Преследовать ее? Добиваться? Забыть?

– Не сможешь ты, лебедь умирающий, преследовать и добиваться. Сиди, значит, и дожидайся, когда Судьба сама явится – она у тебя мудреная.

– А если уже нечего ждать – круг замкнулся?

– Ну, тогда доживай в скорбях и трудах праведных. И попробуй быть как все. Знаю, вам – лебедям, это трудно.

Вот и осваивай новую линию – подвиг смирения… – Дани подмигнул. – Между прочим, Сильвия с Нелли обещают устроить нам веселое Рождество. Имей в виду, лебедь.

 

5

Как ни странно, Йохиму стало дышаться легче. Он теперь знал, что любит. Раскручивать весь сюжет назад, на предмет выявления признаков любви, доставляло ему странное удовольствие. Он только сейчас понял, что такое любовь, содрогаясь от мысли, что и Ванду, и Нелли принимал за возлюбленных. Он научился ревновать, вспоминая чужие фиалки в комнате Алисы, наверняка чрезвычайно ей дорогие. Он задним числом стал коллекционировать мельчайшие знаки внимания, которые, как драгоценные реликвии, собирают все влюбленные. Алисин особый взгляд, когда он заявил о своей некрасивости, ее опровержение и, как она определила его? – «обаятельный!» Да – обаятельный. Еще она сказала, что у него золотые руки и долго рассматривала ладонь. Подумать только, Она держала эту руку! А ее израненные губы под его «штопающими» напряженно-сосредоточенными пальцами…

Йохим достал все фотографии, забытые Алисой, заполнив ими комнаты. Куда бы не падал взгляд – Она была рядом. Он шептал ее имя, не уставая наслаждаться переливом звуков. Единственное имя. Он переживал раннюю розовую влюбленность, полную намеков, догадок, надежд. И был счастлив. Он смиренно наслаждался мыслью, что будет доживать свой век одиноким бобылем, среди ее фотографий, с памятью о ней и ее именем на устах. Но прошел не век – а сентябрь, октябрь, ноябрь – три тусклых месяца, и Йохим понял, что и не собирался смиряться, а втайне – ждал. Ждал, что его позовут. В середине декабря сохнущего в одиночестве влюбленного действительно позвали. Позвонил Дани и сообщил:

– Грандиозные планы на Рождество в Париже: премьера кинокомедии со мной в главной роли и богемные посиделки в хорошей компании. – Напугав друга такой перспективой, Дани добавил на всякий случай: – Шучу. Концерты классической музыки в консерватории и полное уединение.

Йохим не отказался, но, сообразив, что без Нелли эти «концерты» не обойдутся, решил отсидеться дома – он уже полгода не навещал бабушку. Взяв у Леже лишнюю неделю отпуска, доктор уже девятнадцатого декабря сидел за овальным дубовым столом в гостиной старого дома.

Пожилая чета давних друзей Динстлеров, приглашенная Корнелией на торжественный обед по случаю прибытия внука, и сама старушка, сильно согнувшаяся и обмельчавшая, составляли компанию, которой доктор Динстлер коротко и внятно (у Корнелии за ухом чернела коробочка слухового аппарата) докладывал о своих хирургических успехах. Йохим и не заметил, как, начав рассказывать о мадмуазель Грави, буквально уперся в эту тему. Ему нравилось произносить отстраненное «мадмуазель Грави», зная, что для него она – Алиса. И это было что-то вроде осознания скрытой связи, особой, соединявшей их тайны.

В своей спальне Йохим впервые физически ощутил, что он уже очень взрослый, что кровать коротка для вытянутых ног, а потолок висит почти над головой. Он так же с удивлением обнаружил, что темная картина, которую разглядывал младенцем и после уже никогда не замечал, представляет Марию Магдалину, молящуюся у придорожного камня, а бородатый человек, движущийся к ней надземной походкой в сопровождении маленького летучего облачка-нимба, – Христос. Он уже знал, что стоит приглядеться, и в опущенном лице кающейся грешницы проступят черты Алисы.

Из окна второго этажа хорошо был виден дом напротив. Голые мокрые ветки деревьев полностью открывали строение, казавшееся Йохиму некогда, в просветах цветущих кустов, сказочным замком. Дом как дом, провинциальный, давно не ремонтированный, с робкой претензией на оригинальность, он грустил под дождем и казался пустым и заброшенным. Странно, почему все же Йохим ощущал здесь Ее присутствие? Или же вся печаль и грусть мира – была теперь грустью о ней, а вся радость – ее радостью? Когда-то по этому гравию вышагивали белые балетные туфельки и, шурша шинами, проносился Ее велосипед… Чей? Был ли вообще у Алисы велосипед, да и знает ли она о существовании этого городка? Наваждение…

Конечно же он отправился на кладбище навестить деда и, посидев с полчаса на низенькой скамеечке, пошел туда, где встретил некогда черный камень с фарфоровым овальчиком портрета. Кладбище, вымокшее под дождем, было сейчас похоже именно на то, чем оно и являлось – ничто кроме уныния и скорби не навевали ряды надгробий – мертвых кроватей в заброшенном городе мертвецов. Лишь кое-где виднелись увядшие цветы и красные фонарики, в которых теплились огарки свечей, оставленные утренними визитерами.

«Ага, сегодня воскресенье», – сообразил Йохим, сворачивая на узкую тропинку. Он шел, оглядываясь по сторонам и замирая от предстоящей встречи. Где же этот камень и кустик желтых роз, прильнувших к его холодной черной глади?

Уже стемнело, а Йохим все блуждал, вглядываясь во мрак, кружил среди могил как ищейка. Несколько раз ему казалось, что кто-то стоит за его спиной, он резко оборачивался – но только поскрипывание веток, шелест увядшего венка, потревоженного ветром, нарушали безлюдную тишину. Он уже запомнил какие-то имена на ближних надгробьях, узнавая чужие, улыбающиеся с мокрых портретов лица и покрываясь мурашками, холодел, не решаясь признаться: ни того имени, ни того лица среди них не было…

Дома, отогреваясь горячим чаем, Йохим осторожно спросил у бабушки о доме напротив.

– Стоит он пустой, гниет. Никому не нужен. Съехали они все еще лет пять назад. И не слуху ни духу…

«…Конечно же так и есть. Так и должно было быть: фантомы исчезают, миражи рассеиваются. Интересно, а что если в клинике никто не вспомнит о мадмуазель Грави, а в картотеке не окажется истории ее болезни? Тогда я точно буду знать, что спятил».

– Ехи, тебе звонит Даниил, кажется, из Парижа, – прозвучал сквозь дремоту голос Полины. – Умоляет меня отпустить тебя к Рождеству… Что уж там – поезжай. Что за радость со стариками сидеть.

– Радость, – упрямо заверил Йохим. Но вскоре снова зазвонил телефон и он услышал в трубке знакомый голос:

– Йохим? Это Остин. Дани считает, что я имею на вас достаточное влияние, чтобы выманить из дома в канун праздника. Приезжайте, право, на пару дней в Париж к моим друзьям. Я беру вас под защиту и имею к вам серьезное дело. Так будете? Записывайте адрес, мы будем ждать.

 

6

…Парижский таксист нервничал, крутясь по пригородным улочкам в поисках нужного адреса. Близился рождественский вечер, на дверях домов зеленели веночки омелы, увитые красными лентами. В окнах особняков, светящихся тепло и уютно в сырых сумерках, мелькали силуэты нарядных людей. Там уже были накрыты праздничные столы, припрятаны в коробочках подарки, там была любовь и тепло, детские голоса, кудрявые головки в атласных бантах и елки! Боже, эти нарядные, в свечах и шарах, с хвойным запахом и капельками прозрачной смолы на чешуйчатом рыжеватом стволе праздничные елки! Если они светятся в домах, то каждый, блуждающий сейчас в уличных потемках, чувствует себя андерсеновским сиротой, а заплутавший таксист – бандитом-громилой, готовым пришить своего бестолкового клиента.

«Черт побери этого немчика! Да он просто перепутал буквы в названии улицы. Высадить его поскорее, пока он замешкался, разглядывая надпись на доме, и поскорее сматываться…» – решил измученный таксист, получив деньги. Не успел Йохим опомниться, как задние фары машины скрылись за поворотом. Он стоял один у калитки незнакомого дома, слыша, как сквозь накрапывание дождя пробивается откуда-то «Ave, Maria».

«Где я, зачем и почему? Париж это или Грац?» – Йохим вспомнил, что неоднократно видел во сне подобную сцену – чужой город, чужие дома, запертые двери. И никто не ждет его, никто не порадуется его появлению. Будто он перепутал время или пространство – сбился с пути. Вечный странник. «Хватит разжигать страсти, уж телефон-то Дани у меня есть. И город этот, чей бы он ни был – явно не в состоянии войны. Нужно просто постучать куда-нибудь и попросить разрешения позвонить». Йохим толкнул ближнюю незапертую калитку и по выложенной каменными плитами дорожке направился к дому, стараясь не наступать в лужи. Все три этажа коттеджа с нарядным балконом и фигурной черепичной крышей светились высокими, явно праздничными окнами, отбрасывая на мокрую дорожку глянцевые блики. «Фу, черт! Конечно же полный ботинок. Как всегда. Динстлер в своем репертуаре», – злился Йохим, обманутый тенью и осторожно прыгнувший в самый центр большой лужи. Он поднялся на ступени и решительно нажал на кнопочку бронзового звонка. Подождал и нажал снова.

– Зина, да где же ты, в дверь звонят, – услышал он женский голос. Послышались шаги, и дверь распахнулась.

– Простите, добрый вечер, сударыня… Доброго Рождества… Мне… мне… необходимо позвонить… – лепетал он заготовленную фразу и не слышал своего голоса. На пороге, придерживая дверь обнаженной рукой и насмешливо улыбаясь, стояла Алиса.

 

7

– Зина, Зина, проводи доктора переодеться – у него полный ботинок воды! Как же это вы – единственная глубокая лужа – и прямо в «яблочко»! – Алиса разглядывала тяжело прислонившегося к дубовой панели Йохима. – Да что с вами? За вами гнались?

– Напротив – от меня удрал таксист. Просто всякий раз, когда я неожиданно встречаю вас, у меня подкашиваются ноги… А ботинок… вы что – подглядывали из окна?

Алиса пожала плечами:

– Шпионаж – не мое амплуа. Чтобы знать, мне вовсе не надо подглядывать… А ну – раздевайтесь! Вас уже заждались.

– Можно я так минуточку постою и просто посмотрю, чтобы привыкнуть?..

Свет люстры, падающий из холла, подсвечивал золотом пушистую шапку волос, очерчивал силуэт Алисы, одетой в узкое открытое платье. Руки на фоне бархатной черноты удивляли тонкостью и белизной. А лицо… Взяв Алису за плечи, Йохим развернул ее к свету, пристально вглядываясь в обновленные черты. Так быстро и жадно, по нескольку раз возвращаясь к началу, читают любовные записки; сначала охватив главную добычу смысла, а потом долго охотясь за разбегающимися оттенками, выискивая недосказанное между строк.

– Хорошо, очень хорошо! – шептал Йохим. – А это? – Он быстро провел пальцем по ее брови в том месте, где полоску густых волосков рассекал шрам. – Карандаш?

– Вы хотите, чтобы я всегда ходила a la naturelle – как под лупой в вашем кабинете. Дудки! И это, и это, и это… – Алиса ткнула пальцем в щеки, глаза и губы, – «Мадам Ланвен» – лучшая парфюмерия в Европе!

– Я разделяю с ней лавры и преклоняюсь – она с легкостью ликвидировала мои недоработки. Хотелось бы и впредь рассчитывать на сотрудничество: работая в паре, мы горы свернем!.. Правда, Алиса, это все так здорово!.. Я знаю, что даже в огромной толпе, состоящей сплошь из кинозвезд, ну, где-нибудь на фестивале во дворце Шайо, будете видны вы одна, будто только на вас направлен откуда-то сверху луч прожектора… Вы знаете, как бывает – бродишь один по пустым музейным залам, скользя по сторонам уже усталым пресыщенным взглядом, и вдруг цепляешься за какое-то полотно, скромно висящее в ряду с другими. Подходишь – и столбенеешь от восторга, а потом, прищурившись, читаешь латунную табличку: «Тициан» или «Боттичелли».

– Вы опять за свое, Йохим. Но я рада, что вы довольны собой. Потому что я – уже наполовину – ваше творение! С фасада, конечно…

– С кем ты там заговорилась, дочка? – в холле появилась Елизавета Григорьевна и опешила, увидев обнимающуюся пару: Йохим все еще держал Алису за плечи, восторженно глядя в ее лицо.

– Мама, это, наконец-то, доктор Динстлер. Он опоздал, так как был брошен одним из твоих прекрасных таксистов, забастовки которых ты так горячо поддерживаешь… Ну, теперь все в сборе – и быстро за стол! Только вначале доктору необходимо переменить обувь.

У тройного окна-плафона в ярко освещенной гостиной серебрилась шарами пушистая елка, а в центре под низко висящей хрустальной люстрой раскинулся в полной праздничной экипировке огромный стол. Запахи хвои, пирогов и мандаринов звучали вступительной увертюрой, предвосхищая канонический аромат запеченной с яблоками и апельсинами, умащенной корицей и майораном, приправленной орехами и курагой, огромной, томящейся в духовке чуть ли не с утра индейки.

Вся атмосфера этой теплой комнаты, упрятанной от декабрьской ночи за темно-зеленые атласные шторы, с толстым ковром китайской работы, где на мягком поле цвели букеты выпуклых палевых роз, а на камине и резных столиках зеленели кустики плюща в красных лентах с пучками свечей, растущих из самой серединки, с лесными пейзажами в тяжелых рамах, темнеющих на серебристо-зеленом штофе стен, – все здесь было именно таким, как мечталось путнику, затерявшемуся на чужой, темной улице.

– Рада приветствовать вас, доктор, в моем имении, – протянула Йохиму сухую легкую руку седая старушка, не поднимающаяся с высокого резного кресла. – Алиса, верно, рассказывала – я русская и очень старомодная. Этот дом – моя крепость. Вернее, эта вилла – мой дом, – Александра Сергеевна произнесла последнее слово по-русски.

– А нас представлять не надо. Разве только эту даму – мадам Дюваль! – Дани подтолкнул вперед нарядную Сильвию. – Мы супруги уже неделю. Жаль, что тебя не удалось вытащить пораньше.

– Но я же не знал! Так не честно. Поздравляю, Дани, поздравляю, Сильвия, я очень, очень рад!

– Нелли передавала привет и сожаления: сразу же после нашей свадьбы она должна была вылететь в Африку к отцу. Там что-то не совсем ладно, – вставила Сильвия, заговорщицки подмигнув Йохиму.

– Рад видеть вас, Йохим! Я только что звонил вашей бабушке – мы боялись, что вы опять передумали, – протягивая гостю руку, появился в гостиной Браун. Он был необыкновенно элегантен в черном смокинге и белой бабочке под высоким крахмальным воротником.

– Не смотрите на меня так, доктор, я не изображаю Шани из «Большого вальса». Просто в этом доме мне всегда хочется быть чуточку старомодным – позволить себе такую редкую роскошь. Но не я герой этого вечера. Мы все собрались сегодня ради Гостя номер один. Прошу за стол, мой друг.

Йохима посадили на почетное место между Алисой и Александрой Сергеевной и буквально засыпали благодарностями и комплиментами, так что он не успевал есть, краснея от смущения над полной тарелкой.

– Ладно, Ехи, привыкай. Ты еще никогда не был королем бала? А ведь приятно! И главное – по Сеньке шапка. Помнишь, что я там тебе рассказывал про лебедей, а? – довольно усмехался Дани.

– Нам, православным, в сущности, очень повезло. У нас празднуется Рождество две недели спустя. А я думаю, ведь не может же Господь рождаться два раза – один раз для католиков, другой – для православных? Поэтому праздную целых две недели и надеюсь, что для такого события это не слишком много, – начала рождественские поздравления Александра Сергеевна.

После того, как все обменялись добрыми пожеланиями – настало время подарков.

– Это, дорогой наш доктор, вам – памятный дар от старой России, – России, которой уже не будет. Это маленькое издание Библии, которое путники берут с собой в дорогу и которое прихватила я, отправляясь в Париж погостить весной одна тысяча девятьсот семнадцатого. Я была в возрасте Алисы и ни в какие революционные смены формаций не верила, – Александра Сергеевна протянула Йохиму маленький увесистый томик в кожаном переплете, запирающемся серебряной застежкой. – И уж точно не могла знать, что никогда не вернусь домой… Не важно, что она на русском языке – вы и так все знаете… Примите с моим благословением…

Было уже за полночь, когда все расположились у потрескивающего камина. Люстры погасли, зато елка и зеленые букеты со свечами мерцали крошечными, колеблющимися огоньками.

– В эту ночь, как утверждают газеты, случается много пожаров. Но не пугайтесь – только не у нас. Мы люди опытные, приняты все меры предосторожности. Так что можем спокойно рассказывать рождественские сказки. Только непременно – каждый про себя! Если позволите, я предлагаю начать, maman, – сказала Елизавета Григорьевна.

 

8

– Это абсолютно мистическая история, – Александра Сергеевна откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. – Помнишь, Лизанька, тот день, когда тебе исполнилось десять лет и в твою спальню притащили подарок – большой дамский велосипед, а ты до утра держала его за руль? Так вот именно в этот день нашелся перстень, тот, что перешел ко мне по традиции за год до того от maman Григория, а потом загадочно исчез. Конечно же, обнаружив пропажу, мы обшарили весь дом и сад – перстень дорогой, старинный, но главное – семейный талисман! Пропал. И уж я смирилась с потерей, многое тогда пришлось потерять – Россию, друзей, да и Гриша, уехавший в Москву, уже несколько месяцев не подавал вестей… А утром, в день рождения Лизаньки перстень подобрала Веруся (царство ей небесное!) на круглой клумбе у входа, когда собирала для комнат цветы. Как он там оказался и почему не попался на глаза раньше – совершенно непонятно. Но я смекнула – это знак. Да-да, знак! И надо ждать чего-то особого.

Праздник кончился, гости разъехались – а я все ждала, сидела в саду и глаз с калитки не спускала… Глупости, думаете? Ан, нет! Скрипнула калитка-то – я же ее незапертой оставила. Смотрю – идет ко мне Шура Зуев, мой брат московский. Весь согнулся, исхудал, потемнел, а шинель его гвардейская – обтрепанная, замызганная – чуть не по земле волочится. Я уж думала, что его в живых нет. Перекрестилась – нашелся! Именно в тот день нашелся. И рассказал, как Гришу убили. Стала я вдовой с того же дня…

– Грустная что-то у тебя сказка получилась, бабуля. А перстень-то вот! – Алиса подняла руку, и на безымянном пальце полыхнул зеленым глазом большой прозрачный камень. – На тридцатилетие получила от мамы… И вскоре поехала в Италию… Даже в его заслугу счастье свое приписывала… Но вот ведь подвел…

– Не знаешь ты, внучка, что без него-то могло статься, – Александра Сергеевна бросила взгляд на Йохима. – Не замечаем мы, когда нас от беды прикрывают – а только шлепки да затрещины чувствуем… Перстень этот александритовый – изменчивого настроения. При солнышке он красный, будто кровью наливается, в сумерках – лиловый, а сейчас – словно изумруд. Так и наша жизнь – вроде одна, а все разная. Шура Зуев, эмигрант нищенствовавший, бездомный, вскоре после того герцогом стал! Вот уж это, действительно, рождественская сказка.

– А, кстати, Александра Сергеевна, ведь у Зуева был сын в России. Не слыхали о нем? – поинтересовался Остин.

– Искала я его, искала. У всех приезжающих оттуда спрашивала. Ничего! Как в воду канул.

– Так ведь и известно о нем мало – только дата рождения и фамилия – заметная такая, памятная – Кутузов. Ваш брат тогда не успел свой брак оформить: революция, война… Собственно, моя встреча с ним была мимолетной. – Остин не мог рассказать, как русским солдатом попал к герцогу Баттенбергскому – бывшему Александру Зуеву.

– А теперь давайте послушаем что-нибудь повеселее. Почему молодежь наша молчит? Вот у вас, Йохим, какая-то романтическая история вышла с этой Алисиной фотографией? – обратила Елизавета Григорьевна внимание присутствующих к почетному гостю.

– К сожалению, тоже совсем не смешная и даже, кажется, не веселая. Но романтическая – это уж точно. Рос я в небольшом австрийском городе. Домики в садах, река с ивами, церковь в центре, а вокруг – Альпы. Под окном – сирень, за ней – соседская девочка, в которую я влюбился издали, – Йохим исподлобья глянул на Дани – тот слегка поднял брови, отметив, что его теория любви другом принята. – Я даже не знал, как ее зовут. Но запомнил ее в точности – и во сне и наяву мерещилась. А потом я увидел эту фотографию Алисы и обмер… Знаете, не простое сходство – а полное совпадение! Такие лица встречаются нечасто. Правда, воображение у меня всегда было излишне бойким…

– Но ведь мы никогда не были в этом городе! Правда, Алиса? – удивилась Елизавета Григорьевна.

– Да что ты, мама, когда эта загадочная девчушка мелькала в зарослях сирени, я уже… короче, мне было двадцать лет! Ведь я старше ее на целое десятилетие! – Алиса вдруг запнулась и погрустнела.

Заметив это, Елизавета Григорьевна поспешила сменить тему:

– А вы-то, Остин, человек вполне рациональный и трезвомыслящий. Неужели-таки ничего особенного, такого слегка потустороннего, никогда не замечали? Знаков, голосов не слышали? Совпадений роковых не обнаруживали?»

– Почему же, были совпадения. И знаете – тоже, как у Йохима – с девочкой… Когда-то в юности я был заядлым велогонщиком, призы брал, в клубе спортивном ходил в героях. И вот как-то, в весенний праздник, а было это в одном европейском городе, вручает нам клуб призы, а букеты цветов раздают девчушкам-гимназисткам, чтобы эти крохи нам, победителям, их прямо там, на стадионе, вручили. Солнце сияет, музыка гремит, зрители трепещут… Девочки бегут через поле, а моя, самая маленькая, беленькая худышка, спотыкается и растягивается во весь рост! При всем честном народе! Колени в ссадинах, слезы по щекам размазаны, а цветы мне тянет – красные такие, лохматые. Я подхватил ее на руки, нос вытер и говорю: «Не хнычь, подружка, вырастешь – чемпионкой станешь!..» И что же вы думаете? – Остин сделал вопросительную паузу.

– Она победила по бегу на Олимпийских играх! – догадался Дани.

– Нет, не стала кроха спортсменкой. Но встретились-таки мы. Лет через двадцать… Приехал я в тот город уже важным гостем из другой страны. И знакомят меня тамошние чины с женщиной, которая по их правилам гостеприимства должна опекать и сопровождать меня всюду. Ну, как бы гид. Синий строгий костюм, волосы белесенькие в перманенте – помните, прическа такая была – «Венчик мира» называлась? И губы бантиком подрисованы. Тянет мне она букет цветов этих самых лохматых в хрустящей бумажке, а глаза – испуганные. Я так и ахнул про себя: она – думаю. Быстренько возраст прикинул – сходится. Но уж больно невероятно, не бывает так – мистика! А на следующий день мы с ней спортивный комплекс осматривали, которым тот город очень гордился. Она мне и говорит: «В этом спортивном обществе были воспитаны лучшие спортсмены нашего города. Один известный чемпион по велогонкам даже прочил мне большое будущее. Но я в спорт не пошла, занялась общественной работой, тем, что более необходимо нашему обществу». И глаза опустила, а румянец – во всю щеку. Ее румянец – стыдливый… Хотя, возможно, все это я и придумал. От начала и до конца… – Браун с улыбкой посмотрел на Дани.

– Это уж точно, – подхватил тот. – Остину вообще свойственно нагнетать таинственность. В некотором царстве, в некотором государстве… Но лично я ему на сто процентов верю. История-то обыкновенная. Со мной такое почти каждый день происходит. Вот слушайте: весна этого года. Йохим там, в горах, колдует над Алисой, Остин разбирается с Арабскими эмирами, а я снимаюсь у Жако. Пародирую Делона, дурю, падаю с вертолета, стреляю от бедра, похищаю агентшу китайской разведки и так далее. Ну, вы видели. Черненький такой, весь в джинсе – Ален, да и только. Еду поздно ночью с загородных съемок. На шоссе из-за кустов выбегают трое – торможу. «Выходи!» – дулом в живот тычут. Руки, говорят, за голову, такой-разэтакий! Делать нечего – вышел. И такая у нас массовка началась! После, когда я уже сознание терял, а они меня, лежачего, ногами колошматили, схватился за лицо, ну, думаю, кончена кинокарьера, теперь я пациент Динстлера! Мужички развернулись и к своей тачке. А один, самый Кинг-Конг, еще раз наподдал в ребро и шипит мне: «В следующий раз, если хоть близко к Жаклин подойдешь – кастрирую, плейбой фигов!» Какая, думаю, Жаклин? Еле до машины дополз. В студии скандал – съемки думали отложить, а потом Жако пришла мысль снять тот эпизод в больнице, где я, отделанный мафией, весь в гипсах и ранах, к медсестре пристаю. Так это я без грима играл… Ну, так вот – о девочках. Лежу я утром дома, вою – сигарету в зубы не втиснуть. Звонят: на пороге девчушка, прехорошенькая, улыбается. И представьте, тоже покраснела от смущения и тоже – с букетом! «Жаклин, – говорит. – Простите, что так вышло, мой муж боксер вас с Аленом перепутал. Он у меня очень ревнивый.

А здесь цветы и компенсация за ущерб в виде чека». Так я дублером Делона поработал.

– И ты хочешь сказать, что все это – правда? Что-то я на тебе ни разу натурального синяка не видела. Хотя с Жаклин, верно, кое-что было, – вставила Сильвия.

– Невероятно! Мы слушаем наши забавные истории, смеемся, грустим. Но мне все время кажется, что мы недоговариваем чего-то главного… – Алиса поднялась и задумчиво подошла к окну. – Вы в самом деле думаете, что все это просто так? Игра огня в камине, дыхание рождественской хвои, блеск хрусталя, тяжесть хризантем… Эта серебристая отметина в волосах Остина, верное сердце Дани, мои нелепые шрамы, невероятный дар Йохима? Вы называете наше тесное кружение на пятачке времени и пространства игрою случая, а фантастические пересечения судеб – забавными приключениями? Нет!

В зыбком свете догорающих свечей Алиса казалась невероятно прекрасной. Настороженно вытянувшееся, охваченное черным бархатом тело парило над зеленью ковра, тонкие руки протянуты вперед трепетным жестом слепца, ощущающего присутствие чего-то невидимого.

– … Я чувствую, я знаю: в хаосе запутанных звуков прорастает и постепенно оживает мелодия – нежная, величественная, властная. Послушайте – это вальс! Наш большой, бесконечный вальс… Еще немного, еще один поворот – и мы узнаем, что обещает, куда манит он. Мы поймем, зачем родились…

 

9

Уже близился рассвет, свечи догорали, и вслед за хозяевами потянулись в отведенные для них комнаты гости.

Йохим поднялся, чтобы последовать за всеми наверх. Алиса остановила его:

– Постойте, доктор, мне еще надо вам кое-что доложить. Нет, не жалобы на самочувствие – другое. Вы ведь не станете вызывать меня на консультации к доктору Бланку? Прежде всего, напоминаю, мы уже как-то стихийно перешли на дружеский тон. Вы просто Йохим – ладно? Так вас не удивило, Йохим, что я вычислила возраст вашей возлюбленной? Не-ет. Не случайно прикинула. И только не говорите, что вы рассказали мне все сами – вы этого никому не рассказывали… Черный камень надгробья с синевато-лиловыми перламутровыми вкраплениями. Солнце, весна, кустик роз – мелких, желтых, кругленьких таких с темной мелкой листвой. Овальчик с девичьим лицом, а ниже выбито: «Юлия Шнайдер. 5.05.1945. Попала под грузовик в сентябре 1958 года. Верно?»

– Вы были там, Алиса?! Вы знали ее? Что все это значит? – Йохим схватил Алису за руку.

– В том то и дело… Не знала. И никогда не была. Я просто увидела эту картинку после нашей тогдашней беседы у пруда. Но боялась сказать. Знаете, Йохим, мне после катастрофы многое стало мерещиться, такое впечатление, что мою память спутали с чьей-то чужой. Я до сих пор не могу вспомнить много о себе. Представьте – семейную легенду об этом кольце я будто услышала сегодня впервые – а она уже всем надоела в бесконечных пересказах. Когда ко мне начала возвращаться память там, в вашем санатории, я стала видеть какие-то сны наяву – кусочки чужой жизни. Помните Лукку? Я видела «картинку» про него и про каких-то незнакомых людей. Да вот про вашу медсестру Жанну, например. Я еще про нее ничего не знала… Однажды, поливает она цветы в моей комнате и что-то щебечет о погоде, о доме. А я смотрю ей в спину и вижу горную дорогу и грузовик с серебристым рефрижератором. И он, как в замедленном кино, заваливается на бок на крутом повороте и медленно-медленно, переворачиваясь в воздухе, летит в пропасть. А когда я узнала, что у нее муж шофер-дальнобойщик – испугалась!..

– Алиса! Когда вы это «видели»?

– После первой операции, значит, весной…

– В октябре муж Жанны погиб. Именно так, как вам привиделось в мае…

Они испытывающе смотрели друг другу в глаза, не находя ответа.

– А вот еще, не перебивайте, я давно хотела сказать… Пустяк какой-то, но тяготит своей непонятной значительностью, вы непременно должны знать. Помните, я говорила, что впервые увидела вас, там, рано утром в моей палате, будто двоящимся в сопровождении четкой картины: белый катерок, пенные буруны за кармой, чайки… И эта женщина! Ну, вспомните же: толстушка в панаме с булкой в руке… Что? Ничего? Странно. Как заноза у меня в голове. Я ведь тогда, уезжая из санатория, хотела вас расспросить, но вы все прятались, и я забыла. Но эта женщина и вы – что-то тут есть особое, важное, а я никак не могу разглядеть. Не улыбайтесь, пожалуйста, – Алиса смущенно насупилась и упрямо продолжала: – Вот и сегодня вечером, до того, как вы позвонили в дверь, я «видела» мужчину, прыгающего в лужу у нашего крыльца, – мельком, как по телевизору, когда переключают программы… И что самое страшное, да и сомнительное – я часто не знаю, что было на самом деле, а что мне привиделось…

– Алиса, мне как-то не по себе… Я могу привести разные научные версии… Раздвоение личности, рефлекторная неврастения и прочее. Но это не то! Я даже про себя не знаю, нормален ли я. Да и что такое норма? Может быть, из-за того, что ваш мозг тряхануло, он сбился с волны, ну знаете, как испорченный радиоприемник, и ловит чужие передачи? А значит, вы просто богаче нас всех – многопрограммное устройство! Только надо привыкнуть к этому, научиться регулировать, отключать ненужное…

– Кажется, я уже научилась. Как это получилось – не знаю, но сегодня вы у меня – один! То есть – совсем не раздваиваетесь, никто не мелькает за вашей спиной, не мутит воду. И так спокойно, хорошо…

Они сидели в полутемной гостиной у елки, как дети, взявшись за руки. Йохим видел профиль Алисы, вызолоченный угасающим огнем, чувствовал влажную нежность ее ладоней и знал – так оно и должно быть. Именно так. Он всегда был не там, не с теми и не таким, каким должен был быть. Что-то всегда не совпадало, мучило неточностью. И только сейчас пришло уверенное ощущение цельности, окрыляющая радость быть самим собой!

– Алиса, я уверен, существует что-то мудрое и громадное вне нас. Оно не посвящает нас в свой замысел, но открывает дорожки к нему. Мы редко умеем распознать их, а обнаружив, не знаем, как воспользоваться… Я любил вас всю жизнь, но не знал этого. Я замечал мигающие светофоры, которые направляли меня к вам, но не мог до конца доверять им. Теперь знаю точно – я родился с этой любовью и для нее… Не пугайтесь, Алиса, это не предложение руки и сердца, скорее – еще одно мистическое признание. И вот еще что, – Йохим отвернул полу пиджака, отколов булавку, которую всегда носил у сердца. – Узнаете? Это – для вас.

– Та самая божья коровка, которую я отправила на небеса перед отъездом из клиники!.. Я ведь тогда кое-что загадала… Где вы взяли это чудо?

– Оно само опустилось в мою ладонь. Правда, Судьбе пришлось сочинить целый сюжет, чтобы подвести меня к ней – затеять ярмарку в средневековом городке, загримировать в старушку добрую фею, а еще раньше, полвека назад – вдохновить неизвестного мне художника на эту кропотливую работу – огранить так странно рубин… «Господи, что мы знаем о путях твоих?» – говорила моя бабушка, сталкиваясь с неожиданностями.

– Мне часто кажется, что все мы похожи на детей, складывающих картинку из кубиков. Мы уже почти выстроили целое, но каких-то кубиков недостает и смысл ускользает, – в зрачках Алисы отражались огоньки догорающих свечей. – Это потому, что мы все еще – дети. Все человечество – дети, пугливые, бестолковые, а зачастую капризные…

…После этой рождественской ночи Алиса и Йохим почувствовали странную близость – будто встретились после долгой разлуки те, кто прежде не мыслил и дня друг без друга. Что-то связывало их накрепко, не на жизнь, а на смерть, нечто большее, чем обычная влюбленность, и нечто более значительное, чем симпатия родственных душ.

Алиса не могла бы сказать, что за чувства связывают ее с Йохимом. Но он уехал и ей стало тесно: потолки нависли, давя и пугая, стены сомкнулись теснотой каземата, а на улице, куда в страхе выбегала Алиса, ее обступал плотный, тугой воздух. Разве это можно кому-либо объяснить? Алиса не скучала – она попросту задыхалась.

Поэтому, когда Остин сообщил ей, что договорился с Динстлером насчет дальнейшей «починки» ее слегка стянутой шрамом скулы, она с радостью, удивив Брауна, согласилась.

 

10

…Сен-Антуан завалило снегом. Узенькие дома с островерхими крышами, теснившиеся впритык вдоль кривых улочек, кусты и лавки в маленьких скверах, высокую нарядную елку на старой площади, ежегодно выраставшую перед ратушей. Снег лежал пышными пуховиками на крышах жавшихся к тротуарам автомобилей, на голове и плечах каменного рыцаря, уже несколько веков стоящего навытяжку в центре восьмигранного фонтана. Его торжественный караул в праздничном шатре из арочек, обвитых еловыми ветками и гирляндами, светящихся разноцветных фонариков был не напрасен – ничто не нарушало покоя мирного, погрузившегося в предновогодние заботы, городка.

– Вот здесь мы и будем жить! – захлопнула Алиса двери за спиной Йохима, приглашая его в квартиру, которую только что сняла.

Чудный трехэтажный домик, всего в четыре окна на этаже, с высоким треугольным чердаком под островерхой крышей, расчерченным черными балками по белой штукатурке, имел всего лишь два жилых помещения – комнаты хозяйки за магазином и пустующую квартиру над ними. Две большие комнаты с каминами, выходящие на разные стороны дома, соединяла маленькая кухня и ванная. Побеленные стены, минимум мебели и высокие голые окна, выходящие с одной стороны на Площадь Рыцаря, так, что, прямо не вставая с кресла, можно было увидеть затылок статуи в пухлом снежном шлеме и верхушки арочек с гирляндами фонарей. А с другой – белый сквер, окружающий церковь, тоже сахарно-белую, с башенкой колокольни и лазурным циферблатом над высокими резными воротами. Когда золоченые витые стрелки касались римских цифр, часы ухали – по разу каждые тридцать минут, и каждый час рассыпались мерной капелью гулких звуков, казавшейся нескончаемой, особенно тогда, когда дело приближалось к двенадцати.

– Чудесно, здесь просто чудесно! Совсем нет ощущения чуждого дома. Напротив – мы просто путешествовали, а теперь – вернулись. На этом широком подоконнике стоял когда-то карапуз Йохим, выглядывая на рыцаря и карауля, когда он спустится со своего пьедестала, как ему обещала бабушка, – «вспоминала» Алиса.

– А девочка Алиса прикрепила к оконной раме своего тряпочного Ангела, подаренного на Рождество, чтобы он всегда видел Храм Господний, – вторил ей Йохим.

– Ну – нет. Девочка Алиса лизала снег с форточки и бросала в камин оловянных солдатиков, ожидая, что они, как в сказке, переплавятся в сердечки…

– А за этим занятием наблюдал я из-за кустов далекой сирени…

– И, видимо, из другого времени, поскольку тогда еще не родился.

– Время – странная штука. Никому пока не известно, что это такое. Но уже признали, что оно может сгущаться или растягиваться вместе с пространством.

– Да я и не сомневаюсь в этом: все гораздо сложнее, чем кажется, особенно на этой видимой, удобной поверхности. – Алиса огляделась вокруг. – Здесь пока, правда, не очень удобно, скорее – загадочно. Хозяйка предупредила, что квартира не обставлена. Тут даже люстра отсутствует. Но это же как раз здорово! До закрытия магазинов остается целых два часа – вполне достаточно, чтобы обставить целый дом. Мы будем ужинать уже в нашей квартире – тем более, что я уже точно знаю, что здесь должно быть.

– Только не говори, что видела, как должна выглядеть эта квартира, – нерешительно заявил Йохим.

– Не видела. Просто знаю. Всякий нормальный человек знает, как хочет жить и что иметь при себе. Это только для олухов нужна реклама-поводырь: «выбирайте вместе с нами!» Мы то не так просты – сами знаем, что нам надо. Вот ты, я вижу, одеваешься совсем не во что попало – своеобразно и очень стильно. Все эти вещи, будто слегка того… ну, будто выросли вместе с тобой, давно приручены, как собачонка. Они создают ощущение прочности, обжитости. Ну, знаешь, бывает так уютно на душе, когда вдруг чувствуешь – так было, так есть, так будет всегда!

– Да, это уж точно. Как-то Дани сделал попытку превратить меня во вполне респектабельного господина. Не вышло – я этот куртец никому не уступлю, – Йохим погладил потертую замшу на груди своего шерстяного пуловера.

Они стремглав скатились с лестницы и уселись в «ситроен» Йохима.

– И машина твоя – точно старая привязчивая такса…

– С добрыми подслеповатыми глазами, – добавил Йохим, тщетно пытаясь включить фары.

Сумерки наступили быстро, яркими призывными огнями светились сквозь мелкую снежную кисею праздничные витрины, заманивали базарчики последними предпраздничными распродажами. Продавец елок, держащий наготове баллончики с краской – серебристой, голубой, белой, в последней надежде привлечь покупателей опрыскивал свой нереализованный товар, превращая живое хвойное дерево в нарядную игрушку.

«Ситроен» торопился на окраину города, где высился единственный здесь многоэтажный современный супермаркет.

– Мы явно не успеваем на аукционы антиквариата в этом году, – притворно вздохнула Алиса. – Но мы и не хотим…

– Мы хотим успеть в супермаркет, потому что нам нужна еда. Я хочу есть. Я еле удерживаю руль.

– А я хочу люстру, и занавески, и вазы, и… Боже, нам понадобится грузовик! – сообразила Алиса.

Они стремительно взлетели на четвертый этаж магазина, изнывая от медлительности эскалатора, и Алиса сразу же ухватила две тележки.

– Давай-давай, шевелись – ты обходишь слева, я – справа, – распорядилась она, направляясь в отдел светильников.

Огромные шары из гофрированной бумаги, складывающиеся в лепешку, могли служить абажуром, торшером, люстрой.

– Это как раз для нас, – обрадовалась Алиса. Вслед за абажурами в тележку последовали клетчатые сине-зеленые пледы, такой же расцветки шторы из шерстяной рогожки, подушки – зеленая и алая, полотенца, коврики, какие-то туалетные мелочи. Затем Алиса обнаружила тяжелый керамический сервиз темно-кофейного цвета на шесть персон и три огромные глиняные вазы – гладенькие, вытянутые, с темной пористой скорлупкой внизу. «Эти гулливерские желуди придется нести в руках – моя „такса“ не выдержит», – решил Йохим, рассовывая вещи в машине. Но все улеглось, а две объемистые коробки с закусками и корзинку со свежей клубникой Алиса в обнимку держала на коленях.

– Ой, не тормози так резко. Я здесь как в Помпеях – эти вазы меня раздавят! – жалобно просила она.

Ажиотаж сумбурных покупок, веселость резвящихся школьников – все это было немного чересчур, немного не всерьез, как будто они, оказавшись вдвоем, боялись остановиться, подумать и решить что-то важное, неизбежное, боялись обнаружить под хмельной радостью внезапного сближения сомнения и неловкость.

Им очень хотелось быть как все, как те счастливые пары, которые спешили приобрести последние покупки и запереться в теплых домах со своими домочадцами, пуделями и попугаями, в своей обычной, такой простой и недосягаемо-прекрасной человеческой жизни, почему-то не сложившейся ни у одного из них. Им очень хотелось быть обыкновенными, но оба, не сговариваясь и не признаваясь себе, чувствовали, что как раз в этом-то им кем-то отказано.

Понадобилось около часа, чтобы расставить по комнатам покупки, развесить светильники, найти место для ковриков. Колец для штор не оказалось, пришлось прицепить их к карнизу кое-как, бельевыми прищепками, найденными в ванной. Вдумчиво расставив вазы, Алиса ахнула:

– Забыли самое главное – елку! Придется принять дар у этого замороженного рыцаря. Там их слишком много для одного. Беги скорее – на площади совсем пусто!

Алиса наблюдала из окна, как Йохим, перемахнув через ограду фонтана, торопливо надергал еловые ветки из арочных гирлянд и, пугливо озираясь, кинулся в подъезд.

– Умница, умница! Чудесно пахнут, – она расставила ветки в вазы. – Вот теперь чувствуется, что Новый год. Осталось всего двадцать минут. Я уже кое-что здесь приготовила, жаль, поленьев нет, камин совсем холодный.

– Подожди-ка минутку. Я только что впервые украл, причем муниципальную собственность, и теперь не могу остановиться – собираюсь посягнуть на частную, – Йохим выскочил на лестницу. Через пару минут он вернулся с охапкой поленьев. Алиса крикнула из ванной:

– Минутку! Я сейчас.

Поленья, «занятые» у хозяйки Йохимом, разгорались и, когда в комнату вышла Алиса, слово «сюрприз» они выдохнули хором. Он – показывая на горящий огонь в камине, она – на свое праздничное платье из тонкого серебряного трикотажа с большим мягким, как у свитера, воротником.

И тут на церковных часах пробил первый удар.

«Бом-м-м! – металлически гулкая упругая волна разлилась в воздухе. – Бом-м-м!»

– Быстро за стол, шампанское! Свечи! – Алиса чиркнула спичками, поджигая свечу в медной розетке, украсившую центр накрытого стола. Хлопнула пробка, зашипели пенные шапки в высоких бокалах.

– С Новым годом, Алиса!

– С Новым годом, Йохим!

 

11

Этот Новый год, оповестивший о своем приходе звоном колокола маленькой церкви, был самым странным в их жизни, самым непонятным. Кто сидел сейчас друг против друга за праздничным столом в наскоро принаряженных чужих комнатах? Влюбленные? Брат и сестра? Родственные души, нашедшие друг друга волей судьбы? Сумасшедшие, одурманившие себя иллюзией некой общности? Справедливы были все определения, если подумать. Если бы подумать! Но никогда они еще не были так далеки от разумности, никогда еще ни для одного из них воздух не был так густо насыщен Любовью, той, что прежде всего – Сострадание и Нежность.

Они протянули друг другу руки через стол, да так и сидели молча, сцепив пальцы и глядя в глаза друг другу, пока плясал, то покачиваясь, то стрункой вытягиваясь вверх, бледный огонь свечи. И, не сказав ни слова, поняли и решили про себя все.

А потом сидели рядышком на диване, в перекрестье тени, падающей из окна от уличного фонаря.

– Я знаю, единственная моя, что где-то в другой жизни я был твоим братом, отцом или мужем. Мы стояли с тобой у алтаря, любили друг друга, растили детей… Я рубил лес или сидел с нарукавниками в маленькой конторе, а вечером торопился в наш дом, где уже дымилось на столе мое любимое свиное рагу… Мы спали с тобой в одной кровати до глубокой старости и умерли в одночасье. Я бесконечно люблю тебя – всей своей душой, всей своей кровью. Но я знаю, как знаешь и ты – мы сейчас не муж и жена. Мы – нечто большее… – Йохим обнял Алису, прижавшуюся к его груди, и тихо укачивал ее, как качают детей, легко похлопывая по спине. – Спи, бесценная моя, единственная…

 

12

Весь январь Алиса и Йохим жили вместе, расставаясь лишь на то время, когда доктору надо было находиться в клинике. В эти недели Динстлер был на взлете – Леже уже не сомневался, что нашел клад, и удвоил ему жалованье. Но чем большего добивался Йохим как хирург, тем меньше был доволен достигнутым. В феврале он трижды «поправлял» лицо Алисы, пытаясь довести его до совершенства, но, увы, вмешательство человека все же было заметно. Здоровая, неповрежденная часть лица Алисы – эталонный образец – была упреком Йохиму, вызовом, казнью.

– Не могу! Ни душой своей, переполненной силой любви, ни руками, так старающимися совершить чудо, – не могу! – сокрушался он.

– Оставь ты это, Ехи. Все очень здорово – никто не смог бы добиться большего, – успокаивала его Алиса.

Алиса отказалась от дальнейших экспериментов, и они основа поселились на Площади Рыцаря, чувствуя, что становятся патологически неразлучны. Они были беспредельно счастливы, а для этого счастья было необходимо лишь одно – ощущать присутствие друг друга. Они много говорили. Теперь стало ясно, что все накопленное за жизнь: все впечатления, мелочи, размышления, все боли и радости – прятались и береглись в душе для этого момента – их совместного обсуждения и обдумывания. Йохим снова рос и взрослел, блуждал и терялся на жизненных тропах – но вместе с Алисой, вместе с той половиной своей души, недостачу которой он так мучительно ощущал. И Алиса – вся-вся целиком, с тем, чего боялась мысленно касаться сама, со своими ранами, сомнениями, болью и радостями, явилась Йохиму, чтобы уже никогда не быть растерянной, покинутой – не быть одинокой.

Странно, а ведь всего несколько месяцев назад она покидала санаторий и Йохима, не предполагая когда-либо вернуться. Она отправилась в путешествие с тем, кого любила и продолжала любить.

– Мы с Луккой были хорошей парой. Нам надо было выждать год, и мы назначили свадьбу на май. Май нынешнего года. Почти месяц Лукка возил меня по курортам, где только солнце и море, где я загорела почти как мулатка и научилась заправски плясать румбу и самбу. Ему удалось вытянуть меня из притягательной бездны безумия, куда я начинала, наверное, потихоньку спускаться. Ни видений, ни страхов не было – я выздоравливала. И каково же было мое удивление, когда в чудесных напоенных ароматами сумерках, полулежа в плетеном кресле на белой веранде отеля, я услышала мужской голос, раздающийся рядом. Мужчина говорил по-итальянски, а я понимала сказанное отлично, хотя и не думала, что настолько знаю этот язык. Оборачиваюсь – никого, только машет зеленым крылом банановая пальма. Закрываю глаза и вижу: такая же веранда, сумерки, беседуют двое – мой Лукка и очень пожилой крючконосый господин в черном костюме и с прилизанными на косой пробор седыми прядями.

– Я выслушал тебя, Лукка. Ты рассказал мне все это, чтобы получить «добро» или восстать в случае моего отказа?

– Восстать в случае отказа, – жестко отвечал ему Лукка.

– Я не могу одобрить твой брак. Она – не наша. Тебя ждет другая невеста… Подумай и послушай меня, сынок: спрячь подальше свой «вессон», чтобы рука не чесалась.

Вечером спрашиваю осторожно у Лукки, кто и что – он пугается, путается, впадает в панику и, наконец, раскалывается. И вот что я узнаю. Отец Луки, потомок старинного аристократического рода – человек холодный, утонченный, беспомощный в делах, но с претензиями на оригинальность, выращивающий в качестве оригинального пристрастия фиалки, попадает под влияние мафиозной семьи. Шантажируя, его заставляют не обращать внимания на то, что в рефрижераторах с его цветами по всей Европе путешествует какая-то контрабанда. Скорее всего – наркотики. Граф брезгливо зажимает нос платком от такой грязи, но начинает получать проценты от бизнеса. Вначале отказывается, а потом – принимает: дела-то с его фамильным имением были совсем плохи, жил он на широкую ногу, жена – сопрано, сын – спортсмен.

Когда отец умер, к Лукке пришли мафиози и тоже «нажали», пообещав золотые горы. Он сам – мальчишка, а уже женат, имеет двоих сыновей – в чем дело, не слишком вникал, согласился. После нашей встречи Лукка воспрял духом и решил развязаться с «семьей». Я ждала его в Париже и не подозревала, что в это время мой веселый герой сидит на цепи в каком-то подвале и ждет приговора, который «отцы» выносят всем отступникам. Ему удается сбежать, пристукнув охранявшего его парня, и оказаться возле моего парижского дома с сумкой фиалок, которые он на этот раз купил в магазине на Елисейских полях… Я видела, как он измучен и как рвался ко мне. Мы были счастливы целых пять дней, и Лукка уехал, чтобы продолжить бой. Он думал тогда, что оставляет меня навсегда… Дальше следует длинная история сражения одиночки против могучей силы, ставшая уже почти классической. Ему удалось отвоевать особый пограничный статус: он не с ними, но и не против них. И вот после смерти жены и визита ко мне в клинику Лукку вызывал глава «семьи» и сказал то, что я уже «слышала». Мафия не разрешила ему жениться на мне. Но Лукка бросил вызов, увезя меня на Гавайи. Я только тогда узнала, как боялся он весь наш райский месяц, как мерещились ему шаги за спиной и тени, шныряющие за нашими окнами…

Йохим слушал Алису, не перебивая, но его спокойствия хватило ненадолго.

– Что же теперь? Оказывается, я не так уж бескорыстен и не нахожу в себе сил по-братски благословить тебя, Алиса. Я ревную, как молодой супруг, и… и я желаю Лукке беды! – схватился за голову Йохим.

– А я так спокойно рассказываю тебе и о Филиппе, и о Лукке, потому что все они – в тебе! А главное – я сама в тебе. Я люблю свое отражение в твоей любви, хотя всегда относилась к себе довольно прохладно.

 

13

…Они убеждали себя, что не должны портить огромности и бесконечности их единства плотской привязанностью, и все же боялись искушения. Они ни разу не поцеловались и спали в разных комнатах – Алиса в комнате, выходящей в церковный скверик, Йохим – на диване «у Рыцаря». Так сложилось само собой по той, новогодней, не высказанной вслух договоренности.

В самом конце февраля, в воскресенье, проснувшись рано утром от звона колоколов, Йохим как всегда направился к Алисе, чтобы еще час-другой охранять ее сон, витая в возвышенных мыслях. Он знал теперь, что захватывающая дух нежность – от ее вздоха, от губ и ресниц, от бугорков позвонка, проступающих под золотистой кожей, от россыпи золотых волос по подушке – что тягучая, обволакивающая расслабленность покоя, охватывающая его рядом с ней, – и есть любовь. Он ценил эти тихие минуты бдения – молитвы ли, присяги ли – возвышенные и умиротворяющие, как великие полотна, стихи, музыка – как все то, что дает человеку понять: ты бессмертен, ты прекрасен, ты – вечен.

Но ее кровать была пуста. Алисы не было ни в кухне, ни в ванной. Мечущийся, затравленный отчаянием Йохим, наконец заметил то, что уже не видя пробегал глазами несколько раз – листок бумаги, пригвожденный шляпной булавкой к центру стола. Рубиновая букашка капелькой крови застыла на золотой игле.

«Мой Единственный, Самый Главный. Ты главнее всего на свете – меня самой и моего счастья. Ты знаешь – мне дано прозрение. Поверь, я знаю, что должна уйти. Ради тебя, ради нас, ради того, о чем знаем только мы. Не ищи. Прислушайся к себе – все кончилось. Кто-то где-то отключил свет…»

Йохим опустился в кресло, в темноту, в хаос. «Этого не может быть. Да это просто показалось, примерещилось, – он разжал ладонь – скомканный листок ласточкой выпорхнул к его ногам. – Я слушаю, слушаю тебя, Алиса. Почему ты молчишь? Дай знак – и я умру». Пустая тишина звенела в ушах. И в ней ровно и мирно забил колокол. Раз, два, три… – восемь раз. «Знаю. Теперь знаю. Именем Господа нашего и всех сил, управляющих нами, заклинаю – появись!» – Йохим встал на колени перед окном, за которым тускло золотился церковный крест, закрыл глаза и торжественно произнес: «Сейчас я буду считать до трех. Я отдаю свою бессмертную душу за Алису. Я продаю ее. Берите. Но только после счета «три», когда я открою глаза, пусть она будет здесь. А если это невозможно – пусть она будет где вам угодно, только – жива! Раз… два…» – Йохим ощутил чье-то присутствие, тень пробежала по его закрытым векам. – «Три!» – он открыл глаза. На форточке, любопытно заглядывая в комнату, сидела ворона.

«Значит, моя душа никому не нужна. Уцененный товар. Значит, вообще – все не так!» – Йохим без сил опустился на кровать и даже не понял, что мгновенно погрузился в сон. На самое его темное дно…

 

14

…Автомобиль несся по мокрому шоссе, унося Алису прочь от города. Она убегала, с силой сдерживая руль, стараясь не думать, не чувствовать, стараясь быть мертвой.

Она проснулась на рассвете от странной тревоги и, едва касаясь босыми ступнями холодного, лоснящегося жирной мастикой пола, кинулась в комнату Йохима. Посапывающий на диване клетчатый холмик источал сладкую сонную негу.

Алису всегда забавляло казавшееся ей необычайно трогательным обстоятельство, когда это нескладное, изобилующее острыми углами тело, достигало невозможной компактности, укладываясь спать. Освобожденное от неусыпного надзора дисциплинирующего разума, подчиняясь простому инстинкту сбережения тепла, тело обретало гармонию округлости и покоя.

Вот и сейчас худое плечо, торчащее из-под одеяла, крупное ухо, сквозящее розовым, были вписаны в такой завиток беззащитной доверчивости, что рука сама потянулась к поглаживанию, как тянется ребенок к свернувшемуся в лукошке щенку.

Алиса отдернула ладонь. Так и не прикоснувшись, так и держа ее слепо тянущейся, попятилась, не в силах оторвать взгляд от этого плеча, обороняющего приткнувшуюся к самым коленям ушастую голову. В поясницу Алисы, будто взяв ее на мушку, предостерегающе уперся угол мраморной каминной плиты. Чувствуя, как стены сдвигаются, наваливаясь со всех сторон, она закрыла лицо руками и ясно увидела ЭТО: пестрая коровья морда с жадно прильнувшим к бледной веснушчатой ноздре серым оводом опускается в густую росистую траву, раздвигает ее, любопытно пофыркивая. Шершавый язык лижет что-то розовеющее в веселой россыпи бестолково глазеющих желтых лютиков. Ухо! Алиса увидела висок, лоб, локоть, кисть руки, дирижерски чуткую, длиннопалую, далеко высунувшуюся из шелкового манжета. А затем – и все вольно раскинувшееся на зеленом ковре тело с еще витающим над ним азартным ветерком – спутником стремительного полета. Правая рука заломлена высоко за голову, салютуя кому-то незримому, зовущему, подбородок гордо вздернут, очерчивая на светлой ткани рукава барельеф носатого профиля. В уголке улыбающегося рта тонкая алая струйка, проворно сбегающая куда-то в весеннюю зелень.

«Боже! Откуда это? Зачем? Почему Ты показал мне это? Это что – опять моя смерть? Из-за меня?» – Алиса оцепенела, мгновенно прозрев свою неизбавимую обреченность. Филипп, возможно Лукка, теперь Йохим. Ей суждено убивать любимых. Предупреждение, тревожный гонг бреда.

«Нет, на этот раз меня не провести. Я купила себе знание, заплатив за него очень дорого. Я должна спасти его и теперь – не струшу!» – прижимаясь к леденящему мрамору, крупно дрожа под тонкой рубашкой, она чувствовала, как яростно сжимаются челюсти и наливаются тяжелой злой силой свинцовые кулаки.

«Силы небесные, земные – всякие – оставьте его! Он не со мной. Вы же знаете – мы чужие! Я сама, я одна – я не люблю его. Слышите? Он не нужен мне!..» – заклинала она кого-то в вышине, за стенами и потолком, за сереньким небосоводом, тронутым мутным рассветом.

Алиса выскочила из дома, не замечая затихшего было и вновь припустившего как из ведра холодного, подстегиваемого порывами ветра дождя. «Он не нужен мне, не нужен, не нужен, – твердила она, расплачиваясь за прокат „вольво“. – Как я оказалась здесь? Откуда эта сумка, деньги? Куда я еду? Подальше. Подальше. Мы чужие. Быстрее, быстрее – вниз, к морю, на край света, да хоть за край…»

Свинцовое море затаилось далеко внизу в узком просвете ущелья. И камни – глыбы, стены, отроги, скаты, завалы – холодные, мертвые, сошедшиеся вдруг с дождем в глумливой дурной вакханалии, окружали, теснили ее. Женский голос в репродукторе пел о роковой любви.

«Откуда столько камней и воды? О чем она поет? Словно прощается… Почему аплодисменты? Кого же там радует смерть?»

В обступившем ее безумии все были сообщниками и врагами – голоса, несущиеся из репродуктора, потоки дождя, яростно набрасывающиеся на изнемогающие от натуги дворники. И фары, мчащиеся навстречу. Сговор, травля, погоня. Алиса резко затормозила, но было поздно. Отчаянно взвизгнув тормозами, «вольво» развернулся поперек дороги и юзом, с панической стремительностью беглеца, ринулся к обрыву. Тогда встречный автомобиль ловким маневром дорогого футболиста поддел крыло «вольво» бампером, оттолкнув от гибельного края.

Визг скользнувшей по асфальту резины, рваный скрежет металла, стеклянные брызги разлетевшихся фар – и тишина.

Мотор заглох, переднее правое колесо продолжало медленно вращаться над обрывом, мерно сыпал по крыше угомонившийся вдруг дождь.

«Вы слушали „Травиату“, записанную по трансляции из Метрополитен-опера. Сейчас в Париже восемь часов утра.

Передаем сигналы точного времени», – трижды пискнуло радио.

– Уже восемь, а я все еще жива, – с ощущением тайной победы прошептала Алиса.

– И на этот раз, кажется, невредима. Кто-то там за тебя, видать, сильно молился, – раздался знакомый голос, и над Алисой, осторожно приоткрыв дверцу, склонился мужчина. Смуглое лицо улыбалось множеством веселых, разбегающихся морщинок; в глубину огромных, расширенных критическим выбросом адреналина зрачков медленно и нехотя, как в темный коридор бесконечности, отступал страх.