Женщины в его жизни

Брэдфорд Барбара Тейлор

Максимилиан Уэст – миллиардер, промышленный и финансовый магнат, живая легенда, человек, обладающий магической властью и обаянием. Загадка для друзей и родных, не всегда понятный самому себе.

В его жизни было пять женщин, каждая из которых заставляла трепетать его сердце.

Урсула – женщина, давшая ему жизнь.

Теодора – преданная нянька, единственная, кто знала все его секреты.

Анастасия – его первая любовь.

Камилла – верная подруга, тайно любившая его всю жизнь.

Адриана – американская «сирена» – извечная противница днем, которую ночной покров преображал удивительным образом.

 

ЧАСТЬ 1

МАКСИМИЛИАН

ЛОНДОН – НЬЮ-ЙОРК, 1989

 

1

В тот январский четверг он вышел из внушительного вида особняка, что помещался на углу Честерфилд-Хилл и Чарлз-стрит, и мгновение помедлил в нерешительности на крыльце парадного. Прошел дождик, в воздухе стояла ледяная сырость, и вечер выдался промозглый.

Обычно не думавший о погоде, он обнаружил вдруг, что его знобит, и поднял воротник темного пальто. Погода усугубляла мрачное настроение и чувство одиночества. Давно уже где-то глубоко внутри у него поселилась печаль, почему-то ставшая сегодня острее, чем прежде.

Засунув руки в карманы, он заставил себя сойти на тротуар и двинулся в направлении Беркли-сквер, шагая довольно быстро, решительным шагом по Чарлз-стрит. Спину держал прямо, голова высоко поднята. Темноволосый и кареглазый, он был высок ростом, худощав и прекрасно сложен, обладал спортивной крепостью мышц и худым, резко очерченным лицом, костистость которого смягчал, однако, ровный загар. Словом, человек этот был замечательно хорош собой, ему стукнуло 45 и звали его Максимилиан Уэст.

Он шел, недоумевая, отчего ему сегодня так тяжело дышать, чертыхаясь и сожалея о том, что согласился на эту встречу, назначенную на столь поздний час. Неожиданно для себя – что случалось с ним редко – он поддался на уговоры своего старого школьного друга Алана Трентона, уверявшего, что присутствие Максима у него в тот вечер крайне обязательно, просто жизненно необходимо. Однако восемь сорок пять было поздновато даже для Максима Уэста, который всегда отличался готовностью заниматься делами в любое время суток и в какой угодно день недели. Правда, нынче вечером Уэсту предстояло быть на позднем обеде в ночном клубе, что находился в двух шагах от офиса Алана. Столик был заказан на девять тридцать, и это несколько облегчало ситуацию.

Максим пошел через Беркли-сквер, уворачиваясь от машин и размышляя, зачем это Алану понадобилось так срочно видеть его и что все это могло означать. Когда Алан позвонил, у него даже голос дрожал от нетерпения, и тем не менее приятель был немногословен и сдержан. Будучи заинтригован, Максим согласился забежать к нему по дороге в клуб, но теперь забеспокоился: времени оставалось в обрез, Алан же бывал иногда чересчур разговорчив, а то и занудно болтлив. Придется помнить о следующей встрече и поглядывать на часы, ведя разговор в деловом темпе.

«Какого черта комкать беседу, – думал Максим, приближаясь к углу Братон-стрит. – Существеннейшую часть моей жизни Алан значил для меня нечто большее, чем все остальные. Я многим обязан ему… мы столько лет вместе, он многое знает обо мне и, наконец, он – мой лучший друг».

На противоположном углу взгляд его засек рекламу товаров Джека Баркли, выставочную витрину салона Хенли. Тут он остановился полюбоваться элегантными сверкающими «роллс-ройсами» и «бентли». Сколько раз давал он себе слово обзавестись шикарным автомобилем вроде этих, но, похоже, так никогда и не соберется приобрести роскошную игрушку. К тому же он не испытывал в ней особой нужды. Реактивные самолеты различных компаний, в считанные часы преодолевавшие любое расстояние, достигая нужной точки земного шара, больше соответствовали духу времени, а на земле к услугам Максима были машины фирмы.

Остались позади витрины Хенли, банк Ллойда, и он вошел в подъезд Беркли-сквер Хаус. Кивнул охраннику – тот в ответ коснулся козырька фуражки: узнал. Беркли-сквер Хаус был одним из лучших торговых домов в городе и задавал тон в коммерции. На разных этажах здания одна под другой разместились крупные международные компании и транснациональные корпорации, чья финансовая мощь превосходила бюджеты правительств многих стран. Максим подумал, что здание, выкрашенное в желтый, по сути, является могущественным торговым казначейством: за год здесь проворачивались сделки на сотни миллиардов долларов. При этом оно было довольно невзрачно и ничем не выделялось среди других построек симпатичного, хорошо озелененного квартала в самом сердце Мейфера. Большинство лондонцев, ежедневно проходивших мимо, вряд ли имели представление о его значении. А ведь оно служило основой успешной деятельности великого множества гигантских торговых объединений Англии, являлось местом, где оседали огромные суммы.

Максим пересек беломраморный, устланный коврами холл, вошел в лифт и поднялся к офису Алана Трентона на шестой этаж. Он постучал, дверь открыла секретарша Алана, работавшая со своим шефом многие годы. Увидев Максима, она тепло улыбнулась ему.

– Добрый вечер, мистер Уэст. Ах, простите, дорогой. Я хотела сказать: сэр Максимилиан!

Оставив в стороне ее извинения, Максим одарил секретаршу ослепительной улыбкой.

– Привет, Эвелин, – сказал он, высвобождая руки из рукавов пальто.

Она проводила Максима в кабинет Трентона, сообщив на ходу:

– Он ждет вас.

Алан Трентон стоял у низкого чиппендейловского буфета красного дерева с бутылкой «Брют» в одной руке и старинной серебряной чашей в другой. Ровесник Максима, он выглядел старше, ибо был толст, среднего роста, и хотя и светловолос, но уже с залысинами.

– Максим! – воскликнул он, и в его бледно-голубых глазах отразилось явное удовольствие.

Он со стуком поставил бутылку на буфет и поспешил навстречу гостю, пожал руку Максиму и полуобнял своего старинного любимого друга.

– Рад тебя видеть, – сказал он.

– И я тебя тоже. Давненько мы не виделись, и все по моей вине.

– Ничего страшного, я все понимаю, – просиял Алан. – Я знаю, я мог бы сказать это по телефону, но мне так хотелось выразить это лично. Поздравляю, Максим. Давай… в твою честь!

– Спасибо, Корешок, – сказал Максим, называя Трентона прозвищем, которое присвоили ему в школьные годы. – И кто бы мог подумать, а?

– Я мог, Граф, вот кто, – отпасовал реплику Алан, употребив в свою очередь кличку, которой наградил Максима лет тридцать тому назад. – И спасибо тебе за то, что отозвался сразу и пришел. Я знаю, как ты дико занят.

– Так по какому же случаю я здесь? – Во взгляде Максима сквозило любопытство, темная бровь приподнялась.

Трентон не торопился с ответом. Он опять подошел к буфету и взял бутылку.

– А что, если нам принять капельку игристого, старина?

– Спасибо, но вроде не с чего, – начал было Максим, однако, сообразив, что шампанское в его честь, поспешно добавил: – Впрочем, почему бы и нет? Но, в самом деле, только капельку.

Максим наблюдал, как Трентон разливает шампанское, и ждал, когда же приятель подойдет к теме их встречи. Однако Алан продолжал молчать, и Максим, выйдя на середину кабинета, принялся осматривать интерьер.

Алан только недавно завершил отделку офиса, и Максиму понравилось то, что он увидел: приятель сумел создать атмосферу уюта и изящества. Стены обшиты сосновой панелью, изящный английский антиквариат расставлен со вкусом, буколические пейзажи в резных золоченых рамах дополняют убранство помещения для посетителей. Сказалось давнее пристрастие Трентона к старинным вещам, переросшее впоследствии в серьезное и дорогостоящее увлечение. Он стал известным коллекционером, завсегдатаем аукционов и страстным приобретателем. Н-да, промотать все свои нефтедоллары, заметил про себя Максим, прибыли с нефтепромыслов на Северном море. А еще промыслы в Техасе. Он подбил Алана на разработку своих собственных идей, уговорил шире развернуть дело семьи Трентонов после того, как Алан перенял бразды правления из рук отца. К тому же поддерживал приятеля и морально, и финансами. Сочетание всех этих факторов дало результат, и на протяжении последних пятнадцати лет Алан процветал, в прямом смысле слова, что необычайно радовало Максима.

Трентон поднес Максиму чашу с шипучим напитком. Друзья чокнулись, и Алан сообщил:

– Пьем за твой титул. Владей им в добром здравии, старина.

Максим не мог удержаться от смеха.

– Спасибо, Корешок, а теперь – за тебя! – Он пригубил охлажденное вино, ему понравилось. Сделал еще глоток и спросил: – Алан, в честь чего все это? Скажи, наконец.

Трентон уставился на него пытливым взглядом.

– Тебя не прельщает роль «белого рыцаря»?

Максим вытаращил глаза. Вот уж чего он ожидал менее всего.

– Прийти на помощь «Листер ньюспейперс», как я могу догадаться? – вымолвил наконец Максим, чем, в свою очередь, ошарашил Трентона.

– К тебе уже кто-то подъезжал? – В голосе Трентона послышались и утверждение, и вопрос одновременно.

Максим покачал головой.

– Ничего подобного. Но это единственная компания в Лондоне, встретившая враждебный прием в ответ на предложения цены, насколько мне известно. Кстати, ты-то как в это ввязался?

– Я-то фактически в стороне, – поспешил ответить Трентон. – Я тут, скорее всего, как… – он подыскал нужное слово, – ну что-то вроде посредника. Если кто и ввязался, так это Джон Вейл, мой банкир. Коммерческий банк обслуживает «Листер ньюспейперс», а Джон – на короткой ноге с председателем, Гарри Листером, и жаждет помочь ему. Он знает, что мы с тобой старые друзья, и попросил меня устроить эту встречу.

– Едва ли это мое поприще, меня не интересуют… – Максим остановился на полуслове, увидев, что дверь открывается.

– Ба, а вот и ты, Джон! – воскликнул Трентон, поспешив навстречу входившему и протягивая ему руку. – Проходи, проходи!

– Привет, Алан. – Джон Вейл пожал Трентону руку.

Вейлу было под сорок, рост средний, жилист, с виду типичный англичанин, белокожий, светло-русые волосы, за толстыми линзами очков в черепаховой оправе – светло-серые глаза.

Алан потащил гостя к тому месту, где стоял Максим. Гость не сопротивлялся.

– Максим, позволь представить тебе Джона Вейла из «Морган Лейна», – произнес Трентон. – Ну, а это, конечно же, сэр Максимилиан Уэст.

– Рад с вами познакомиться, – сказал Максим.

– Это для меня большое удовольствие, сэр Максимилиан, – ответил Джон Вейл, стараясь скрыть жгучее любопытство к персоне Уэста.

Максимилиан Уэст слыл одним из наиболее блистательных промышленных магнатов мирового бизнеса, пиратом вроде сэра Джеймса Голдсмита или лорда Хэнсона, известных хитрецов в ценовых операциях. Но, по мнению Джона Вейла, Уэст превосходил их.

Алан направился к буфету.

– Шампанское выдыхается, Джон!

– Благодарю, – отозвался Вейл и повернулся к Максиму. Он начал издалека, беседуя ни о чем и не переставая изучать собеседника. Уэст был олицетворением силы; казалось, от него исходила некая энергия. Вейл никак не ожидал увидеть человека столь замечательной внешности. Было что-то чрезвычайно привлекательное в этой широкой улыбке, обнажавшей ослепительно белые зубы, в этих темных глазах, светившихся живым умом. А этот загар! Золотистый загар плейбоя, приобретенный где-нибудь на экзотическом зимнем спортивном курорте. Такой цвет лица никак не встретишь у человека, который проводит большую часть своего времени на заседаниях в конференц-залах или колесит по миру, а то и облетает земной шар в собственном самолете, необычен и его наряд, нимало не похожий на цивильный костюм типичного бизнесмена. Стоявший рядом с Джоном человек скорей напоминал знаменитого киноактера. Вейл скользил взглядом по светло-стальной, чистого шелка сорочке, жемчужно-серому галстуку, отлично сшитому костюму из черного габардина, облегавшему фигуру с такой точностью, что, вне сомнения, он был сконструирован по особому лекалу величайшим в мире портным и за умопомрачительные деньги. Однако Джон Вейл тут же сообразил, что производимое Уэстом впечатление достигается не только благодаря стараниям портных, но прежде всего личным обаянием и какой-то притягательной силой.

Голос Трентона прервал размышления Вейла, успевавшего тем не менее отвечать что-то Максиму Уэсту по поводу мерзкой английской погоды и тому подобных банальных фраз.

– Подойди-ка сюда, Джон, давай выпьем шампанского и затем сможем перейти к делу. Собственно, не мы, а вы с Максимом. Хотя именно я свел тебя с сэром Максимилианом, но я намерен сидеть в стороне да помалкивать.

Максим усмехнулся.

– Даю гарантию, что в тот день, когда ты осуществишь подобное намерение, с неба посыплются золотые слитки. С того момента, когда ты произнес первое слово, ты ни на секунду не останавливался, чтобы перевести дыхание, – проговорил он, но в сказанном в адрес Алана не было и тени критики, лишь теплота и дружелюбие.

Алан откинул голову назад и расхохотался.

– Я полагаю, доля правды есть в твоих словах. После сорока пяти лет нашего знакомства кому, как не тебе, знать меня лучше…

Мужчины выпили шампанское, и Трентон жестом указал на стулья вокруг приличествовавшего случаю стола времен королей Георгов.

– Присядем?

Когда они уселись, Трентон сказал, обращаясь к Джону Вейлу:

– Я поставил Максима в известность, по какому поводу просил его зайти. Я думаю, тебе предстоит разъяснить дальнейшее.

Вейл кивнул и обратился к Максиму:

– Прежде всего, я хотел бы знать, интересует ли вас перспектива стать «белым рыцарем» для «Листер ньюспейперс».

Максим нахмурился:

– Откровенно говоря, не знаю. Как раз перед вашим приходом я начал объяснять Алану, что не считаю газетную империю областью своих интересов.

– Но почему? – потребовал разъяснений Трентон, забыв о данном минуту назад обещании молчать. – Без сомнения, это отличное приобретение для тебя на нынешнем этапе твоей деятельности. Подумай, как возрастут твой авторитет и влияние, если ты приобретешь контроль над „Листером". Ежедневная национальная газета, воскресная национальная газета, да еще куча престижных журналов в придачу.

Максим метнул взгляд на Алана, но реплику оставил без ответа и обратился к Джону Вейлу:

– Что дает вам основания думать, будто акционеры не станут возражать против моего участия?

– Гарри Листер уверен на этот счет, такого же мнения придерживаются и другие члены правления. Я с ним согласен, так же как директорат Морган Лейна. – Вейл подался вперед, съехав на краешек стула, и устремил из-под очков серьезный взгляд на Максима. – У вас есть имя, внушительная репутация и исключительный опыт. Вы также не обладатель имущества обанкротившейся фирмы, вам далеко до банкротства. Компании, которые вы прибрали к рукам, процветают благодаря вашему достойному руководству. Эти моменты дают вам огромные преимущества. Скажу откровенно, вы производите впечатление, очень солидное впечатление, и потому мы абсолютно уверены, что акционеры положительно отнесутся к вашей кандидатуре. Кстати, того же мнения придерживаются и биржевые маклеры Берч и Райдер. Они приветствуют ваше участие, так же как и мы.

– Спасибо на добром слове, – пробормотал Максим и замолчал. Затем, пораздумав, продолжал: – «Интернэшнл Паблишинг Групп» Артура Брэдли давала за «Листер ньюспейперс» пятьсот миллионов фунтов. Становясь «белым рыцарем», я должен был бы превысить эту цифру по меньшей мере на двести миллионов.

– Не обязательно, – возразил Вейл. – Можно и меньше…

– Двести миллионов, сто миллионов – какая разница? В любом случае это солидная акция, – холодно заметил Максим.

– Верно, – согласился Джон Вейл. – Но взгляните на это дело под иным углом: вы начнете делать большие деньги.

– Я вовсе не всегда забочусь о том, сколько я смогу взять, – спокойно сказал Максим, – меня, скорее, беспокоит, сколько я смогу потерять.

– О, я уверен, что потери вам не грозили бы, – доверительно сообщил Джон. – Я мог бы представить вам кое-какую стоящую информацию в отношении «Листер ньюспейперс», необходимые факты и цифры.

– Давайте, выкладывайте. – Максим откинулся на спинку стула, приготовившись слушать. В этот момент Алан Трентон поднялся.

– Если вы не возражаете, я ненадолго займусь своими собственными делами, – негромко сказал он и направился в дальний конец офиса к письменному столу, чтобы посмотреть факсы и телексы из Нью-Йорка, поступившие ранее. Он погрузился в работу: составлял ответы, готовил тексты, которые утром предстояло разослать, внимательно изучал всякие срочные бумаги, делая на них пометки.

В какой-то момент он отвлекся и взглянул на Максима, Джона Вейла, по-прежнему занятых разговором, и решил: пусть они обмозговывают свои дела без его участия. Ему нечего было сказать по существу, и, значит, его вклад в беседу оказался бы ничтожен. Самое лучшее, было вообще не вмешиваться.

Алан развернулся на вертящемся стуле и устремил взор в окно на Беркли-сквер. Мысль его, поблуждав бесцельно, остановилась на Максимилиане Уэсте, что частенько бывало, когда его другу случалось оказаться с ним рядом. Обаяние и притяжение личности Уэста было так велико, что отключиться от его персоны было не просто.

«Друзья до смертного часа!» – поклялись они друг другу еще в школе, и, как ни странно, этот детский обет соблюдался. Только дружба – непреходящая и наделенная смыслом ценность в жизни, философствовал Алан. Как хорошо сознавать в глубине души, что мы можем всегда и во всем полагаться друг на друга. Ему доставляло удовольствие видеть Максима в столь блестящей форме. Если судить по внешним признакам, он вел беззаботную и веселую жизнь то в одном из своих многочисленных шикарных домов, то на плавучем дворце – океанской яхте. Но Алан знал, что представление о Максиме как о человеке праздном и беспечном не соответствовало истине. Уэст бывал занят сутками напролет, постоянно находился в курсе всех дел и новостей, всегда – в пути или в процессе работы. И каким-то непостижимым образом умел выглядеть при этом безупречно. Конечно, думал Алан, все это тоже способствовало преуспеванию Максима. Последние девять лет он работал исключительно напряженно, колесил по свету, и заполучить его бывало невероятно сложно. Лондон становился для него в эти дни перевалочной базой, пунктом короткой передышки, несмотря на то что здесь, в Мейфере, находились его головной офис и дом.

Алану хотелось видеться с другом почаще. Они нередко разговаривали по телефону, где-то от случая к случаю на скорую руку перекусывали вместе или выпивали по глотку, но это было совсем не то, что неспешный ленч или обед, как это случалось в прошлом. Мальчиками они были неразлучны, оставались так же дружны и в отрочестве и, возмужав, по-прежнему продолжали быть близкими друзьями.

Алан опять развернулся на стуле и остановил взгляд на Максиме, внимательно наблюдая за ним несколько секунд. Похоже, старый дружище изрядно озадачил Джона Вейла своими каверзными вопросами. Тот, правда, отвечал бойко и живо, было видно, что его нимало не смущает этот «пыточный» диалог. Впрочем, так и должно было случиться: Максимилиан Уэст на всех производил благоприятное впечатление. И довольно часто даже ошарашивал при первой встрече. Он всегда оказывался не таким, каким предполагали. И никогда не делал того, что от него ждали. Он постоянно бывал непредсказуем.

Перед мысленным взором Алана неожиданно возник пятнадцатилетний Максим, вспомнился тот преотвратный день, когда двое мальчишек из другой школы, оба здоровяка, привязались к Максиму, насмехались над ним, обзывали гадкими словами, грубили и жестоко задирались, так жестоко, как умеют только подростки. Максим, пепельно-бледный, с яростно сверкавшими темными глазами, мгновенно изготовился к стычке, поднял кулаки, приняв боксерскую стойку, и, казалось, вот-вот готов был ринуться в атаку. Алан тоже поднял кулаки, чтобы драться рядом с Максимом. А затем произошло нечто неожиданное, непредвиденное, ошеломившее всех собравшихся поглазеть на драку – и мальчишек, и Алана. Его – даже больше, чем остальных. Максим внезапно опустил кулаки и ушел, не вымолвив ни слова, ушел с высоко поднятой головой. И это огромное чувство собственного достоинства, эта гордость словно образовали вокруг него некий щит. Наблюдавшие за сценой юнцы-зубоскалы примолкли, расступились и дали ему пройти, напуганные выражением холодной решимости на лице Максима, его высокомерной неприязнью.

Алан вспомнил, как побежал за Максимом, желая его утешить. Но Максим не нуждался в сочувствии; он даже не захотел говорить об инциденте и весь остаток того дня был угрюм и зол. Лишь гораздо позднее, уже вечером, когда в дортуарах погасили свет, Максим наконец обмолвился о происшедшем, словно отвечая на невысказанный вопрос Алана:

«Я ушел, потому что те трусы не стоили стычки! Мне было просто противно пачкать о них руки!» И потом добавил: «Настанет день, когда я покажу этим скотам, потерпи, Корешок, еще увидишь!» И еще, зловещим шепотом: «Я сейчас никто! У меня ничего нет! Но сколько бы на это не понадобилось времени, обещаю тебе, что я кем-нибудь стану! И у меня будет все».

И он стал. Он повелел сбыться всему, о чем мечтал, и, может быть, сделанное им самим превзошло самые дикие и необузданные мечты.

Максимилиан Уэст! Мир теперь у его ног.

И, как следствие, у него нашлось множество завистников. Алан был не из их числа, его переполняло лишь восхищение своим другом. Он знал, какой трудный путь проделал Максим, какие головоломные скачки ему приходилось совершать, какие рискованные шаги он не раз предпринимал. Максим стал ходячей историей фантастических успехов и эпохальных авантюр. Превратился в крупнейшего магната, одного из тех, с кем реально считаются в мире международного бизнеса. На протяжении последних пятнадцати лет он сумел подняться от миллионера до мультимиллионера и затем миллиардера.

И в итоге всего пару недель назад, в последний день декабря, был оглашен новогодний королевский рескрипт. В списке, поданном на представление королеве, премьер-министром среди различных титулов и званий с именами и фамилиями был упомянут и Максим. Это была дань признания его заслуг перед британской промышленностью в метрополии и за границей. Теперь он стал сэром Максимилианом Уэстом и к нему уже можно было обращаться именно так, несмотря на то что до дня инвеституры в Букингемском дворце оставалось еще более трех месяцев.

«Чем не кум королю?» – подумал Алан и улыбнулся доброй и всепонимающей улыбкой, за которой таились подлинная гордость за друга и удовлетворение. Алан наслаждался успехами и славой Максима, неизменно бывал рядом и аплодировал. Максим был его героем и кумиром в школе. В чем-то он оставался таковым и по сию пору, и Алан был уверен, что так будет всегда.

Он опять взглянул на Максима, восхищаясь. Его дорогой друг выглядел изумительно.

Но – стоп! Это ведь вовсе не так, сообразил вдруг Трентон, и от этого ощущения его даже пробрала дрожь. Он посмотрел на Максима внимательнее.

Блистательный фасад, но что-то там есть за ним сейчас тревожное, – это подсказывала Алану интуиция – некий признак нависшей беды. Да просто невозможно это не заметить, когда знаешь человека почти сорок семь лет и способен видеть его насквозь. В глубине глаз Максима залегла какая-то тень, которой Алан не видел уже много лет и теперь удивлялся, как он мог не заметить этой перемены сразу по приезде Максима. По-видимому, из-за того, что был озабочен лишь одним: как можно скорее поздравить друга с дворянским званием. Не иначе как Максим попал в беду, и притом серьезную, решил Корешок. Женщины! Не дай Бог, он уже достаточно хлебнул с ними – хватит на всю жизнь. Н-да, что бы там ни было, но, похоже, надо выручать. Предложу свою помощь. Для того и существуют лучшие друзья.

Алан бросил взгляд на часы – золотой «Патек Филип», подаренный ему Максимом в прошлом году на пятидесятый день рождения. Стрелки показывали точно девять пятнадцать. Еще раньше, в телефонном разговоре, Максим упомянул, что должен будет уйти в девять двадцать. Алан знал, что через несколько минут – не позже – Максим встанет, попрощается и уйдет. Одним из его многих достоинств была пунктуальность.

Предвидя незамедлительное отбытие Максима, Алан поднялся и подошел к беседующим в тот момент, когда Максим говорил: «Представленные вами цифры интересны, но я все еще не уверен в том, что мне хочется влезать в это дело и выйти с контрпредложением ради Листера. Так что, мне желательно иметь время, чтобы обдумать все как следует».

Вейл энергично сглотнул, силясь скрыть разочарование от того, что встреча не завершилась более ощутимыми результатами.

– Да, конечно, я вас прекрасно понимаю. Но я уверен, что скорость в данном случае – существенный фактор. «Листер ньюспейперс» особенно уязвима как раз именно с этой стороны. Просто мишень для других ловчих из корпорации. Нас и беспокоит именно то, что какая-либо другая компания может вступить в торги, нацелившись на «Листера». Вам, надеюсь, понятно, что это может означать.

– И даже слишком. Война притязаний.– Максим встал. – Если вы забросите необходимую документацию ко мне домой, как предлагали, то чуть попозже я займусь их изучением.

Вейл тоже встал и поклонился.

– Да, я так и сделаю. Очень благодарен вам за любезность и за то, что выслушали меня. – Он подал руку на прощание, добавив при этом: – Я чрезвычайно рад, сэр Максимилиан.

Максим ответил рукопожатием.

– Теперь, с вашего разрешения, я и в самом деле должен вас покинуть. – Он бросил заговорщический взгляд на Алана, подмигнул и сказал: – Я приглашен на обед, и мне очень не хотелось бы заставлять даму ждать.

– Я провожу тебя до лифта, Граф, – предложил Алан, беря Максима под руку и ведя его к выходу. Ему хотелось побыть с Максимом с глазу на глаз, расспросить, что стряслось и чем он лично мог быть полезен другу.

Когда Трентон спустя несколько секунд вернулся в офис, Джон Вейл впился в него взглядом и с тревогой в голосе спросил:

– Ну? Что он сказал?

– Ничего. Во всяком случае, ничего по поводу «Листер ньюспейперс» и своих намерений. Он не стал бы говорить даже мне. Он всегда был скрытен во всем, что касается бизнеса. Могу тебе даже сообщить, что он рвет в клочки любой отработанный им документ. Наверное, опасается утечки информации.

– Никто не знает его лучше тебя, Алан. Как ты оцениваешь ситуацию? Есть шансы на успех?

Трентон пожевал губу, подумал и сказал:

– Честно говоря, даже не знаю. – Он тяжело опустился на стул и в задумчивости уставился вдаль. Потом проговорил:

– Если он почует, что дело ему подходит, он возьмется за него.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, о чем Максим говорил мне всегда – чутье должно подсказывать, чистое дело или нет. Он руководствуется инстинктом. Нутром чует. Анализы, доклады, оценки экспертов – все это для него второстепенное. Нутряное чутье – вот что ведет его.

– И ты всерьез этому веришь? – усомнился Вейл.

– О да, конечно, верю! И что гораздо важней – в это верит Максим. Но надо учесть, под верой он подразумевает свой собственный опыт, понимание тонкостей дела, огромные знания. Плюс ко всему – у него чутье на дела специфические, на ситуации особого свойства.

Продолжая бормотать себе под нос, Трентон взял свою чашу и отпил глоток.

– Тебя интересует моя оценка, Джон, – продолжал он через некоторое время, – так вот, она такова: если Максимилиан Уэст чувствует, что, идя на аферу, делает чистый бизнес, то он пойдет на это. А если почувствует, что дело не чисто или если его нюх вообще молчит, – он пройдет мимо. Вот он каков. Так устроен. Педант. Разумеется, он не станет держать тебя в подвешенном состоянии. Его решение ты скоро узнаешь, он не заставит себя ждать.

– По крайней мере, хорошо, что я знаю хотя бы это. Кстати, Алан, как бы там ни обернулось, я все равно твой должник. Не знаю, как тебя и благодарить за эту встречу.

– Проще простого, старина. Пригласи на обед, как обещал. Сейчас. Я умираю от голода.

Джон рассмеялся:

– Не ты один. Я тоже. Я заказал столик в «Марк-клубе». Пройдемся пешком, а после обеда я оставлю бумаги для Максима у него в Честерфилд-Хилле. Он сказал, что точный адрес дашь мне ты.

– Конечно. – Алан резко встал. – Я приберусь на письменном столе, и мы идем.

Пока Алан сгребал бумаги со стола, Вейл признался:

– Я не ожидал, что он такой красавец. Видел его фото в газетах и журналах, но все они далеки от действительности.

– Это верно. Но ведь привлекательность Графа в значительной мере и состоит в личном обаянии. Навряд ли это качество можно запечатлеть на фотоснимке.

– Почему ты зовешь его Графом? – поинтересовался Вейл.

– В честь графа Максимилиана Австрийского, который стал императором Мексики в 1864 году, – пояснил Алан. – Максим держался в начальной школе с некоторым почти императорским высокомерием, и я дал ему это прозвище. Он находил, что это смешно… Но прозвище пристало.

– Понятно. То, что о нем говорят, правда?

– Говорят о нем многое. Что конкретно ты имеешь в виду?

– То, что Максимилиана Уэста заботят только четыре вещи. Премьер-министр, Соединенные Штаты, делание денег и женщины.

Алан рассмеялся, а отсмеявшись, сказал:

– Я знаю, что он весьма высоко ставит миссис Тэтчер и является горячим приверженцем ее политики, в особенности когда это касается его бизнеса. И давай признаем, старик, что при ее экономическом режиме он процветает. Она только что произвела его в рыцари. Несомненна и его любовь к Соединенным Штатам. Вот уже десяток лет одна его нога на этом берегу Атлантики, другая на том. Как тебе известно, он проводит в Америке не меньше времени, чем здесь.

В глазах Алана появился озорной блеск.

– И насколько я его помню, Максим продемонстрировал редкую энергичность в сфере делания денег, а также по части женщин. Да, он губитель женских сердец, наш Максим. Что же касается дам, то они, конечно же, считают его набеги чрезвычайно опустошительными.

– Все эти его жены, эти любовницы, – проворчал Вейл, однако в тоне его послышался какой-то благоговейный ужас. – Как это ему удается манипулировать ими всеми, притом довольно-таки искусно, а?

– Не могу тебе сказать. Чего не знаю, того не знаю.

– Никогда его не расспрашивал?

– Упаси Боже, конечно, нет. Никогда не имел такой наклонности.

Разумеется, Алан лгал. Просто у него не было желания обсуждать необычную личную жизнь своего лучшего друга с Джоном Вейлом. Он и так сказал достаточно много. За годы вокруг Максима развели кучу сплетен, и Алан не собирался добавлять от себя. Это был бы наихудший вид предательства.

Я знаю куда более, подумал Алан, запирая верхний ящик стола. Всю жизнь Максим делился со мной этими секретами. И продолжает делиться. Но я надежно храню его тайны. И он это знает, знает, что все его тайны уйдут со мной в могилу.

 

2

Второй раз за этот вечер, пересекая Беркли-сквер, Максимилиан Уэст ощутил, что хочет стряхнуть с себя какое-то чувство тяжести. Теперь пунктом его назначения был дом № 44, что находился прямо напротив офиса Алана Трентона, скрытый среди оголенных деревьев парка в середине площади. Там, в полуподвале красивого старинного дома, располагался один из наиболее фешенебельных ночных клубов Европы – знаменитый «Аннабел».

Клуб, основанный Марком Берли летом 1963 года и получивший свое название в честь жены основателя, леди Аннабел, с которой Марк был в настоящее время в разводе, являлся наиболее роскошным из всех оазисов отдохновения для богачей и знаменитостей, где международная финансовая элита вращалась среди кинозвезд и магнатов, а также членов Британской королевской фамилии. На протяжении последних двадцати шести лет клуб оставался в значительной мере закрытым заведением, однако отличался теперь не только фешенебельностью. Это заведение стало легендарным. Для Максима это было излюбленное место в Лондоне, и он нередко захаживал туда поужинать.

Покинув офис Алана, Максим через пару минут хода оказался перед ливрейным швейцаром, скучавшим под зеленым тентом, и, кивнув привратнику, сбежал вниз по ступенькам, ведущим в клуб.

Его появление было встречено приветствиями множества улыбавшихся знакомых. Вручив свой макинтош слуге, Максим прошел к администратору, где некто Тэд самолично встречал гостей, как было заведено по вечерам во все дни недели.

Максим принял поздравления Тэда, расписался в книге посетителей и направился в бар-гостиную. Убедившись, что зал еще почти пуст, он присел за небольшой столик в углу, рядом с ярко полыхавшим камином. Подле тотчас выросла фигура официанта. Максим заказал водку, лед, лимон и уселся на уютный диван, наслаждаясь комфортом, теплом и ощущением приятной расслабленности, всегда возникавшим у него здесь.

Он был членом клуба с момента открытия и любил здешнюю атмосферу, уют, создаваемый зажженным камином, мягким освещением, удобством глубоких диванов, ароматом множества свежих цветов в антикварных вазах, пышностью бордовых восточных ковров, обивкой стен цвета спелой тыквы, картинами, среди которых были замечательные портреты собак, карикатуры Лэндсира, Муннинга и Бейтмена, масляная живопись – лица прекрасных элегантных женщин, одетых и обнаженных. На первый взгляд могло показаться, что картины развешаны бессистемно, однако, если приглядеться, в интерьере не было ничего случайного или отсутствия замысла. Все изображения и полотна неизменно радовали взор Максима и забавляли его.

Для Максима «Аннабел» был скорее продолжением самого дома Марка Берли, нежели рестораном и ночным клубом, и в этом, по-видимому, заключался невероятный успех клуба. Обеденный зал создавал ощущение домашней гостиной сельского, типично английского поместья, с его пестрыми ситцами, рисунками, цветами, с его добротностью и очарованием, а также вышколенным и добропорядочным персоналом, отличным обслуживанием и, наконец, простыми домашними блюдами – по большей части лучшими в английской кухне, которой Максим отдавал предпочтение.

Он считал, что нигде на свете не существует ничего подобного «Аннабел», а когда находился за границей, то, думая о Лондоне, острей всего ощущал нехватку атмосферы именно этого места, этого клуба. До последнего прихода сюда он отсутствовал в городе несколько недель, и, возможно, отчасти этим объяснялось его неважное настроение. Во всяком случае, в этот вечер он был особенно рад возвращению в родную стихию. Напряжение дня покидало его в тот самый момент, когда он переступал порог «Аннабел». Здесь он чувствовал себя надежно изолированным от опасностей окружающего мира. «Вот он, мой родной дом вне дома, – подумалось ему, и он мысленно добавил со скепсисом: – это место я предпочитаю дому. Впрочем, у меня ведь нигде больше нет дома, разве не так?»

Дотянулся до рюмки, торопливо отпил глоток, откинулся на подушки и заставил себя сосредоточиться на только что состоявшейся встрече в офисе Корешка.

Он сообразил, что его разбирает любопытство насчет газетной империи Листера, и удивлялся, почему это так? Не успел он как следует поразмыслить, как заметил направлявшегося к нему менеджера Луиса, лицо которого представляло сплошную улыбку. Они были давними приятелями, знали друг друга больше тридцати лет, с той поры, когда Луис еще служил метрдотелем в ресторане «Мирабелла» на Керзон-стрит, тут неподалеку за углом. Между ними существовало единственное в своем роде товарищество, возникшее в процессе многочисленных и самых разных совместно пережитых в прошлом ситуаций, а также благодаря взаимной симпатии.

Максим вскочил, просияв, они обменялись сердечными рукопожатиями, и Луис поздравил его с посвящением в рыцарство. Приятели стояли и болтали, обмениваясь новостями. Вскоре Луиса позвали к телефону, и Максим опять уселся на диван и взялся за рюмку. Но уже в следующий момент ему пришлось снова встать – в зал на душистом облаке вплыла Грэм Лонгдон.

Грэм Лонгдон, его персональная помощница тридцати семи лет от роду, высокая, тощая, как жердь, американка с кудрявой рыжевато-каштановой копной волос и ярчайшими зелеными глазами, не считалась красивой в классическом понимании этого слова, тем не менее была очаровательной молодой женщиной, очень привлекательной, с густыми бровями, высокими скулами над пухловатыми щечками и большим чувственным ртом. Родом из Ричмонда, штат Вирджиния, независимая, вспыльчивая и прямодушная, а порой и непредсказуемая, она являла собой, по мнению Максима, одну из умнейших и интереснейших персон, которых он когда-либо знавал, и была его надежной правой рукой.

Чрезвычайно элегантный черный бархатный костюм, на искушенный взгляд Максима, демонстрировал последний крик парижской моды: узкая облегающая юбка-карандаш, жакет с отделкой в виде аксельбанта из черных бус и шелковых кистей. Ее длинные хорошей формы ноги были в тончайших черных шелковых чулках и черных открытых туфельках на низком каблуке. Из украшений – только крупные бриллиантовые серьги в виде цветков и на запястье часы с бриллиантами – «Картье» тридцатых годов.

Максим пошел навстречу даме и, взяв ее под руку, проводил к угловому столику.

– Ты прекрасно выглядишь. – В его голосе слышалось неподдельное восхищение.

– Благодарю, Максим. – Она широко улыбнулась. – Всегда, когда должна идти сюда, чувствую себя обязанной надеть свой лучший туалет, и потому еще раз сгоняла в «Ритц», чтобы переодеться. Извини за опоздание, босс, – проговорила она со свойственным ей веселым возбуждением.

– Да ты ничуть не опоздала, – он возвратил ей улыбку. Его, как всегда, рассмешила ее непочтительность и упорство: она величала его боссом с первого дня, когда пришла к нему работать. Это его раздражало, и он было попытался заставить ее прекратить. Однако она игнорировала его протесты, и с тех пор он навсегда остался боссом. Он с этим свыкся и больше не возражал. Она вызывала ничуть не меньшее восхищение оттого, что оставалась сама собой и не шла на компромисс, чтобы соответствовать представлениям о добропорядочности служащего компании. Она была честна, прямолинейна, откровенна и резковата, подчас даже слишком. Грэм многих в компании награждала прозвищами, конечно, не всех, а по большей части тех, с кем повседневно имела дело. Эти прозвища были весьма меткими, и кое-кого даже приводили в уныние.

– Ты стоишь ожидания, Грэм, у тебя сегодня поистине восхитительный вид. Давай выпьем по рюмочке перед ужином, и ты расскажешь мне, что произошло в офисе после моего ухода. Что тебе заказать? Как обычно бокал шампанского? Или что-нибудь другое?

– Пожалуйста, шампанского, Максим. – Грэм положила на стол черную бархатную сумочку, уселась поудобней напротив, закинула ногу на ногу, оправила юбку.

По всему чувствовалось, что ее буквально распирает от нетерпения сообщить нечто конфиденциальное. Она наклонилась вперед, выражение ее лица стало вдруг загадочным, в ее и без того живых глазах запрыгали чертики, умное лицо вспыхнуло от волнения.

– Относительно «Винонда Групп» мне все теперь ясно. После телефонных переговоров за последнюю пару часов с Питером Хейлброном в Нью-Йорке я пришла к выводу, что нам имеет смысл выставить на торги нашу заявку! Для нас это дело верняк. Отличная компания, ее стоит взять под наш контроль, несмотря на некоторые сложности. Я изучила последние два телекса от Питера и…

– Если только они не лишены способности чувствовать, я осмелюсь предположить, что ты рассеяла их ряды, – перебил ее Максим.

– А то! – Она искоса взглянула на него. – Не твоего ли я поля ягода, босс?

Максим, сдержав улыбку, не отреагировал на ее реплику.

Грэм с жаром продолжала.

– У «Винонды» есть несколько убыточных филиалов, но их можно будет в два счета ликвидировать. Мы могли бы оставить себе прибыльные филиалы и реорганизовать их, просто придали бы немного шика «Уэст Интернэшнл».

Она умолкла – официант принес бокал шампанского – и подождала, покуда они останутся вдвоем, потом продолжила:

– Это дело привлекает меня еще и тем, что «Винонда» владеет поместьем под Сиэттлом. На первый взгляд, оно не обладает никакой ценностью, и документы как бы подтверждают такое впечатление. Но тут явная недооценка. Оно запущено, расположено в скверном месте. Однако я знаю, что оно имеет громадную ценность, это огромное достояние.

Максим смотрел на нее внимательно, приподняв бровь.

Грэм продолжала:

– Огромное хотя бы потому, что на него нацелилась одна японская компания. Сейчас они заняты тем, что скупают все прилегающие земли; как ни странно, они намерены приобрести поместье для того, чтобы снести постройки, а затем рекультивировать территорию, построить там отель, торговые ряды и здания с учреждениями.

– Отчего же тогда Чарлз Бишоп им не продал? – нахмурился Максим. – Это меня настораживает. Он весьма хитер и далеко не разиня.

– Он им отказал наотрез. Явно не пожелал знать, что они предлагали. И не потому, что они предлагали мало. По-моему, они дошли до двухсот семидесяти миллионов.

– Так в чем загвоздка?

– Да ни в чем, во всяком случае для нас. Если бы «Винондой» завладели мы, то смогли бы завтра же запродать поместье той же японской компании. Они тщетно выжидают. Им не выгорит, пока Бишоп президент «Винонды». Его отец умер в японском лагере для военнопленных, и потому он ни за что не станет иметь с ними дело.

Поскольку Максим молчал, Грэм тихо заметила:

– Все просто. Он позволяет личным чувствам вставать поперек дела.

Максим задумался. Чуть погодя взглянул на Грэм.

– Твое чутье ничего дурного не подсказывает тебе по этому делу?

– Абсолютно!

– По-моему, тоже, причем с самого начала, как только ты выдвинула «Винонду» как вариант для нас. Звони завтра Питеру, пусть команда по недвижимости сразу же приступает к делу. Благодарю тебя, Грэм. Я поражен. Тебе наверняка пришлось здорово потрудиться, чтобы выяснить все это.

Грэм покачала головой.

– Немножко пришлось, но не так много, как ты, возможно, думаешь. По странному совпадению в Сиэттле живет моя кузина Сара. Она служит в банке. После того как ты велел мне приступить к анализу ситуации, я расспросила ее насчет «Винонды». Она сказала, что вокруг «Винонды» рыщет какая-то японская компания. Об этом она слышала от своего школьного приятеля – он партнер в какой-то конторе. Подозреваю, что кто-то все гнусно выбалтывает. – Она усмехнулась. – Ты, пожалуй, прав насчет того, что мы можем рассеять их ряды, босс. Тебе не стоит осторожничать. На всякий случай я побегала с информацией, полученной от Сары, и перепроверила сведения. Все оказалось верно. – Грэм остановилась, прочистила горло. – Акционеры не придут в восторг, узнав, что их президент проворонил миллионы долларов, которые мог бы получать за поместье, никому из них не нужное. Ты не находишь, что это промах со стороны Бишопа?

– Верно, хотя в какой-то степени я могу понять его. Но в конечной оценке ты безусловно права.

– Как президенту открытого акционерного общества ему следовало отмести в сторону личные чувства, – сказала она тоном на удивление холодным и жестким.

Максим бросил на нее короткий взгляд. Он знал, какой она иногда может быть резкой и даже жестокой, но ее оценка Бишопа показалась ему чересчур суровой. Легкая тень пробежала по его лицу. Он нахмурился. Ему вдруг расхотелось продолжать этот разговор, и он протянул руку к своей рюмке.

Грэм хотела было спросить у него, все ли нормально, но потом передумала. Под щекой у него поигрывал желвак; он как-то ни с того ни с сего ушел в себя, и она не могла попять, чем это вызвано. Максим был очень скрытный человек, никогда не откровенничал о своих чувствах, и она знала, что он не выносит любопытства по этой части, попыток проникнуть за его непроницаемый фасад.

Она подняла бокал с шампанским.

– Вперед! – сказала она. – За «Винонда Групп». И за нас.

Максим ответил:

– За «Винонду» и за тебя!

Какое-то время они сидели молча, погруженные каждый в свои мысли. Первой паузу прервала Грэм:

– Как прошла твоя встреча с Аланом Трентоном?

– Как оказалось, встреча была не с Аланом. Да, он там тоже был, но позвал меня ради встречи со своим банкиром – Джоном Вейлом из «Морган Лейн». У него было для меня предложение.

– Какого рода? – поинтересовалась Грэм, в глазах вспыхнул огонек. Так же, как Максима, бизнес ее возбуждал, и перспектива новой сделки будоражила до такой же степени, как и его.

– Выручать «Листер ньюспейперс», – сказал он. Грэм тихонько присвистнула.

– О-го-го, это кое-что! – сказала она тихо. – Ну и?..

Максим рассказал ей о том, что произошло сегодня перед их встречей, ничего при этом не опуская, и Грэм сосредоточенно выслушала, гадая, что он предпримет дальше: замахнется ли на империю Листера. Он был крут, бесстрашен, когда дело касалось бизнеса, но настоящим игроком не был, а дело с Листером вполне могло оказаться рискованной игрой. Честности и благоразумия у него было хоть отбавляй, и она восхищалась этими его качествами. Однако она помнила, что более чем за семь лет работы у него она несколько раз была свидетелем того, как он шел на весьма рискованные предприятия. Сейчас, по ее мнению, был один из таких случаев и с очень высокой ставкой. Посчитает ли он «Листер ньюспейперс» стоящей риска? Предугадать его решение не смог бы никто, он был очень твердый орешек. Он называл ее своей правой рукой, но очень часто она не имела понятия о том, что делает его левая.

Быть может, именно эта противоречивость, непредсказуемость и делали его столь привлекательным для других. Перед ним были не в силах устоять. Она подавила вздох, прекрасно зная, что всегда была чуточку влюблена в него. Он же никогда, ни на йоту не выказал своего интереса к ней. Во всяком случае, как к женщине. О, разумеется, он делал ей милые комплименты, говорил много лестных слов по поводу ее умения работать, но все это означало лишь то, что означало; подтекста там не было. Она служила ему в качестве административного помощника, и потому все иные отношения исключались. Он был слишком поглощен собственно бизнесом, чтобы привносить в деловые отношения хотя бы отдаленный привкус удовольствия, нерв секса или любовной игры.

И кроме того, он был женат. И имелись признаки существования еще одной женщины помимо жены. Правда, бывали моменты вроде нынешнего, когда Грэм и ее босс оказывались не в служебной обстановке, когда она сидела и смотрела на него, слушая его голос, наслаждаясь его обществом, когда она полностью оказывалась во власти его мужских чар. Она в своей жизни не встречала столь убийственно привлекательного мужчины.

Дело было не только в его лице, завораживающем взгляде темных глаз, элегантности и необычности; Максим был загадочен. В нем было нечто таинственное, и он, конечно же, обладал шармом. Максимилиан Уэст был наделен роковым шармом, тем, что вынуждает женщин совершать кошмарные глупости. Он был прирожденный сердцеед, и пальцем не пошевеливший, чтобы женщины на него вешались. С другой стороны, он обладал интеллектом, энергией, напористостью, был честолюбив и удачлив. Все это и составляло комбинацию, наделявшую его такой неотразимой властью над женщинами. Эта власть волновала ее, была сильнейшим из всех известных ей возбуждающих средств.

– У тебя отсутствующий вид, – заметил Максим в несколько резковатой, ему не свойственной манере.

– Извини, босс, я пытаюсь сосредоточиться. – Она одарила его ясной, примиряющей улыбкой. – Если ты не против, давай подведем итоги: Джон Вейл из «Морган Лейна» хочет, чтобы ты был «белым рыцарем» для Листера. Того же хотят все имеющие отношение к этому делу. Но тебе самому это не интересно, не так ли?

– Да. Полагаю, что я не заинтересован.

– Цифры огорчают?

– Напротив, они даже впечатляют. Дела там идут великолепно. – Он наморщил лоб. – Дело во мне, Грэ. Меня это не возбудило. Во всяком случае, не возбудило достаточно. Нутро не горит. Сам не знаю почему, но нет у меня охоты обнажать меч и бросаться в атаку за газетную империю. Это больше подходит Руперту Мердоку. Сама подумай, Джону Вейлу следовало уговаривать не меня, а Руперта стать «белым рыцарем». Он сегодня забросит бумаги Листера ко мне домой, а мне что-то расхотелось смотреть эти счета, не то что читать и изучать их.

– Ты хочешь, чтобы это сделала я?

Он жестом подозвал официанта и заказал еще по бокалу для себя и для Грэм.

– Посмотрим, – сказал он, положив ладонь ей на руку. – Ты знаешь, я не останусь в Лондоне на уик-энд.

– Ничего страшного. Я готова в любой момент, когда скажешь. Когда отбываем? Завтра или в субботу?

– Я отправляюсь один. Завтра. На утреннем «Конкорде».

Она уставилась на него, не в силах скрыть удивление.

– По всем правилам, мне бы сказать: возвращайся вместе со мной на «Конкорде», но я хочу, чтобы ты осталась в Лондоне и кое-что сделала для меня. Ты могла бы с этим управиться завтра к концу дня. Можешь вернуться в Нью-Йорк самолетом компании, когда тебе угодно. Завтра вечером, в субботу, воскресенье или даже в понедельник. Самолет в твоем распоряжении.

– Уик-энд в Лондоне меня не слишком привлекает, – пробормотала она, – но я, пожалуй, останусь в Европе. Может, на пару дней смотаюсь в Париж – вдруг получится весело.

Поколебавшись секунду, она подалась вперед через стол, глянула на него пытливым взглядом и спросила тоном заговорщика:

– В нью-йоркском офисе, надеюсь, все в порядке?

– Да, да, если б что случилось, ты узнала бы об этом первая. Я возвращаюсь немного раньше, чем рассчитывал. Есть личные дела, надо разобраться. Хочу все провернуть за этот уик-энд.

Ей вдруг подумалось, что тут замешана женщина и у Максима какие-то неприятности. Но она спросила только одно:

– Что ты хочешь, чтобы я для тебя сделала в Лондоне?

– Есть кое-какие дела в банке, я могу их тебе поручить. И мне хотелось, чтобы ты вместо меня провела встречу с Монтегю Рестоном и Джералдом Слоуном, незачем отменять ее. Там никаких серьезных проблем, ты вполне справишься.

– О'кэй. Как скажешь. Но мне нужны инструкции по делу Рестона.

– Разумеется. Только сперва давай закажем ужин, я вижу, Луис направляется к нам.

 

3

В особняк на углу Честерфилд-Хилл и Чарлз-стрит Максим возвратился в час пятнадцать ночи. После ужина в клубе «Аннабел» он проводил Грэм в отель «Ритц» и пешком отправился домой в Мейфер через Пикадилли и по Хаф-Мун-стрит. Дождь, похоже, не грозил, воздух был холоден и ясен, и в другое время Максим был бы рад короткой прогулке. Однако весь вечер его не покидало гнетущее чувство, какая-то непонятная подавленность.

Он вошел, запер за собой наружную дверь и повесил пальто в прихожей. Прислушался. В доме стояла полная тишина, все спокойно, никаких звуков. Наверняка прислуга спала без задних ног, лишь тиканье старинных дедовых часов звучало в комнате для посетителей, где Максим задержался на мгновение. Выключив свет, он стал подниматься по винтовой лестнице на второй этаж. Это вышло у него медленнее, чем обычно. В спальне он сбросил одежду, решив, что в пижаме и халате он почувствует себя лучше.

Марко, его дворецкий, приученный к тому, что Максим, по обыкновению, засиживался допоздна, а то и до рассвета, изучая документы и балансовые ведомости, перед тем как уйти в свою комнату, включил свет, поджег дрова в камине. Лампы лили розоватый свет сквозь шелковые абажуры, и поленья ярко пылали за сетчатым экраном, струя приветливое тепло. Максим присел к секретеру, просмотрел телефонограммы, сложенные Марко под стеклянное пресс-папье, и отодвинул их в сторонку. Ни одна не представляла особенной важности, ими можно было заняться перед отъездом в аэропорт спустя несколько часов. Ножом для бумаги с перламутровой ручкой он вскрыл конверт, доставленный Джоном Вейлом, и вынул из него кипу бумаг. Без особого интереса глянул на рассыпанные веером по столу счета «Листер ньюспейперс». Одним из ценнейших качеств Максима было умение хорошо читать финансовую документацию и мгновенно схватывать ситуацию, ясно представляя положение дел в компании. Деловая смета выручила его и на сей раз. Он моментально определил, что «Листер ньюспейперс» и в самом деле могла бы стать хорошим приобретением с какой угодно точки зрения. Отчетливая покупка, ничего не скажешь. Но тогда отчего не забился учащенно пульс, не ощущается волнение, трепет при мысли о том, что он вступает в борьбу? Определенно, с момента встречи в офисе у Алана Трентона его отношение не изменилось. Он просто не заинтересован вступать в игру ради этой компании.

А может, эта незаинтересованность распространяется на любую компанию?

Мозг Максима пронзила мысль, что и «Винонда Групп» тоже не бог весть как его интересует. Это заставило его задуматься над причиной внезапной перемены в его обычном мироощущении.

Когда он в начале вечера велел Грэм приступать к делу, на это были резоны. Для американки это могла бы быть крупная сделка, и он знал, как много это значило для нее; он не хотел разочаровать или обескуражить ее. К тому же он с самого начала сообразил, что, как только «Винонда» займет свое место в общей схеме предприятий, она станет для них весьма существенным приобретением, очень крупным вкладом в «Уэст Интернэшнл». Но, к своему удивлению, он должен был признаться, что предпочел бы, чтобы эту сделку Грэм провела самостоятельно при участии Питера Хейлброна и команды финансистов из нью-йоркского офиса. Ему не хотелось быть предводителем воинства в грядущей битве и он не испытывал ни малейшего интереса к выходу на передовую позицию, хотя в прошлом занимал таковую весьма охотно. Подавать советы из окопа он еще, пожалуй, мог бы, но тяжелый рукопашный бой придется на сей раз вести его людям.

Максим нахмурился. Откуда это внезапное нежелание действовать? Никогда раньше он ничего подобного не испытывал. Напротив, всегда рвался в гущу событий, стремился быть осью вращения. Неужели бизнес начинает приедаться? Не в этом ли кроется причина его теперешнего настроения? Но возможно ли это? Бизнес был для него сутью жизни, разве не так? Анастасия всегда это говорила.

При мысли о своей первой жене он поморщился, взъерошил волосы и вдруг сообразил, что это уже не первая ночь, когда его обуревают подобные чувства. Он давно уже сам не свой.

Конечно, фасад он поддерживал в полном порядке, эту ослепительную завесу шарма и магнетизма, коих привычно ожидал от него свет. Но в глубине, в самой сердцевине его существа, угнездилось ощущение пустоты. Уныние заползло в душу, и неведомо, откуда оно взялось. Почти все время его почему-то не покидало безрадостное чувство – некая меланхолия, которую он все силился побороть в себе.

А теперь он ощутил, что к нему подкрадывается глубокое отчаянье, чувство тревоги, боязни замкнутого пространства. Нечто вроде клаустрофобии. Ему показалось, что он задыхается. Возникла неудержимая потребность распахнуть окна, выскочить из дома наружу, потребность бежать, бежать не останавливаясь, покуда между ним и этим местом не установится огромное расстояние. Ему захотелось перенестись далеко-далеко, как можно дальше отсюда.

Что это с ним происходит?

Его вдруг пробрал озноб, он понял, что это и есть то чувство, которое нередко описывают в книгах: будто ощущаешь, как кто-то ходит по твоей могиле. От этих странных мыслей шея и руки покрылись гусиной кожей. Нет, надо взять себя в руки!

Он окинул взглядом кабинет. С чего вдруг ему захотелось сбежать из этой комнаты? Он решительно не мог этого понять. Во всем доме это самое любимое его место. Здесь полно всевозможных дорогих диковинок, неизменно доставлявших ему удовольствие и сообщавших ощущение комфорта. Каждый предмет, каждая вещица имели свое подобающее место, любовно выбранное Анастасией и им самим. Он вспомнил, какое удовольствие они испытывали, выискивая и подбирая в Англии и на континенте всевозможные антикварные безделушки, изделия искусства, картины.

Старинную дубовую панель, которой теперь были обшиты стены, они нашли в Нормандии в старом помещичьем доме. Французский секретер, за которым он сейчас сидел, был обнаружен в антикварной лавке на улице Рю дю Бак, когда они проводили уик-энд в Париже. Бра подвернулось им во время путешествия по Тоскане, а замечательные лошади кисти Стабба были куплены у пэра Англии, проживавшего в своем поместье в Йоркшире. В общем, это была эклектика, но она «работала» в значительной мере благодаря тому, что вещи сочетались друг с другом и имели одну общую особенность, а именно: все они были по-своему превосходны.

Хотя детали обстановки в кабинете были очень хороши, отнюдь не все предметы стоили по-настоящему дорого. Тем не менее все они что-то значили для него, однако теперь, похоже, они утратили свое значение.

Раздражаясь от самого себя, но и ощущая тревогу, Максим поднялся, пошел к замечательному шкафчику, встроенному под окном, достал бутылку содовой, открыл и налил себе стакан. Отпил большой долгий глоток, с шумом перевел дух, а затем взял стакан, устроился в кресле перед камином и уставился на огонь. Лицо его приняло отвлеченно-рассеянное выражение.

Немного погодя к нему вернулось спокойствие, и, по мере того как он складывал воедино фрагменты своего существования за последние месяцы, реальная картина его поведения предстала перед ним. Со всей ясностью он осознал, в чем его проблема. Все оказывается просто: он – мужчина в состоянии кризиса.

Это неожиданное прозрение пришло из глубин подсознания, из наиболее сокровенной области его психики, и пока он приходил в себя от этой горькой истины, он успел каким-то другим краем сознания отметить, что это не удивляет его. За долгие годы случались время от времени кое-какие симптомы. Он выпрямился, в глазах сверкало. Пришлось закрыть их. На какой-то миг он отключился.

Увы, это правда, и нет смысла отрицать реальность – он подошел к критической точке своего земного пути; он не мог продолжать вести прежний образ жизни, закрыв глаза на это обстоятельство. И тем не менее он не знал, что ему делать с собой… или со своим существованием.

Впервые, насколько мог вспомнить, он почувствовал, что выбит из колеи, потерял уверенность в себе, нерешительность делала его беспомощным в ситуациях, которые он сам же себе и создал. Он чувствовал, что ему необходимо бежать людей, своей жизни.

Опустив на столик хрустальный бокал с водой, Максим поставил локти на колени и уронил голову на руки, впав в полную растерянность. Впервые он не находил решений для своих проблем. Но спустя несколько минут поднял голову и заставил себя расслабиться. И начал вспоминать всю свою жизнь.

Он знал, что его старый дружище Корешок верил в то, что у Максима есть все; что мир верил, будто у него есть все. А его поразило сознание, что, кроме успехов, достигнутых в бизнесе, у него, по сути, не было ничего. Благодаря своей хватке и деловому чутью, он обладал силой, своего рода славой, деньгами, домами, яхтой, персональным самолетом и другими весомыми свидетельствами богатства и привилегий. Он вращался в кругу людей, равных ему по достатку и степени известности. И вдобавок был наделен почетом, получив рыцарское звание. До некоторых пор все это было предметом его гордости, но теперь ничто из перечисленного не могло заполнить страшную пустоту его бытия.

Он был один. И он был одинок.

Он был отчужден от людей, в чьей близости он нуждался. Женщины, с которыми он был в связи, больше не доставляли ему радости. Его дети, похоже, для него потеряны. Быть может, это временно, быть может, еще есть шанс наладить отношения с Аликс; но как бы там ни было, в данный момент он не мог обратиться к ним. И вот теперь он оказался перед новым фактом: его работа, самая постоянная из всех его страстей, его гордость и величайшее удовольствие, начинала ему надоедать.

Эта мысль была невыносима. И если по правде – она дьявольски напугала его.

Да, Максим, сказал он себе, ты дошел до ручки, и дальше ехать некуда. Все удручающе скверно. По всем статьям личной жизни ты должник… эмоциональный банкрот.

Вялая попытка мысленно пошутить на свой счет не умалила его страданий; он глубоко несчастный человек, и суть именно в этом. Но коли так, то не было ли счастье заезжим гостем, навестившим его лишь на короткий миг, в пору его молодости?

Он попробовал вспомнить, в какое время он чувствовал себя счастливым, и цинично усмехнулся сам себе. Счастливый – до чего же оно затаскано, это слово. Кто, черт подери, бывает счастлив? По крайней мере, достаточно долго. Его удачливые знакомцы казались довольными или достигшими определенного покоя, но можно ли было считать их счастливыми?

Он встал и принялся беспорядочно ходить по комнате. Мысли роились, шли по кругу.

В конце концов ему удалось немного успокоиться, чтобы взглянуть на вещи более трезво, сгруппировать хаотичные мысли и сосредоточиться на воспоминаниях о женщинах в его жизни.

Если точнее, то на двух женщинах.

Адриана. Его жена. И Блэр. Его любовница.

Блэр склоняла его к браку. Адриана не признала бы даже самого слова «развод». И его зажало в тиски между ними двумя, причем одна была непримиримее другой.

Он не был уверен, что хочет продолжать жить с Адрианой. И в то же время, так ли уж он хотел развестись с ней? Какие, в свою очередь, чувства он питал к Блэр? Могла ли женитьба на ней разрешить его проблемы? Он вспомнил вдруг кое-что, и это его рассмешило. Некий знаменитый острослов однажды сказал, что, когда мужчина женится на любовнице, он создает вакансию. Если бы он женился на Блэр, появилось ли у него искушение заполнить эту вакансию? Найти себе новую любовницу взамен той, что стала его женой?

Конечно, подобная мысль была донельзя циничной. И хотя он рассмеялся вслух, ему было вовсе не весело. Неужели он превратился в мужчину, который всегда будет испытывать потребность в любовнице независимо от того, каков его брак? Надо похоронить эту мысль, приказал он сам себе.

Перед мысленным взором Максима возникли люди, занимавшие важное место в его жизни. А каким был он в их представлении? Ему не захотелось раздумывать над этим.

Для Адрианы я неверный муж, стремящийся избавиться от брачных уз.

Для Блэр я любовник, но уже не тот, что прежде, – менее внимательный, с головой погруженный в работу.

Для Анастасии – лучший друг, но никак не более.

Для собственных детей я – по горло занятый своими делами богатый бизнесмен-отец, у которого никогда нет времени для своих отпрысков. Мне отведена роль мрачного зануды. Я нужен, поскольку оплачиваю их счета, но в их глазах я давно уже не любящий отец, некогда обожаемый ими.

Для моей матери я – предмет ее наибольшей гордости, быть может, ее любимец, и тем не менее половину времени она тратит на то, чтобы пилить меня за мое поведение в личной жизни, с которой она не в силах примириться.

Но я же вовсе не такой, каким они меня представляют, сказал он сам себе. Все они глубоко заблуждаются, по-настоящему не знают меня. А в общем, я и сам толком не знаю. Почему я тут нахожусь, какова цель моего пребывания на этой планете? Только ради того, чтобы делать деньги, заниматься бизнесом? В конце концов, чего ради все это?

Подобные допущения были для Максима столь ошеломляющи, столь неприемлемы, что от удивления у него перехватило дыхание, и он прекратил хождение по комнате. Он должен был положить конец этому состоянию. Он не смеет признавать нормальным подобный ход мыслей и искать для них оправдание.

Но в конечном счете он не мог наложить запрет на эти тревожные открытия в своем «я». Ведь все это было неопровержимой правдой, и потому не имело ни малейшего значения, каким образом он все это мысленно рассудит и утрясет. В итоге он должен найти мужество и признаться самому себе в том, что ему предстоит расплата за катастрофические ошибки его жизни и осознание всей глубины своего несчастья. Причем чем скорее, тем лучше.

Было три часа ночи, когда Максим лег спать.

По-настоящему он не спал, лишь ненадолго забывался тревожным сном и вновь просыпался. Это продолжалось в течение нескольких часов. Наконец около шести он поднялся, принял душ и побрился. Марко принес ему кофе и тосты, и за завтраком Максим написал подробную инструкцию для Грэм, объяснив, что от нее требуется в Лондоне, и набросав стратегический план предстоящей встречи с Монтегю Рестоном.

Ровно в восемь тридцать он вышел из дома, прихватив макинтош и кейс – свой нехитрый багаж, и лимузин компании «Уэст Интернэшнл» незамедлительно доставил его в «Хитроу». В аэропорту он без задержки прошел регистрацию и сразу проследовал в зал для пассажиров «Конкорда», где за чтением утренних газет скоротал время до посадки, назначенной на десять часов.

Заняв место в салоне и пристегнувшись, Максим огляделся и с облегчением обнаружил, что в салоне не так уж многолюдно, как это было последние несколько раз, когда ему приходилось лететь на «Конкорде». Он предпочитал летать в Нью-Йорк именно на этом самолете, а не на персональном лайнере «Грамман Галстриме». Это было значительнее быстрее – всего три часа сорок пять минут, а при отсутствии сильного встречного ветра и того меньше.

Максим раскрыл кейс, вынул бумаги и с головой ушел в них, проведя за этим занятием первый час полета. Согласился выпить чашку чая, отказавшись от других напитков и закусок, и все свое внимание отдал деловой документации. Когда все, что можно, было сделано, он спрятал папки в кейс, запер его и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Заснуть не представлялось возможным, однако сумел в достаточной мере расслабиться и отдохнуть, а спустя полчаса стряхнул сонливость и выглянул в иллюминатор. Они плыли над обширной страной кучевых облаков, забираясь все выше и выше. Он вглядывался в бескрайнее пространство над Атлантикой и размышлял об Аликс, своей дочери, которая послужила поводом его преждевременного возвращения в Нью-Йорк. Он хотел увидеть ее и поговорить, побыть с ней наедине какое-то время после уик-энда. Теперь, когда он принял решение навести порядок в своей жизни, он хотел во что бы то ни стало наладить отношения со своим первым ребенком. Виноваты были они оба – она больше, гораздо больше, – и оба по-разному. Тем не менее он был готов целиком принять на себя вину за все разраставшуюся между ними трещину. Он извинится, попросит у нее прощение, если это необходимо. По существу, ему предстоит сделать не так уж много, чтобы вернуть ее доверие, вернуть к себе эту молодую женщину.

 

4

Максиму ответил незнакомый женский голос:

– Офис Аликс Уэст. Чем могу служить? – Я бы хотел поговорить с мисс Уэст. – Извините, но мисс Уэст сегодня отсутствует, – сообщила молодая женщина. – Могу я узнать, кто это говорит?

– Ее отец. А с кем говорю я?

– О, доброе утро, сэр Максимилиан! – Теперь в тоне отвечавшей слышалось почтение. – Я – Джеральдина Бонней, ее новая помощница. Аликс утром улетела в Калифорнию. По делам.

– Понятно. Когда она возвращается в Нью-Йорк?

– Надо полагать, в понедельник, сэр Максимилиан. Это короткая отлучка. У нее завтра встреча с клиентом на Беверли-Хиллз. Обратно она вылетает в воскресенье. Конечно, если не случится ничего неожиданного. Она завтра будет мне звонить. Могу я что-нибудь ей передать?

– Да нет, спасибо, – начал Максим и запнулся, спешно соображая. – Вообще-то, мисс Бонней, я даже предпочел бы, чтобы вы умолчали об этом моем звонке. У меня есть на то особая причина… сюрприз, – нашелся он. – Так что, прошу вас, – ни слова! Это только все испортит…

– Да-да, конечно, сэр Максимилиан! Ни слова! – заверила Джеральдина Бонней, и провода донесли искренность ее обещания. – Но если вы вдруг передумаете и захотите поговорить с ней сегодня вечером или в воскресенье, то Аликс остановилась в отеле «Бель-Эйр».

– Я думаю, не стоит… знаете, сюрприз. Но все равно, спасибо за информацию.

– Ах, что вы, не за что. С вами было так приятно поговорить!

– Взаимно, мисс Бонней. Еще раз благодарю. Гуд бай.

Некоторое время Максим держал руку на телефоне, стараясь побороть разочарование. Надо же, Аликс улетела из Нью-Йорка как раз в день его прилета! Ему так хотелось ее увидеть, побыть с нею. Надо было заранее позвонить ей и убедиться в том, что она намерена остаться в городе на уик-энд, но если бы он позвонил из Лондона, предупредив о своем прибытии, она почти наверняка улетела бы. Или нашла уважительные причины для того, чтобы с ним не встречаться. Внезапность была наиболее разумной успешной тактикой по отношению к Аликс, это открытие он сделал давно.

Он со вздохом признал, что вне всякого сомнения, Аликс все еще обижалась и испытывала к нему неприязнь, хотя и всячески отрицала это. В равной мере он был убежден и в том, что ее тлеющее недовольство отцом раздувал в бушующий пожар ее брат Михаил, который с детства имел огромное влияние на Аликс, гораздо большее, чем чье бы то ни было, и проявлявшееся в бесчисленных вариантах. У Михаила были свои основания иметь зуб на отца – он тоже затаил множество разных обид, да и злости накопилось немало. Максим прекрасно знал об этих чувствах Михаила, хотя сын упорно отрицал этот факт, впрочем, точь-в-точь, как и его сестрица. Дети, пробормотал Максим. Люди. Почему все кажется таким сложным? Будто жизнь не достаточно трудна без детей, изобретающих свои проблемы и раздувающих эти проблемы до невообразимых величин.

Полуобернувшись, он устремил взгляд на фотографию Аликс, в серебряной рамке стоявшую у окна на столике черного дерева рядом с другими семейными фотографиями. Снимок был сделан шесть лет назад, чтобы увековечить двадцать один год жизни дочери. Его опять поразило новое открытие: из шустрого постреленка выросла прелестная юная женщина, белокурая, с персиковой кожей, тонкими чертами лица, отражавшими такой покой и незамутненность, что у него перехватило дыхание. Но самым красивым и поразительным во внешности Аликс были ее глаза. Широко расставленные, огромные, необычного зеленого оттенка, они источали тихий свет. Рослая и изящная, с хорошей спортивной фигуркой, девушка обладала грациозными движениями и элегантностью. Помимо великолепной внешности, природа наделила его дочь быстрым недюжинным умом, особенно проявлявшимся в сфере бизнеса и финансах. Безусловно, она ни в чем не уступала своему брату, а по способностям, возможно, даже превосходила его, хотя Михаил был незауряден во многих отношениях.

С отроческих лет Аликс хотелось работать с отцом у него в фирме, и он трепетал при мысли, что его дочь будет рядом с ним в деле. Все было продумано тщательнейшим образом. Но вот четыре года тому назад, как раз перед тем, как приступить к работе в его нью-йоркском офисе, Аликс крупно поссорилась с Максимом. Произошло это из-за того, что она связалась с человеком, репутация которого была, по его мнению, весьма невысока. Кроме того, были и другие причины, теперь казавшиеся слишком пустячными, чтобы вспоминать о них. Аликс разобиделась и начала собственное дело.

Она стала брокером по продаже антиквариата и имела дело преимущественно с английскими и европейскими дилерами и ведущими художественными галереями, а затем открыла свой офис в центре Манхэттена. Она покупала и продавала редкостные вещи и изделия высокой художественной ценности, очень дорогие картины, словом, то, что нередко появлялось на аукционах «Кристи» и «Сотби» в Лондоне и пользовалось повышенным спросом. Ее познания в живописи и предметах искусства достигали высокого уровня. Немаловажную роль играл и ее от природы зоркий критический глаз подлинного эксперта, мгновенно отличавшего подделку. Эти способности плюс безукоризненный вкус и талант проворачивать куплю-продажу обеспечили ценнейшее сочетание необходимых слагаемых успеха. С самого начала ей сопутствовала удача, служившая поводом для его особой гордости. И тем не менее ему по-прежнему хотелось видеть дочь в своем офисе, работать с нею бок о бок.

Возможно, это было еще не поздно. Быть может, ему еще удастся сманить ее в «Уэст Интернэшнл». Лишь бы они помирились. И он решил добиться этого. Он вспомнил свою мать, говорившую: «Сердечные раны латать никогда не поздно, Максим. Никогда не поздно начать все с начала, воротиться к любимому, помириться». На протяжении многих лет мать часто повторяла эти слова, и он всегда ей верил. И продолжал верить, потому что эта вера укрепляла в нем надежду на то, что он отвоюет Аликс обратно и они вновь станут близки, как были когда-то.

Никогда и ни по кому он не скучал так, как по своей дочери. В особенности сейчас. Он чувствовал себя прямо-таки потерянным. И тот факт, что ему придется отложить свидание с ней на несколько дней, причинял ему почти физическую боль, затаившуюся где-то в груди. Он страдал как никогда раньше.

Впрочем, нет, строго говоря, это было не совсем так. Подобную тоску он уже испытывал однажды – острейшую тоску. Это было давно, очень давно.

И то была тоска по Урсуле.

Взгляд Максима вернулся к фотографии Аликс.

У нее были такие же белокурые волосы и такая же безупречная фигура, как у Урсулы. Такие же красивые, исполненные спокойной мечтательности светящиеся глаза.

УРСУЛА. Он сознавал, что с недавних пор стал думать о ней чаще, и его удивляло, отчего в последнее время мысль о ней так часто приходила ему на ум. Не его ли болезненное чувство к Аликс эхом отзывалось в душе. Эхо это – Урсула, женщина, которую он некогда любил с невероятной силой, целиком и безраздельно отдавшись этому чувству. Чувству, похороненному так глубоко, что он даже испугался, когда несколько недель назад лицо этой женщины вдруг явственно предстало перед его мысленным взором впервые за много лет. Воспоминания об Урсуле нахлынули с новой силой и проступили со всей четкостью.

Он отпер верхний ящик письменного стола и засунул руку в глубину, пытаясь достать спрятанный там черный кожаный бумажник. Он извлек изображение Урсулы, моментальный черно-белый фотоснимок, уже довольно поблекший. Но время было не властно над этим горящим взором, сияющей улыбкой, сулившей веру и надежду.

Бумажник был потрепанный, кожа потрескалась. Он погладил его рукой, вспоминая. Эта вещь принадлежала Зигмунду…

Он засунул памятную вещицу назад в ящик и поразился самому себе: в горле он ощутил комок, и почему-то защипало глаза. Решительно подавив внезапный приступ сентиментальности, Максим встал и прошелся по ковру кремового цвета, затем остановился у окна, глядя сквозь жалюзи, опущенные на зеркальное стекло офиса вниз на Пятую авеню. В своем теперешнем состоянии он навряд ли что-либо видел. Охватившая его еще с утра в Лондоне меланхолия упорно давала о себе знать. И сейчас он поймал себя на том, что предается воспоминаниям о прошлом, и без того усугубляя свое плачевное состояние. Он пытался сосредоточиться на настоящем, ему надо было кое-что продумать и спланировать. Он прилетел в Нью-Йорк на уик-энд с надеждой повидать дочь. Но до понедельника Аликс была недосягаема, быть может, даже до вторника. Сегодня пятница. Впереди три дня.

Что делать? Как убить время?

Возможностей у него было множество, но ничто не прельщало. На Пятой авеню находилась его квартира, но, отправься он туда, его неминуемо ждала бы встреча с Адрианой, чьей единственной целью в жизни за последнее время, казалось, стало стремление устраивать с ним перепалки. Он мог пойти на Саттон-Плейс, в дом, снятый им для Блэр, но тогда он оказался бы во власти ее придирок и завуалированных угроз, которые, по сути, уже переросли в прямые. У него была собственная ферма в Коннектикуте, но Адриана могла прослышать о его появлении в Нью-Престоне и примчаться, чтобы повоевать с ним на лоне природы, что куда лучше, чем в душном городе. Определенно, она все еще была достаточно воинственна в данный момент.

Единственное, чего ему по-настоящему хотелось, это побыть одному. В полном одиночестве.

Только одно место давало ему эту возможность, притом отличное место – его дом на взморье в Ист-Хемптоне. Зимой он стоял закрытый, но содержался более или менее в порядке, готовый к его приезду в любой момент.

Дом был пригоден для жилья круглый год, утеплен, зимой в нем постоянно поддерживалась плюсовая температура. Элиас Малвени, его садовник и мастер на все руки, присматривал за домом, наведываясь туда почти ежедневно. Раз в неделю захаживала протереть пыль миссис Малвени. Все, что требовалось Максиму, это позвонить Элиасу и распорядиться, чтобы тот сходил и прибавил тепла, а миссис Малвени забежала в субботу похлопотать по хозяйству. Это было проще простого.

Максим вернулся от окна к письменному столу, довольный осенившей его идеей съездить на пару деньков в Ист-Хемптон. Была возможность насладиться редким даром – одиночеством и постараться разложить по полочкам свои мысли. А то и послушать музыку, прогуляться по пляжу. Но в основном он мог бы заняться приведением в порядок своих ощущений и устранением хаоса, что творится в голове и сердце.

Внутренне он давно испытывал в этом потребность, но все никак не мог подвигнуть себя на какое-либо действие. Быть может, как раз подошло время что-то решить в личной жизни, определиться в отношении Адрианы и Блэр. Лишь после этого он сумел бы взять себя в руки, добраться до корней своего личного кризиса, грозившего поглотить его. А затем, возможно, разрешились бы все его внутренние конфликты.

Он раскрыл записную книжку и набрал номер Элиаса Малвени на Лонг-Айленде. В трубке раздавались долгие гудки. Он взглянул на настольные часы – ровно одиннадцать. Наверняка Элиас совершает свой ежедневный обход, проверяя чужие коттеджи поселка: он обслуживал по совместительству и других владельцев. Вне всякого сомнения, и миссис Малвени отправилась на закупку продовольствия для уик-энда.

«Ничего страшного, – решил Максим, – рано или поздно я дозвонюсь до них». Он нажал кнопку вызова на внутреннем телефоне.

– Дуглас, зайдите, пожалуйста.

– Сию минуту иду, сэр.

* * *

Дуглас Эндрюс, личный секретарь Максима, появился в дверях через несколько секунд. Он родился и воспитывался в Нью-Йорке, был дружелюбен и готов вкалывать сутки напролет. Невысокого роста шатен, здоровый, свежий, он начал работать у Максима, когда ему исполнилось 28 лет, был предан, честен и горой стоял за своего шефа.

– Вот официальные документы по делу «Май-стел», то, что вы меня просили подготовить. Секретарь Питера Хейлброна оставил вам эту записку насчет контроля «Блейн-Грегсон», – доложил Дуглас. Он опустил бумаги на пустой хромированный поднос, стоявший на углу стола справа, и присел на стул перед Максимом.

– Благодарю, – сказал Максим, глянув на ворох документов. – Я скоро займусь ими. У меня к вам, Дуглас, пара небольших просьб. Во-первых, возьмите, пожалуйста, для меня машину напрокат и пригоните сюда к четырем часам. А во-вторых, отправьте одну из секретарш в Блумингдейл закупить кое-что из провизии – холодных цыплят, картофельного салата, кусок сыра бри, французских булок и пакет молока. Пожалуй, это все.

– Я займусь этим сейчас же. – Дугласу не вполне удалось скрыть удивление в голосе, и он вопросительно посмотрел на Максима. – Готовитесь к отъезду? – поинтересовался он.

По лицу Максима скользнула едва заметная улыбка.

– Похоже, что так. Подумал, не съездить ли мне на дачу в Ист-Хемптон на уик-энд. Одному. Хочу немного побыть в тихом местечке, поразмышлять в тиши. И хочу, чтобы никто не знал, где я.

Дуглас кивнул.

– Понял. Машиной займусь сам, в магазин отправлю Алису. А вы уверены, что этой провизии вам хватит? Может, купить побольше?

– Нет-нет, цыпленка и салата мне вполне хватит на вечер. Что-нибудь еще я смогу купить в Ист-Хемптоне в воскресенье утром.

– Вы смелый человек, если выезжаете в четыре часа, – рискнул прокомментировать намерение шефа Дуглас. – Попадете в самый пик на лонгайлендском скоростном шоссе. Возможно, целесообразней было бы поехать в Хемптон попозже, часиков в шесть.

– Зимой не так страшно.

– Ну да… – Дуглас осекся, так как заметил, что Максим уже думает о чем-то другом. Он встал, чтобы уйти.

Максим протянул было руку к подносу за документами и сказал, вспомнив:

– Вот еще что. Спросите у Питера, согласен ли он на небольшой ленч со мной. И если он сможет, то дайте знать им в «Четыре времени года», что мне нужен сегодня мой постоянный столик. По возможности – в час или около.

– Да, сэр Максим, – пробормотал Дуглас, тихонько прикрывая за собой дверь.

К намерению Максима провести уик-энд в одиночестве Дуглас отнесся с некоторым недоверием: вряд ли он будет там один, скорее с новой дамой. Счастливчик, думал Дуглас. Он успевает все и еще чуть-чуть. Чего бы я ни дал, чтобы побыть на его месте. Хотя, как сказать, подумал минутой позже Дуглас, садясь за свой стол. Разве я хотел бы, чтобы моей женой была Адриана? Или иметь ту подружку из Саттон-Плейс, которая ничем не лучше. Грэм Лонгдон прозвала ее мисс Жадные Потроха, и она права.

И как только мог такой король угодить в подобную ситуацию? Дуглас пришел к выводу, что блестящие бизнесмены вовсе не обязательно проявляют столько же ума в отношениях с женщинами.

Он набрал номер Питера Хейлброна, главы отделения недвижимости «Уэст Интернэшнл».

– Питер, это Дуглас. Босс интересуется, сможешь ли ты найти время и пообедать с ним сегодня накоротке? Внизу. В час. Надеюсь, ты сможешь, потому что он, похоже, приуныл.

– О чем речь, время найду, – мгновенно согласился Питер. – Что ты имеешь в виду, говоря «приуныл»?

– Когда босс пришел утром, он вроде был слишком задумчив. Или, точнее, встревожен. И немного грустный. Или мне это показалось?.. В общем, все это на него похоже. Ты же знаешь, он мастер скрывать свои чувства.

– Знаю. Как по-твоему, в чем причина – бизнес или личное?

– Не могу с уверенностью сказать, может, и личное.

– Должно быть. Потому что, насколько мне известно, по части работы нет никаких проблем ни здесь, ни в лондонском офисе… Хотелось бы знать… – он откашлялся, – что с ним такое. Не должно быть, чтоб слишком серьезное, не то он сказал бы. Возможно, просто переутомился.

– Наверняка, – произнес Дуглас, решив, что незаинтересованность – мудрейшая тактика, когда дело касается босса. Он не имел намерения болтать на эту тему или сплетничать с Питером. – Боссу пришлось много помотаться в последнее время. Кстати, о том, что он в городе, не знает никто, кроме нас с тобой и твоего секретаря. Он хочет, чтобы это так и осталось в тайне.

 

5

До Ист-Хемптона Максим добрался за два с половиной часа, и к тому времени, когда он въезжал в прелестную старую деревушку на Лонг-Айленде, пасмурное январское небо, холодное и бесцветное в начале пути, стало серым, а затем почти черным, словно смола. Лишь вдали у горизонта над бескрайним океаном виднелось несколько звездочек, и луна, яркая, заброшенная в черную высь, серебрилась, проглядывая в клочьях темных туч.

Свернув с Оушн-авеню в Лайли-Понд-Лейн, Максим посмотрел на часы приборной панели: стрелки показывали шесть сорок пять. Не плохо, подумал он, катя дальше в направлении Джорджика-Бич, к тому концу пляжа, где находился его коттедж.

Несколько минут спустя он уже тормозил возле дома.

Коттедж был покрыт серым шифером, ставни выкрашены в белый, дверь черная и на крыше аккуратные кубики черных труб. Выстроенный поодаль от дороги, дом возвышался над покатой лужайкой, покрытой сейчас искристым инеем. Гигантские дубы делали это место укромным, а в летнюю жару их пышная листва давала много прохладной тени.

Коттедж был невелик, но вполне устраивал Максима, хотя считался скромным для своего хозяина. Он был довольно просторный и хорошо спланирован: холл, большая семейная кухня, столовая и кабинет располагались в передней части; гостиная, переходившая в библиотеку, находилась в глубине. Эти две смежные комнаты выходили окнами на плавательный бассейн, маленький домик при бассейне и сад; за садом тоже был лужок с цветочными клумбами, а за ними – рощица, делавшая усадьбу еще более отъединенной от остального мира.

На втором этаже размещались спальни хозяина, ванная и туалетная комнаты, на третьем – две комнаты для гостей с отдельной ванной и еще одна спальня побольше, которая была превращена в офис с двумя письменными столами, пишущей машинкой, а также факсом, телексом, ксероксом и бумагоизмельчителем и, разумеется, батареей телефонов. Все было прекрасно оборудовано и удобно, офис нравился Максиму, он считал его своим командным пунктом и мог приезжать в Ист-Хемптон когда угодно, не теряя связи со своей бизнес-империей. Нередко он брал с собой Дугласа Эндрюса и Грэм Лонгдон, иногда прихватывал и Питера Хейлброна, чтобы поработать над делами, не требовавшими большой спешки. В летние месяцы, когда все бывали рады сбежать из города на несколько дней от удушливого зноя, это случалось особенно часто.

Припарковавшись, Максим взял с заднего сиденья «ягуара» пакет с покупками от Блумингдейла и вылез из машины.

Была ненастная зимняя ночь, с Атлантики дул ледяной ветер. Максим огляделся. Дорога терялась в кромешной тьме, в ближних домах не было ни малейшего проблеска света. Но когда он заторопился вверх по тропинке меж двух газонов к дому, луна проглянула из-за туч и облила коттедж и дорожку серебристым сиянием. Несколько секунд было почти светло как днем.

Краем глаза Максим заметил припаркованный чуть поодаль универсал и, поднимаясь к боковому входу в коттедж, рассеянно подумал, чья бы это могла быть машина.

Он вошел через кухню и включил свет, закрыл за собой дверь, толкнув ее ногой, и поставил пакет с продуктами на круглый стол посреди комнаты.

Отделанная сине-белой плиткой кухня была безупречно чиста. До блеска начищенное, все выглядело так, будто миссис Малвени закончила уборку минуту назад. Возможно, она занималась этим сегодня, подумал Максим. Он так и не смог дозвониться из офиса ни до кого из четы Малвени и, зная их добропорядочность и усердие, решил, что они вполне могли находиться здесь в то время, как он названивал им домой.

Максим вздрогнул, ощутив, что в помещении холодновато. Отопление было на обычной отметке, но в такую холодную ночь следовало прибавить тепла. Зябко поежившись, он направился к холлу – там, в закутке под лестницей, находились трубы отопительной системы.

Открывая дверь в холл, Максим застыл на ходу. Он услышал слабый шум и какое-то металлическое побрякивание. Звук озадачивал. Максим шагнул в холл.

Свет из кухни шел ему вслед, и он без труда заметил поставленный на пол телевизор вместе с аппаратурой из верхнего офиса.

Опять послышалось бряканье, затем что-то треснуло, кто-то глухо выругался. Звуки доносились из гостиной.

Все чувства Максима мгновенно забили тревогу – ощущалась опасность. Очевидно, кроме него в доме был кто-то чужой, вне всякого сомнения, грабитель, судя по сваленным в холле вещам.

Бесшумно крадучись, Максим миновал холл и чуточку приоткрыл дверь. В гостиной было темно, в примыкавшей к ней библиотеке тоже, если не считать шарившего по обстановке светового кружочка от карманного фонарика.

Решив, что наилучшая тактика – внезапность, Максим хлопнул рукой по выключателю на стене – сразу засияли шесть настольных ламп в обеих комнатах, залив светом оба помещения.

Увидев Максима, вор испуганно шарахнулся. Он был среднего роста и жидковатой комплекции, одет во все черное. В руке он держал нейлоновый бельевой мешок, раздувшийся, по-видимому, от награбленного.

Он стоял и пялился на Максима.

– Брось мешок! – рявкнул Максим не своим голосом. Человек продолжал оторопело пялиться, будто пребывая в оцепенении.

Максим ринулся к нему, убежденный, что сам справится и скрутит злоумышленника до того, как вызовет полицию. Но, на миг опередив Максима, ворюга успел выхватить револьвер и пальнуть.

Максим ощутил удар пули в грудь и тут же свалился с глухим стуком на пол на пороге между гостиной и библиотекой. Удивление его сменилось растерянностью. Он успел подумать: нет, со мной такого быть не может… конец не может быть таким… после всего, через что я прошел… Я не могу умереть от руки воришки…

Грабитель стоял замерев, пытаясь понять, не слышал ли кто-то еще его выстрел. Но, похоже, в округе никого не было. Эти коттеджи были летними, потому он и подался сюда, где успешно грабанул два дома. Плевое дело. Там обошлось без замочки. Никто не появился, не помешал ему. Зря, конечно, этот малый на него нарвался. Но что поделать, пришлось защищаться. Мужик был здоровый, крепкий, скрутил бы его в два счета.

Он перешагнул через тело, бесстрастно взглянув на лежавшего: человек упал на бок и не шевелился. Кровь пропитала грудь голубой рубашки, сочилась на серый ковер, и пятно было какого-то дурацкого ржавого цвета.

Засунув револьвер за пояс, вор поспешил в библиотеку, прихватил кое-какие серебряные вещицы и кинул их в мешок. Огляделся с довольным видом – еще бы! – барахло отличное, самое лучшее из мелочи, которую можно было унести. Он вышел из комнаты, выключив свет. Затем отправился на кухню, выключил и там свет и вернулся в холл.

Опять постоял немного, вслушиваясь.

В темном доме ни звука. Такое же безмолвие царило и на улице. Не прошло ни одной машины. Он принялся вытаскивать награбленное, вынес телевизор на крыльцо. Когда все оказалось снаружи, отпустил «собачку» замка и плотно прикрыл за собой дверь. Затем так же быстро и сноровисто перетаскал вещи с крыльца в свой универсал, юркнул в машину и был таков.

Он летел вниз по Лайли-Понд-Лейн уверенно и не оглядываясь. Знал, что ему ничто не грозит. Сюда никто в середине зимы, да еще в такие холода, не заглядывал. Тело пролежит не обнаруженным несколько недель. На него уж никак не повесят убийство этого мужика. Он не дурак, сработал дело чисто. Ни одного отпечатка пальцев не оставил – он всегда ходил на дело в перчатках.

Элиас Малвени сидел на кухне за столом в своем небольшом комфортабельном доме за железнодорожным вокзалом в Ист-Хемптоне. Наслаждаясь второй чашкой кофе с пончиками, он глядел в горевший камин и вспоминал в эту зимнюю ночь, как они с Кларой провели день у их дочери в Квогу.

Для них эта поездка была настоящим праздником. Удалось навестить свою первую внучку, умильно засвидетельствовать ее доброе здравие и очарование, порадоваться семейному счастью Лолы. Их дочь и Микки женаты уже десять лет и давно ожидали младенца. Да, денек был превосходный, считал Элиас, да и Клара по-настоящему взбодрилась, он заставил ее забыть про ревматизм. Клара осталась в Квогу на уик-энд. Элиас был уверен, что она там станет хлопотать и квохтать вокруг младенца и Лолы, как наседка, но он не видел в этом ничего дурного. Ей только на пользу пойдет, решил он, допивая кофе.

Телефонный звонок пронзил тишину. Элиас резко выпрямился на стуле, встал и подошел к аппарату.

– Малвени слушает.

– Добрый вечер, Элиас, говорит Дуглас Эндрюс.

– Привет, мистер Эндрюс! – тепло воскликнул Элиас, его темное от ветров и непогоды лицо просветлело. Дугласа Эндрюса он любил. – Как поживаешь? – спросил он.

– Спасибо, очень хорошо, Элиас. А как вы?

– Не могу пожаловаться, – ответил Элиас.

– Звоню вам, потому что не смог связаться с сэром Максимилианом. Он должен быть в коттедже, но там никто не отвечает. Вот и решил узнать, звонил ли он вам сегодня вечером.

– Да нет, пока звонка не было. – Элиас был удивлен. – Я весь день провел в Квогу, вернулся не раньше семи. Я и понятия не имел, что сэр Максим приехал сюда.

– Он сегодня несколько раз пытался вас застать. Но, понятно, никто не отвечал, раз вы были в Квогу. Он выехал из города приблизительно в четыре пятнадцать. Я взял для него напрокат «ягуар». Он повел его сам. Я полагал, часа за три он доберется, и начал ему названивать около половины восьмого. У меня есть несколько сообщений для него. Ума не приложу, почему его там нет, если сейчас уже восемь.

– Да, сэр Максим по всему должен бы к этому времени уже доехать до Ист-Хемптона, – согласился Элиас. Поскольку чувствовалось по голосу, что Дуглас Эндрюс сильно встревожен, Элиас решил его успокоить: – А может, линия барахлит или еще чего, на дворе холодно и здорово задувает последние дни, дожди лили без передыху.

– Н-да, – произнес Дуглас и замолчал. Глубоко вздохнул, затем добавил: – Должен сказать, меня это начинает беспокоить. Надеюсь, он не попал в аварию по дороге.

– Да нет, я уверен, что это не так, – сказал Элиас. – Сэр Максим ездит осторожно, ты же знаешь. Есть, наверное, и менее страшные объяснения…

– Очень важно, чтобы я переговорил с ним сегодня, Элиас. Хорошо бы вам наведаться в коттедж и выяснить для меня, в чем дело.

– Конечно, я сейчас же схожу, мне это не трудно. Дайте-ка мне ваш телефон, чтобы я мог сразу отзвонить вам оттуда. – Элиас придвинул карандаш и планшетку для записи, облизал кончик и быстро нацарапал номер телефона Дугласа.

Оба положили трубки, и Элиас поспешил в прихожую. Открыл верхний ящик шкафчика, взял связку ключей и сунул в карман. С вешалки у двери снял парку на теплой подстежке, шерстяной шарф и шапку-ушанку и оделся. Захватил перчатки и вышел из дома.

Грузовичок, который выручал его в поездках по окрестностям, стоял около дома. Он залез в кабину, вывел машину на улицу и поехал.

Переехав железнодорожные пути, он повел грузовик через деревню в направлении Лайли-Понд-Лейн. В эти вечерние часы движение на улицах замирало, и ехать было легко. Ист-Хемптон совершенно обезлюдел, можно было подумать, что все местные жители с окончанием лета укатили вместе с дачниками. Через несколько минут Элиас добрался до коттеджа под серым шифером.

Он почти бегом бросился к «ягуару», позади которого поставил свой грузовичок, вынул фонарь и посветил внутрь.

Ничего не обнаружив, Элиас пошел по дорожке между заиндевелыми газонами. Подходя к дому, он вдруг ощутил смутную тревогу, даже испуг, заставивший его остановиться и замереть. Он родился и вырос в Ист-Хемптоне и за шестьдесят пять лет жизни в этих краях никогда не испытывал неловкости или страха. А сейчас он был охвачен тревогой и непонятно, по какой причине.

То был страх перед неведомым.

Элиас окинул взглядом коттедж. Луна стояла высоко, напоминая ярко надраенный ломоть серебра, и заливала своим сияньем крышу, трубы и громадные, словно башни, деревья. Коттедж выглядел как барельеф на фоне темной рощи и казался неестественно мрачным, зловещим. Окна были слепы и не струили приветливого света, как это бывало, когда Максимилиан Уэст находился в резиденции.

Если сэр Максим там, то отчего нигде не горит свет? Задал себе вопрос Элиас, продолжая с тревогой наблюдать за домом. Он знал, что сэр Максим добрался – «ягуар» стоит вон там. А дальше? Вдруг у него случился сердечный приступ или инсульт, и он лежит где-нибудь в доме без сознания и не может позвонить в «скорую помощь»? Сэр Максим молодой человек и выглядит вполне здоровым, но разве нынче можно что-нибудь знать о людях. А с другой стороны, он мог пойти на прогулку. Однако эту мысль Элиас отбросил: кто отправится бродить по окрестностям в такую стужу, как сегодня? Не иначе как кто-то зазвал сэра Максима на ужин и увез на своей машине.

Это предположение показалось Элиасу наиболее вероятным, и на смену тревоге пришло чувство облегчения. Он быстро прошел остаток дорожки, преднамеренно обогнул дом и остановился перед кухонной дверью.

Элиас был почти уверен в том, что сэр Максимилиан ужинает у товарища, но тем не менее несколько раз позвонил, прежде чем достать ключи, отпереть дверь и войти. Он включил электричество, закрыл за собой дверь и, выйдя на середину кухни, громко позвал:

– Хэлло! Хэлло, есть кто-нибудь дома?

Ответом ему была гробовая тишина, но это ничуть его не удивило. Он осмотрелся, заметил пакет с покупками от Блумингдейла и, проверяя содержимое, убедился, что там была провизия на уик-энд. Тогда он направился к двери, ведущей к холлу главного входа, намереваясь окончательно устранить сомнения насчет благополучия сэра Максимилиана.

Когда Элиас открыл дверь, его вновь охватило дурное предчувствие невероятной силы, по спине пробежали мурашки, он вздрогнул. Сказав себе, что он распоследний старый дурак, и стряхнув внезапное и смехотворное предчувствие, он зажег свет, огляделся и увидел, что в холле ничего настораживающего нет.

Элиас прошел к двойным дверям гостиной, распахнул их и щелкнул выключателем. И тут он увидел на полу тело.

Он охнул и громко воскликнул: «О Боже мой!» Грудь сдавило, и на какую-то долю секунды он оцепенел, глаза широко раскрылись от ужаса.

Затем ему удалось пересилить себя и подойти к телу. Испытанный им шок был словно мощный удар под дых; он уставился на Максимилиана Уэста, не веря своим глазам, чувствуя, как обмякают и делаются ватными ноги. Чтобы не упасть, он схватился на всякий случай за спинку стула. Затем, совладав с волнением, он подошел поближе, увидел кровь, огнестрельную рану, и сердце у него оборвалось. Ранение было, несомненно, опасное. Он опустился на колени, глядя в лицо Максима – оно было смертельно бледным. Желая обнаружить признаки жизни, Элиас приблизил голову к груди Максима. Тот еще дышал. Еле-еле. Едва слышно. Элиас взял его за запястье, нащупал пульс. Пульс был слабый, но он был!

Элиас выпрямился, лицо посуровело, во взгляде стояло страдание. Кто совершил злодейство? И почему? Ненависть захлестнула его. Он думал о том, что в поисках улик надо бы обследовать дом, но быстро отказался от этой мысли. Преступник, стрелявший в сэра Максима, наверняка удрал, не оставив никаких следов. Кроме того, было жизненно важно немедленно оказать помощь раненому, коль скоро Элиасу выпало спасать сэра Максима. Он пошел к телефону и набрал номер.

– Сельская полиция Ист-Хемптона. Офицер Спинек у аппарата.

– Норман, это говорит Элиас. Я в доме Уэста на Лайли-Понд-Лейн. Сэра Максимилиана Уэста подстрелили, – сообщил он дрожащим голосом. – Я только что обнаружил его. Позвони в Саутхемптонский госпиталь, чтобы прислали доктора. Сэр Максим живой, но, похоже, потерял много крови. Скажи им, чтобы поскорее. И тебе, наверно, тоже надо ехать сюда не мешкая.

– Как свяжусь с госпиталем, сразу выеду, – сказал Норман Спинек. И добавил: – Ничего не трогай, Элиас.

Элиас тяжело опустился на стул возле письменного стола, пошарил неловко у себя в кармане и достал клочок бумаги, на котором был записан манхэттенский номер телефона Дугласа Эндрюса. Он набрал его и, как только раздались гудки, собрался с духом, чтобы сообщить молодому человеку страшную новость.

Максим плыл в пространстве… в огромном белом беспредельном Ничто.

Ему хотелось открыть глаза, но сил не было. Казалось, они запечатаны на веки вечные.

Где он находился?

Он этого не знал. Да едва ли это волновало его. Его тело, еще некоторое время назад ловкое и невесомое, сейчас казалось налито свинцом.

Постепенно он стал слышать голоса. Мужской голос, чистый, гулкий голос, которого он никогда не слыхал прежде. Он различал слова – говорили что-то о переливании крови, о пуле, застрявшей рядом с сердцем. Потом Максим услышал, как говорила женщина. Ее голос заполнял собой пространство, был легким, музыкальным. Ему показалось, что он знает его, но он не узнавал, чей это голос.

– Он умрет, доктор Моррисон? – спрашивала женщина.

– Мы делаем все для его спасения, – отвечал мужчина. Он был очень строг. – Большая потеря крови, и я уже говорил, что операция по удалению пули была очень сложная, почти ювелирная работа. Его состояние очень серьезное, я не намерен вводить вас в заблуждение.

– Но надежда ведь есть, правда? – допытывалась женщина.

Доктор ответил не сразу. Помедлил, затем произнес:

– К счастью, Максимилиан здоровый человек, очень сильный. Это важный фактор. И занимаются им здесь лучшие руки, какие только есть в «Маунт-Синай». Ему обеспечено максимальное внимание и наилучший уход, и днем и ночью он под монитором.

Нечеловеческим усилием Максиму удалось приоткрыть глаза. Он замигал, приноровился к свету, поводил зрачками туда-сюда, пытаясь оглядеться и запечатляя обстановку.

Он увидел мужчину в белом халате. Должно быть, доктор.

Через некоторое время он осознал, кто были другие лица, стоявшие возле его кровати.

Женщины.

Они стояли полукругом. Вполне осознанно он видел пять пар женских глаз, устремленных на него, напряженно следящих, ждущих. Его мать. Его первая жена. Его третья жена. Его любовница. Его дочь Аликс.

Все женщины его жизни собрались здесь, у его одра.

Он закрыл глаза. Он не хотел их видеть, не хотел знать их и иметь с ними дело.

Все ощущения и мысли вдруг вернулись к нему. Он вспомнил, как ехал в Лонг-Айленд во взятом напрокат «ягуаре», как входил в коттедж в Ист-Хемптоне, как застиг врасплох грабителя. Потом незнакомец выхватил револьвер и выстрелил. Что было дальше, он вспомнить не мог.

Доктор в палате только что упомянул «Маунт-Синай». Стало быть, его перевезли в Нью-Йорк. Как долго он здесь пробыл? Об этом он не имел представления.

Интересно, он что – собрался умирать? Нет, умирать он не хотел. Он хотел жить.

Тедди. Где была Тедди?

Максим попробовал вновь открыть глаза, но для этого требовалось слишком большое усилие.

Он хотел Тедди. Она могла бы спасти его. Она всегда его спасала. Однажды, очень давно, она сказала, что у него, как у кошки, – девять жизней.

Сколько жизней из своих девяти он уже прожил?

Он не может умереть сейчас. Он должен жить. У него столько дел. Так много всего предстояло исправить.

Максим сделал попытку заговорить, но слова не пожелали покинуть его уста.

Тедди. О, Тедди, где ты? Помоги… помоги… мне!

Он опять ощутил, как отплывает обратно в белые просторы Ничто, в этот великий беспредельный космос, в объятиях которого он уже побывал. Он сражался не поддаваясь, но он был слишком слаб, и Ничто поглотило его и поволокло в своих объятиях.

 

ЧАСТЬ 2

УРСУЛА

БЕРЛИН, 1938

 

6

В спальне перед высоким ампирным зеркалом на ножках внимательно рассматривала свое отражение женщина, купившая в Париже платье от Жана Пату, ее любимого портного. Она медленно поворачивалась, изучая свой наряд, который она надевала лишь однажды со дня покупки. Она отметила, что платье по-прежнему уникально по стилю и элегантности, равно как и остальные изделия Пату, обладательницей которых она являлась.

Сегодня вечером ей хотелось одеться просто, и потому она остановила свой выбор именно на этом, прямом, до полу ниспадавшем гибкими, живыми струями туалете. Длинные рукава, облегающий лиф, шея закрыта, а сзади – напуск, наподобие пелерины. Сшито оно было из матового крепа и скроено великолепно; оно имело вид, приковывало внимание. Цвет приближался к фиолетовому, его называли «синий Пату» – живой, насыщенный тон идеально подходил к нордическому типу этой женщины. Блестящие золотистые волосы, кремовая кожа, серо-голубые с поволокой глаза, излучавшие свет под бахромой густых светлых ресниц. Она была среднего роста, но благодаря стройной фигуре и длинным, как у жеребенка, ногам казалась выше. Ступни и щиколотки были изящны, хорошей формы, руки аристократические, с красивыми длинными пальцами. Женщина демонстрировала сочетание физических достоинств, умения носить одежду и прирожденного вкуса, что придавало неповторимую элегантность ее внешности. Одним словом, она была воплощением женственности, породы и благородства. Звали ее Урсула Вестхейм. Ей было тридцать четыре года.

Туалетом она осталась довольна. Он вполне подходил для приема и ужина в британском посольстве, куда ей предстояло пойти сегодня вечером, и соответствовал ее уравновешенному характеру, эмоциональной сдержанности. Она медленно направилась к туалетному столику, но остановилась у белого мраморного камина погреть руки; за решеткой пылало огромное полено, согревая воздух в комнате в холодный зимний вечер.

Она задумалась, снова ушла в себя, погрузившись в сумятицу переполнявших ее мыслей, что в последнее время стало для нее обычным состоянием. Она была от природы склонна заниматься самоанализом, это ее свойство все усиливалось с возрастом и особенно заметно стало проявляться в прошлом году. Урсуле приходилось постоянно следить за собой, в особенности во время светских церемоний, так как у нее вошло в привычку незаметно «уплывать» на ладье своих раздумий в дали, ведомые только ей одной, забывая при этом об окружающих. Зигмунд, ее муж, старался ее понимать и был бесконечно терпелив и мягок с нею. Тем не менее ей было известно, что его семья – в частности, мать и его сестрица Хеди – считали ее чужой и замкнутой. Тут она была бессильна что-либо изменить.

Возникавшие мысли не обретали законченной формы, поселяясь в ее мозгу в виде каких-то монстров, всегда присутствовавших и будораживших ее.

Она так и жила с этой раздражающей тревогой и беспокойством, и казалось, ее никогда не покинет это неотступное свойство. Более того, она нигде не чувствовала себя в безопасности, разве что дома. Дом был ее единственным надежным прибежищем, крепостью, ограждавшей от мерзостей мира, оплотом, неприступным бастионом. Бывали моменты, когда она буквально не могла заставить себя выйти на улицу, тем более что на деле мало что привлекало ее за пределами этих стен.

Берлина, в котором она родилась и выросла, больше не существовало. Он превратился в город страха, грубого насилия и преступной жестокости, мерзких ползучих слухов, измены, предательства. Гестапо, тайная полиция, уличная слежка; в пивных, кафе, куда ни посмотри – повсюду леденящие душу физиономии эсэсовцев и гнусные банды гитлеровских головорезов, нелепо позирующих в своих опереточных униформах на потеху всему миру, который обожает, когда солдатики играют в войну. Однако игры этих солдафонов были опасными, смертельно опасными, и играли они с дьявольским самозабвением.

В прошлом году она была на приеме во французском посольстве на Паризерплац, когда неожиданно вошли Гитлер, Геббельс и Геринг и еще какие-то их прихвостни. Она удивилась, до чего же они мелкорослы, невзрачны и заурядны; они оказались совсем не такими, как на газетных фотографиях, где выглядели героями, бравыми солдатами. Ей подумалось, что у них дурацкая униформа, и в первый момент трудно было воспринимать их всерьез, а они прошествовали самодовольные, вульгарные, напыщенные от сознания собственной значимости. Но это несерьезное отношение мгновенно улетучилось, ибо она, конечно же, воспринимала их серьезно. Очень серьезно. Слишком уж реальна была олицетворяемая ими сила. От этой силы веяло ужасом.

Ее все мучил вопрос: как столько людей могли допустить, чтобы их одурачило такое ничтожество, как Гитлер – проходимец и сущий подонок, который и немцем-то не был, а оказался лишь малограмотным австрийским капралом, не умевшим даже сносно говорить по-немецки. Однако многие ведь верили, что у него на уме единственная забота – благополучие и процветание германской нации, и поддавались его злым чарам. Колоссальный магнетизм Гитлера обеспечивал его демагогическим речам силу гипнотического воздействия. Неужели люди не отдавали себе отчет, сколь ужасным было его кредо? Он прямиком вел их в преисподнюю. Как стало возможным, чтобы они узрели в нем своего спасителя?

Не так давно она высказала эти мысли своей ближайшей подруге Ренате фон Тигаль, и Рената сказала:

– У немцев в крови идолопоклонство, и не следует об этом забывать.

На это Рейнхард, муж Ренаты, с сожалением заметил:

– Гитлера надо было остановить давным-давно. Западный альянс мог это сделать. Но не сделал, а теперь, боюсь, слишком поздно. Для нас… И для них.

Курт фон Виттинген, также присутствовавший при разговоре в тот вечер, закруглил мысль:

– Англичане, французы и американцы не сумели до конца понять один принципиальный факт. Нацисты рвались к власти не из-за ситуации в экономике. Им была нужна власть ради власти.

И вот теперь они у власти, не так ли? Безраздельно господствуют. Урсула невольно вздрогнула, схватилась за каминную полку и припала лбом к руке. Закрыла глаза. Что делать? Что делать? Этот вопрос стал наваждением, многократным эхом, звучавшим в голове. Паника охватила ее, но спустя несколько мгновений Урсула взяла себя в руки. Что ей было делать, что им всем было делать?.. Продолжать идти – вот и все. Это был единственный ответ. Альтернативы не было. Идти сквозь каждый день, сказала она себе, я буду идти и идти сквозь каждый день.

Она подняла голову и окинула взглядом комнату. Как естественно все в ней было! Это успокаивало. Ее спальня была по-настоящему красива, такая гармония цветов, сочетание всех оттенков зеленого в глянцевом штофе, которым обиты стены, в гардинах, обивке стульев и кушетки. Мебель французская, тонко подобранный антиквариат в ее любимом стиле Людовика XVI, там и сям взгляд останавливали изящнейшие вещицы, собранные ею за много лет или полученные в наследство. Шкатулки из розового кварца, акварельные миниатюры, старинные фарфоровые табакерки, вазы и блюда, мейссенские статуэтки и фотографии самых любимых друзей и родных в обрамлении серебряных кружев.

Повсюду стояли вазы со свежими цветами из оранжереи, источавшими нежные ароматы и радовавшими глаз свежестью красок, смягченных в этот час светом хрустальных, задрапированных розовым шелком ламп.

Особое великолепие спальне придавали картины. Поблуждав, ее взор остановился на Ренуаре, и она привычно, как всегда, залюбовалась его работой, в который раз благоговея перед великим художником. Как изумительно выглядели эти полотна на фоне бледно-зеленых стен. На двух были изображены обнаженные натурщицы, на одной портрет матери с двумя дочерьми, а еще на одной сад в летний день. У Урсулы просто дух захватывало от этих цветовых оттенков: ракушечно-розовый и жемчужный переходили в глубокий розовый и ярко-желтый, из мягких пастельных тонов синего и зеленого – в царственно-желтый. Все творения были пронизаны светом, излучали тепло и чувственность, и видеть их было истинным наслаждением. Эти полотна были частью вестхеймовской коллекции, начало которой положил еще дед Зигмунда Фридрих в конце девятнадцатого века, вскоре после исторической выставки импрессионистов в 1874 году в Париже, и Урсула почла за честь, что картинам отвели место у нее в доме.

Тягостно вздохнув, она вернулась к действительности. Она знала, что Зигмунд достаточно давно вернулся из банка, успел переодеться и поджидает ее внизу. Ей пора поторопиться. Сам будучи пунктуальным, он не любил тех, кто медлит. Она подошла к туалетному столу с венецианским зеркалом, стоявшему в простенке между окнами, вознесенными к высокому потолку, и раскрыла черную шкатулку кожаного тиснения с ювелирными украшениями.

Машинально, легко и небрежно она надела простенькие бриллиантовые сережки, сунула палец в бриллиантовое обручальное кольцо поверх венчального золота и заперла шкатулку. Она и в лучшие времена ненавидела показную роскошь, а теперешние дни были наихудшими. К чему возбуждать зависть других, подумала она.

Отойдя на шаг от туалетного столика, Урсула окинула себя последним критическим взглядом и провела рукой по волнистым белокурым волосам, перед тем как подойти к гардеробу, полному пальто, пелерин и всевозможных накидок.

Снаружи постучали, и, прежде чем она успела ответить, дверь распахнулась, и в комнату влетела ее горничная Гизела.

– Вы уже готовы к выходу, фрау Вестхейм? Какой мех вы наденете?

Урсула ласково улыбнулась и проговорила своим грудным голосом:

– Я не надену манто, вполне достаточно бархатной шали, Гизела. Будь добра, подай мне ее, пожалуйста. Ах да, мне еще понадобится пара белых лайковых перчаток. Подожди секунду, я сейчас вернусь.

– Да, фрау Вестхейм.

Урсула вышла в коридор, что вел к спальням, открыла дверь напротив и вошла в комнату. Ночник на столике у кровати слегка рассеивал полумрак. Урсула на цыпочках подошла к кровати и глянула на спящего малыша; тот спал, подложив под розовую щечку пухлую ручонку. Склонясь над сыном, она погладила белокурую головку и нежно поцеловала его.

Мальчуган зашевелился, открыл глаза и сонным голоском промолвил:

– Мамочка? А я тебя все ждал, мамочка.

Теплая волна хлынула к груди Урсулы, и она улыбнулась. Беспредельная радость охватывала ее, когда она бывала с ребенком. Неподалеку от кровати стоял стул, она пододвинула его, присела и взяла его ручонку в свою.

– Я одевалась, мой родной. Мы с папой должны сегодня пойти в гости.

– Папа приходил и поцеловал меня. На будущее лето он мне купит пони, – поведал малыш, не вполне еще проснувшись. Его карие глазки радостно заблестели, встретившись с ее глазами.

Урсула нагнулась, чтобы еще раз поцеловать сына. Он прижался теплым личиком к ее щеке, обняв мать за шею. Она прильнула к нему и ласково гладила по голове. Она так любила этого четырехлетнего мальчугана. Ее единственное дитя. Ее сердце! Она так за него боялась. С ним ничего не должно случиться. Она обязана защитить его, пусть даже ценой собственной жизни.

Отгоняя тревожные мысли, теперь не оставлявшие по целым дням, она глубоко вздохнула и сказала:

– Твой пони будет тебя ждать будущим летом в Ванзее. Папа привезет его туда для тебя.

– Мамочка…

– Да, Максим?

– А папа научит меня кататься верхом?

– Ну конечно, научит, – заверила она с улыбкой.

– А как зовут пони?

– Я не знаю. Мы еще не подобрали ему подходящее имя. Но обязательно подберем. Ну хорошо, а теперь тебе пора спать.

Не разнимая рук, она вместе с ним наклонилась и положила его на белоснежные льняные подушки, но он не хотел ее отпускать и прижался крепче обычного, почти исступленно. Она мягко расцепила его ручонки и села прямо. Касаясь его лица кончиками пальцев, она нежно говорила ему:

– Какой же ты у меня славный малыш, Максим, солнышко мое, и я очень-очень тебя люблю.

– Я тебя люблю, мамочка.

– Спокойной ночи, Мышонок, пусть тебе приснится хороший сон, – прошептала она ему в ушко.

– Спокойной…

Он зевнул, и его веки стали опускаться. Урсула знала, что он моментально уснет, она не успеет и до двери дойти. Она тихо выскользнула из комнаты и воротилась к себе в спальню, взяла шаль, перчатки и вечернюю сумочку.

– Спокойной ночи, Гизела, – сказала она, обернувшись в дверях. – И пожалуйста, не дожидайся меня.

– Но как же, фрау Вестхейм, я же вам всегда помогаю…

– Нет-нет, в этом нет ни малейшей необходимости, – мягко перебила ее Урсула. – Я и сама справлюсь, спасибо.

Она прошла по коридору к широкой лестнице, сбегавшей в просторный роскошный холл. Особняк Вестхеймов на Тиргартенштрассе находился неподалеку от Тиргартена, в чарующей резиденции Берлина.

На полпути вниз Урсула остановилась, замерев, и прислушалась, чуть склонив голову набок.

Зигмунд играл на фортепиано «Лунную сонату» Бетховена; мелодия плыла в теплом воздухе. Это было так красиво… нежно… но так несказанно грустно. От неожиданного прилива чувств у нее перехватило в горле и на глаза навернулись беспричинные слезы. Она решила, что сейчас, непонятно почему, именно это место сонаты показалось ей особенно трогательным. Никогда раньше оно не производило на нее такого впечатления.

Мысленно музицируя, она еще постояла не двигаясь. Ее восхищало туше Зигмунда – оно было изумительно. Не будь он банкиром-инвестором, он мог бы запросто стать настоящим пианистом и выступать в концертах. Он был талантлив, и она ни капли не сомневалась, что он играл бы классически. Но он был прирожденный банкир. Потомственный. Профессия переходила от отца к сыну со времен Якоба Вестхейма, отца– основателя династии, открывшего в 1600 году во Франкфурте первый купеческий банк. В Берлин все семейство переселилось более ста лет назад, и в 1820-м в Гендарменмаркте, берлинском финансовом центре, был основан частный инвестиционный банк Вестхейма.

Часы в холле начали отбивать шесть, извещая об истекшем часе и безжалостно врезаясь в ее мозг. Она быстро сбежала вниз, положила свои вещи на старинную козетку у завешенной гобеленом стены и, гулко постукивая каблучками по черно-белому мрамору, направилась к музыкальному салону. В дверях она задержалась, любуясь мужем – как он красив в смокинге и черном галстуке.

Завидев ее, Зигмунд мгновенно прекратил игру, встал и быстро подошел к ней. Шатен с яркими синими глазами и теплой радушной улыбкой, он был строен, высок, хорошо сложен, с мужественным, правильных черт лицом. Ему было тридцать шесть лет, и пятнадцать из них он был женат на Урсуле.

Зигмунд обнял и поцеловал ее в щеку. Они знали друг друга с раннего детства; их родители всегда лелеяли надежду на этот брак, и когда дети ее оправдали, два элитных германских семейства породнились. Однако их союз не был браком по расчету, а результатом настоящей большой любви. Они были влюблены друг в друга с детства и никогда не хотели никого, кроме друг друга. И они были великолепной парой.

Зигмунд ослабил объятия, слегка отстранился от жены и посмотрел ей в лицо.

– Ты очень красива сегодня, Урсула.

Тихая улыбка оживила ее губы, в глазах отразилась безмерная любовь к мужу, высказанная без слов. Он обнял ее за плечи и повел в холл.

– Перед тем как идти туда, мне хотелось распить по бокалу шампанского с тобой, но боюсь, у нас уже не осталось времени. Думаю, нам пора выходить. Я обещал Ирине, что мы встретимся с ней на приеме, и не хочу заставлять ее ждать, поскольку она придет одна. – Он повернулся к дверям.

Урсула кивнула:

– Да, дорогой, конечно.

Она произнесла это еле слышно. Зигмунд резко остановился, взглянул на нее, взял ее за подбородок и слегка приподнял. Нахмурился, заметив тревогу в ее глазах и внезапно ставшее серьезным лицо.

– Что случилось? В чем дело?

– Давай никуда не пойдем, Зигмунд.

– Но ты же так радовалась, когда нам прислали приглашение. Что за каприз в последнюю минуту? – недоумевал он.

– Вовсе я не была так уж рада, – ответила она. – Ничего подобного.

– Для нас очень важно хотя бы показаться там, ты же знаешь. Посол ожидает, что мы придем.

Помолчав, она пояснила:

– Там будут наци.

– Да, это верно. Но ведь они нынче всюду. Это не должно тебя волновать.

Она опять отреагировала на его слова не сразу, но зато с несвойственной ей резкостью.

– Но как раз это и волнует меня, Зиги! Мы – евреи.

– Но мы – и немцы, Урсула, истинные немцы, точно такие же, какими были наши предки за много веков до нашего рождения. Не забывай, что мы оба принадлежим к двум знатным и древним родам, и, кроме того, будучи банкиром инвестиционного банка, я чрезвычайно нужен правительству и государству, как я не раз уже говорил тебе. И ты знаешь, что я им нужен для поднятия экономики, нужны мои связи среди банкиров и промышленников, нужна иностранная валюта и золото, с которыми мой банк имеет дело. – Он вновь полуобнял ее и привлек к себе, завершая разговор доверительно и успокаивающе: – Мы вне всякого риска, Урсула, смею тебя уверить.

Она отстранилась от него и пристально посмотрела ему в глаза.

– Нацисты приводят меня в ужас. Их присутствие мне отвратительно. Меня тошнит от самой необходимости дышать одним с ними воздухом.

– Да, да, я тебя понимаю. Но, Урсула, на вечере будет много наших друзей, и ты будешь в их обществе. Рената с Рейнхардом, Курт с Арабеллой фон Виттинген и Ирина… – Он умолк в нерешительности, не зная, чем можно ее ободрить в эту минуту.

– Да, Зиги, там будут многие наши друзья, – согласилась она покорно, – включая и тех, кто с некоторых пор состоит в партии нацистов. С ними мне теперь тоже как-то не по себе.

Кивок головой свидетельствовал о том, что ее аргументы приняты; он поморщился и откашлялся.

– Но боюсь, что уже поздно отменять визит, и, право же, нам пора выходить. Сию минуту, дорогая, и отнюдь не потому, что я не хочу заставлять ждать Ирину. Я не желаю нашим опозданием проявить неуважение к сэру Невилю Гендерсону.

– Да, конечно, – вымолвила она наконец, заставив себя улыбнуться, изменить выражение лица, стараясь настроиться иначе. Продолжать огорчать мужа бессмысленно.

– Со мной все будет хорошо, Зиги, прошу, не волнуйся за меня.

Похоже, он успокоился, улыбнулся, взял ее за локоть, пожал его, и они вместе быстро перешли из музыкального салона в холл, где Зигмунд взял ее пелеринку. Он набрасывал ее на плечи жены, когда дворецкий Вальтер вышел из людской, направляясь во внутренние помещения дома. Вальтер почтительно поклонился, свернул к гардеробу и хотел было подать Зигмунду пальто.

– Благодарю, Вальтер, но я думаю, что возьму его на руку, – сказал Зигмунд.

Дворецкий аккуратно сложил пальто, подал Зигмунду и проводил супругов до двери, пожелав счастливого пути.

 

7

Автомобиль ожидал у подъезда. Карл, шофер, почтительно поздоровался с ними и открыл дверцу. Зигмунд сообщил, что они едут в британское посольство, и секундой позже Карл повел машину по Тиргартенштрассе в направлении Хофъегераллее.

Урсула глянула в окно, когда они мчались мимо Тиргартена, прекрасного городского парка, несколько веков тому назад бывшего охотничьим угодьем принцев Бранденбургских. Какой же он сейчас неприветливый и даже враждебный, думала она, приблизив лицо к стеклу. Черные скелеты лишенных листвы нагих деревьев резко вырисовывались на фоне пасмурного холодного неба. Ей вдруг стало как-то зябко, и она плотней закуталась в бархатную пелерину.

Перед ее мысленным взором предстал этот парк в начале лета, когда дух захватывало от его красоты – плавные перепады уровней обширных лужаек, густые плакучие ивы, сочная зелень лип и конских каштанов, клумбы по сторонам дорожек, усеянные цветами всевозможных оттенков, цветущие кустарники и ее любимая сирень, ронявшая в мае плотные мясистые соцветия, розовые, белые, фиолетовые, наполнявшие воздух тончайшим благоуханием.

Устроенный по типу регулярных английских парков, созданный по частям, со множеством искусственных прудов и ручьев, Тиргартен был величественным и умиротворяющим и являлся неизменным объектом ее счастливых воспоминаний. Здесь она каталась верхом в детстве и в юности, да и теперь в хорошую погоду тоже не упускала случая поупражняться в верховой езде. Она любила бродить по вьющимся в прохладной тени деревьев тропинкам. Прежде они гуляли тут с Зигмундом; нынче она приходила сюда с Максимом и его няней. Ей случалось бродить в этом зеленом оазисе одной, когда хотелось побыть наедине со своими мыслями. Для нее Тиргартен по-прежнему оставался заповедным местом, где царили покой и безмятежность, тихим спасительным островком в нынешней сумасшедшей жизни Берлина. И красота, и естественная простота природы успокаивали ее, действовали, словно целительный бальзам, на ее смятенную душу.

Когда Зигмунд заговорил о своей матери, она нашла глазами его лицо в сумраке автомобиля и ласково положила руку ему на плечо, понимая, как он волнуется за мать. Они говорили о фрау Вестхейм-старшей, здоровье которой заметно пошатнулось два года тому назад, после смерти супруга, о его сестрах Хеди и Зигрид и об их взаимоотношениях с матерью. Затем они немногословно обсудили события дня и примолкли, погрузившись каждый в свои раздумья.

Урсула, не просто обожавшая Зигмунда, но относившаяся к его мнению с глубоким уважением, жаждала поверить в правоту его рассуждений по поводу режима наци. Но то, что говорили ее ум и женская интуиция, шло вразрез с его заверениями. Они подсказывали ей нечто совершенно иное, порождавшее тревогу. В глубине души она предчувствовала, что грядет что-то катастрофически ужасное, хотя она ни за что не смогла бы сказать, что это будет и какую оно примет форму. Она опять ушла в себя, застыв с прямой спиной в углу сиденья. Не это ли страшное предчувствие вызвало ее тревоги? Она физически ощутила, как ее всю заливает отчаяние и кровь стынет в жилах.

У Зигмунда тоже было неспокойно на душе. Конечно же, в Берлине он вполне обоснованно чувствовал себя в безопасности, несмотря на общую атмосферу времени: антиеврейские акции хотя и предпринимались уже, но семейство Вестхеймов пока не трогали, так же как ряд других богатых и известных еврейских домов, игравших важную и полезную роль в государстве. Нигде и никто пальцем не тронул имущество Вестхеймов, банк не прикрыли. И не заставляли принимать партнеров-арийцев, к чему вынудили уже кое-кого из еврейских деловых людей. И тем не менее недавно в нем зашевелилось подозрение, что ситуация чревата переменами для каждого еврея, живущего в Третьем рейхе.

Всего несколько минут назад он успокаивал жену, говорил ей что-то ободряющее, чтобы хоть в какой-то мере унять ее подспудную тревогу и страх. Но сам он должен быть готов встретиться в скором времени с вполне вероятной угрозой для их семьи. Игнорировать такие опасения было бы чистейшим безрассудством. Пожалуй, надежней всего уехать из Берлина, вообще из Германии, что, кстати, многие уже сделали. Он – богатый человек. Ему, собственно говоря, вполне по средствам обеспечить выход из опасного положения, купить выездные визы и паспорта. Однако ему понадобится помощь тех, кто смог бы свести его с людьми, ведающими необходимыми документами. Он прекрасно знал, что и коррупция широко распространена в Третьем рейхе; вопрос был лишь в том, к кому пойти, дабы заполучить то, что ему требуется. У него были друзья, которые, по всей вероятности, смогли бы вывести его на нужных чиновников и помочь избежать предстоящих мытарств на этом пути. Но не струсят ли они? Кому он мог довериться? Он перебрал в памяти несколько имен, поразмышлял над кандидатурами.

Карл тем временем промахнул Хофъегераллее, объехал площадь Гроссер Штерн с Зигесойле – крылатым обелиском Победы, возвышавшимся в центре, и двинул по направлению к Бранденбургским воротам.

Когда они проезжали под Триумфальной аркой, Урсула смотрела вперед на Унтер-ден-Линден. Наци обезобразили эту широкую, величественную улицу, этот знаменитейший берлинский бульвар, возведя по сторонам ряды колонн. Каждую их них венчал гигантский нацистский орел, и в ярком уличном освещении они угрожающе парили на фоне темневшего вечернего неба. Типичная нацистская театральность, подумала Урсула, с отвращением глядя на это зрелище. В ее представлении эта колоннада символизировала разросшееся до неба древо зла и тирании, которое являл собой Третий рейх. Она опустила взгляд.

Теперь они ехали по Паризерплац. Ее родители владели одним из домов, стоявших на этой красивой площади, там она росла, из этого дома вышла замуж за Зигмунда. Там же в 1935 году умерла ее мать, а затем и отец, скончавшийся только в прошлом году. Площадь, имевшая такое значение в ее жизни, напомнила о временах минувших и о столь любимом ею Берлине, который трагически и навсегда исчез.

Она тяжко вздохнула и постаралась стряхнуть с себя чувство унылой безысходности. Карл свернул направо и повез их по Вильгельмштрассе, где в доме № 70 находилось посольство Великобритании. Они подъезжали к месту назначения. Урсула приняла нужное выражение лица, пришпилила к губам улыбку. Что делать – научилась, и, когда надо было, – вполне могла это.

Их машина встала в хвост длинной вереницы других. Часть их принадлежала официальным лицам, министерствам, другие были из дипломатического корпуса и несли на крыле жесткий флажок; она узнала цвета Италии, Америки и Испании.

Урсула сама вышла из автомобиля и, пока Зигмунд обходил машину, выйдя со своей стороны, окинула взглядом Вильгельмштрассе. Всего в нескольких шагах находилась Рейхсканцелярия, где сидел Гитлер со своими злодейскими помощниками, и Урсула не могла сдержать воображение, пытаясь представить, какие именно дьявольские замыслы рождаются в эту минуту в их преступных мозгах. От этих мыслей душа ее съежилась и дрожь проняла тело.

Но Зигмунд уже был рядом, улыбался ей, и она – слегка вымученно – улыбнулась ему в ответ. Если он и заметил ее вялую реакцию, то, во всяком случае, не подал виду, а просто взял ее под руку и повел вперед к гигантским дверям, над которыми полоскался на холодном ветру «Юнион Джек».

Вид британского флага улучшил ее настроение. Она видела в нем не просто кусок разноцветной ткани, но символ справедливости, демократии и свободы.

Сэр Невиль Гендерсон, посол ее величества королевы Великобритании в Берлине, стоял в холле между двумя залами для приема на верхней площадке широкой лестницы, приветствуя прибывающих гостей. Он, как всегда, щедро расточал улыбки, радушие, светскость и шарм.

Зигмунд с Урсулой медленно продвигались вперед в потоке других гостей, покуда сэр Невиль не пожал ей руку и не произнес теплые слова приветствия прежде, чем обратить внимание на Зигмунда. Мужчины несколько секунд обменивались любезностями, а затем оба отступили в сторонку и направились в один из двух залов, где были сервированы столы с аперитивами.

Раут был в разгаре, в зале было полно гостей. Здесь царил дух блестящего светского общества, но одновременно в атмосфере вечера ощущалась напряженность, возрастало волнение, что стало обычным явлением в Берлине тех дней. Особенно это чувствовалось в иностранных посольствах на приемах, которые становились интернациональными собраниями все большего размаха.

* * *

Сверкали, переливаясь, подвески хрустальных люстр под высоким потолком, цветы, повсюду расставленные, усиливали праздничность обстановки, в зале царило великолепие, струнный квартет сопровождал почтенное собрание звуками музыки. Официанты в черном и белых перчатках сновали среди гостей, мастерски жонглируя серебряными подносами с бокалами шампанского и всевозможными бутербродами с анчоусами и икрой. И сверху на все взирал живописный, в полный рост, портрет короля Георга VI, в этом году вступившего на престол, сменив своего слабовольного и недалекого брата Эдуарда, отказавшегося от трона ради женитьбы на американской авантюристке миссис Симпсон.

– Вот это выезд сегодня, – шепнул на ухо Урсуле Зигмунд, ведя ее в зал и поглядывая по сторонам.

Перед ними остановился официант и предложил шампанское. Зигмунд поблагодарил, взял два бокала, один вручил Урсуле и чокнулся с ней. Посмотрел вокруг.

– Нигде не вижу Ирины, а ты?

Урсула, проследив за его взглядом, мгновенно обозрела публику.

– Боюсь, я тоже, Зиги. А может, она во втором зале? Сегодня здесь действительно огромный раут.

Она отметила, что дипломатический корпус присутствует в полном составе, увидела нескольких послов, которых знала в лицо, мелькнули две знакомые физиономии английских корреспондентов, беседовавших со своим американским коллегой Уильямом Ширером. Дефилировали министры, армейские офицеры, нацисты высокого ранга, представители германской аристократии и знатные берлинцы.

Здесь также присутствовали некоторые молодые интернационалисты из тех, что жили в Берлине. Она знала от Ирины, что они водили дружбу со служащими британского и французского посольств, поскольку были людьми симпатичными, веселыми и приличными и привносили определенную живость в официальные и формальные дипломатические мероприятия. Большинство присутствовавших принадлежало к разряду титулованных особ; среди них были венгры, славяне, литовцы, австрийцы, поляки, румыны или, подобно Ирине, русские белогвардейцы. Вместе с семьями они снялись с родных мест вследствие политической неразберихи и неотвратимых перемен, переполошивших Европу двадцать лет назад, сначала вследствие русской революции, а затем – краха австро-венгерской империи.

Взгляд Урсулы блуждал по залу. Элегантность была непременным условием участия в раутах, казалось, все без исключения были одеты превосходно. Мужчины – в смокингах или в военных мундирах; дамы разодеты по последнему крику моды, и почти все старались перещеголять друг друга шиком туалетов. Кое-кто из наци тоже привел своих дам, которые выделялись нарядами, не соответствовавшими случаю, были толсты, безвкусно расфуфырены, чванились бриллиантами, а у некоторых руки и шеи были обвешаны вульгарной бижутерией.

В калейдоскопе лиц Урсула заметила знакомую гладко причесанную головку, пикантную улыбчивую мордашку с живыми голубыми глазами и маленькую руку, приветливо махавшую ей.

– Зиги! Вон там Ирина! – радостно воскликнула она.

– Да-да, я тоже только что ее видел. Пойдем, дорогая.

Он взял жену под руку, и они поспешили навстречу приятельнице, тоже торопившейся к ним. Черное кружевное бальное платье Ирины на ходу завивалось вокруг ее щиколоток. В следующий момент они уже обнимали друг друга, целовались и хохотали.

Ирина была веселого нрава, обладала кипучей энергией, всегда жизнерадостна. Урсула не переставала удивляться тому, что необычная жизнь ее подруги, отмеченная трагедией, перенесенная через бури и катаклизмы, мало, а то и вовсе не отразилась на ней.

Княжна Ирина Трубецкая и ее мать, княгиня Натали, покинули Россию в 1917 году, когда пала романовская аристократия и большевики убили Игоря Трубецкого. Ирине тогда было шесть лет, ее матери двадцать пять. Они жили на положении беженцев то в Литве, то в Польше, то в Силезии, а впоследствии перебрались в Берлин. В столице они осели десять лет назад, тогда впервые Урсула и Зигмунд и познакомились с ними. Недавно мать Ирины вышла замуж за вдовствовавшего прусского барона, и впервые за двадцать один год скитаний обе женщины наконец обрели настоящий дом.

Зигмунд, Урсула и Ирина говорили о ее матери и переменах к лучшему в судьбе княгини Натали, и Ирина вдруг усмехнулась.

Зигмунд недоуменно поднял бровь и уставился на Ирину.

– Что случилось? – поинтересовался он. – Тебя что-то забавляет в нашем виде?

Ирина отрицательно покачала головой.

– Нет-нет, я просто подумала, что у мамы появилась некоторая респектабельность благодаря ее браку с герром бароном. – Она огляделась по сторонам и понизила голос: – Это в глазах нацистов. Ну не смешно ли, когда кто-то объясняет свойственную ей порядочность, благородство и безупречную мораль, прекрасную репутацию, совершенно не соотнося это с обстоятельством с ее принадлежностью к особам голубой крови, королевской крови – она ведь кузина последнего царя. – Ирина придвинулась ближе и тихонько призналась: – Кстати, Геббельс уже снабдил иностранных изгнанников ярлыком. Он весьма презрительно именует нас международным мусором.

– Ах да, доктор Геббельс… – начал было Зигмунд, но осекся.

Два офицера СС, типичные представители этой породы – холодные натянутые физиономии, голубые глаза в сочетании с белобрысым ежиком волос, прямая, словно шомпол проглотили, спина – приближались с явным намерением остановиться подле. Они щелкнули каблуками, как-то еще больше вытянулись и вперили пронизывающие взгляды в Ирину. Оба изобразили улыбки, и один сказал:

– Guten Abend, Prinzessin.

– Добрый вечер, – ответила Ирина, вежливо повторив приветствие и даже пожаловав их улыбкой. Однако ее фиалковые глаза были ледяными.

Офицеры церемонно поклонились и направились дальше, шагая в ногу, словно роботы.

– А вот это мусор наци, – шепотом проговорила Ирина. – Пара мясников Гейдриха. Так бы и плюнула в их физиономии.

Урсула положила ласковую руку на плечо подруге.

– Умоляю тебя, – прошептала она, – будь осторожной в своих высказываниях, Ирина. Мы никогда не знаем, кто нас слушает.

– Да, осведомителей здесь полным-полно, – согласилась она. – Неизвестно, кому нынче можно доверять. – Ирина говорила так тихо, что Вестхеймы были вынуждены придвинуться к ней буквально вплотную, чтобы расслышать сказанное. Она добавила: – Но их гнусный режим нуждается в осведомителях. Без таковых он не способен функционировать и тем более процветать.

Рената фон Тигаль, озиравшая зал приема, стоя во входных дверях, увидела знакомую троицу и заторопилась к компании. Облик у нее всегда был трагический, а в этот вечер – более, чем обычно: пурпурный шелк оттенял ее черные как смоль волосы и кожу цвета слоновой кости.

– Привет! – крикнула она. – Я везде ищу вас. Как вы все? – Ее темные глаза и широкая улыбка излучали любовь.

– У нас все хорошо, – ответил Зигмунд за всех троих. – У тебя, дорогая, вид сегодня просто великолепный.

– Ах, что ты, Зиги! Спасибо, – сказала она. Урсула взяла Ренату под руку.

– Где же Рейнхард? – поинтересовалась она.

– Он во втором зале. – Рената огляделась по сторонам. – Какой счастливый вид сегодня у публики.

– Но в Берлине ведь счастлив каждый, – негромко сказала Ирина. Голос ее источал сарказм. – Они все ликуют по поводу подписания в сентябре Гитлером Мюнхенского пакта с премьер-министром Англии и французским премьером. Еще бы – Гитлер предотвратил войну!

– Берлинцы попрятали головы в песок, – с кислой миной вставила реплику Рената. – Как можно думать, что этот одиозный недомерок остановил войну? – Поскольку Ирина молчала, она обратилась к Зиги. – А ты в это веришь?

– Надеюсь, рассудку вопреки, – ответил Зигмунд. Ирина поглядела через плечо, дабы удостовериться, что никто не прислушивается к их разговору. Убедившись в том, что посторонних ушей поблизости нет, она спокойно заметила:

– Гитлер мог втереть очки Чемберлену и Даладье, заставив их вообразить, будто он жаждет мира, как и они, но он не убедил в этом ни меня, ни мою маму или барона. Хельмут считает, что в будущем году фюрер пойдет войной на западные демократии.

Рената сказала:

– Боюсь, что твой отчим не далек от истины.

– Я молю Бога, чтобы Хельмут ошибся. – Голос Зигмунда был суров, как и его лицо.

Рената покачала головой.

– Меня всю трясет, когда я думаю о несчастных чехах и словаках. Когда Гитлер в прошлом месяце вошел в Судеты, на этом было покончено с этими народами.

– Давайте не будем сегодня о политике, – прошептала Урсула. – Даже здесь, в относительной безопасности под кровом британского посольства, это меня нервирует.

– Ты абсолютно права, – согласился Зигмунд. – Нынче это рискованная забава в любом месте, где бы то ни было. – Уголком глаза он заметил, что фон Виттингены уже прибыли, и, чтобы прекратить возникший разговор, он сказал, ища повод для приватной беседы с Ириной: – Отойдем, дорогая Ирина, и перемолвимся словцом с Куртом и Арабеллой, а по пути выпьем по бокальчику шампанского.

Ирина согласилась, и они вдвоем удалились.

Оставшись наедине с Урсулой, Рената спросила:

– Как ты себя чувствуешь, Урси? – Нахмурившись, она пристально глядела на подругу. – Ты сегодня очень бледна.

Та, прежде чем ответить, выдержала паузу и, заглянув Ренате в глаза, призналась:

– Я живу под гнетом постоянных страхов, Рен. Это просто какой-то ужас! И хотя я отчаянно стараюсь их побороть, большую часть времени меня мучают кошмары.

На лице Ренаты отразились сочувствие и понимание.

– Мы все предчувствуем одно и то же, и притом с достаточным основанием. Мы в руках преступников. Давай признаем это: в правительстве Германии заправляет кучка бандитов.

– Говори тише, – шепотом предостерегла Урсула. – Гестапо повсюду. Я уверена, на этом приеме их тоже хватает.

– Да, возможно, ты и права, – с тоской и тоже шепотом ответила Рената.

Они машинально отошли в угол. Рената с отчаянием посмотрела на Урсулу и тяжело вздохнула.

– Чего ради нам было сюда приходить, коли мы знали, что здесь будут они, и СС, и Бог весть кто еще?

– Побыть всем вместе в дружеской атмосфере, в дружественном посольстве. Немного еще осталось цивилизованных людей, с кем можно поговорить и приятно провести вечер. Вот ради этого… – шепотом отвечала Урсула и дружески сжала ей локоть.

– Привет вам обеим! – раздался сзади женский голос с хрипотцой. Они обернулись, чтобы поздороваться с Арабеллой фон Виттинген.

Высокая, стройная и элегантная, в вечернем костюме из бутылочно-зеленой парчи – длинная юбка и жакет, – Арабелла радостно улыбалась им. У нее были светлые волосы, голубые глаза и кожа цвета персика. Она была сестрой графа Лэнгли, сама – леди Каннингем в недавнем прошлом.

– Я прямо глазам своим не верю. Кто-то в свите посла, должно быть, слегка спятил. Полюбуйтесь на этот «список приглашенных»! Сегодня здесь присутствуют наипикантнейшие дамы Берлина, не говоря уже о вон тех милашках, облепивших офицеров наци. – Она рассмеялась. – Три из них выглядят так, будто они только что вышли из дверей дома мадам Китти, – продолжала она, упомянув самый знаменитый берлинский бордель. – Я даже сказала бы, «из нескольких постелей мадам Китти», – подумав, добавила она и опять рассмеялась.

Урсула усмехнулась и негромко воскликнула:

– Ты, как всегда, непочтительна и резко прямолинейна, но за это мы тебя и любим, дорогая Белл.

Все три женщины действительно любили друг друга и были преданными подругами на протяжении последних восемнадцати лет. Они познакомились девочками в 1920 году, когда учились в Роудин – знаменитой английской школе под Брайтоном. Им было по шестнадцать лет. Умные, скрытные, самоуверенные, независимые, подчас готовые даже взбунтоваться, они сумели поставить себя так, что в течение двух тех лет, что они посещали школу, их троих там побаивались. Их дружба продолжалась и после школы, и Рената с Урсулой частенько наведывались в Йоркшир погостить у Арабеллы в замке Лэнгли, в ее родовом поместье, и Арабелла, в свою очередь, ездила в Берлин повидаться с обеими подругами. В 1923 году они с Ренатой были свидетельницами Урсулы, когда она выходила за Зигмунда. После свадьбы Арабелла с Ренатой отправились погостить в дом жениха последней, барона Рейнхарда фон Тигаль. В лесном краю на Шпрее ему принадлежал замок в княжестве Бранденбург, неподалеку от Берлина. Именно там Арабелла и повстречалась с бароном Рудольфом Куртом фон Виттингеном, в которого влюбилась, и не без взаимности. Годом позже они поженились, после чего Арабелла стала наезжать к ним в Берлин регулярно. Три женщины сблизились еще больше и остались так же неразлучны, как прежде в Англии.

Безудержный хохот, зазвучавший с приходом Арабеллы, разрядил напряжение, которое испытывали Рената с Урсулой. Рената подала знак официанту.

– Давайте-ка еще по бокалу шампанского, – предложила она, и лицо ее просветлело.

– Хорошая мысль, – одобрила предложение Урсула и взяла бокал. – Целую вечность мы не имели возможности спокойно побыть вместе и без детей. Почему бы нам не пройти вон туда и не поболтать несколько минут?

– Блеск! – обрадовались подруги. Они прошли к стульям, стоявшим перед окном, удобно расселись и повели беседу о разных пустяках, причем каждая отчаянно старалась произвести впечатление нормально живущей в эти дни абсолютного безумия.

Они сидели до тех пор, покуда не подошли их мужья вместе с Ириной и не проводили своих дам к накрытым столам. Во время ужина все три женщины пришли в выводу, что их дамские разговоры были короткой интерлюдией ко всей пьесе, разыгранной в британском посольстве, и лучшей частью светского раута.

 

8

– Я рада, что ты сообщил Генриетте, что нам надо уходить, – сказала Теодора Штейн, глядя на своего друга Вилли Герцога, стоявшего у противоположной стены небольшой прихожей и надевавшего пальто. – Завтра я должна рано встать, – при этих словах она сделала кислую гримаску.

Вилли кивнул и взял шляпу.

– На сон у нас останется всего несколько часов, это верно. Даже для меня это ранний старт. Вечер был колоссальный, мне понравилось, но он немного затянулся.

Теодора взглянула на дверь в гостиной, за которой слышались громкие голоса, взрывы хохота и граммофонная музыка. Она пожала плечами.

– Да, но разве тебе часто исполняется двадцать один год, Вилли? – Поскольку вопрос был риторический, то она, не ожидая ответа, добавила: – Конечно, Генриетта пустилась во все тяжкие, чтобы из ординарного дня рождения сделать из ряда вон выходящее событие. И за это я ее не виню. Когда мне стукнет двадцать один, я тоже закачу бал на славу.

Вилли широко ухмыльнулся:

– А меня пригласят?

– Ну, если ты еще будешь в здешних краях, Вилли Герцог… Если ты к тому времени не уплывешь в Америку, как все время грозишься, – сказала она с ехидцей и кокетливо сделала ему глазки. – Ты еще не передумал ехать в Бруклин учиться на дантиста и воссоединиться там с дядей Натаном?

– На доктора, – поправил он и насупился. – Вся загвоздка в американских визах. Очень сложное дело. Получить их невероятно трудно. По-моему, я уже говорил тебе об этом. Но у моего отца есть друг во Франкфурте, у которого тоже есть друг, знакомый со служащим из американского консульства, который мог бы поспособствовать нам в этом деле. За хорошие деньги, разумеется. Потому мой отец и уехал вчера во Франкфурт в надежде дать этому типу на лапу и получить необходимые нам три визы – для него самого, для моей сестры Клары и для меня. – Вилли откашлялся. – Да, в Америку я бы поехал… охота… но… – Он замялся и еще раз прочистил горло, затем опустил взгляд на свои ботинки, а через секунду взглянул желто-карими глазами на Теодору. – Я не хочу расставаться с тобой! – заявил он, удивляясь сам себе, и напугал ее.

«Ну вот, наконец это произнесено», – подумал он. В конце концов набрался смелости высказать то, что уже несколько недель сидело у него в мозгу. Его охватило чувство облегчения, и теперь полным обожания взором он смотрел на Теодору.

Опешив от услышанного, она потеряла дар речи и уставилась на него в изумлении.

Вилли с размаху бросил шляпу на стол и обнял Теодору, крепко прижав ее к груди.

– Я люблю тебя, Тедди, – сказал он ей в макушку, целуя шелковистые светлые волосы. – Я очень, очень тебя люблю.

– О… Вилли… Это что же, предложение?

Возникла короткая пауза. Наконец он проговорил:

– Хочу ли я на тебе жениться? Да… да… и да! Это – предложение.

– О, Вилли! Я не знаю, что на это сказать. Мне всего девятнадцать и тебе столько же. Мы еще так молоды. И…

– Ты меня любишь?

Теперь настала очередь Теодоры помолчать, задумавшись.

Она пыталась решить, любит ли его. У нее не было в этом уверенности. Возможно даже, что любит. Он был очень симпатичный, спокойный, старательный и такой серьезный в своем намерении изучать медицину. И у него были премилые манеры. Госпожа Мандельбаум, мать Генриетты, всегда говорила: «Вилли – настоящий менш». И это была правда, он был очень душевный, с ним было легко и спокойно, он был очень домашний. Да, Вилли был хороший человек. Он за год их знакомства ни разу не сделал ничего, что могло бы ее огорчить. Но замуж? Об этом она еще не думала. Однако она была готова поступить хуже… намного хуже. Ведь она не возражала, когда он ее целовал. Более того, ей это нравилось. У него были мягкие теплые губы и сладкое дыхание, и от него всегда приятно пахло свежестью и чистотой, мылом и одеколоном. И он был с ней нежен, никогда не пытался ее принуждать или заставлять делать что-нибудь. Когда он ее целовал, у нее внутри всегда возникало такое странное томление и колотилось сердце, и ей делалось жарко. Да, Вилли – это что-то особенное. Теперь, когда она задумалась об этом, она поняла. Ей не хотелось его потерять. Она вдруг сообразила, что никогда в жизни не найдет никого, кто был бы лучше Вилли.

– Наверное, – медленно выговорила она, – я люблю тебя, Вилли. – И после небольшой паузы добавила уверенней: – Да, я тебя люблю.

– О, Тедди! Я так счастлив. И ты выйдешь за меня замуж?

Ее ответу предшествовала еще одна пауза.

– Да, Вилли Герцог, выйду.

Он взял девушку за подбородок и приподнял ее личико, формой напоминавшее сердце, приблизил к своему, поцеловал хорошенький вздернутый носик, глаза и потом – сладчайшие губы. Они длили этот поцелуй и льнули друг к другу, покуда хватало воздуха в груди, и наконец разъединили рты, чтобы перевести дух.

Вилли прижал ее голову к своему плечу и гладил по волосам. В безмолвном единении они не торопились разомкнуть объятия. Они понимали, что первый ответственный шаг сделан, принято первое обязательство по отношению друг к другу, и это был серьезный момент, полный значения и дорогой для них обоих. Им не хотелось, чтобы он кончался.

Наконец Теодора легонько оттолкнула Вилли, высвобождаясь из его рук.

– Вилли, ты только взгляни на часы, почти полночь. Мы должны расстаться. Я не успею выспаться, как мне будет уже пора вставать к Максиму. Малыш всегда просыпается рано.

– Да, надо. Пошли.

– Дай сперва надеть шляпку. Ночь холодная, а сзади на твоей мотоциклетке и вовсе продрогнешь.

Теодора взяла с вешалки свой берет с помпоном из шотландки в сине-зеленую клетку и надела перед бидермейеровским зеркалом, затем туго обмотала шею шарфом. Из обоих карманов темно-синего зимнего пальто она выудила по шерстяной перчатке и сообщила:

– Я готова.

Они вышли из квартиры Мандельбаумов, и Вилли прикрыл за собой дверь. На площадке они задержались. Он взял Теодору за плечи и нежно развернул лицом к себе.

– Так, значит, Теодора, между нами все ясно? Ты пойдешь со мной под венец?

С выражением абсолютной серьезности на лице она церемонно кивнула, однако в ее светло-зеленых глазах плясали веселые искорки счастья.

– Да, Вилли. Да на оба твои вопроса. И я напишу про это в Лондон тете Кетти. Она моя единственная родственница и будет рада узнать, что я… помолвлена… и выйду замуж.

– А я сообщу папаше, когда он вернется из Франкфурта, и я скажу ему еще, что не поеду в Америку. Без тебя не поеду. И мы должны будем достать визу и для тебя. Я останусь в Берлине до тех пор, пока мы не сможем вместе поехать в Бруклин к дяде Натану.

Она улыбалась и кивала и взяла его руку в свои, и так, держась за руки, они спустились по крутой лестнице и прошли через вестибюль доходного дома.

Когда Вилли открыл дверь парадного, Теодора напряглась и стиснула его руку.

– Ты слыхал?! Кажется, это был звук выбитого стекла?

– Да, так оно и есть. Надеюсь, это не взломщик, который пытается ограбить ювелирный магазин господина Мандельбаума. Я, пожалуй, пойду погляжу. Жди меня здесь.

– Нет! Не уходи, Вилли! Это опасно! – крикнула она.

Он пропустил мимо ушей ее слова и выбежал на узкую улочку, но тут же столкнулся со штурмовиком – тот стоял и глазел на дом. Штурмовик схватил Вилли за руку выше локтя и дернул.

– Куда прешь, болван неуклюжий!

– Я очень извиняюсь, – вежливо сказал Вилли, норовя вырваться из крепкой лапы, но безуспешно. – Отпустите меня, пожалуйста.

В ответ штурмовик сжал ему руку сильней и уставился в лицо Вилли, слабо освещенное из оконца над дверью парадного.

– Чего это я должен тебя отпускать? А может, ты еврей, откуда мне знать. Этот дом еврейский? Ты еврей?

Теодора прислушивалась со все нараставшей тревогой и дольше не могла себя сдерживать. Она выскочила на улицу до того, как Вилли успел ответить на вопрос штурмовика, и выпалила, очевидно, не самое подходящее к случаю:

– Отпустите его! – закричала она, подбегая к ним. – Отпустите сейчас же! – Голос ее дошел до визга. – Мы ничего не сделали!

– Сделали, раз вы евреи. Вы кто? Грязные, вонючие евреи? – Он осклабился и стал садистски выворачивать руку Вилли, заводя ее назад, покуда Теодора не зажмурилась и не ахнула от ужаса.

Вилли стиснул зубы, но не вскрикнул от пронзившей его острой боли.

– А ну, признавайтесь живо, – рычал штурмовик, – это жидовский дом, и вы оба жиды.

– Мы не евреи! Что вы несете! – воскликнула Теодора. С чрезвычайным высокомерием она выпрямилась во весь свой малый рост и бесстрашно осадила немца. – Я Теодора Мария Тереза Шмидт, а это Вильгельм Браун, и оба мы добрые католики и истинные арийцы, – шпарила она без заминки. – Да, и мы истинные наци. – Она выбросила вперед руку в нацистском салюте и, переведя дух, выкрикнула: – Хайль Гитлер! Да здравствует наш великий фюрер! Да здравствует Третий рейх!

Штурмовик изумленно вылупил глаза.

И Вилли тоже. Когда она выскочила на улицу, у него сердце оборвалось от страха, скорее за нее, чем за себя. Но теперь он понимал, что на этом представление закончится, поскольку штурмовик подумает, что не один еврей не посмеет устроить ему подобный афронт. Ее гнев и высокомерие были столь натуральны, что никто не смог бы усомниться в ее искренности. Это был настоящий спектакль, и Вилли был в восторге.

Теодора продолжала наседать на штурмовика.

– У вас в руке фонарь, вот и посветите на нас. Посветите на Вилли! Ну! Вы увидите, что он не еврей! – И прежде чем штурмовик успел отдернуть руку, она вырвала у него фонарь, включила и навела на Вилли.

Вилли затаил дыхание, вновь ошеломленный ее выходкой, и задрожал от страха за них обоих.

– Вилли, сними шляпу! – Голос ее прозвучал так властно, что он подчинился, сняв свободной рукой шляпу и про себя молясь Богу.

– Взгляните на него! – приказала она штурмовику. – Взгляните же на него! У него рыжие волосы, и на нем веснушек больше, чем вы видели на ком-нибудь в своей жизни. И глаза зеленые. Это что – лицо еврея? Нет! Это лицо арийца!

И она театральным жестом осветила себя фонарем.

– А на меня поглядите. Я – олицетворение нордического типа. – Она выпростала из-под берета на плечи свои длинные белокурые волосы. – Полюбуйтесь, я – блондинка, и у меня зеленые глаза и розовая кожа. Разве я похожа на семитку? Конечно же нет, потому что я не семитка.

Наконец к штурмовику вернулась способность говорить.

– Внешность бывает очень обманчива, – сказал он. Однако боевой запал у него несколько повыдохся. Он явно спасовал перед гневной тирадой девушки, произнесенной тоном такого превосходства и столь убежденно, что дальше некуда. Но штурмовик все же не отпускал Вилли и только сжал еще крепче его руку.

Теодора приблизилась.

– В этом вы правы, – сказала она ледяным тоном. – Но и вы далеко не такой, каким кажетесь. По какому праву вы не ответили на мое приветствие? Я надеюсь, вы лояльный член партии. – Она гордо развернула плечи и, тряхнув головой, продолжала с еще большим высокомерием. – Мой отец – группенфюрер СС Шмидт. Он друг рейхсфюрера Гиммлера. Он знает его очень хорошо.

Призвав на помощь каждую из своих нервных клеток, Теодора теперь размахивала фонарем перед носом штурмовика. Она пристально рассматривала его, словно стараясь запечатлеть в памяти его лицо.

– Как ваша фамилия, капрал? – спросила она, злобно щуря глаза.

Штурмовик реагировал именно так, как она и ожидала: в страхе оттолкнул ее руку.

– Не свети мне в глаза! – заорал он и, нагнувшись, вырвал у нее фонарь.

Теодора как ни в чем не бывало сказала:

– Вы меня слышите, капрал? Мой отец друг Гиммлера, он – большой человек в СС. Он не обрадуется, когда узнает, что мы были вами задержаны таким способом. Я спросила, как ваша фамилия, капрал. Так отвечайте же!

Штурмовик явно поверил во все, что наговорила Теодора, и это второе упоминание имени Гиммлера, вождя СС, похоже, возымело действие. Он резко выпустил предплечье Вилли и подтолкнул его к Теодоре.

– Все. Пошли, – сказала она.

– Да-да, вам лучше убраться, – все еще злясь, бросил штурмовик. – Ступайте домой! Тут еще много чего будет. Скоро на улицах небу станет жарко. Сегодня ночью выходим громить жидов! – Он заржал и хлопнул себя по ляжкам, будто отмочил грандиозную шутку, и тут же, круто повернувшись, зашагал от них прочь, поправляя луч фонаря на витрины магазинов, лепившихся на узкой улочке.

Вилли ахнул:

– Ты только погляди, что они сделали с магазином господина Мандельбаума…

– Скорее, Вилли! Бежим! – сипло вырвалось у Теодоры, схватившей Вилли за руку, и они помчались в другую сторону, прочь от этого дома и от ювелирного магазина Мандельбаума и дальше на Курфюрстендам.

Они сразу поняли, что по этой улице прошел погром, и побежали во весь дух, гулко топая по тротуару, покуда не достигли фонарного столба, где Вилли оставил свой мотоцикл. Они с облегчением увидели, что никто его не тронул, но знали, что, замешкайся они чуть дольше, было бы поздно. Тяжело дыша, они взгромоздились на сиденья.

– Держись крепче! – скомандовал Вилли.

Тедди сцепила руки у него на животе, и мотоцикл с головокружительной скоростью рванулся вперед по Курфюрстендам. В эту широкую улицу с рядами магазинов, кафе и доходных домов втягивались и вставали по обе стороны крытые грузовики. Бандиты и штурмовики вываливались из кузовов, размахивая топориками, револьверами и дубинками. Словно шальные маньяки, они крушили все напропалую, били витрины, выбрасывали товары из принадлежавших евреям магазинов, громили кафе и разносили в щепки двери домов. Звон битого стекла, треск ломаемого дерева сливались с оголтелым победным ревом толпы, возглавляемой штурмовиками.

Теодору трясло от страха. Вцепившись изо всех сил в Вилли, она кричала ему в ухо:

– Скорей! Скорей! Скорее прочь отсюда!

Он гнал во весь опор. За считанные минуты они проскочили Курфюрстендам и Штюлерштрассе, которая вливалась в Тиргартенштрассе, где жили Вестхеймы и где Теодора работала няней у маленького Максима.

Теперь они мчались по Фазаненштрассе. Впереди виднелась красавица центральная синагога, и по мере приближения к ней их охватывал ужас. Хулиганы и штурмовики выбивали окна и горящими факелами поджигали старинное здание.

Смертельно рискуя, Вилли выжимал максимальную скорость, лишь бы поскорее миновать душераздирающее зрелище дикого погрома. Но им все-таки суждено было увидеть среди мусора и обломков выброшенные на мостовую свитки Торы и ковчег со священными книгами. Повсюду валялись изорванные молитвенники, обрядовое облачение. Все это попиралось и топталось озверевшей толпой под истерический хохот и непристойности в адрес евреев.

– Не может быть, чтобы они подожгли синагогу, – в ухо Вилли простонала Теодора и зарыдала, прижавшись лицом к его спине.

Вилли безумно хотелось остановиться и утешить ее, но он не смел это делать, пока они не добрались до более безопасного района. Он еще наддал, и вот они уже мчались по Кантштрассе к Будапештерштрассе. Это была длинная извилистая улица, выходившая на Штюлерштрассе. С огромным облегчением он обнаружил, что здесь все тихо – ни души, как на другой планете. Он остановился у тротуара в тени деревьев и соскочил с мотоцикла.

Теодора все еще плакала, теперь раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв лицо руками.

– Господи, прости меня! Господи, прости меня за измену моим предкам, за измену моей вере, за измену себе и всему, что я есть!

Вилли обнял ее, и она, не пытаясь справиться с рыданиями, прильнула к нему. Он гладил ее по спине, стараясь успокоить.

– Бог тебя простит, – ласково заверял ее Вилли. – Я знаю, простит. Разве ты не спасла нас?.. Своим быстрым умом и смекалкой… У тебя хорошая еврейская голова на плечах, Тедди. И смелость. Ты очень смелая. Все это нас и спасло.

– Я не должна была отрицать, что мы евреи, – всхлипывала она. – Нехорошо это, Вилли.

– Это спасло нас. И это – главное.

Она взглянула на его мрачное лицо и со слезами в голосе спросила:

– Почему, Вилли? Почему? Почему они все это делают? Почему они подожгли синагогу?

Он немного помолчал, потом с болью произнес:

– Наци превратили предрассудок в ненависть, и этой ночью мы с тобой увидели настоящий еврейский погром. Они крушат все: наши дома, наш гешефт, наши святыни. Они жгут, громят и оскверняют все, что принадлежит евреям, потому что ненавидят нас лютой ненавистью.

– О, Вилли!

Он снова привлек ее к себе так, чтобы она не увидела слезы, навернувшиеся ему на глаза.

Теодора силилась подавить рыдания, мелко дыша, спазмы душили ее, но вскоре она успокоилась.

– Вилли…

– Да, Тедди?

– Они хотят убить нас всех, – прошептала она ему в плечо. Он молчал. Он знал, что она права. И ему стало страшно.

 

9

В особняке Вестхеймов на Тиргартенштрассе Теодора почувствовала себя в большей безопасности. Она заперла дверь на ключ и на засов и прислонилась к ней, чтобы окончательно совладать с собой. Ее больше не сотрясали рыдания, слезы на лице просохли, но она все еще была глубоко взволнована. Насилие, увиденное на улицах, дикая жестокость при разгроме синагоги навсегда врезались в ее сознание.

Несколько раз глубоко вздохнув и взяв себя в руки, она быстро прошла через черно-белый мраморный холл, ее каблучки металлически отщелкали по полу, нарушив тишину большого, мирно спавшего дома, не ведавшего, что творится за его стенами. Погромщики воздерживались от налетов на этот район аристократических резиденций, где жили богатые и преимущественно не еврейские родовитые семейства, и ограничивались территорией, прилегающей к Курфюрстендам.

Антикварное фарфоровое бра на стене у гобелена горело, свет оставили специально для Теодоры. Конечно же, его зажгла фрау Вестхейм, воротившись с приема в британском посольстве. Лампа освещала Теодоре путь наверх по главной лестнице.

Достигнув верхней площадки, она и там включила электричество и двинулась по основному коридору. Задержалась у спальни Максима, прислушалась, открыла и тихонько заглянула вовнутрь.

Слабенький ночник на столике у кровати делал предметы и обстановку в детской едва видимыми, но его света было достаточно, чтобы убедиться, что дитя мирно спит. Осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить его, она направилась не к себе – ее спальня находилась рядом с комнатой Максима, – а к спальне его родителей. Легонько побарабанила пальцами по двери. Чуточку подождала и уже хотела было постучать еще раз, как дверь открыл Зигмунд, в пижаме и темном шелковом шлафроке.

Его весьма удивило, что перед ним стоит Теодора, а не кто-то из прислуги. Он хмуро посмотрел на нее:

– В чем дело? Что случилось? На тебе лица нет.

В тускло освещенном коридоре он, щурясь, всматривался ей в лицо.

Он хотел было сказать что-то, но Теодора приложила палец к губам и покачала головой, кивнув на дверь в детской.

– Тсс, – шепнула она, – Максима не разбудить бы.

Зигмунд кивнул и раскрыл дверь пошире, впуская Теодору в спальню. Урсула встала с постели и надевала пеньюар. Тревога туманила ее дымчато-синие глаза.

Когда она увидела, что Теодора бледна как мел и в глазах испуг, смятение девушки мгновенно передалось и ей.

– Что стряслось, Теодора? Отчего ты плачешь? Что тебя так расстроило?

Теодора стояла посредине нарядной спальни, отделанной зеленоватым штофом и украшенной множеством дорогих вещиц и произведений искусства, и не знала, с чего начать, как рассказать этой благородной чете с таким утонченным вкусом о жестоком насилии и погроме в центре города, свидетельницей которого она только что стала. И не могла сразу найти слова.

Губы ее дрожали, она смотрела на Урсулу.

Урсула, глубоко обеспокоенная, ждала, глядя на девушку. Теодора была ее подопечная, она забрала девушку к себе в дом три года назад после смерти ее матери, фрау Розы Штейн, вдовы доктора Иоганна Штейна. До своей смерти в 1933 году доктор много лет был преданным домашним врачом Вестхеймов. К Вестхеймам Тедди переселилась в шестнадцать лет. Урсула исполнила свое обещание, данное у смертного одра ее матери, позаботиться о девушке до ее совершеннолетия или замужества. К своему слову Урсула относилась со всей серьезностью, и хотя Тедди была няней Максима, ее окружали величайшей добротой и лаской, почти как если бы она была членом семьи.

– Тедди, дорогая, – сказала Урсула мягко, – наконец расскажи нам, пожалуйста, что с тобой приключилось?

Теодора согласно кивнула, и слова хлынули из нее неудержимым потоком.

– Там… На улицах… Наци совсем спятили… – сбивчиво начала она. – Ужас, что они вытворяют. Грабят еврейские лавки. Колотят витрины магазинов, кафе. Вламываются в жилые дома. И они сожгли центральную синагогу. Сожгли ее дотла. Я видела все это собственными глазами!

– О Господи! Боже милостивый! – только и восклицала Урсула. Ее лицо стало пепельно-бледным, дрожь пробирала все ее существо. Чтобы не упасть, она держалась за спинку стула, и предчувствие беды, которое она старалась подавить в себе на протяжении многих недель, вновь навалилось и камнем легло на грудь.

Она перевела испуганный взгляд на Зигмунда. Супруги смотрели друг на друга, не в силах поверить услышанному. Они были в ужасе.

Снова обращаясь к Тедди, Урсула сказала:

– Слава Богу, ты хоть не пострадала. Ведь нет, правда?

– Да-да, фрау Вестхейм.

– Ты же была не одна, верно, Тедди? – захотел уточнить Зигмунд.

– Я была с Вилли, герр Вестхейм.

– С Вилли? – переспросил он.

– Сын профессора Герцога, – торопливо пояснила Урсула. – Он студент университета и почти год встречается с Тедди по выходным дням.

– Да, я помню. – Зигмунд вновь сосредоточил взор своих ярко-синих глаз на Тедди. – Как же ты добралась домой? Как вам удалось проскочить через толпу?

– На мотоциклетке Вилли. Он мчал как сумасшедший. Но иначе было нельзя. Это был какой-то кошмар, просто ужас, в особенности на Ку'дам и на Фазаненштрассе.

– О, Тедди, Тедди, – проговорила Урсула тихим от внутреннего напряжения голосом. – Я же предупреждала тебя: не выходи из дома поздно вечером. Мы живем в страшное время.

– Да, конечно. Простите меня, фрау Вестхейм. Я знаю, как вы за меня волнуетесь. Но вечеринка у Генриетты – у нее был день рождения – затянулась гораздо дольше, чем мы рассчитывали. Мы все время порывались уйти. Но нам это удалось только около полуночи – как раз и начался погром.

Урсула нахмурилась, представив себе их отнюдь не увеселительную поездку по взбесившемуся городу.

– Никто к вам не привязывался? – спросила она. – Не останавливали? В вас не стреляли?

– Нет, когда ехали, никто. Только… вот… был небольшой инцидент, когда мы вышли из дома. Вилли нечаянно налетел на штурмовика у подъезда дома Мандельбаумов, и тот схватил Вилли, начал допрашивать…

– Штурмовик! – Глаза Урсулы расширились, она прикрыла рот ладонью. Толпы гражданского населения это одно, но когда вовлекаются штурмовики, все приобретает иное значение, и куда более страшное.

– Да, штурмовик, – подтвердила Теодора и образно пересказала то, что произошло у них с тем наци, когда она выскочила из подъезда на улицу, чтобы вмешаться в происшествие. Она не упустила ни единой подробности.

На протяжении всего рассказа Урсула была буквально вне себя от ужаса, и, когда Тедди закончила, она воскликнула:

– То, что ты проделала, было чудовищно, чудовищно опасно! Последствия для тебя и для Вилли могли быть катастрофическими. Немыслимо кошмарными. Штурмовик мог избить вас или даже убить. И что еще страшней предположить, он мог потащить вас обоих на допрос в гестапо. Люди, которым случалось совершить принудительную прогулку до Принц-Альбрехт-Штрассе, далеко не всегда возвращались оттуда живыми. А если и возвращались, то это были свихнувшиеся от пыток калеки.

Тедди похолодела, представив, что могло произойти с ними, если то, о чем сообщила Урсула Вестхейм, было правдой. Она пожевала губы и огорченно призналась:

– Это у меня была… такая реакция, я даже не подумала. Я была уверена, что мой грубый и презрительный тон убедит его в том, что я не еврейка. И в этом я оказалась права, фрау Вестхейм: он в самом деле поверил в то, что мой папа в СС и что он дружит с Гиммлером.

– Тедди поступила так, как сочла наилучшим, я абсолютно уверен в этом, и, безусловно, сумела воспользоваться своим умом, – пояснил Урсуле Зигмунд. Потом взглянул па Теодору и покачал головой. Его добрые глаза были далеко не веселы, когда после короткой паузы он сказал: – Думаю, в следующий раз вам не следует искушать Провидение. Второй раз может не получиться.

– Конечно. Теперь я поняла это, – согласилась Тедди. – Вилли перепугался, когда я раскричалась на штурмовика. Перепугался за нас обоих.

– А где сейчас Вилли? – спросил Зигмунд. – Он что, внизу?

– Нет, он поехал домой. Его папа в отъезде, и он волновался за сестренку Клару, она оставалась дома одна.

– Но на улицах сейчас опасно, – сказал Зигмунд. – Тебе надо было настоять, чтобы он переночевал здесь.

– Я уверена, – сказала Урсула, – что с Вилли все благополучно, Зиги. Он живет недалеко от нас, у Ландверканала.

– Да, Вилли уже должен быть дома, – предположила Тедди. – На мотоцикле он мог доехать за несколько минут. Когда он меня привез, в этом районе все было тихо.

Зигмунд подошел к окну, раздвинул гардины и с тревогой посмотрел на Тиргартенштрассе. На ее видимом отрезке улица была безлюдна, и это убедило его в том, что мальчик, несомненно, добрался до дома благополучно. Тем не менее он указал на телефон на столе Урсулы.

– Я, полагаю, Тедди, – сказал он, – нам всем будет спокойней, если ты сейчас же позвонишь Вилли.

– Да, герр Вестхейм, – ответила девушка и сделала, как он велел. На звонок в квартире Герцогов трубку взяли почти сразу, и это оказался Вилли.

– Да? – ответил он устало.

– Это я, Тедди, – проговорила она. – Герр Вестхейм велел мне позвонить и узнать, как ты доехал. – Прикрыв рукой трубку, девушка сообщила: – Вилли сказал, что добрался без происшествий и нигде не встретил ни души. – Затем она положила трубку и доложила Зигмунду: – У него все в порядке, через несколько минут он был уже дома. В этом районе на улицах все спокойно, герр Вестхейм.

Зигмунд с облегчением вздохнул.

– Штурмовики! – проговорила Урсула и многозначительно взглянула на Зигмунда. – Совершенно очевидно, что правительство уже не просто сквозь пальцы смотрит на антисемитские демонстрации. Теперь оно, по-видимому, активно принимает в них участие.

– Похоже, это именно так, – сказал Тедди. – По дороге домой я видела много штурмовиков. Они возглавляли эти разъяренные толпы… – Теодора осеклась, потому что ее вдруг затошнило. Она покачнулась и почувствовала, что сейчас упадет в обморок.

Урсула сразу подскочила к ней и поддержала за талию. Она помогла Тедди снять пальто и берет, ухаживая за ней, как за Максимом. Отвела ее за руку к камину, где еще тлели несколько поленьев. Взглянула поверх ее плеча на Зигмунда.

– Я думаю, – сказала она, – рюмка коньяку была бы очень кстати. У Тедди ледяные руки.

– Да-да, конечно! Сию минуту принесу.

Зигмунд вышел в соседнюю комнату – кабинет, где он иной раз работал, – там имелся небольшой, но хорошо снабженный бар.

Тем временем Урсула с Тедди устроились на коротком диванчике. Урсула растирала девушке руки, пытаясь их отогреть.

Теодора взглянула на нее и вдруг воскликнула:

– Они были такие разъяренные, когда громили синагогу. Они ее подожгли! Творилось что-то невообразимое. – Эта сцена стояла перед ее взором с мучительной ясностью, и она начала рыдать, слезы побежали по ее щекам. Урсула легкими прикосновениями пальцев смахнула слезинки, желая утешить Тедди.

Не прошло и минуты, как воротился Зигмунд с серебряным подносом и тремя рюмочками бренди.

– Пожалуй, нам всем троим не помешает выпить по глоточку, – сказал он.

Теодора отпила большой глоток бренди и сразу ощутила в горле тепло. Сделала еще глоток и, поставив рюмку на столик рядом, перевела взгляд с Урсулы на Зигмунда.

– Благодарю вас, – проговорила она негромко и с чувством. – Спасибо, вы всегда так добры ко мне.

Зигмунд выпил свой коньяк одним глотком, после чего сказал:

– Я должен пойти сделать несколько телефонных звонков… позвонить Хеди, узнать, все ли у них с мамой в порядке. Я абсолютно уверен, что там, в Грюневальде, все хорошо. Зигрид с Томасом, разумеется, в Гамбурге по своим делам, так что за них нам беспокоиться нечего. И потом, мне необходимо связаться с ночной охраной банка, проверить ситуацию в Генарменмаркте.

– Да, конечно, тебе надо все это сделать, – сказала Урсула.

Зигмунд кивнул и удалился в кабинет.

Теодора пошарила в кармашке своего синего шерстяного платья, достала носовой платок и высморкалась.

– Вы меня извините, фрау Вестхейм, что я там распустила нюни. Я не сумела сдержаться. Такого ужаса я в своей жизни еще не видела. Одно я теперь знаю… Никогда не забуду девятое ноября… двадцать первый день рождения Генриетты Мандельбаум и ночь, когда сожгли центральную синагогу. Нет, этого мне не забыть никогда, – заверила она клятвенно. – Никогда, до самой смерти.

– Думаю, у всех это останется на памяти, – сказала Урсула.

Она подошла к окну, раздвинула шторы и стояла, глядя на небо. Оно было черное, усеянное яркими звездами, а над дальними деревьями и домами занимались красные всполохи огня, высвечивая неровную кромку зарева. Пожар, подумала она. Они жгут что-то и в других концах города. Быть может, остальные синагоги. Или чьи-то дома. Или и то и другое. Где конец всему этому? Господи, где же этому конец? Ее трясло в ознобе.

Зигмунд недолго пробыл у телефона и вскоре вернулся в спальню.

– Я поговорил с Хеди. – В его тоне чувствовалось облегчение. – В Грюневальде мирно и сонно, как всегда, и охранник в банке тоже сказал, что у них все тихо в финансовом районе. Так что, возможно, демонстрации на Ку'дам и Фазаненштрассе просто изолированные инциденты, учиненные хамами и бандитами, которые так часто срываются с цепи…

– Сомневаюсь, – еле слышно заметила Урсула. – Если еще принять во внимание, что в этом участвуют штурмовики. Все гораздо серьезней в сравнении с тем, что мы видели раньше.

– Возможно, – пробормотал Зигмунд неуверенно. В душе он был с ней согласен, но не хотел усиливать ее чувство тревоги и еще больше пугать Теодору – той и так в эту ночь крепко досталось.

Внезапно Урсула кратко констатировала:

– Это начало.

– Начало, фрау Вестхейм? Начало чего? – спросила Теодора.

Помолчав, Урсула ответила:

– Начало конца евреев в Германии.

После того как Теодора ушла спать, Урсула с Зигмундом сидели на диванчике и разбирали драматические события этой ночи, стараясь понять, что они собой знаменовали.

В какой-то момент Урсула терпеливо высказала ему:

– Перестань, Зиги, оберегать меня, замалчивать то, что ты на самом деле думаешь. Я далеко не так глупа, чтобы делать из меня дурочку. В особенности обидно, если это норовит сделать мой муж, человек, которого я знаю с детства.

– Да, конечно, – согласился он, вздохнув. – Но я же это ради тебя…

Она попыталась улыбнуться, но у нее не вышло.

– Как всегда, дражайший мой Зиги, как всегда…

Урсула крепко, очень крепко сжала его руку и, чуть погодя, сказала срывающимся от волнения голосом:

– Мы должны его бросить, Зиги… бросить этот дом… бросить виллу на Ваннзее… бросить банк… бросить коллекции искусства, бросить все, что имеем, и уехать. Мы должны покинуть Берлин, Зиги. Мы должны уехать из Германии.

– Да, я знаю, – посуровел он. – Я давно это понял, все действительно так, но мне не хотелось стать свидетелем этого. – Он опять вздохнул. – Уехать должна вся семья. И Теодора. Мы не можем оставить ее здесь, это просто немыслимо. Она поедет вместе с нами. Я должен достать выездные визы на всех и въездные визы в другую страну.

– Каким образом?

«Да, действительно, как это сделать?» – размышлял Зигмунд.

– Честно говоря, Урсула, я не знаю… пока. Но начну действовать очень скоро. Конечно, одним преимуществом я располагаю.

– Чем же это, Зиги?

– Деньгами.

 

10

– Entschuldigen Sie, gnadige Frau, – обратился к ней дворецкий. Сидя за письменным столом в стиле Людовика XVI в дальнем конце спальни и разбирая какие-то бумаги, Урсула взглянула на него.

– Ничего, Вальтер, ничего страшного. Что у вас?

Die Grafin von Tiegal ist da, gnadige Frau.

Урсула была поражена.

– Графиня фон Тигаль здесь?! – переспросила она.

Вальтер кивнул.

– Проводите ее, пожалуйста, в библиотеку, я через минуту туда спущусь. Предложите ей кофе, заодно и я выпью чашечку. Спасибо, Вальтер.

– Как вам будет угодно, – произнес он, пятясь в дверь и прикрывая ее за собой.

Урсула сунула бумаги в верхний ящик стола, заперла его и положила ключ в карман. Разгладила юбку темно-серого шерстяного платья; когда проходила мимо туалетного стола, глянула на себя в зеркало. Лицо у нее было осунувшееся, бледные губы поджаты, под глазами темные круги. Ничего удивительного – после минувшей-то ночи. Она не выспалась, пролежав до рассвета, не смыкая глаз, погруженная в мрачные раздумья об их будущем. Зигмунд тоже не спал, встал рано и в шесть утра ушел в банк. Он уже успел несколько раз поговорить с ней по телефону с тех пор, как вышел из дому, пообещав после погромной ночи в городе держать ее в курсе всех событий и новостей.

Она провела гребнем по своим белокурым, короткой стрижки, волосам, кое-как пригладила их и направилась к двери, взглянув на наручные часы. Было еще довольно рано, без чего-то девять. Она знала, что Ренату привело к ней с утра естественное беспокойство за подругу, и Урсула была чрезвычайно тронута этим жестом.

Она сбежала вниз по лестнице, пролетела через просторный холл и распахнула двойные двери в библиотеку.

Рената стояла и смотрела в окно. Она резко обернулась, когда вошла Урсула, и бросилась к ней навстречу. Неуклюже обняла ее и прижалась.

– О, Урси, Урси! – воскликнула она прежде, чем выпустить подругу. – Ты прости за то, что я примчалась, не предупредив, – продолжала Рената, – но я хотела срочно поговорить с тобой, но у нас по непонятной причине вдруг перестал сегодня работать телефон.

– Хорошо, что ты пришла, Рен, я рада, что ты здесь. Ты всегда придаешь мне уверенности. Вальтер готовит нам кофе. Давай сядем.

Взявшись за руки, они подошли к бидермейеровскому дивану и сели. Чуть отстранясь, Рената пристально посмотрела на Урсулу.

– Тебе, конечно, уже известно, – сказала она, – что прошлой ночью погромы были не только в Берлине, но прокатились по всей Германии и Австрии. Да, по твоему лицу вижу – знаешь.

– Все это ужасно. Просто нет слов. Даже не верится.

– А каково все это выдержать! Ты видела газеты? Радио слушала?

– Газеты – да, но радио не слушала. – Урсула быстро рассказала подруге, откуда им стало известно о происходившем, поведала о приключениях Теодоры минувшей ночью.

Дослушав рассказ, побледневшая Рената воскликнула:

– Тедди и ее другу неслыханно повезло – их запросто могли убить! Есть жертвы.

Урсула не верила своим ушам.

– Евреев убивали?

– Да. – Рената наклонилась к ней. – Послушай меня, Урсула, вы должны… – Она оборвала фразу, так как в этот момент в дверь постучал Вальтер. В библиотеку тотчас вплыл кофе на подносе.

– Danke schon, Вальтер, – поблагодарила Урсула.

Дворецкий поставил поднос на столик перед диваном и скромно удалился.

Рената вполголоса торопливо продолжала:

– Вы должны подумать об отъезде из Германии. Здесь оставаться небезопасно.

– Наверное, обдумывание не займет много времени. Нам следовало уехать в прошлом году. Даже еще раньше. Но мы верили в германский правопорядок и думали, что мы в безопасности. Мы также тешили себя верой в то, что Гитлер долго не продержится, не сумеет удержать власть. Так в Германии думали многие, и не только евреи, включая и вас с Рейнхардом. Но все мы оказались не правы. Теперь, по-моему, поворот назад невозможен. Это конец. По крайней мере, для евреев.

– Для нас всех. – Рената напряженно смотрела на нее. Ее темные глаза гневно блестели. – Этот проклятый маньяк Гитлер, этот вождь, одержимый манией величия, толкает нас в темную бездну насилия и убийств. Он уничтожает Германию изнутри. Он и его дьявольские легионы. Все они – распоследние убийцы, ей-богу!

– Я прочитала в газетах, что наци считают ночные погромы стихийным волеизъявлением немецкого народа. Что они были спровоцированы, – сказала Урсула. – И во всем этом, дескать, виноват живущий во французской столице семнадцатилетний беженец-еврей Гершель Гриншпан, застреливший третьего секретаря германского посольства в Париже Эрнста фон Рата. Ты видишь, Рената, они опять во всем винят евреев.

– Мы прочитали с Рейнхардом эту историю, но он убежден, что мятежи не были стихийными, они были умело и толково отдирижированы Гейдрихом и СС. И по-моему, он прав. Более того, мы оба уверены, что за событиями прошлой ночи последуют еще демонстрации и множество других актов насилия, направленных против евреев. – Рената тряхнула головой и закончила полным тревоги голосом: – Мы думаем, что Гитлер собрался перебить всех евреев в стране, Урси.

– Но это же невероятно, – возразила Урсула. – Как Гитлер сможет перебить целый народ? Миллионы людей. Никто не в состоянии это сделать… – Ее голос беспомощно стих.

– Он попытается, – мрачно возразила Рената. – Почитай еще раз «Майн Кампф». И на сей раз поверишь.

– Мы немцы, – начала было Урсула, но сразу замолчала. Она сцепила пальцы и глубоко вздохнула. – Наши семьи, Зигмунда и моя, живут здесь многие столетия… – Она еще раз запнулась, голос ее надломился, и она отвела глаза от подруги, стараясь взять себя в руки. – Но нас вынуждают покинуть свою страну… да… мы вынуждены оставить страну, которую любим… если хотим выжить.

Сострадание и нежность нахлынули на Ренату, и она положила руку на локоть Урсулы. Та повернулась к ней, и они долгими, исполненными любви и искренности взглядами посмотрели друг на друга.

У Ренаты подступил ком к горлу от беспредельной муки, которую она увидела в потемневших от отчаяния серо-голубых глазах Урсулы.

– Я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось! – сдавленным голосом страстно воскликнула она. – Я так вас всех люблю и переживаю за тебя, за Зиги, за малыша Максима. И Рейнхард тоже. Мы сделаем все, чтобы хоть как-то помочь вам благополучно уехать из Германии. И вы непременно должны уехать, дорогая, ты знаешь, что вы должны… спасаться.

– Да.

Урсула сидела, вперив взгляд в пространство, в бледно-голубое небо за высоким окном, и неожиданно для себя вдруг отчетливо, со всей ясностью поняла причину гнетущего предчувствия, преследовавшего ее на протяжении столь долгого времени. В первый миг этого прозрения она была настолько поражена и испугана, что не могла даже слова вымолвить, но потом все же повернула голову и еще раз заглянула глубоко в глаза Ренате.

У Ренаты было такое чувство, будто Урсула смотрела ей прямо в душу.

– Ты почему на меня так смотришь? – спросила она, чуть дрожа. – Как понимать твой взгляд?

– Я только что сказала, что, по-моему, Гитлеру не под силу… истребить целый народ. Но нет, он сумеет. О да, он это сможет! Теперь я это знаю. Это знание глубоко внутри меня, в моих костях, в порах моей кожи. Месяцами меня грызли отчаянные предчувствия, о которых я тебе только что сказала. Я все думала, что это только чувство опасности, страх, но оказалось, это было не то. Все это время во мне росло непреодолимое ощущение обреченности. Мы обречены, моя семья и я.

– Родная моя, самая любимая моя подруга… – Рената поняла, что не в состоянии продолжать, столь невыносима была терзавшая ее боль. Судьба, уготованная Урсуле, была чудовищна: лишение всех корней, эмиграция, скитания. Но если они с Зиги и малышом останутся, их ждут преследования и жестокие издевательства. Бесчеловечность этих гонений вызывала ярость у Ренаты, и она исступленно закричала: – Нацистские ублюдки! Этого не должно быть! Не должно! Это несправедливо!

– Не надо, дорогая. Успокойся. С нами все будет хорошо. Как-нибудь обойдется.

Рената взяла Урсулу за руку и крепко сжала ее. Они сидели неподвижно, не в силах продолжать этот разговор.

Немного погодя Урсула откашлялась и сказала странно безразличным голосом:

– У Зиги есть план действий, ты же знаешь. Именно этим он сейчас и занят. У него есть связи. Он надеется приобрести для нас выездные визы и новые паспорта. – Она сделала паузу, затем продолжала: – В прошлом месяце нам было предписано сдать паспорта, чтобы в них поставили штамп «J» – как евреям.

Пораженная услышанным, Рената смотрела на нее с ужасом.

– Что за несуразица! Какая-то злокозненная чушь!

– Конечно, но наци возвели это в закон, и мы были обязаны подчиниться.

Рената сделала над собой усилие, чтобы подавить обуявшую ее злость и обуздать свои бурные эмоции; коль скоро Урсула имеет столько выдержки, смелости, то и ей следует держать себя в руках. Ей даже удалось улыбнуться, когда она произнесла:

– Мы с Рейнхардом хотим, чтобы вы приехали к нам в Бранденбург и пожили в замке. До вашего отъезда из Германии было бы безопасней побыть у нас в поместье, чем сидеть в Берлине.

Поскольку Урсула медлила с ответом, Рената приблизила лицо к подруге и сказала:

– Смотри сама. Ведь Зиги потребуется несколько недель на сбор всех необходимых документов и подготовку вашего отъезда.

– Очень может быть. Благодарю за приглашение пожить в замке. Это так любезно с вашей стороны и трогательно. Но я не могу оставить Зиги в Берлине одного. Ты же знаешь, как я ему нужна. Мы с самого детства никогда не разлучались, кроме тех двух лет, что я пробыла в школе в Англии с тобой и Арабеллой.

– Он сможет навещать тебя по воскресеньям. По пятницам он мог бы приезжать в Бранденбург. Пожалуйста, скажи мне «да».

Урсула колебалась.

– Дай мне над этим подумать и посоветоваться с Зиги.

Зазвонил телефон, и Урсула тотчас поспешила снять трубку, стремясь опередить дворецкого.

– Алло? – Она была в полной уверенности, что услышит голос мужа, но на другом конце провода оказалась Арабелла фон Виттинген. Урсула слушала несколько секунд, затем прошептала: – Спасибо тебе, Белл, у меня все благополучно, правда. – Она снова послушала, затем торопливо пояснила: – У них не исправлен телефон, Рен у меня. Хочешь с ней поговорить? – Урсула постояла с прижатой к уху трубкой, несколько раз кивая, и наконец ответила: – Да, Арабелла, ну и чудесно! До свидания.

– Она едет сюда? – спросила Рената, когда Урсула положила трубку.

– Ну конечно. Наверное, мы с тобой обе знали, что она так и сделает. И я уверена, что вы приехали бы вместе, поскольку она пыталась тебе дозвониться.

Рената кивнула.

– Арабелла сегодня с утра настроена крайне революционно, – поделилась впечатлением от разговора Урсула. – Она настаивает, чтобы мы втроем сходили куда-нибудь на ленч. В «Адлон Отель», к примеру.

Выпрямившись на софе, Рената поглядела на нее вопросительно.

– А ты как на это смотришь? Считаешь, что мы должны?

Урсула задумалась, соображая, разумно ли было бы с их стороны согласиться на предложение подруги. Наконец она, которая боялась в последнее время выходить из дома, вдруг отбросила все колебания.

– Я, конечно же, за эту идею. Почему бы нам не пойти в «Адлон»? Мы имеем на это столько же прав, сколько любой другой, разве не так?

– Разумеется! – согласилась Рената. – Давай сходим!

Урсула опять уселась на софу и тут только заметила серебряный поднос на столике.

– Мы так заболтались, что забыли про кофе, теперь он наверняка холодный. Сказать Вальтеру, чтобы сварил еще?

– Спасибо, но не сейчас. Давай дождемся Арабеллу. Ты же знаешь, она охотница до чаю по утрам. Обязательно потребует целый чайник, тогда и мы сможем присоединиться. – Рената подошла к окну и стала смотреть на Тиргартенштрассе, потом крутнулась на каблуках и обернулась к Урсуле. – Я слыхала по радио, какое название наци уже дали минувшей ночи. Они нарекли ее Кристал нахт – Хрустальная ночь. Очевидно, за все выбитые окна и витрины. – Ренату передернуло, и на лице мелькнула гримаска отвращения. – До чего же мерзкие твари эти наци! И надо ведь было для такого гнусного злодеяния придумать столь поэтическое и звучное название! – По телу ее опять пробежала дрожь. – Немыслимо!

– Все, что нынче здесь творится, – немыслимо, – постановила Урсула.

 

11

Тиргартен был пуст и безлюден. По мере того как Зигмунд удалялся в глубь по тропинке, он понял, что здесь можно встретить лишь безлюдье и пронизывающий декабрьский холод, типичный для этого времени в Берлине. Именно потому это место было выбрано для рандеву. Безлюдный парк являлся безопасным парком.

Он не имел понятия, с кем ему предстоит встреча. Два дня тому назад на небольшом ужине в доме фон Тигалей, куда они с Урсулой были приглашены, Ирина сунула ему записку. Пряча листок в карман, Зигмунд сразу же попросил его извинить, встал из-за стола и быстро прошел в ванную, чтобы прочесть послание, – ему нетерпелось узнать, что в нем. Суть была изложена кратко и по существу: Тиргартен. Суббота. 11.00. Со стороны Хофъегераллее. Человек в целях идентификации произнесет: синие гиацинты сегодня не расцвели. Записку уничтожьте.

Прочитав записку дважды, он на огоньке зажигалки сжег бумажку, а пепел бросил в унитаз и спустил воду. Вернувшись в гостиную, он застал Ирину за разговором с Рейнхардом и лишь коснулся ее локтя как бы невзначай, дав тем самым понять, что послание он прочел и уничтожил. Самое лучшее было не обсуждать дело при других, даже если эти другие были самыми близкими доверенными друзьями. Ненароком оброненное слово могло обернуться для кого-то колоссальными неприятностями.

Зигмунд обратился к Ирине за содействием в тот вечер, когда они с Урсулой были на приеме в британском посольстве, в тот, недоброй памяти вечер и ночь нацистских погромов – Хрустальную ночь.

Он никогда ни от кого не слышал, но интуиция ему подсказывала, что Ирина должна быть участницей какого-то тайного движения, предоставлявшего помощь евреям, католикам, протестантам, диссидентам и так называемым политически неблагонадежным лицам всех сортов, тем, кто искал способ удрать из Германии и от расправы Третьего рейха. Из собранной по крохам там и сям и в разное время информации он знал о существовании таких движений в Берлине; во главе их стояли представители германской аристократии, но кое-кто из интернациональной эмигрантской молодежи тоже принимал участие в их деятельности. Все они были в оппозиции к Гитлеру и его режиму и люто ненавидели наци.

Четыре недели назад он завел с Ириной разговор по поводу выездных виз, но почел за благо обойтись без упоминания разных движений сопротивления и просто спросил, не сумеет ли она свести его с кем-нибудь, кто мог бы ему помочь. Она обещала подумать над этим, а неделей позже пригласила Урсулу и Зигмунда на обед к ее матери Натали и барону в их поместье в Лутцовуфере. Ирина улучила момент, когда никого не было рядом, и шепнула, что дело сдвинулась и у него теперь нет надобности связываться с кем-либо еще. «Потерпи, Зиги. Я все сделаю», – сказала она тихо и тотчас упорхнула поболтать с другим гостем. До того четверга, когда она наконец передала ему записку, минуло еще три недели. Он почувствовал, что у него буквально гора с плеч свалилась, и с трудом сдерживал нетерпение до субботы.

Зигмунд продолжал идти по указанной ему дорожке, параллельной Хофъегераллее, в направлении к Зигееойле, когда заметил, что к нему приближается человек. Высокий и худой, одетый в темно-зеленую брезентовую куртку и тирольскую шляпу, он целеустремленно шагал, помахивая тростью. Было в нем что-то знакомое, как показалось Зиги, и секундой позже его охватило глубочайшее разочарование. Он узнал человека – это был Курт фон Виттинген. Вот уж на кого он менее всего хотел бы наткнуться тут, будучи в парке со столь деликатной миссией. Поскольку они друзья, то между ними наверняка завяжется разговор, который, возможно, спугнет нужного человека. Но Зигмунд понимал, что положение безвыходное. Он оказался в ловушке. Повернуться и уйти в другом направлении он не мог, потому что Курт уже увидел его, поднял трость и приветливо помахал ею. Ничего другого, кроме как вести себя сообразно ситуации, не оставалось. Придется поболтать минуту-другую и идти дальше. К счастью, погода играла ему на руку. Был такой холодина, что наверняка Курту не захочется затягивать беседу.

Минутой позже мужчины обменивались рукопожатием, тепло приветствуя друг друга. После того как соответствующие слова были произнесены, Курт сказал:

– Жутко неподходящая обстановка, чтобы стоять и болтать.

Зигмунд почувствовал большое облегчение от этих его слов и сразу с ним согласился:

– Ты прав. Очень рад был встретить тебя, Курт, передай мой нежный привет Арабелле. Мы навестим вас на той неделе. А я как раз должен идти дальше.

– Я пойду с тобой, – сказал Курт. Огорчение Зигмунда переросло в тревогу. Увидев его со спутником, нужный человек не осмелится подойти и просто-напросто скроется, это было ясно как божий день. На какую-то долю секунды его охватила паника и язык прилип к гортани. Зигмунд стоял, безмолвно уставясь на Курта, в отчаянье ломая голову, как от него избавиться, не нарушив правил хорошего тона и не нанеся обиды.

– Не волнуйся, Зиги, все в порядке, – сказал Курт. – Расслабься. Синие гиацинты сегодня в Тиргартене не расцвели.

Зигмунд не был уверен, что слух не обманул его, и продолжал обалдело таращить глаза на Курта.

– Давай двинем дальше, – торопливо сказал Курт и пошел вперед резвым шагом.

Придя в себя, Зиги нагнал его и зашагал с ним в ногу.

– Почему Ирина не сказала мне, что ты тот человек, с которым я должен войти в контакт?

– У нее не было уверенности в том, что это буду именно я. А тогда зачем без надобности засвечивать меня хотя бы и перед очень старым верным другом?

– Я понимаю.

– Тебе требуется восемь выездных виз: для Урсулы, Максима, для тебя и ближайших родных. И для Теодоры. Я правильно всех перечислил, да?

– Правильно. И я хотел бы получить на всех нас новые паспорта. Паспорта без штампа „J".

Курт бросил на него взгляд и нахмурился.

– Я совершенно уверен в том, что новых паспортов достать не смогу, Зиги. Ты считаешь, это действительно так уж важно, что у вас стоит этот штамп?

– Нет, полагаю, что это не так, – Зигмунд откашлялся. – Но я подумал, что, если бы ты смог их достать, они могли бы быть выданы на другое имя. Хотя бы для Вестхеймов.

– Зачем тебе фальшивое имя?

– Дело в том, что до сих пор они меня не тронули и банк не перехватили, поскольку я для правительства чрезвычайно ценен в различных финансовых операциях, в особенности тех, что связаны с иностранной валютой. И я полезен им только до сих пор. Откровенно говоря, я не думаю, что они обрадуются, если я теперь попытаюсь уехать из Германии. Они даже могут постараться помешать мне, если пронюхают о моем намерении. Если же я отправлюсь под другим именем, за мной будет не так легко следить.

– Да, конечно, теперь мне все понятно. Но сейчас я не могу достать новые паспорта. Как ни досадно, но моему агенту это дело не по плечу.

– Ладно, что поделать…

– Арабелла говорила, вы с Урсулой в понедельник придете к нам ужинать. Захвати с собой все восемь паспортов. Они мне понадобятся для выездных виз. Положи их во внутренний боковой карман пальто. В течение вечера я заберу их оттуда.

– Очень хорошо. Завтра же я возьму паспорта своих.

В течение некоторого времени они молча шли рядом, затем Зигмунд обеспокоенно спросил:

– А ты уверен, что тебе удастся провернуть это дело с визами?

– Не стану врать, Зиги, но я и сам не знаю, сумею ли. У меня есть надежный источник, и я очень на него рассчитываю. Оценим шанс в девяносто процентов.

– У меня с собой есть деньги. И не малые. Дать тебе их сейчас?

– Не надо, но спасибо за предложение.

– А как насчет въездных виз в другую страну?

– Раздобыть их тоже будет не просто.

– Как ты думаешь, куда мы смогли бы поехать?

Курт покачал головой.

– В данный момент даже не представляю себе. Сомневаюсь насчет Америки. Американский Конгресс, похоже, не испытывает желания совершенствовать свои иммиграционные законы для увеличения притока еврейских беженцев из Германии. И президент Рузвельт вроде не готов действовать в этом направлении.

– А как насчет Англии?

– По-моему, тут у тебя больше всего шансов, поскольку англичане в течение некоторого времени проявляли большую щедрость в приеме еврейских беженцев из Европы. Ну и потом, мое влияние и контракты в британской дипломатической службе гораздо ощутимее, чем в американской. Не волнуйся, я со своей стороны нажму на все доступные мне педали.

– Я знаю, ты сделаешь максимум того, что в твоих силах. Куда мы должны будем отправиться из Берлина?

– В один из двух городов, в Лиссабон или Париж. Но скорей всего, это будет Париж, там получите ваши визы в посольстве Великобритании, если они еще не будут у вас на руках при выезде из Германии.

– Как ты думаешь, когда это может произойти? – спросил Зиги.

– Не решусь что-либо обещать или назвать конкретную дату. Но предполагаю, что на оформление документов уйдет немногим больше месяца. Давай будем рассчитывать на начало января.

Зигмунд кивнул.

– Мне можно рассказать об этом Урсуле? Лишь ради того, чтобы унять ее страшную тревогу за Максима.

– Да, но только предупреди, чтобы она ни с кем, кроме членов вашей семьи, не говорила о ваших планах. И ни слова о том, кто вам в этом помогает. Чем меньше ты скажешь и, соответственно, чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для меня, Ирины и наших друзей. Да и для тебя тоже в перспективе, – сказал Курт.

– Ты можешь не беспокоиться, Курт. Я не разболтаю, и Урсула тоже. Никто из моей семьи ничего не узнает о деталях, только о том, что нам предстоит отъезд. Я понимаю, что все это связано с крупными затратами, и хотел бы напомнить тебе, что деньги в данной ситуации не проблема.

– Я знаю, Зиги. И я знаю также, что теперь для евреев невозможен перевод капиталов за границу. Надеюсь, ты позаботился об этом ранее? – Курт взглянул на него вопросительно. Зигмунд кивнул:

– Кое-какие деньги мне удалось перевести.

– Но, по-видимому, не в достаточном количестве. Пусть Урсула зашьет свои наиболее ценные украшения в подкладку одежды, в которой она поедет, в жакет и юбку, в пальто и даже за подкладку шляпы. Это наилучший способ переправить драгоценности необнаруженными. И пусть твои мать и сестры проделают то же самое.

– Хорошо, я накажу им.

– Да, и вот еще что: они должны сделать это самостоятельно. Я ни коим образом не хочу заподозрить ваших слуг в отсутствии преданности, но осторожность превыше всего. В эти дни ни за кого нельзя поручиться. Брат доносит на брата, так что при слугах будьте особенно осторожны. Для вас было бы крайне нежелательно, чтобы у нацистских таможенников имелась информация о том, что при вас есть драгоценности. Они немедленно все конфискуют.

– Я совершенно уверен в том, что нашим слугам можно доверять, – они много лет служат нашей семье. Однако я, конечно же, послушаюсь твоего совета, – пообещал Зиги.

– И будь осторожен при телефонных разговорах – дома и в банке. Прослушивание телефонов стало любимым развлечением наци, – заметил Курт с отвращением.

– Ты думаешь, мои телефоны прослушивают? – быстро спросил Зигмунд.

– Уверенности у меня нет. Возможно, банковские. Просто прими это к сведению, только и всего.

– Я давно имею это в виду.

– И хорошо. На сей раз все. Дальше пойдем каждый своей дорогой. И когда мы опять встретимся в обществе, про эту нашу встречу вспоминать не будем, и вообще – никаких разговоров по этому делу!

– Ни-ни, – заверил Зиги.

– Когда документы будут у меня на руках, я организую нашу встречу. Мы увидимся где-нибудь в абсолютно надежном месте, – сказал Курт. – И вы, разумеется, должны быть готовы немедленно отправиться в путь. Так что, собирайся. Уезжать предстоит налегке. Каждый с одним чемоданом, если только возможно. Если никак не получается, то максимум по два у каждого, не более.

– Я понимаю. – Зиги остановился и развернулся к Курту. – Не знаю даже, как мне благодарить тебя, Курт, право, не знаю. Меня переполняет чувство благодарности за все, что ты делаешь для меня и для моей семьи. Сказать «Спасибо за все!» – это все равно что ничего не сказать.

– В благодарности нет никакой нужды, мой старый дружище. Я рад помочь тебе. И рад за тебя, что ты уезжаешь. После Хрустальной ночи стало совершенно очевидно, что страна в руках убийц, готовых к массовому уничтожению людей. – На мягко очерченном тонком лице Курта отразилась горечь, он тяжело вздохнул. После небольшой паузы он продолжил спокойно: – Сохраняй выдержку. Старайся не волноваться. Все идет как надо. При наличии капли везения вы будете скоро за рубежами Германии. А до тех пор продолжай как ни в чем не бывало заниматься самым естественным образом своим гешефтом. – Он высунул из-под накидки руку.

Зиги взял ее и крепко, с чувством пожал.

– Еще раз от всей души спасибо тебе, Курт. Я никогда, до самой гробовой доски этого не забуду. Ты настоящий друг.

Зигмунд постоял, наблюдая за удалявшейся фигурой Карла. Поднял воротник пальто, засунул руки в карманы и зашагал обратно, туда, откуда они оба начали свою совместную прогулку. Ему хотелось поскорей вернуться домой, на Тиргартенштрассе, и поделиться с Урсулой хорошими новостями.

Он шел по Тиргартену и думал о Рудольфе Курте фон Виттингене. Он доверял Курту безгранично. Навряд ли кому-то можно доверять больше.

В течение нескольких лет Курт был старшим консультантом у Круппа, германского пушечного короля. В этом качестве он мотался по всей Европе, часто бывал в Англии и Соединенных Штатах, проводил переговоры на высоком уровне, привлекал и заинтересовывал высокопоставленных иностранных особ и выступал в роли некоего странствующего посланника концерна Круппа. Теперь Зиги понял, что эта работа была идеальным прикрытием для Курта. Он пользовался почти неограниченной свободой передвижения в любом направлении и имел доступ к самым разным значительным лицам, а они, в свою очередь, являлись источниками важной информации.

Помимо этого, Зигмунд знал, что Курт ярый антифашист, романтик, который оказался большим реалистом, трезво и четко оценивая режим тоталитаризма, установленный в Германии. Естественно, что его убеждения привели его к участию в одном из движений сопротивления.

Зигмунд удивлялся, почему он ни разу не думал обо всем этом до сих пор. Возможно потому, что Курт был связан с Круппом. Словно запах ржавой селедки, отгоняла людей эта принадлежность Курта к концерну Круппа. Но как посланец Круппа он был вне подозрений, это защищало его.

А барон Рейнхард фон Тигель? Зигмунд стал размышлять о другом своем близком друге. Барон принадлежал к древнему прусскому роду Юнкерсов, крупных консервативных землевладельцев, корнями уходивших к тевтонским рыцарям. И потому ввиду своего происхождения и воспитания Рейнхард также отвергал все, за что боролись наци, и считал их всех уголовниками гнуснейшего пошиба.

Был ли Рейнхард участником антигитлеровского сопротивления, спрашивал себя Зиги. Вполне возможно. Сознание того, какими опасностями для этих двоих чревато подобное участие, понимание, что каждый из них бесстрашен и борется доступными для него средствами, глубоко растрогало Зигмунда.

И пока в Германии существуют честные и гуманисты, Гитлер и его злодейский режим в конечном счете обречены на гибель.

Урсула метнула быстрый взгляд на вошедшего в библиотеку Зигмунда и в сердцах отбросила газету, которую читала.

– Понять не могу, почему у меня газеты до сих пор вызывают беспокойство! – воскликнула она, показав на ворох газет и журналов у своих ног. – В них нет ничего, кроме лживой и злобной гитлеровской пропаганды, любезной сердцу Геббельса!

Зигмунд присел рядом с ней на софу.

– Я полагаю, все мы продолжаем чтение газет в тщетной надежде получить хоть какую-то информацию о реальности.

– Да, ты прав, дорогой, – согласилась она. Зигмунд взял ее за руку и улыбнулся, глядя на осунувшееся лицо жены.

– У меня есть кое-какие новости, Урсула, – тихонько проговорил он. Он придвинулся ближе и поцеловал ее в щеку, затем прошептал ей в волосы: – Я только что виделся с одним агентом. План осуществляется. Мы выберемся отсюда. Будем надеяться. Если все пойдет благополучно, ждать осталось четыре или пять недель.

– Благодарение Господу! – вздохнула она с облегчением, крепко прижавшись к нему. – Максим будет в безопасности, Зиги. Наш мальчик будет спасен. И это самое главное.

 

12

Максим стоял за дверьми библиотеки и слушал. Дверь была чуточку приоткрыта, и он заглядывал в щелку. Как он и предполагал, бабушка сидела на своем любимом стуле у камина: она всегда сидела на нем, когда приходила к ним. Она отдавала предпочтение этому стулу за его прямую спинку, она много раз говорила это Мутти и папе, Максим слыхал. Она сидела и смотрела на пылавший камин, возложив руки на полированный серебряный набалдашник черной трости, блестевший в отсветах огня.

Максиму нравилась ее палка, раньше принадлежавшая дедушке.

Дедушка Вестхейм умер два года назад. Максим его хорошо помнил и очень по нему скучал. Когда дедушка Вестхейм приходил к ним, он всегда сажал внука на колени и рассказывал ему разные истории, а иногда катал его на своем большом черном автомобиле с шофером Манфредом за рулем. Они сидели рядом на заднем сиденье и разговаривали о всяких Важных Вещах, таких, как банк, где он будет работать с папой, когда вырастет большой, и о том, что когда-нибудь этот банк будет принадлежать ему. После такой прогулки они всегда останавливались у дедушкиной любимой кондитерской и ели мороженое, а иногда – пирожное. Дедушка курил сигару и выпивал чашечку крепкого кофе, очень черного и очень сладкого, что ему делать не разрешалось.

Хорошо бы дедушка вернулся. Но мертвые не возвращаются. Никогда. Быть мертвым означало переселиться на Небо, чтобы жить с Богом, так сказал ему папа. И дедушка Нейман тоже умер. Он умер в прошлом году, и Мутти была очень грустная и много плакала, и он тоже плакал, отчасти потому, что плакала его мама, и от этого ему было еще грустнее. Но он любил дедушку Неймана так же, как дедушку Вестхейма.

Он стал думать о том, встречаются ли дедушки там на Небе и сидят ли вместе, попивая коньячок и покуривая сигары за беседой о Важных Мировых Вещах, как они это делали, когда еще не были мертвыми. Ему хотелось, чтобы они там встречались. Он не желал, чтобы им не было одиноко и скучно на Небе. Бабушка Нейман тоже была мертвым человеком, но ее он никогда не знал. Ему был всего один годик, когда она умерла, совсем еще малютка он был, не то что теперь, когда ему целых четыре, и потому ему просто нечего вспомнить о ней. Теперь у него осталась одна только бабушка Вестхейм. «Мы должны ценить и беречь ее», – всегда повторяла мама.

Максим нагнулся и подтянул носок, сползший на щиколотку.

Выпрямившись, он услышал шорох шелка и легкий вздох и улыбнулся, ожидая. И затем услышал это… тихий присвист, как птичка в Тиргартене, Он сложил губы трубочкой, и тоже тихонечко свистнул, и опять стал ждать. Ответный свист последовал незамедлительно. Он обеими руками распахнул высоченные двери и влетел в комнату, с хохотом бросившись к ней и воскликнув:

– Бабушка, я здесь! Вот я!

Она тоже рассмеялась, когда он остановился перед нею, и наклонилась вперед, подставляя щеку.

Он крепко поцеловал ее, затем почтительно отступил и стал раскачиваться на каблуках. Его бабушка была в черном с черными кружевами шелковом платье, которое она обычно носила с длинной ниткой белого жемчуга, блестевшего, как жирные горошины, и в ушах у нее были блестящие сережки.

Копна шелковистых седых волос, собранных на макушке и заколотых черепаховыми гребешками с обеих сторон, чтоб не свалилась, смешная кожа, вся сморщенная, как скомканная бумажка, но щеки гладкие, словно розовое яблочко, и глаза яркие, блестящие, будто круглые синие камушки, – вот какая была у него бабушка!

Он ее очень любил.

– Не делай этого, Максимилиан. Не надо так раскачиваться, – строго сказала бабушка, но голос все равно был ласковый.

– Прости, бабушка.

Она взяла лежавшую на коленях коробку и подала ему.

– Это тебе от тети Хеди. Она не смогла приехать сегодня сама, но послала тебе это и еще много, много поцелуев в придачу.

– Спасибо тебе, бабушка! – прокричал он, забирая коробку. Он торопливо сорвал нарядную цветную обертку, поднял крышку и заглянул внутрь. – Ого! – воскликнул он, завидев лежавших там шестерых марципановых поросят. Они были пухленькие и розовые, с глазами-бусинками и желтыми пятачками, и на вид они были изумительно вкусные. У него прямо слюнки потекли.

– Твой любимый марципан, – сказала бабушка улыбаясь. – Но до обеда тебе нельзя их есть. Ни одной штучки нельзя. Иначе твоя мама рассердится на нас обоих, если ты это сделаешь.

– Я не буду. Я обещаю, бабушка, – сказал Максим, памятуя о том, что он воспитанный и послушный мальчик, каким бабушка его себе представляла. Опустив крышку, он положил коробку на столик, подобрал с пола порванную обертку, скомкал ее и кинул в огонь. Затем подошел к бабушке поближе, положил пухлую ручонку ей на голову и стал гладить.

– Баба, – произнес он, употребив словцо из его младенческого лепета. – Можно, я что-то спрошу у тебя?

– Все, что угодно, Максим.

Он склонил голову набок и сморщил нос.

– А откуда ты знала, когда надо посвистеть?

– Что ты имеешь в виду?

– Как ты узнала, что я здесь, за дверью?

Ее губы дрогнули в полуулыбке, но она сохранила серьезный вид.

– Не могу сказать, что я точно знала о твоем присутствии. Я только надеялась; наверно, мне подсказало мое чутье. Это потому, что я люблю тебя.

Он несколько церемонно кивнул.

– Бабушка, мне нравится наша игра.

– И мне тоже.

Маргарете Вестхейм откинулась на спинку стула и с минуту изучала своего единственного внука. Она любила его так сильно, что иногда ей даже казалось, будто от ее любви однажды разорвется ее сердце. Сознание, что она будет вынуждена покинуть его, было для нее невыносимой мукой. Это единственное, что огорчало ее в раздумьях о смерти; ведь однажды придет день, когда она умрет, и он был не за горами; о, как она будет жалеть о том, что ей не суждено увидеть эти замечательные годы, когда будет расти и взрослеть ее внук! Он такой красивый мальчик, в нем столько жизни, смеха, проказ, и он был такой яркий, такой не по возрасту умница. Она ежевечерне молилась Богу, чтобы Зигмунду удалось вывезти ребенка из Германии. Так же, как ее сын и невестка, она страшно за него боялась. Чума поразила эту страну. Дрожь пробежала по телу Маргарете, и она стала думать, где у этого безбожного народа Бог. Ну а что Он мог поделать? Зло было изобретением человека, не Бога.

– У бабы что-нибудь болит?

Вспугнутая в краткой задумчивости свирелью детского голоса, Маргарете глянула на малыша.

– Нет. Почему ты спрашиваешь меня об этом, голубчик?

– Ты стала какая-то смешная; будто хочешь заплакать.

– Да нет, голубчик, все хорошо, – заверила она внука с мимолетной улыбкой, вдруг заметив озабоченность в детских глазах. Она раскрыла свою вечернюю бисерную сумочку, достала из нее что-то завернутое в серебряную бумагу и дала ему. – На, Максим, это твои карманные деньги на пятницу.

– Спасибо, бабушка, большое спасибо.

Он развернул серебряную бумажку – глазки его вспыхнули от радости. Четыре марки. И его баба теперь всякий раз давала ему по четыре. В прошлом году он получал по три. В будущем она будет давать по пять. Она ему уже пообещала. По одной марке за каждый год его жизни со дня рождения. Он наклонился к ней, поцеловал в щеку и счастливо улыбнулся, опустил деньги в карман и побренчал ими, довольный их звоном.

Открылась дверь, Максим обернулся и увидел стоявшего в дверях отца. Он подлетел к нему со счастливым воплем:

– Папа! Папа!

Отец взял его под мышки, подбросил в воздух, поймал, расцеловал и, держа сынишку на руках, прошел на середину комнаты.

– Добрый вечер, мать, – сказал Зигмунд.

– Добрый вечер, Зиги, – отозвалась она на приветствие, устремив вверх на сына ясный взгляд таких же синих, как у него, глаз. Он был ее младший сын, третий по счету. Оба его старших брата погибли более двадцати лет назад в окопах на Сомме в мировую войну. Двух сыновей пожертвовала она Фатерланду.

Зигмунд посадил Максима на диван и подошел к матери, чтобы поцеловать ее перед тем, как устроиться рядом с сынишкой.

– Как я понял из слов Урсулы, – заговорил он, – Хеди сегодня вечером к нам не приедет, ей нездоровится. Надеюсь, ничего серьезного? – Его темная бровь приподнялась.

– Она немного простыла, Зиги, только и всего, – вздохнула фрау Вестхейм. – В последнее время у Хеди постоянно что-то не славу Богу. Я уверена, что девочка чувствовала бы себя лучше, живи она в более теплом климате.

– Мы бы все не прочь, – проворчал Зигмунд и продолжал: – Она стала неважно выглядеть с тех пор, как отказала Паулю.

– Да, это верно, – согласилась фрау Вестхейм и вперила отсутствующий взгляд в огонь камина.

Наблюдая за ней, Максим думал, отчего баба такая грустная? Он взглянул на отца, на своего замечательного, обожаемого папу, и улыбнулся ему.

Зигмунд посмотрел на сияющее личико и улыбнулся в ответ.

– Ты помнишь, – обратился он к сыну, – что я тебе сказал в прошлую пятницу вечером? Когда говорил тебе про принципы, которые, мне хотелось, чтобы у тебя были, когда ты вырастешь, станешь большим мальчиком, когда станешь мужчиной?

– Да, папа. Ты сказал, что настоящий мужчина никогда не говорит неправду.

– Правильно, Максим, но сейчас, боюсь, я вынужден внести коррективы в это правило.

– Ага. – Максим был удивлен. Он не был уверен, что понимает смысл слова «корректив», но ему не хотелось в этом признаться, и потому он промолчал.

– По-моему, тебе непонятно, что такое «коррективы», я прав? – предположил Зигмунд, словно прочитав мысли сына.

– Да.

Зигмунд ласково взял руку ребенка в свою.

– Так я и думал. Это означает поправку или замену. Я хочу исправить то, что сказал тебе на прошлой неделе, изменить мое мнение… Я считаю, что настоящему мужчине вполне прилично говорить неправду в том случае, если это вопрос жизни и смерти… если это спасет ему жизнь. Или жизни других людей, разумеется.

Максим кивнул.

– Ты меня понимаешь?

– Наверное, понимаю, папа.

– Очень хорошо, Максим. Ты умница, я это знаю, и ты быстро все запоминаешь. А теперь хочу сказать тебе кое-что еще: настоящий мужчина должен быть храбрым, честным и благородным, если ему суждено стать великой личностью. Я хочу, чтобы ты, подрастая, помнил об этом.

– Да, папа, я запомню.

– У твоих дядьев Генриха и Петера, – пустилась в воспоминания бабушка, – храбрости было… они были очень смелыми… в мировую войну они пошли сражаться за свою страну, и им не было страшно. Вот что такое храбрость.

– Мои мертвые дяди были смелыми, – повторил Максим, посерьезнев.

– Да, такими они были, твои мертвые дяди, – подтвердила бабушка. – И оба твои деда были честными людьми, потому что никогда не бывали жестокими или грубыми, несправедливыми или бессовестными…

– Ужин готов, зову всех, – объявила Урсула, появившись в дверях. – Марта ждет, готова подавать на стол.

– Сию минуту идем, дорогая моя, – отозвался Зигмунд, сразу же встав. – Теперь, Максим, беги к маме, и ступайте с нею в столовую. Мы идем вслед за вами. – Он снял мальчика с дивана и поставил на пол, затем сунул руку в карман и достал листок бумаги. – Вот, держи Максим. Я написал для тебя новые слова и приписал их значения.

Максим взял листок и положил в карман. На протяжении последних недель он хранил все бумажки, которые давал ему отец.

– Спасибо, папа. Я буду помнить.

Зигмунд смотрел на мальчика, восхищенный его красотой и сообразительностью. По уму и развитию сын действительно был незаурядным для своего возраста ребенком. Он погладил малыша по светлой головке, затем помог матери подняться со стула и не спеша направился с ней к выходу.

Максим подбежал к стоявшей в дверях Урсуле. Она взяла сынишку за руку, они вместе прошли по мраморному холлу и направились в столовую.

– О чем, детка, тебе сегодня рассказывал папа?

– Он сказал, что, когда я вырасту, я должен быть храбрым, честным и благородным.

На что Урсула вполголоса сказала:

– В таком случае, ты будешь в точности таким, как твой папа.

Максим крепко зажмурил глаза и слушал, как мама благословляла свечи Субботы.

– Барух ата Адонай, – медленно начала она своим ясным и четким голосом, который ему всегда так нравилось слушать, в особенности когда она говорила по-еврейски. Слова у нее звучали, как музыка.

– Ами-инь, – пропел он, присоединяясь к остальным, когда она закончила чтение. И только тогда открыл глаза.

Все чинно сели за большой стол, накрытый белоснежной скатертью, с серебряным канделябром и хрустальными рюмками, искрившимися в трепетном свете свечей. Во главе стола сидел папа, напротив в другом конце стола – мама, а они с Теодорой сели напротив бабушки.

Теперь была очередь отца исполнить ритуал.

Он благословил красное вино в серебряной чашечке и прочел по-еврейски киддиш, затем произнес шепотом другие благословения, на сей раз над халой, двумя ломтями витого хлеба в серебряной корзинке под вышитой льняной салфеткой.

Когда с благословением было покончено, его отец поднял салфетку, провел церемонию преломления хлеба и передал его по кругу сидевшим за столом. После чего Марте наконец было дозволено подавать еду, которую фрау Мюллер готовила весь день в большой кухне. По пятницам ужин всегда подавала Марта, потому что дворецкий Вальтер бывал вечером свободен и ходил навещать свою дочь и ее детей. Максим знал немало о внуках дворецкого. Вальтер рассказывал ему много всякой всячины, когда Максим украдкой приходил на кухню в день выпечки. Вальтер усаживал его на разделочный стол фрау Мюллер и давал ему берлинский блинчик, сочившийся желе, и стакан молока, и беседовал с ним, и, если никто не смотрел, то подсовывал ему еще и пончик с джемом. Но фрау Мюллер почему-то замечала все. «Ты портишь ребенка», – говорила она Вальтеру, который, к счастью, никогда не обращал на нее внимания. Вальтер и Максим были очень большими друзьями.

Максим сполз на стуле в ожидании.

Сколько он себя помнил, все происходило по раз и навсегда заведенному порядку. «Субботний обряд для всех нас очень важен и должен строго соблюдаться», – часто говорила мама. Он любил обряды и всегда ждал их. В них как-никак было что-то особенное.

Вечер пятницы был для него самый любимый, притом по многим причинам. Прежде всего потому, что им с Теодорой разрешалось ужинать вместе с мамой и папой в большой столовой, а не в детской в обществе друг друга, как это обычно бывало, за исключением выходного дня Тедди. Во-вторых, потому что он бывал вместе с Мутти, папой, Тедди и бабушкой – с этими четырьмя людьми, самыми любимыми в целом огромном мире. И еще потому, что его допоздна не укладывали спать и на ужин подавали его любимые кушанья. Сперва куриный бульон, потом жареного цыпленка, золотистого, хрустящего снаружи и сочного внутри, или жареное мясо, или же тушеного карпа, а еще бывали картофельные оладьи с яблочным соусом или сладкая тертая морковка и картофельные клецки. А на десерт всегда бывало что-нибудь замечательное, вроде яблочного штруделя, который прямо-таки таял во рту.

Да, вечер пятницы был лучшим на неделе. Он бывал как начало праздника. В субботу и воскресенье папа не ходил в банк, и они делали массу всяких интересных вещей, и всем вместе им бывало очень весело.

Вечер в пятницу был… был… празднеством. Да, точно, таков он и был, вечер пятницы. Правда, сегодня никто почему-то не выглядел особенно празднично. Maмa сидела очень спокойная, такая совсем притихшая. Она была такая давно, и он не переставал удивляться, с чего бы? Позавчера он даже спросил у Тедди, не знает ли она причину маминой грусти. Вразумительного ответа он так и не получил. Единственное, что она сказала, это что у его мамы в голове были вещи. И хотя он еще долго приставал к Тедди, она так ничего больше ему и не объяснила.

Maмe его, казалось, было совсем не до смеха, и ее красивое лицо было печально, как тогда, когда умер дедушка Нейман. Он подумал, не сердится ли мама на него, но Тедди сказала, что нет, а он верил Тедди. Она всегда говорила ему правду. Да он и не был плохим мальчиком. А недавно он даже был ангелом или почти, сказала Тедди.

В воздухе соблазнительно повеяло куриным супчиком. У Максима сморщился нос и потекли слюнки, когда Марта поставила перед ним фарфоровую тарелку.

– Dапке schon, Марта, – сказал он и взял свою серебряную ложку. Он окунул ее в прозрачную золотистую жидкость, выловил кусочек морковки и завиток лапши и отправил в рот первую порцию. Вку-усно! Это был его самый любимый суп. Хорошо, если бы они ели его каждый день.

Папа с бабушкой без умолку разговаривали о том о сем, изредка вставляла словечко мама, но они с Тедди, как всегда, сидели тихо, словно мышки, говорили только, если их спрашивали и нужно было ответить на вопрос.

После того как все покончили с супом, Герда, вторая горничная, унесла глубокие тарелки, и Марта вплыла из кухни с серебряным подносом, на котором возлежал огромный тушеный карп.

Если сесть совсем прямо и как следует вытянуть шею, то можно увидеть всю рыбу целиком. Марта показала рыбу маме, та кивнула и сказала:

– Вид у нее изумительный, Марта. Мои комплименты фрау Мюллер. Будь добра, положи всем сама.

– Мне кажется, ради перемены обстановки вам было бы неплохо погостить несколько дней в замке у Ренаты, – сказал Зигмунд, глядя через длинный стол на Урсулу, когда подавали десерт. – Я уверен, что Максиму с Тедди тоже понравилось бы там.

При упоминании его имени Максим выпрямился на стуле и перевел настороженный взгляд с отца на мать. Темные глазки заблестели, и не успел он себя остановить, как у него вырвалось:

– Поедем, мамочка, давай поедем!

Урсула взглянула на него. Еле приметная улыбка коснулась ее губ.

– Тебе в самом деле хотелось бы там побывать, дорогой?

– Да, мамочка, и Тедди тоже. Правда, Тедди? – Он повернулся к Теодоре и умоляюще взглянул на нее.

– Я думаю, – сказала Тедди, – Максиму пошло бы на пользу побыть несколько дней на деревенском воздухе.

Зигмунд улыбнулся. Он был счастлив заполучить себе в союзники сына и Тедди, так как не сомневался, что Урсула станет возражать и не захочет никуда ехать. По его мнению, она действительно нуждалась в отдыхе от Берлина с его нервотрепкой. Горячая поддержка Максима явно повлияла на Урсулу, и теперь он был уверен в успехе.

Стоило Зигмунду так подумать, как Урсула кивком подтвердила свое согласие.

– Хорошо, Максим, мы отправимся в середине следующей недели, пусть это будет среда. – Она посмотрела на Зигмунда и добавила: – Но только в том случае, Зиги, если ты дашь слово присоединиться к нам в пятницу.

– Обещаю, – тотчас ответил Зигмунд. – Как я понял со слов Рейнхарда, если ты поедешь, Рената собирается пригласить также и Арабеллу с детьми, так что Максиму будет интересно побыть с ребятишками.

– Да, конечно, – согласилась Урсула. Мысль о поездке в Бранденбургское графство и о встрече с двумя своими лучшими подругами подняла ей настроение, и она почувствовала, как у нее отлегло с души.

– В графстве теперь идет снег, – ласково улыбаясь, сказала она Максиму. – Мы сможем там поиграть вместе с другими детьми. Будем кататься на санках, а может, даже покатаемся на коньках по озеру.

Максим возбужденно закивал головой. Перспектива поездки привела его в восторг, что живо отразилось на его мордашке. Он развеселился и закричал:

– И я вам сделаю красивого снеговика, и тебе, мамочка, тоже, и Тедди. – Он поочередно переводил взгляд с одного лица на другое, и мама улыбалась, и Тедди шептала слова благодарности, и от этого у него было приятно и светло на душе.

Когда он втыкал свою вилку в яблочный штрудель, ему показалось, что он, того гляди, лопнет от счастья. На этой неделе пятничный вечер был замечательный, как никогда. Они собирались пожить в большом старинном замке, где ему всегда бывало так весело с Гретхен, Дианой и Кристианом, и его мама опять улыбалась, а это было самым-самым важным в жизни.

 

13

Леса маркграфства Бранденбургского, некогда бывшие владениями тевтонских рыцарей-завоевателей, протянулись в болотистой части Пруссии на многие километры. Расположенные в бассейне трех рек – Хавела, Шпрее и Одера, здешние земли изобиловали множеством озер, были изрезаны бесчисленными каналами и протоками, связывавшими между собой живописные деревни этого края.

За околицей одной такой старой и очаровательной деревеньки возвышался громадный замок барона Рейнхарда фон Тигаля. Торцом этот древний и очень красивый дворец выходил на пологие зеленые склоны и парк, а за ними стеной стояли сосновые леса, составлявшие часть обширного угодья, которым семейство фон Тигаль владело с шестнадцатого века. В это воскресное утро начала января 1939 года лес был сказочно прекрасен в своем зимнем убранстве. Снег и льдинки отягощали ветви деревьев, под их сенью в сугробах вились тропинки. Золотые солнечные лучи косо проникали в прогалы между ветвями, все искрилось, сверкало, присыпанное морозным серебром.

Единственным звуком, нарушавшим это огромное белое безмолвие, был скрип тяжелых ботинок Зигмунда и Курта, совершавших утреннюю лесную прогулку. Они оба приехали на уик-энд в замок навестить своих жен; Зигмунд прикатил из Берлина вечером в пятницу, а Курт в субботу после полудня.

Несмотря на то что на них было много одежды – суконные зеленые шинели, заправленные в лыжные ботинки теплые брюки, шерстяные толстые шарфы, перчатки и тирольские шляпы, – они шагали весьма резво, подгоняемые жестким ледяным ветром.

Некоторое время они шли молча, погруженные в свои мысли, однако их нисколько не тяготило это вполне дружеское молчание, нередко возникающее в общении старых друзей.

Первым его нарушил Курт:

– У меня есть для тебя новость, Зиги.

Зигмунд мгновенно навострил уши.

– Правда? Ну, выкладывай скорее!

– Выездные визы для вас будут у меня завтра или во вторник. Однако вышла небольшая загвоздка. Я могу достать только три.

У Зигмунда оборвалось сердце. Он резко остановился и уставился на Курта, не в силах скрыть охватившее его отчаяние.

– Что случилось? В чем была ошибка?

– Да ничего не случилось. Все очень просто: мой человек считает, что ему следует действовать с максимальной осторожностью. Во всяком случае, пока. Чтобы не навлечь подозрения. – Курт взял Зигмунда под руку. – Ладно, пошли дальше. Мы же не хотим окоченеть тут до смерти. – Они двинулись вперед, и барон продолжал: – Получить сразу восемь виз – это слишком рискованно. К тому же мой агент неделю или две тому назад сумел помочь уехать большой семье после многочисленных оттяжек. Девять человек. И потом, кроме того, что он сам соблюдает осторожность, его человек в министерстве иностранных дел именно сейчас чем-то напуган. Мой приятель тем не менее обещает через пару недель сделать для тебя еще три выездных, а остальные две – к концу месяца. Не позже. Ты, ради Бога, не беспокойся, все будет в порядке. Теперь нам необходимо знать, кто воспользуется первыми тремя. Я полагаю, ты захочешь прежде всего отправить Урсулу с Максимом. Ты поедешь вместе с ними?

– Урсула и Максим должны ехать сразу же. А я не могу, – сказал Зигмунд, ни секунды не колеблясь. – Я уеду последним, когда будут переправлены все.

– Собственно, другого ответа я от тебя и не ждал, – вполголоса проговорил Курт. – Так кто же будет третьим с Урсулой и Максимом? Твоя мамаша?

Зигмунд покачал головой:

– Мама без моей сестры ехать не захочет. Она никогда не уехала бы, оставив своих дочерей, смею тебя заверить. Она станет говорить мне, что она, мол, старая женщина, свою жизнь уже прожила, и наверняка откажется. Потому я считаю наиболее правильным, если в путешествие с Урсулой и Максимом отправится Теодора. Через две недели, когда у нас будет второй комплект виз, уехать смогут Зигрид, ее муж и Хеди. Я заберу маму с собой в конце месяца.

– Я так и думал, что ты и не помыслишь об отъезде из Германии до тех пор, пока вся семья не обоснуется в другой стране, – сказал Курт. – Три оформленных паспорта мне должны вернуть ко вторнику или к среде – самое позднее. Я принесу их к тебе домой.

– Спасибо, Курт. Большое спасибо! Урсула готова и может выехать сразу. А твой контактный… – Зигмунд запнулся, но, поколебавшись, договорил: – Твой человек вполне уверен, что сможет раздобыть остальные визы, а?

– Да. – На сей раз остановился Курт. Он резко повернулся к Зигмунду и в упор посмотрел на него. – Он абсолютно уверен. Я тебе обещаю это, Зиги.

Зигмунд встретил его взгляд.

В какой-то совсем краткий миг Курту показалось, что он заметил тень сомнения или тревоги или же смесь того и другого в глазах Зигмунда.

– Ты должен мне верить, – сказал он. – Мой источник абсолютно надежный. Он не стал бы обещать визы, если б у него на этот счет были хоть какие-то сомнения.

Опять помолчали, и чуть погодя Зигмунд кивнул.

– Что ж, Курт, коль скоро ты так неколебимо веришь в него, то меня вполне устраивает.

Несмотря на то что вокруг был дремучий лес, Курт понизил голос до предела, скорее по привычке, чем из осторожности.

– Так вот, – сказал он, – чтобы ты почувствовал себя совсем уверенно, я скажу тебе, кто оказывает мне помощь. И тебе тоже. Это – адмирал Канарис.

У Зигмунда отвисла челюсть. Он остолбенело уставился на Курта.

– Вильгельм Канарис?! Он же глава абвера.

– Да. И как глава военной разведки он для меня бесценен. Притом во многих смыслах, о которых, увы, я не смогу тебе рассказать.

– Канарис, – удивленно повторил Зигмунд. Курт видел, в какое замешательство привели Зигмунда его слова. Тот совершенно опешил.

– По происхождению, воспитанию, традициям, инстинкту и убеждениям адмирал Канарис – другого поля ягода и ненавидит Гитлера вместе со всеми его делами. И Канарис не одинок: многие из тех, кто служит под его началом, к фюреру относятся так же. И кстати, нет ни одного министерства в правительстве, чтобы в нем не было двух или трех человек, иногда и более, кто не испытывал бы таких же чувств.

– Вроде адмирала-агента в министерстве иностранных дел?

– Именно так.

– Должен признаться, ты меня здорово огорошил, назвав адмирала, – сказал Зиги. – И кто мог бы подумать, что он антинаци!

– Его ненависть к наци широко известна – в избранном кругу лиц, разумеется. Это можно назвать… секретом полишинеля. Имеется немало генералов, полностью разделяющих его взгляды. Но действовать в открытую против Гитлера бессмысленно, не говоря уже о том, что это было бы просто идиотизмом. Любой из них был бы тут же вздернут, посмей он рискнуть.

– Стало быть, Канарис и другие воюют с Гитлером изнутри? – сделал вывод Зигмунд.

– Ты прав. Канарис считает, что Гитлер в конце концов доведет Германию до тотального коллапса. Я того же мнения, – сказал Курт с тяжким вздохом. – Как он, так и я, мы считаем, что Гитлер наверняка пойдет в этом году войной на Англию… Многие думают точно так же, как ни странно. Он вознамерился прихлопнуть Запад.

– Ты пессимист, Курт.

– Я настроен очень пессимистично, – кивнул барон. – Будущее выглядит беспросветно, очень худо: война неотвратима. И Германия должна проиграть эту войну, если ей суждено сохранить народ и восстановить человечность.

– Да, – согласился Зиги, насколько мог, спокойно.

Они вместе продолжали свой путь, каждый углубившись в раздумья о грядущем апокалипсисе, и спустя несколько секунд Зиги задумчиво пробурчал:

– Если Гитлер доконает Чемберлена и Британия решится-таки на войну, Франция вступит в нее на стороне Англии как ее всегдашняя союзница и участница Мюнхенского пакта.

– Вне всякого сомнения, – закивал головой Курт и почти неслышно, мягко выбранился перед тем, как воскликнуть: – Этот болван Чемберлен! Он вечно клюет на болтовню Гитлера о миролюбии – пустословие, которому грош цена. В Англии есть только один политик, который до конца понимает воинственные намерения Гитлера, его конечные цели и всеобщую ситуацию, и это – Уинстон Черчилль.

– Но, Курт, это же глас вопиющий. Никто к Черчиллю всерьез не прислушивается, – заметил Зигмунд.

– К сожалению. Очень и очень жаль, что не Черчилль премьер-министр. – Курт еще раз горестно вздохнул и торопливо продолжал: – Но вернемся к теме отъезда Урсулы. Я полагаю, не плохо бы ее отправить в конце следующей недели. Я хочу, Зиги, чтобы ты купил билеты на поезд до Парижа. И обратные тоже.

– Да, я это сделаю. А как же быть с въездными визами в Англию?

– Мы решили, что будет правдоподобнее, если Урсула повезет Максима во Францию якобы на отдых, для чего и нужны обратные билеты. Поэтому она, уезжая из Германии, не сможет иметь в паспорте въездную визу в Англию. В той же мере это относится к Максиму и Теодоре. Урсула сможет получить все нужные им документы в британском посольстве в Париже. Я все организовал, и ей выдадут въездные визы незамедлительно без всяких затруднений. Поддержка обеспечена.

Зигмунд кивнул.

– Курт, я бесконечно верю тебе во всем и еще раз благодарю за все, что ты для меня делаешь, и за твое доверие. Ведь ты рассказал мне о Канарисе. И я, конечно, понимаю необходимость сугубой секретности в том, что касается адмирала и его деятельности.

– Я знаю, что ты сохранишь все в тайне, и потом, мы столько лет дружим, что говорить о нашем взаимном доверии просто неуместно. Теперь нам, пожалуй, пора возвращаться в замок и присоединиться к Рейнхарду. По-моему, он поджидает Адама фон Тротта на ленч. Он остановился неподалеку у друзей. Ты ведь знаком с Адамом фон Тротт цу Зольцем, не так ли?

– Знаком, но не коротко. Я встречал его несколько раз с Рейнхардом. Они вместе учились в Оксфорде, да?

– Да. Адам ученик школы Роде.

– Он полунемец-полуамериканец, верно?

– Правильно. Между прочим, у него есть довольно знаменитый американский предок – Джон Джей, который стал первым председателем Верховного суда Соединенных Штатов. Он – его прапрадед. Джей также был государственным деятелем и дипломатом высокого ранга.

– Я этого не знал. Интересно будет еще раз повидаться с Адамом, – сказал Зигмунд. – Если я правильно помню, он из германского министерства иностранных дел.

 

14

Древний, причудливого вида замок стоял на невысоком холме. Его башни и башенки четко вырисовывались на фоне неба и поблескивали под яркими лучами солнца. Заиндевелая темная зелень соснового бора охватывала белокаменный дворец сзади, словно гигантское жабо. Ярко разодетые детишки играли на снегу под хрустально-прозрачным небом, напоминавшем синее отполированное стекло.

Такая сцена предстала взорам Зигмунда и Курта, когда они вынырнули из-под полога леса, где прогуливались и беседовали на протяжении последнего получаса. И сцена эта была столь умилительна в своей первозданной простоте и невинности, что оба невольно остановились и залюбовались ею, перенесясь в собственное детство. Они переглянулись, поняв, что в этот миг на них нахлынули одни и те же воспоминания.

Зиги негромко, как бы самому себе, сказал:

– Курт, с этими детьми ничего не должно случиться. Они не должны попасть ни в какую беду.

– Не попадут… если это хоть сколько-нибудь зависит от меня… – клятвенно заверил Курт.

Его собственные дети – тринадцатилетний Кристиан и девятилетняя Диана – в этот момент помогали Максиму лепить огромного снеговика, рядом с которым меньшой мальчуган выглядел еще меньше, что, впрочем, последнего, похоже, ни мало не беспокоило. Восьмилетняя Гретхен фон Тигаль толкала груженную снегом тачку к своей няне Ирмгард, собиравшей вместе с Тедди ледяной дом для Гретхен. Обе юные женщины старательно трудились, целиком поглощенные своим делом.

– Эгей! Ку-ку! – прокричал Курт. Он и Зигмунд помахали детворе, повернувшей к ним головы.

– Ку-ку-у! – дружно отозвались дети и няни, замахав руками и хохоча, но через секунду возвратились к прерванным занятиям.

– Они хотят все завершить до завтрака, – рассмеялся Зигмунд. – С тем чтобы мы могли прийти и восхититься их творчеством.

Курт тоже усмехнулся, они свернули влево на дорожку, что вела на холм к боковому крыльцу дворца; дорожка была недавно расчищена кем-то из садовников, так что теперь по ней можно было идти быстрым шагом.

Войдя в прихожую, стены которой были отделаны деревянными панелями, а пол черно-белой плиткой, они скинули верхнюю одежду, переобулись в туфли и по узкой витой каменной лестнице направились на второй этаж к кабинету Рейнхарда.

Дверь была чуть приоткрыта. Зигмунд распахнул ее и вошел, за ним последовал и Курт.

Адам фон Тротт цу Зольц уже прибыл. Гость и Рейнхард стояли у пылающего камина и пили шампанское. Состоялся обмен приветствиями, после которого Рейнхард предложил вернувшимся с прогулки друзьям:

– По бокальчику? Или предпочитаете подкрепить себя чем-нибудь поосновательней?

– Мне, пожалуй, шампанского, – сказал Зигмунд.

– А как ты, Курт?

– Спасибо, – кивнул барон, – мне тоже. – Он достал из кармана твидового пиджака золотой портсигар, раскрыл и предложил сигареты Зиги и Адаму. Зиги взял, Адам отказался.

Закурив, Зиги посмотрел на Адама фон Тротта. Он успел забыть, насколько хорош собой был Адам. Высокий, довольно худощавый, он был весьма привлекателен и от природы наделен большим шармом.

В противоположность ему внешность Рейнхарда была попроще: среднего роста темный шатен с карими глазами и несколько грубоватым обветренным лицом, какое бывает у людей, проводящих много времени на воздухе. По натуре он был жизнелюб и хохотун, хотя в нынешнем году смеялся все реже.

С серьезнейшим выражением лица он поднес Зиги и Курту хрустальные бокалы с шампанским, затем взял с полки огромного камина свой бокал и поднял его.

– Ваше здоровье!

– Ваше здоровье! – отозвались гости. Отпив несколько глотков, Рейнхард заговорил.

– По-моему, Гитлер теряет контроль над самим собой. Как мне стало известно, в последнее время имели место совершенно дикие выходки в недрах Рейхсканцелярии, в ее святая святых. Ну и наконец Хрустальная ночь. Всю вину за это бессмысленное злодеяние я возлагаю целиком на него. Никто не убедит меня в том, что оно совершено без его санкции, что он не науськал банды хулиганов. Его мания величия становится просто необузданной. И неизвестно, что он выкинет в следующий раз, какое совершит злодейство, если его не остановят.

Курт нахмурился:

– К чему ты клонишь, Рейнхард?

– Тираноубийство. Он не уйдет подобру-поздорову, а значит, он должен быть убит.

– Послушай, попридержал бы ты язык! – зашипел на него Курт, подскочил к полуприкрытой двери и выглянул в коридор. К счастью, там никого не было; он плотно закрыл дверь и вернулся к камину. – Вот так где-нибудь ляпнешь без разбору, а за такие слова может пострадать много людей. – Он с укоризной посмотрел на Рейнхарда. – Я понимаю, ты хочешь сказать, что доверяешь своим слугам и всем, с кем живешь под одной крышей, однако мы не должны бросаться такими словами нигде.

– Я не собираюсь убивать Гитлера. Я лишь теоретизирую по поводу, – заметил Рейнхард. – Но ты, конечно же, абсолютно прав, Курт.

Возникла небольшая пауза, после чего он добавил гораздо тише:

– Разве вы со мной не согласны, что тираноубийство – единственный выход?

Все промолчали.

– Недостаточно убить Гитлера, – заговорил Зиги после небольшой паузы. – Должны быть также убиты и все сообщники его злодеяний.

– Это верно, – быстро согласился Курт. – Убийство тирана – это еще не все; необходимо помнить и о его правительстве. Любой заговор с целью убийства Гитлера должен быть очень обстоятельно продуман. Потребовался бы план незамедлительного захвата власти в ту самую минуту, когда тиран будет мертв. Заранее должен быть составлен список лиц, которые смогут сразу же взять на себя управление правительственными органами.

– Н-да, – задумчиво произнес Рейнхард.

Он подошел к окну и стал глядеть на снег, потом круто повернулся к гостям:

– Я хочу для Германии демократии, не диктатуры.

– Разумеется. И не ты один. Мы все этого хотим, – сказал Адам.

– Знаю, – кивнул Рейнхард. – Но у нас этого никогда не будет, покуда у власти будут наци. Для того чтобы радикально избавиться от наци, в первую очередь необходимо обезглавить вожака стаи. Что и возвращает меня к исходному пункту… Есть немало готовых на риск антинацистов… кому-то следует взять на себя разработку плана убийства Гитлера.

– Да, но… – начал было Курт и осекся, заслышав стук в дверь.

Мужчины тревожно переглянулись, через долю секунды дверь распахнулась. На пороге стояла Рената.

– Ты нас напугала! – воскликнул Рейнхард.

– О, простите, ради Бога, я не хотела. Можно сюда зайти дамам на бокал шампанского перед ленчем или же вы сойдете вниз и присоединитесь к нам?

– Мы сейчас к вам спустимся, – ответил за всех Рейнхард.

– Прекрасно. – Она улыбнулась и исчезла, тихонько притворив за собой дверь.

– Вам понятно, что я имею в виду. Это мог оказаться кто угодно, – не замедлил пояснить свою мысль Курт, указав на дверь. – Полагаю, у нас хватит ума прекратить этот разговор, во всяком случае хотя бы на время.

Рейнхард согласно кивнул. Он еще раз поглядел в окно и воскликнул:

– Интересно, кто бы это мог прикатить до ленча? Парень на мотоцикле, притом совершенно мне незнакомый.

– На мотоцикле, – повторил за ним Зиги, сразу подумав о Вилли Герцоге. – Возможно, это приятель Теодоры. Воскресенье – у нее свободный день, когда мы живем в Берлине, – пробормотал он, подбегая к окну. Он взглянул вниз и увидел молодого человека, ставящего на подножку мотоцикл. – Да, это Вилли, – сказал Зиги. – Наверное, приехал со своим обычным воскресным визитом.

– Тедди! Тедди! Смотри-ка, вон Вилли! – крикнул Максим и стал махать рукой юноше, стоявшему на широкой каменной террасе, тянувшейся с тыльной стороны дворца.

Теодора посмотрела на Максима, затем взглянула наверх, туда, где терраса, и воскликнула:

– Господи Боже, это же Вилли! Я уж подумала, что ты меня дразнишь, Максим. – Воткнув лопатку в сугроб, она стала подниматься по склону, на ходу старательно поправляя свой шотландский берет.

Вилли сгреб ее в охапку, как только она до него добралась, крепко прижал и стал целовать в щеки, не давая ей слова вымолвить. Когда он наконец выпустил девушку, та воскликнула:

– Господи, Вилли! Как ты тут очутился?

– Понятно как. Приехал тебя повидать.

– Я, конечно, понимаю… но в такую даль, Вилли.

– Не бог весть какая даль. Несколько часов езды, и я тут. Когда ты мне вчера сказала по телефону, что фрау Вестхейм намерена пожить в замке Тигалей несколько недель, я решил, что надо приехать. Мне надо с тобой кое-что обсудить, и лучше всего это делать лично, а не по телефону.

– Что-нибудь не в порядке? – Она тревожно всматривалась в его лицо.

Он помотал головой.

– Как, по-твоему, я мог бы пройти в дом и получить чашку горячего кофе или чаю? Довольно прохладно было ехать на этом драндулете.

– Ну конечно, Вилли. Какая же я недотепа! Сперва я покажу тебе, где раздеться, а потом попрошу у Кока что-нибудь горяченькое. Ну и, конечно, ты останешься на второй завтрак. Фрау Вестхейм и баронесса фон Тигаль наверняка будут на этом настаивать… Я надеюсь, ты не станешь возражать позавтракать с детьми, Ирмгард и со мной?

– Нет, конечно. И спасибо! Я с удовольствием останусь. Кто такая Ирмгард?

– Это здешняя няня, – пояснила Тедди и, подойдя к краю террасы, позвала: – Максим!

– Что, Тедди? – ответил он, стоя у подножия склона и подняв на нее свое личико. Рукой малыш прикрывал глаза от солнца.

– Я повела Вилли на кухню напоить горячим.

– А мне можно прийти?

– Нет, Максим! Ты оставайся и еще поиграй.

– А я хочу поздороваться с Вилли!

– Ты с ним потом поздороваешься. Он будет с нами завтракать.

– Ура! Ура! – радостно завопил Максим, размахивая лопаткой.

– Не беспокойся! – крикнула Ирмгард. – Я пригляжу за Максимом.

– И я тоже, Тедди! – предложила себя в помощь девятилетняя Диана фон Виттинген.

– Я не маленький! – крикнул Максим.

– Спасибо вам обеим, – бросила Тедди и взяла Вилли за руку. – Пошли, попросим для тебя кофе. Ты сможешь его выпить в гостиной у Ирмгард – она у нас на двоих. Там горит большой камин, и ты согреешься. Ты, должно быть, совсем замерз.

– Что да, то да.

Теперь Теодора посмотрела на него пытливо.

– А сейчас ты мне можешь сказать, что тебя волнует настолько, что тебе приспичило гнать в такую даль на мотоцикле, лишь бы поговорить со мной?

Под взглядом девушки Вилли выдержал для солидности паузу.

– Дело в следующем, – сказал он, глядя на Теодору. – Мой отец не смог достать въездные визы в Америку, но ему обещали одну в Палестину через еврейскую организацию в Берлине, через нее же получают и выездную. Он их обе получит через неделю или две.

– И он хочет, чтобы ими воспользовался ты? Верно?

– Да, – буркнул Вилли с несчастным видом.

– Стало быть, ты должен.

– Я не могу! – воскликнул Вилли. – Ты что, не понимаешь, что я не могу ехать без тебя, Тедди?

– Ты должен, Вилли, у тебя нет выбора, – сказала Тедди очень мягко, подавшись вперед и положив свою руку на его.

– Я не могу оставить тебя в Берлине, – запротестовал он, голос у него начал дрожать.

Казалось, он вот-вот расплачется, но Тедди была готова к такому повороту дела, и все нужные слова у нее были приготовлены заранее. И ложь тоже, если понадобится. В ноябре, когда герр Вестхейм попросил у нее паспорт и сказал, что надеется вывезти ее из Германии вместе со своей семьей, он взял с нее клятву молчать об этом. «Никто не должен об этом знать», – предупредил он. Наци могли помешать Вестхейму уехать, если их планы раскроются, из-за того, что они очень нужны министерству финансов страны. Она все поняла и дала слово хранить тайну.

Как раз в эту самую субботу днем она рассказала Вестхеймам о своей неофициальной помолвке с Вилли, призналась, что у Вилли была надежда уехать с отцом и сестрой в Америку и забрать туда ее, Тедди. Вестхеймы тревожно переглянулись, и фрау Вестхейм сказала: «Конечно, мы не можем заставить тебя силой уехать вместе с нами, Тедди, и мы бы этого не хотели. Однако не забывай о моей опеке над тобой. Я дала слово твоей маме заботиться о тебе, и мне будет очень тяжко оставлять тебя здесь. Если говорить совсем честно, то я считаю, что вы должны уезжать, как только сможете. И Вилли тоже, при любой возможности, даже если это означало бы отъезд без тебя. Ведь все-таки нет никакой гарантии в том, что профессору Герцогу повезет с визами».

Герр Вестхейм тогда заметил: «Очень мала вероятность, что ему повезет, Теодора. Соединенные Штаты не намерены больше принимать евреев из Европы. Квоты исчерпаны». Узнав эту трагическую новость, она перевела взгляд с герра Вестхейма на фрау Вестхейм и воскликнула: «Но не могу же я ни с того ни с сего исчезнуть! Вилли сойдет с ума». Урсула Вестхейм взяла ее за руку, сказала: «Нет, Тедди, можешь. И когда мы прибудем к месту назначения, ты сможешь позвонить Вилли по телефону и все объяснить. Для него будет облегчением узнать, что ты в безопасности. Поверь, так оно и будет».

И вдруг до нее дошло, что фрау Вестхейм во всем была права. Так или иначе, у Вилли было намного больше шансов благополучно выбраться из Германии в одиночку, нежели с обузой в виде нее. И вот еще что ее испугало в тот день: что она скажет Вилли, если он вдруг попросит у нее паспорт? «Не попросит, – заверил ее герр Вестхейм. – Американцы больше не выдают въездных виз. Но если бы он вдруг попросил, то ты должна просто сказать ему, что отдала свой паспорт на продление. Не говори, что он у меня, и помни: ни слова о наших планах, что бы ты ни делала». И она во второй раз дала слово соблюсти все в тайне.

В конце разговора Вестхеймам, разумеется, удалось убедить ее смириться и поступить по их планам. Как-никак ее мать безгранично им верила и отдала в их руки ее благополучие до совершеннолетия, и она, Тедди, должна с этим считаться. Они были старше и опытнее и знали все лучше.

По мере того как одна за другой шли потихоньку недели, она начала мало-помалу признавать, что Вестхеймы и в самом деле правы в том, что ей говорили. Наступила и прошла Ханука, за ней Рождество, пришел и канун Нового года. И вот на дворе уже год 1939-й, а профессор Герцог до сих пор ни слова не услышал от своего франкфуртского друга с его знакомым из американского консульства. Однажды вечером Вилли признался ей, что махнул рукой на идею когда-либо добыть американскую визу. Несколько раз она была на грани того, чтобы рассказать про усилия ее лондонской тети Кетти, которые та прилагала, чтобы достать для нее британскую визу, но всякий раз непонятно почему Тедди проглатывала язык.

И вот теперь Вилли со своими последними новостями перед ней в замке.

Она смотрела на его осунувшееся лицо, и у нее щемило сердце. Он, видимо, очень переживает из-за того, что вынужден покинуть ее, но она не смела утешить его, раскрыть правду, рассказав Вилли про планы Зигмунда Вестхейма. Ничто на свете не заставило бы ее подвергнуть опасности это семейство. Она верила Вилли Герцогу, могла бы поручиться за него жизнью. А с другой стороны, она была не вправе подвергать какому бы то ни было риску маленького Максима и его родителей.

Значит, она обязана уговорить Вилли воспользоваться визой, которую предлагал ему отец, и покинуть Германию, к какой бы лжи ей не пришлось прибегнуть ради достижения этой цели.

Она встала и пересела к нему на диван перед камином. Взяла его руку в свою и крепко сжала, поднесла к лицу и нежно потерлась о нее щекой.

– Я хочу, – проникновенно сказала она, – чтобы ты уехал в Палестину, Вилли. Да, я настаиваю на твоем отъезде. Послушай теперь меня. Фрау Вестхейм собирается жить здесь неопределенно долго. Вчера, когда ты звонил, я тебе сказала, что мы здесь пробудем несколько недель, потому что не хотела тебя огорчать. В действительности же мы очень, очень долго не вернемся в Берлин. Вестхеймы считают, что здесь, в деревне, безопаснее. И в самом деле так. Нам тут будет хорошо жить вместе с фон Тигалями. А когда ты приедешь в Палестину, ты сможешь попытаться достать въездные визы для своей семьи. И для меня тоже. И когда ты это сделаешь, я приеду к тебе.

– Мне страшно уезжать без тебя и…

– У тебя будет гораздо больше шансов получить эти визы в Палестине, чем здесь, – перебила она.

– Это еще неизвестно, – возразил Вилли с неясным подтекстом.

– Да, да, наверняка. Честно, Вилли. Герр Вестхейм сказал мне, что легче получить въездную визу в страну, когда ты в ней уже фактически находишься. Визу для другого лица, я хочу сказать. Он в таких делах понимает. Он ведь банкир, не забывай про это. – Тедди сделала паузу, глубоко вздохнула. – Моя тетя Кетти в Лондоне пытается достать для меня въездную визу в Англию, – выложила она наконец свой главный козырь, чтобы уговорить его.

Вилли с неподдельным удивлением уставился на Теодору.

– Отчего же ты мне не говорила раньше?

Тедди кусала губу.

– Прости меня, Вилли, конечно, мне надо было это сделать. – Она вздохнула. – Наверное, потому молчала, что не хотела тебе говорить, что могу уехать из Берлина раньше тебя, и еще потому, что не люблю обсуждать то, что может и не произойти. Я на этот счет немного суеверна. Хотя тетя Кетти очень надеется. Да, вероятность есть, и немалая. – Последнее утверждение не слишком строго соответствовало истине, но Теодора улыбнулась и с воодушевлением продолжала: – Я дам тебе адрес тети Кетти до того, как ты отсюда уедешь, просто на всякий случай. Послушай, к тому времени, когда ты попадешь в Тель-Авив или Иерусалим или куда ты там отправишься, я, возможно, буду уже сидеть со своей тетушкой в Белсайз-Парк-Гарденс. Подумай об этом, Вилли. Это тебя подбодрит. – Она откинулась на спинку дивана и доверительно смотрела на него, всем выражением своего личика свидетельствуя искреннюю правдивость.

Вилли, сузив глаза, внимательно изучал ее.

– А ты уверена в том, что тетя Кетти сможет достать для тебя британскую визу?

– Да, конечно, у нее есть нужные связи, – быстро ответила Тедди. – Так что, как видишь, ты должен ехать в Палестину. Мы встретимся, когда закончится эта кутерьма… Герр Вестхейм говорит, что назревает война. – Поскольку Вилли молчал, она воскликнула преувеличенно весело: – Ну вот, Вилли, либо ты приедешь в Лондон, либо я в Палестину, и мы вместе отправимся в Америку!

Вилли улыбнулся первый раз с того момента, как приехал в замок.

– Америка! Да, Тедди, вот оно где, наше будущее. Замечательно помечтать об этом… о том, что ждет впереди и что будет нас поддерживать в разлуке. – Он обнял ее и привлек к себе. – Ты будешь писать мне письма? – спросил он с тревогой, крепче прижимая к себе.

– Каждую неделю, – пообещала Теодора, испытывая чувство облегчения оттого, что ей удалось уговорить его отправляться в Палестину без нее.

И она была счастлива от сознания, что если он будет там, то окажется вне опасности.

 

15

Максим сидел на диване в купе вагона поезда, глядя снизу вверх на отца.

– Папа, а почему ты с нами не едешь? – спросил он дрожащим голосом. До последнего момента ему не говорили о том, что Зигмунд остается в Берлине. И когда он узнал, на его детском лице отразилось острое разочарование, во взгляде карих глаз промелькнула тревога.

– Потому, Максим, что на следующей неделе я нужен в банке. Но как только покончу с работой, сразу приеду к вам в Париж, – рассказывал Зигмунд сынишке, чтобы успокоить его.

– А когда, папа?

– Приблизительно через две недели. И когда приеду, мы сразу же отправимся отдыхать на море.

– А куда, папа?

– На юг Франции – в Монте-Карло или в Канн. А возможно, мы поедем в Италию, в Сан-Ремо или даже на Корсику. Я обязательно выберу какое-нибудь теплое место, чтобы мамочка как следует отдохнула и мы с тобой хорошо провели время вместе.

Губы мальчика тронула улыбка, но тотчас погасла, и он жалобно проговорил:

– Папочка, ты приезжай поскорей. Пожалуйста!

– Конечно, малыш, я тебе обещаю, – сказал Зигмунд. – А теперь давай помогу тебе снять пальтишко: в купе довольно тепло.

Он спустил Максима на пол, раздел его и отдал пальто Тедди, которая положила одежку сверху на три их чемодана, лежавших на багажной полке. Зигмунд нагнулся и обнял уткнувшегося головой ему в плечо малыша. Они очень любили друг друга. Чуть погодя он отпустил его, улыбнулся и посадил обратно на диван. Поправил на нем синий бант, любящей рукой пригладил светлые волосенки.

– Будь пай-мальчиком, Максим, – сказал ему, улыбаясь, отец, – и заботься о маме и о Тедди тоже. Ты теперь вместо меня до тех пор, пока я не приеду к вам.

Максим кивнул с очень важным, почти торжественным видом.

– Да, папа, я буду, но ты не задерживайся долго, ладно?

– Ладно, ладно, я скоро. – Зигмунд опять нагнулся и поцеловал Максима, а тот обнял отца за шею и прильнул к нему.

Они никогда не расставались больше, чем на день или на два, и то, что отец остается в Берлине, тревожило и пугало его, несмотря на то что с ним в поезде были Тедди и мама.

Зигмунд еще раз обнял мальчика, но тут же отпустил и отвернулся, чтобы откашляться, быстро заморгал вдруг повлажневшими глазами, и ему не сразу удалось взять себя в руки. Поборов минутную слабость, он повернулся к Тедди и протянул ей руку. Она крепко ее пожала, и тут внезапный дружеский порыв побудил Зигмунда стянуть ее с дивана и сердечно обнять.

– Береги их, Тедди, теперь ты заменишь им меня. И себя побереги тоже, – уже спокойно сказал он, выпуская ее из объятий.

– Я буду стараться, герр Вестхейм, вы только не волнуйтесь.

Зигмунд кивнул и глянул на сынишку, неотрывно смотревшего на него.

– Тебе понравится ехать в поезде, Максим. Это будет для тебя целое приключение, и ты не успеешь оглянуться, как вы будете уже в Париже… Мамочка с Тедди поведут тебя смотреть Эйфелеву башню и всякие другие интересные места.

– Да… Папа, а бабушка с тобой приедет?

– Конечно, а как же.

Лицо Максима озарила веселая улыбка. Он был счастлив узнать, что бабушка приедет к ним на каникулы. Скоро все те, кого он любил больше всех на свете, будут снова с ним рядом. Он устроился поудобней на диване и взял деревянную лошадку, подаренную накануне отцом. Она была в точности, как обещанный ему пони. Папа так ему и сказал: «И пони у тебя будет очень скоро, обещаю тебе». Ох, как невозможно трудно ждать! Так чудесно иметь пони. Ему давно хочется пони. Летом он будет кататься на нем верхом в парке в Ваннзее.

Видя, что Максим занялся резной лошадкой, Зигмунд быстро вышел из вагона, чтобы сократить затянувшееся прощанье, столь болезненное для него и для всех. Душа его разрывалась, и он знал, что Урсула тоже с трудом сдерживает слезы. Она вышла вслед за ним из вагона; они стояли на перроне и разговаривали.

Максим прижался носом к стеклу и глядел на родителей. Но ему не было слышно, о чем они говорили, и потому он вернулся к своей деревянной лошадке и сидел, постукивая пятками по основанию дивана, пока Тедди не сказала ему строго, чтобы прекратил, и он сразу послушался.

Несмотря на шум и толчею на перроне, Урсула говорила очень спокойно и негромко, не желая быть услышанной посторонними.

– Я согласна наперекор себе, – призналась она, держа Зигмунда за руку. – Ненавижу оставлять тебя одного. Нам надо было ехать всем вместе. Зиги, ну пожалуйста, давай, пока не поздно, снимем с поезда Максима и Тедди.

– Ни в коем случае, – возразил он тихо, но твердо. – Я тебе сказал, я не хочу, чтобы вы тут сидели до конца месяца. Будет гораздо лучше, если мы станем уезжать по двое, по трое – не так заметно. Это во-первых. Через десять дней к вам в Париже присоединятся Хеди, Зигрид и Томас, а потом за ними и я с мамой.

– Да, Зиги, я знаю. Но для меня это невыносимо, правду тебе говорю. Я так волнуюсь за тебя. Всякое может случиться, – прошептала она.

– Случиться ничего не должно. Я хочу, чтобы ты с Максимом уехала из Берлина. Мне будет намного легче дышать, если я буду знать, что вы в безопасности.

Паровоз дал громкий гудок, выбрасывая клубы пара, окутавшие их, и дежурный с красным флажком, торопливо проходя по перрону, тоже засвистел в свой свисток. Поезд Берлин – Париж отбывал, и запоздалые пассажиры спешили погрузиться в последнюю минуту.

Зигмунд и Урсула тесней прижались друг к другу, он обнял и поцеловал ее.

– Я люблю тебя, Урсула.

– Я люблю тебя, Зиги, люблю всем сердцем.

Голос ее дрогнул от эмоционального напряжения.

Зиги взял Урсулу за подбородок и повернул ее лицо к своему, заглядывая в дымчато-синие глаза жены.

– Успокойся, не надо плакать, любовь моя. Скоро я буду с тобой и с Максимом. Вся моя жизнь в нем и в тебе, и ничто не в силах разлучить нас. Во всяком случае, надолго.

– Да, – стараясь сохранить спокойствие, сказала она, стискивая его в объятиях.

На протяжении всей своей жизни они любили друг друга, были почти неразлучно вместе за исключением нескольких школьных лет. И сейчас, расставаясь с ним, она чувствовала себя так, будто у нее удалили часть ее тела.

– Тебе лучше войти в вагон, – сказал Зиги и шепотом добавил: – И будь в поезде осторожна. Будь бдительна, дорогая. Гляди и слушай в оба, и поменьше говори с посторонними. Будь вежлива и не более. Никаких длинных разговоров.

– Да-да, – шепнула она в ответ.

– Я вижу, поезд набит офицерами СС, армейскими начальниками и гестаповцами, но в этом нет ничего необычного, ты не волнуйся. Кто-то из них, очевидно, едет в отпуск, другие по служебным делам.

Она кивнула.

– И помни еще, – в том же тоне быстро добавил Зиги, – на границе будут полицейские, а также таможенные и иммиграционные власти. И агенты гестапо. Но это нынче нормальное явление, рутина. До тех пор, покуда ты будешь сохранять свое обычное спокойствие, все будет в порядке.

– Да, Зиги, я все понимаю. – К горлу Урсулы подступил комок, и она не смогла более вымолвить ни слова. Она резко повернулась к нему спиной и отправилась к вагону.

Зигмунд пошел за ней и помог подняться на ступеньки.

– Входи в вагон! – сказал он и захлопнул за ней дверь, но, остановившись в коридоре, она тотчас опустила окно и протянула к нему руку. Он схватил ее.

Колеса начали медленно поворачиваться, поскрипывая на рельсах и попискивая тормозными колодками, вагон черепашьим ходом двинулся. Зиги шел рядом по перрону, не выпуская руки Урсулы, глядя ей в лицо, знакомое и любимое с детства. Это милое лицо сейчас было бледным, но прощальная улыбка жены была храброй, и он тоже напутствовал ее улыбкой, но тут ее лицо вдруг сморщилось и из глаз неудержимо покатились слезы.

– Не надо, родная, крепись, – сказал он, подбадривая ее последним рукопожатием, однако поезд набирал ход, и Зиги пришлось выпустить ее пальцы.

Он поднял руку в прощальном жесте, и поезд ушел за перрон, а он остановился и неподвижно стоял, провожая взглядом вагон, покуда тот не скрылся из виду.

Лишь тогда Зиги повернулся и отправился с Силезского вокзала к себе в «Вестхейм банк» в Гендарменмаркте.

 

16

Урсула высовывалась из окна до тех пор, пока могла видеть Зигмунда. Но когда поезд вышел на закругление пути и Зиги исчез из виду, она закрыла окно и отвернулась. Она быстро прошла по коридору в туалет, заперлась и дала волю слезам.

Но не прошло и минуты, как ей удалось взять себя в руки и успокоиться. Она знала, что Максим и Тедди будут волноваться в неведении, где она.

Урсула посмотрела на себя в зеркало над раковиной и увидела, что по щекам текут слезы, нос покраснел и блестит. Порывшись в сумке, она нашла косметичку, напудрилась, слегка подрумянилась и подкрасила губы. Свою шляпу а-ля федра и сумку положила на раковину и причесалась. Надела снова шляпу и отступила на шаг, проверяя в зеркале, как она выглядит. Удовлетворенно кивнула, увидев элегантную даму, надменную, уравновешенную и скучную, в точности соответствовавшую образу, придуманному ею вместе с Зиги, чтобы не привлекать лишнего любопытства в путешествии.

На пути во Францию это было самым главным. Для этого она соответствующим образом оделась: костюм из твида верескового цвета, скромная белая шелковая блузка, темно-серая федра – низкая шляпка из мягкого фетра и легкое пальто из такого же твида, что и костюм. Единственным украшением было золотое обручальное кольцо, простые часы на руке и сережки с жемчужинами.

Урсула и Теодоре помогла подобрать одежду с таким же тщанием, и они взяли для нее темно-синий шерстяной костюм, джемпер и темно-синее пальто. Как всегда, на Тедди был ее берет из темной сине-зеленой шотландки, с которым она ни под каким видом не пожелала расстаться.

«Вы разве не помните, фрау Вестхейм, мне подарила его тетя Кетти, когда я на каникулы ездила к ней в Лондон. Она купила его для меня в «Скоч Хаузе», и это моя счастливая шляпка», – поведала Тедди историю своего берета, когда они паковали чемоданы. И Урсула сказала на это: «Конечно, дорогая, обязательно возьми его и носи».

Урсула взяла сумку, повесила на руку и вышла из туалета. Когда она шла по коридору, пришлось рукой придерживаться за стенку, поскольку поезд разгонялся все быстрее и вагон болтало.

Она, Максим и Тедди были единственными пассажирами в вагоне, когда она вышла с Зигмундом на перрон. Теперь же, вернувшись в купе, она увидела, что оно было полно. Но этого следовало ожидать, сказал же Зиги, что все билеты проданы. Он даже не мог взять для них отдельное купе. Ему еще повезло, что нашлись три билета на тот день, когда он хотел. Попросив прощения за беспокойство у других пассажиров, она прошла на свое место и села между Максимом и Теодорой.

Максим увлекся книжкой с картинками, но оторвался от нее, когда она садилась.

– Где ты была, мамочка?

– Мне надо было припудрить нос, детка, – наклонясь к нему, ответила она шепотом.

На коленях у Тедди лежала книга, но девушка не читала. Она с облегчением посмотрела на Урсулу и едва улыбнулась ей.

Урсула улыбнулась в ответ.

Тедди едва кивнула, взяла роман и спрятала за ним лицо.

Урсула, стараясь делать это незаметно, рассматривала пассажиров.

У окна напротив Максима сидел офицер средних лет в серой полевой форме германской армии. По знакам различия на стоячем воротнике его кителя она поняла, что перед ней полковник. На коленях у него был раскрыт портфель, и, похоже, он целиком погрузился в изучение каких-то бумаг.

Рядом с ним сидела худенькая молодая женщина, по виду ей можно было дать лет тридцать с небольшим. На невыразительном узком лице у нее были удивительные глаза – пугающе синие с неимоверно пронзительным взглядом. Она сидела с каменным лицом и в каком-то странном напряжении, сверля Урсулу немигающими глазами.

Урсулу передернуло, до того холодными и расчетливыми показались ей эти глаза. Она отвела свой взгляд в сторону, гадая, едет ли эта женщина с полковником, или нет. Если и да, то он не обращал на нее ни малейшего внимания.

Теперь Урсула посмотрела на эсэсовского офицера в углу, напротив Тедди. Его лицо казалось вырубленным из холодной стали, на нем – просечка жестокого безгубого рта и выражение глубочайшего ко всем презрения.

«О, до чего же он типичен, этот наци», – подумала она. Молодая женщина, скорей всего, была с ним. Подходящая парочка, мысленно добавила она. У эсэсовца тоже был раскрытый портфель, и он читал документы, но вот, словно ощутив на себе взгляд Урсулы, он поднял на нее глаза, и хмурая тень пробежала по его лицу.

Она быстро отвернулась и стала смотреть в окно. Поезд замедлял ход, втягиваясь под своды вокзала Фридрихштрассе, предстояла вторая остановка в Берлине для посадки других пассажиров. Спустя несколько минут он уже снова шел под полными парами, но, прежде чем взять направление на Ганновер, Кельн и далее, предстояла еще одна станция, у зоологического сада.

Прислонив голову к спинке сиденья, она закрыла глаза и постаралась расслабить задеревеневшие от напряжения мышцы. Ей не верилось, что они действительно в поезде, которому предстоит весь день и всю ночь прорезаться сквозь самое сердце Германии, катясь на запад, во Францию. Все произошло так скоро, что она почувствовала себя словно заблудившейся и даже немного запыхалась. Менее недели тому назад в замке у фон Тигалей в субботу вечером Зигмунд сказал ей, что на следующее утро они должны будут вернуться в Берлин, так как вскоре им предстоит уехать из страны насовсем. Потом в среду вечером после возвращения из банка он попросил ее посидеть с ним за коктейлем в библиотеке. Она даже не предполагала, что, спустившись несколькими минутами позже, она, кроме мужа, встретит там и Курта фон Виттингена; вид у обоих мужчин был чрезвычайно серьезный.

Курт без обиняков раскрыл перед ней свою тайную роль и рассказал все как есть. Затем вручил ей три паспорта, но когда она среди них не обнаружила паспорта Зиги, она бурно запротестовала и наотрез отказалась уезжать без него. Несмотря на ее бешеное сопротивление их замыслу, Курту после нескольких часов уговоров удалось убедить ее в том, что она должна ехать.

Вчера вечером она предприняла отчаянную попытку уломать Зиги позволить ей остаться до тех пор, когда сможет уехать вся семья, но он был тверд как кремень, не приняв ни одного ее аргумента. И в конечном счете ей ничего не оставалось, как уступить мужу.

– Прошу предъявить билеты, паспорта и другие проездные документы! – нарушил сонливость вагонного бытия громкий и грубоватый мужской голос.

Урсула открыла глаза и села попрямее, направив свое внимание на дверь. В проеме стоял кондуктор, а за ним двое в темных пальто и фуражках. Она достала из сумочки паспорта, свой и Максима, разом с билетами и протянула кондуктору. То же самое сделала Тедди.

Кондуктор сперва взглянул на билеты, затем раскрыл паспорт Урсулы. Его взгляд на мгновение задержался на документе, затем на ней самой до того, как без комментариев передать паспорт сопровождавшему чиновнику. Та же самая процедура последовала в отношении документов Максима и Тедди.

Покуда чиновники изучали их бумаги, кондуктор собрал проездные документы у других пассажиров; он бегло проглядывал их и передавал своим компаньонам. Эти бумаги удостаивались лишь самой поверхностной проверки и тотчас возвращались кондуктору для раздачи владельцам, что он незамедлительно делал.

Урсула взглянула на кондуктора в уверенности, что тот вернет ей документы. Он холодно взглянул на нее и вместе с теми двумя вышел в коридор, где они стали совещаться между собой. Они несколько раз посматривали в ее сторону и опять изучали паспорта, снова о чем-то переговариваясь.

Гестапо, подумала Урсула и занервничала.

Она крепко сжала жесткие края сумки, чтобы унять дрожь в руках. Ее охватил внезапный страх, но она не смела поддаваться панике ни при каких обстоятельствах. И она напрягла все свои силы, чтобы преодолеть его и успокоиться. Держись, Урсула, не теряй присутствия духа, бодрила она себя, помня о наставлениях Зиги. Она успокаивала себя рассуждениями о том, что паспорта и выездные визы у них в порядке и билеты до Парижа и обратно вполне годные. Единственное нехорошее было то, что в паспортах стоял штампик «J» – евреи. Ну что ж, думала она. Все, что наци могут мне сделать, это – поизмываться. Такое переживу запросто. Я увожу в свободный мир своего ребенка, спасаю его от опасности, и это затмевает все прочее. И тем не менее…

Они могут гораздо больше, чем просто поглумиться надо мной, тут же стала думать она. Тревога все сильнее охватывала ее и вмиг переросла в жуткий страх. Они могли снять с поезда ее, ребенка и Тедди в любом месте пути и арестовать, взбреди им это в голову. Хрустальная ночь сопровождалась кошмарными издевательствами, жестокостью и насилием над множеством людей. По всей Германии многих евреев отправили и продолжали отправлять в концентрационные лагеря, а их собственность, предприятия и капиталы ежедневно конфисковывались Третьим рейхом.

Она подумала о своих, зашитых в одежде, драгоценностях и стиснула руками сумочку, снова почувствовав в них дрожь. Бог знает, что наци с ней сделают, если арестуют и найдут бриллианты, зашитые в подол юбки и за подкладкой жакета. Последствия могли быть тягчайшие, и она думала о них: тюрьма, вероятней всего, пытки, а возможно даже – смерть.

Слишком уж долго эти люди проверяют их паспорта. Сердце у нее сжалось. О Боже милостивый, о Боже мой, не дай им навредить нам, не дай им забрать меня. Я должна привезти Максима и Тедди во Францию, где они будут в безопасности. Это единственное, что теперь имеет значение.

Она проглотила слюну, вперила глаза в стенку напротив, заставила себя думать об Арабелле и Ренате и об их школьных годах в Англии. «Думай о приятном, о хорошем, это тебе поможет почувствовать себя сильней, уверенней», – сказал вчера вечером Зиги. «В особенности когда станешь нервничать», – собирался он добавить.

Вот она и вняла его совету, вспомнив дни юности и своих лучших подруг, которых любила всем сердцем и до сих пор любит. Она вчера разговаривала с Рен и Белл – поболтали о разных пустяках. Об ее отъезде не говорили: все три прекрасно знали, чем нынешнее время чревато. Очень у многих гестапо прослушивало телефоны. К тому же и Рен и Белл об отъезде Урсулы знали от мужей, и на эту тему между ними все было уже сказано.

Урсула так и сидела, вперив взгляд в переборку купе. Всякое выражение с ее лица исчезло. Она была полна решимости не проявить ни малейшего признака слабости, не смотреть в сторону гестаповцев, продолжавших совещаться за порогом купе. Да, эти типы, скорей всего, были из гестапо. Она нисколько в этом не сомневалась.

Париж. Это была вторая приятная тема для раздумий, и Урсула мысленно зацепилась за нее. Первое, что она сделает завтра по прибытии в Париж, в отель Плаза Атэн, это позвонит Зиги в Берлин. Если прежде он напомнил ей об этом лишь однажды, то за последние сутки он повторил это не менее пяти раз. Какое облегчение он испытает, узнав, что они наконец в la belle France. Ее родной Зиги. Она так горячо его любит!

Кондуктор стоял перед, ней, и его неожиданное присутствие заставило ее вздрогнуть. Сердце заколотилось в груди, и она безмолвно уставилась на него, пытаясь понять, что происходит, и готовясь к худшему.

Он вручил ей билеты и паспорта, не произнеся ни единого слова.

– Danke schon, – услыхала она свой голос, и сама удивилась, как твердо он прозвучал.

Кондуктор ответил резким неприязненным кивком и переместился к Тедди, тоже вежливо поблагодарившей, когда ей вернули документы.

Потом, уходя, он протопал по коридору, и оба гестаповца поспешили вслед за ним.

Тедди с Урсулой обменялись взглядами, в которых было несказанное облегчение, и Урсула обняла одной рукой своего малыша и стала смотреть на картинки в его книжке, не видя ровным счетом ничего.

Ее рассудок был все еще затуманен пережитым страхом, и она знала, что ей понадобится время на восстановление душевного равновесия. Она испытывала сильное желание испустить вздох величайшего облегчения, но не смела позволить себе этого, потому что даже такая мелочь могла каким-то образом подвести ее. Тошнота подступила к горлу, и Урсула внезапно почувствовала слабость в коленях, осознав, что эти последние несколько минут были ее главным тяжким испытанием. Но трясучка скоро пройдет, надо было только посидеть спокойно, и все как рукой снимет.

Все складывалось хорошо. К такому выводу она пришла неожиданно для самой себя. Они намеревались это сделать. С этими мыслями она ни в коем случае не должна расставаться, они придавали ей дополнительные силы.

Приблизительно через час после ухода кондуктора дверь опять открылась. На этот раз в ней появился стюард в белой тужурке, спокойно сообщивший, что пассажиры, желающие позавтракать, могут пойти и занять места.

Урсула сразу встала, забрала у Максима книжку и спустила его на пол.

– Пойдем, – сказала она негромко, беря малыша за руку.

Тедди встала тоже, и все трое покинули купе.

Вагон, раскачиваясь, кидал их от одной стенки коридора к другой, но они упорно продвигались к вагону-ресторану. У ближайшего свободного туалета они сделали остановку. Тедди открыла дверь, велела Максиму войти и объяснила, как помыть руки.

– Хорошо, Тедди, – сказал он и закрыл за собой дверь.

Когда женщины остались вдвоем, Тедди повернулась к Урсуле и схватила ее за руку. Взволнованно дыша, она впилась глазами в лицо Урсулы.

– Я так перепугалась, фрау Вестхейм, – прошептала она. – Я уж думала, не миновать нам беды с этими типами. Как по-вашему, они были из гестапо?

Урсула кивком подтвердила ее догадку и приложила палец к губам: мол, никаких лишних разговоров быть не должно.

Завтрак прошел без происшествий. Урсула с Тедди допили кофе, и все трое вернулись в купе. Максима после завтрака начало клонить в сон, и он вскоре задремал, убаюканный покачиванием вагона. Тедди читала, а Урсула предалась раздумьям. Никто из пассажиров купе не пытался с ней заговорить, она тоже молчала. Ничто не обязывало ее быть общительной, и никто не покушался на ее покой.

Хотя в то утро поведение кондуктора с гестаповцами и взвинтило ей нервы не на шутку, ей удалось вернуть самообладание и успокоиться. Она старательно приучала себя обходить стороной мысль о том, что могло произойти по прибытии в пограничный город Аахен ранним утром следующего дня, и потому еще рано было говорить об успехе. Просто она настраивала себя на будущее, следуя совету Зиги, привечать лишь положительные мысли из тех, что посещали ее голову.

 

17

В семь часов вечера того же дня тот же самый стюард возник в двери купе и объявил, что подошло время ужина.

Урсула, Максим и Тедди отправились в путешествие по вагонам, довольные возможностью поразмять ноги, очутившись за пределами купе, не видеть холодных бдительных физиономий пассажиров, с которыми приходилось делить тяготы пути. Вагон-ресторан быстро заполнялся публикой, но они успели занять стол на четверых. В этом им помог любезный официант, обслуживавший их за завтраком, однако он пояснил, дружелюбно улыбаясь, что, скорее всего, свободное четвертое место кто-нибудь займет позже.

Урсула, Максим и Тедди едва успели расположиться, как из очереди подозвали еще одного пассажира на их свободный стул. Им оказалась средних лет седовласая женщина в черном.

– Добрый вечер, – поздоровалась она, садясь.

Урсула с Тедди ответили на приветствие и принялись изучать меню. Прежде чем Урсула успела предложить что-нибудь Максиму, он потянул ее за рукав.

– Да, малыш, что такое? – спросила она.

– Мамочка, мне, пожалуйста, куриный суп.

– Миленький, я не думаю, что он здесь есть. – Она вновь пробежала глазами карточку. – Зато есть чечевица.

– Больше всего я люблю куриный.

– Я знаю. Но его нет в меню, я не могу его заказать для тебя. Будешь есть чечевичный. Я, пожалуй, тоже.

Максим кивнул:

– Ладно, мама.

Тедди сказала:

– И мне, пожалуйста, такой же.

– Я уверена, что он отличный, – тихонько сказала Урсула. – Теперь, Максим, скажи, что ты съешь на второе? Тут есть…

– Цыпленка или карпа, мамочка.

– Боюсь, не будет, – покачала она головой. – В меню нет ни того, ни другого. Но есть шницель по-венски, жареная колбаска или же…

– Но у нас ведь всегда в пятницу бывает карп или жареный цыпленок. А где же свечи Субботы, мамочка? Ты ведь должна их благословить, – разглагольствовал он звонким голоском.

Урсула побледнела и бросила тревожный взгляд на женщину рядом с Тедди. Та украдкой наблюдала за ними и прислушивалась.

Урсула беспомощно взирала через стол на смертельно побледневшую Тедди, напуганную ничуть не меньше ее самой. Обе разом заговорили, надеясь заглушить болтовню Максима, когда он начал высказываться по поводу свечей Субботы.

Наконец он умолк, поскольку ни его мать, ни Тедди не обращали на него внимания.

– Извини, Тедди, я не расслышала тебя.

– Я сказала, что съела бы жареной колбасы, если можно. А для Максима, наверное, следует заказать телячьи сосиски, поскольку это самое легкое в меню.

– Прекрасная мысль. – Урсула еще раз бросила взгляд в сторону женщины, в эту минуту старательно изучавшей перечень блюд.

– Но я же не хочу… – запротестовал было Максим.

– Послушай, детка, в меню есть одна вещь, которую ты действительно любишь. Яблочный штрудель. Ты сможешь его съесть на десерт, – сказала мать.

Счастливое выражение расплылось по лицу мальчика, и он энергично закивал головой.

– А где же свечи?..

– Хватит, Максим! – прикрикнула на сынишку Урсула. Она повернулась к нему так, чтобы заслонить его собою, и наклонилась к уху ребенка, поясняя приглушенным голосом:

– Тс… мой дорогой, не надо здесь говорить о том, что мы делаем дома. Это наши домашние, личные дела, и о них не говорят при посторонних. Ты меня понял?

– Да, мамочка. – Он посмотрел на нее и улыбнулся той лукавой улыбочкой, которая всегда брала ее за душу.

Урсула улыбнулась ему и сказала:

– Ну вот, умница. – Она выпрямилась, обменялась понимающими взглядами с Тедди. Вытянув шею, обозрела вагон-ресторан, наконец перехватила взгляд официанта и поманила его. Через секунду он стоял перед ней, весь воплощенное внимание, с карандашом, замеревшим над блокнотиком для заказов.

Урсула заказала всем по порции чечевичного супа, жареной колбасы с картофельным пюре и красной капустой, «а вот этим двоим» – штрудель на сладкое.

– Мне десерт не нужен, спасибо, – сказала она. – Чашку черного кофе.

Официант кивнул, сказав при этом, что они сделали правильный выбор, затем перенес внимание на четвертую персону за столом. Женщина спросила, есть ли Kasseler Ripphen – блюдо из свинины, – и пояснила, что подавать его следует обязательно с квашеной капустой.

– Громче, говорите же громче, прошу вас! – кричала женщина официанту, прикладывая к уху ладонь лодочкой.

Официант тотчас же нагнулся и стал терпеливо пояснять, говоря намного громче.

Урсуле с Тедди стало совершенно ясно, что эта женщина глуха как пень. Тедди воздела глаза горе, а затем многозначительно посмотрела на Урсулу.

У Урсулы отлегло от сердца. Женщина не слышала Максимовы рассуждения по поводу субботних свечей. Многие немцы были настроены антисемитски благодаря пропаганде, морочившей им головы, утверждая, что во всех бедах нации якобы повинны евреи. Женщина, судя по всему, была самая обыкновенная пассажирка, без каких бы то ни было привилегий. Но узнай она, что сидит рядом с евреями, она могла бы поднять шум, потребовать пересадить ее и тем самым привлечь к ним нежелательное внимание. Если только она страдала предрассудками, ибо не все немцы были таковы. К счастью, она была туга на ухо. Теперь у них был шанс хотя бы ненадолго расслабиться за обедом. Урсула не была голодна, но Максим и Тедди нуждались в подкреплении, и ей хотелось, чтобы они поели в спокойной обстановке.

Еще одна мысль не из приятных неожиданно стукнула в голову Урсуле, и она помрачнела. А что, если женщина вовсе не глухая, а только притворяется? Впрочем, какой смысл ей это делать? Никакого. Она была случайной пассажиркой и ничего о них не знала. И Урсула отбросила эту мысль, чтобы не заболеть манией преследования.

Она заговорила с Тедди и Максимом о Париже – тема вполне безобидная, и опасаться нечего.

Урсула шла с Максимом по перрону, крепко держа сына за руку. В другой она несла чемодан. Рядом с ней шагала Тедди с двумя чемоданами – своим и Максима. Поскольку было довольно прохладно в этот ранний утренний час, она шла быстро, держась вместе со всеми пассажирами, направлявшимися к навесу в дальнем конце перрона, где находились германские таможенные и иммиграционные власти. Поезд прибыл на вокзал приграничного города Аахена минут десять назад, и кондуктор прошел по коридору, открывая двери купе и предупреждая пассажиров ничего не забывать из своих вещей и приготовить документы. Толпа впереди была невелика, и Урсула догадалась, что многие пассажиры высадились еще ночью, во время стоянок в разных городах.

Она вдруг резко остановилась, Тедди сделала то же самое и бросила на нее вопрошающий взгляд.

– Тедди, милая, дай-ка мне свой билет и паспорт, – сказала Урсула, ставя чемодан наземь и протягивая руку. – По-моему, будет удобней, если все бумаги будут у меня. А ты сможешь приглядывать за Максимом.

– Да, фрау Вестхейм, – согласилась Тедди, ставя на перрон оба чемодана.

Она раскрыла сумочку, вынула билет и паспорт и вручила Урсуле, которая, поблагодарив, положила документы в свой бумажник. Урсула посмотрела поверх головы Максима в глаза Тедди.

– Никакого волнения, – сухо предупредила она.

Тедди кивнула.

Когда обе женщины и ребенок двинулись дальше, их обогнал летевший сломя голову офицер СС, тот, что ехал вместе с ними в купе; он свернул влево, пролетел через вход с перрона наружу. Урсула была рада увидеть его спину. Хотя он и не обращал на них внимания, его опасное присутствие каким-то образом ощущалось всю дорогу.

Перед тем как войти под навес таможни, Урсула заметила, что там три стола. За каждым сидел пограничник – их было сразу видно по форме. Однако позади них, у стены, под высоко расположенными окнами, прохаживались несколько мужчин в штатском. Она была абсолютно уверена, что это гестаповцы.

Зиги ей говорил, что тайная полиция вездесуща, но это не повод для волнения, и потому она глубоко вздохнула и решительно двинулась вперед. На ее лице отражалось полное спокойствие, нейтральное отношение ко всему, но дымчато-синие глаза были настороже и не упускали из виду ничего, когда она вошла следом за молодой парой. Она глянула через плечо и тепло улыбнулась Тедди, в надежде, что это подбодрит девушку.

Когда наконец подошла ее очередь, Урсула приблизилась к столу, в упор глядя на полицейского, раскрыла сумочку и подала три комплекта документов.

Полицейский разложил их перед собой на столе, бегло просмотрел и, подняв глаза, холодно уставился на нее.

– Какова цель вашей поездки во Францию, фрау Вестхейм?

– Я проведу там каникулы с ребенком и его няней, фрейлейн Штейн.

– У вас обратные билеты в Берлин. Когда вы планируете вернуться в Германию?

– Через несколько недель. Если точно, то недели через четыре.

Он ничего не сказал, окинул всех троих взглядом, затем еще посверлил каждого глазами мучительно-длинную минуту и под конец спросил:

– Вывозите какие-нибудь ценности из Германии?

– Нет. Нет-нет, не вывожу, – сказала Урсула внятно и твердо. – У нас ничего ценного нет.

– Положите чемоданы сюда на стол. Посмотрим, что там у вас, – приказал полицейский.

Урсула подчинилась, первой поставив на стол свой чемодан. Полицейский тщательно осмотрел вещи, прощупав боковые стенки и дно чемодана. Затем перешел к двум другим, после чего потребовал предъявить для досмотра сумочки. Содержимое сумки было вывалено на стол и скрупулезно проверено, затем та же участь постигла сумку Тедди, и лишь после этого все было уложено на место.

Пограничник еще раз изучил их паспорта, затем проштемпелевал каждый и вернул ей, коротким кивком дав понять, что они свободны.

– Спасибо, – шепотом промолвила Урсула, забирая два чемодана – свой и Тедди.

– Пойдемте, – сказала она, повернувшись к ней. – Веди Максима, а я понесу вещи.

– Да, фрау Вестхейм. – Тедди взяла Максима за ручку, подняла его чемодан, и они пошли следом за Урсулой, стараясь не отставать от нее. Урсула спешила, прямо-таки опрометью бежала к выходу из-под таможенного навеса.

Слава Богу, слава Богу, все обошлось проще, чем я предполагала, думала про себя Урсула. Теперь она воспряла духом. Наконец-то они свободны от родины. Впрочем, почти свободны. Тем не менее она была не в силах сдержать счастливую улыбку, уже расцветавшую на ее лице.

Когда Урсула вышла из таможни и свернула направо, чтобы идти к своему вагону, она нос к носу столкнулась с армейским полковником, что от самого Берлина сидел в купе напротив Максима.

Он стоял на ее пути.

Она немного подала в сторону, чтобы обойти его, но и он переступил и опять загородил ей дорогу. Улыбка на ее лице закаменела. Она быстро обернулась – не отстали ли Тедди с Максимом.

Они были в нескольких шагах от нее, но Тедди остановилась, неуверенно глядя на нее и сжимая ручку Максима крепче, чем когда-либо. Ее строгие глаза испуганно вопрошали на побледневшем лице.

Урсула судорожно сглотнула.

– Прошу вас! – обратилась она к офицеру. – Мы должны сесть на поезд. Мы прошли таможню. И иммиграционный контроль. Пожалуйста. Дайте мне пройти! – Она была в ужасе: этот человек вознамерился препятствовать их выезду из Германии.

– Фрау Вестхейм. – Полковник назвал ее по имени.

Пораженная Урсула вытаращила глаза. Майн Готт, ему известно мое имя! Кто он такой? Что ему надо? Она раскрыла рот, но не издала ни звука.

– Не пугайтесь, – вполголоса сказал полковник. – Моя фамилия Остер. Полковник абвера Остер. Я друг Курта.

Слова офицера никак не могли проникнуть в сознание Урсулы, она продолжала тупо смотреть на него.

– Вскоре вы пересечете границу Бельгии, а затем через час будете уже во Франции, – тихо продолжал он. – Вы в безопасности, фрау Вестхейм. Счастливого пути! – Он улыбнулся уголками рта, щелкнул каблуками и, вытянув вперед и вверх руку, произнес в полный голос: – Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – машинально ответила Урсула, внезапно все поняв. Она шагнула навстречу Тедди, чтобы дальше пойти с ними бок о бок, но оглянулась на полковника. К ее изумлению, на прежнем месте его не оказалось. Она поискала глазами на перроне, но он бесследно исчез. Буквально сквозь землю провалился.

– Все в порядке, фрау Вестхейм? – спросила Тедди, подскочив к ней и таща за руку Максима.

– Да, – ответила Урсула. – В полном. А теперь – быстро на поезд! Он доставит нас в Льеж, а оттуда – в Париж.

– Мамочка, что было надо тому человеку? – спросил Максим.

– Я тебе потом расскажу.

Лишь когда они расположились в вагоне и поезд на малой скорости покидал пределы станции, что-то начало доходить до сознания Урсулы. Армейский полковник по фамилии Остер, пожелав ей удачи, произнес слова по-английски.

 

18

Поезд Берлин – Париж с грохотом вкатил под своды Северного вокзала и со скрежетом и визгом тормозов, дергаясь, остановился. Урсула взглянула на часы – шесть тридцать утра. С типично немецкой педантичностью поезд прибыл минута в минуту по расписанию. Она встала и вдруг ощутила, что напряжение, не отпускавшее ее на протяжении всей поездки, начало спадать.

Максим был спасен. Тедди была спасена. Скоро будет спасена вся семья. К концу месяца все остальные соберутся в Париже и поедут отдыхать на юг. А потом они переберутся в Англию и начнут налаживать там новую жизнь. Будущее рисовалось ей вполне радужным, и впервые за несколько лет она отметила у себя более или менее оптимистическое, счастливое настроение.

Двигаясь энергично и решительно, она сняла вещи с багажной полки и вытолкала Тедди и Максима на перрон. Один за другим подала Тедди чемоданы и спустилась на платформу сама.

Быстро нашелся носильщик и, толкая впереди хлипкую тележку с багажом, вывел их из недр и закоулков огромного старинного вокзала к стоянке такси.

Прошли считанные минуты, и вот они втроем уже втиснулись на заднее сиденье допотопного таксомотора, который, погромыхивая, вез их по Парижу в отель «Плаза Атэн», что на улице Монтеня.

Париж, думала Урсула. Париж. Даже не верится, что я в самом деле здесь. Она посмотрела в окно, дабы убедиться, что она действительно в Париже. Даже в эту холодную рань серого зимнего утра город был особенно красив своими приглушенными мягкими оттенками серого и размытого черного цветов, утопавших в блеклом тумане, словно рисунок углем, подумалось ей.

Максим притулился головой к руке Урсулы и будто слился с ее телом. Она посмотрела, как он уютно пристроился. Бедный мой малыш, думала она. Должно быть, его вконец умотало долгое ночное путешествие. Она сама валилась с ног от усталости и жаждала помыться; по-видимому, Тедди тоже чувствовала себя неважно.

Урсула повернулась к Тедди в тот момент, когда та силилась подавить зевок.

– Знаю по себе, каково тебе сейчас, – сказала она. – Но уже слишком скоро мы будем в гостинице. Я думаю, мы съедим легкий завтрак и ляжем поспим. Нам всем нужен отдых после ночи сидения сиднем в поезде.

– Да, – согласилась Тедди и посмотрела на Максима. Увидела, что глаза у него закрыты, и мягко, доверительно добавила: – Наихудшим во всем этом была нервотрепка, фрау Вестхейм. Мы с вами здорово перетрусили, как бы не вышло чего-нибудь, ведь правда?

– Да-а.

– Меня до смерти напугал полковник, – продолжала тем же ровным голосом Тедди, – который разговаривал с вами на пограничной станции. Я уже решила, что вот-вот произойдет что-то ужасное и помешает нам уехать из Германии.

– И я подумала то же самое.

– Я побоялась заговорить об этом в поезде, – призналась теперь Тедди, – даже после того, как мы пересекли бельгийскую границу. Но он меня так удивил, этот полковник, фрау Вестхейм. Хочу сказать, это было слишком необычно, правда? Он ни разу не заговорил с вами за всю дорогу, а там, в Аахене, ни с того ни с сего вдруг подходит…

– Но, заметь, лишь после того, как мы прошли таможню и допуск, Тедди. Как видно, он не осмеливался раскрыть себя раньше и уж конечно же – не в поезде, на глазах у эсэсовского офицера и той странной молодой особы. Оказалось, он – товарищ одного нашего друга, и я уверена, ему было поручено подстраховать нас в поезде.

– Ого! – воскликнула Тедди удивленно. – Думаете, он там был, чтобы прийти нам на выручку, если попадем… в беду?

– Не уверена. Быть может, он и не посмел бы вмешаться напрямую. Однако, кто его знает, возможно, и смог бы. Он сказал, что его фамилия Остер и что он из абвера.

Тедди бросила на нее быстрый взгляд.

– Он был наш ангел-хранитель.

– Все может быть.

Обе женщины помолчали. Вскоре машина остановилась перед отелем «Плаза Атэн». Урсула в два счета расплатилась с шофером и организовала переноску багажа, затем позвала Максима и Тедди в вестибюль. Их приветливо встретили старший служащий, помнивший ее со времен прежнего визита, и администратор, поспешивший навстречу. Он дружески поболтал с ней по пути к стойке, а когда она покончила с формальностями, самолично проводил их в номера на шестом этаже.

В лифте он сообщил, что ей отвели ее обычный двухкомнатный номер, но при нем есть еще и смежная спальня, которую для них открыли, чтобы было удобно всем троим. Упоминание «обычного номера» вызвало у Урсулы улыбку.

– Да, Зиги, все прекрасно! – кричала Урсула, стараясь перекрыть голосом шумы на линии. Связь с Берлином была дрянная. – Путешествие прошло без происшествий!

– Вы хорошо устроились? – кричал в свою очередь Зиги.

– Да, да, хорошо, – отвечала Урсула, следя за своими словами, чтобы не проскочило что-нибудь лишнее, на тот случай, если телефон в доме на Тиргартенштрассе прослушивается. – Я в нашем прежнем номере, – добавила она в надежде, что подобная информация не причинит ему вреда.

Она уловила радость в голосе мужа, когда он сказал:

– Я рад, что ты там! Это очень важно, чтобы было знакомое окружение. Теперь вам надо отдохнуть и приятно провести каникулы.

– Да-да. А у тебя все в порядке?

– Все так же, как было вчера, когда вы уезжали. Максиму привет. Ты поцелуй его за меня и Тедди тоже!

– Хорошо, дорогой.

– Пока до свидания. Через несколько дней я позвоню.

– До свидания, Зиги. Береги себя.

Урсула медленно опустила трубку на аппарат и застыла возле кровати, не снимая руки с телефона. Перед ее отъездом они условились, что будут перезваниваться только по необходимости и разговоры должны быть краткими и по существу, но насколько этого было недостаточно, она поняла только сейчас. Ей хотелось рассказать Зиги про полковника Остера – их ангела-хранителя, как назвала его Тедди, и вообще поболтать о том о сем. Ну ничего, наговоримся потом, при встрече.

Урсула быстро прошла через гостиную во вторую спальню большого номера. Тедди была занята выгрузкой вещей Максима из чемодана, стоявшего на одной из двух кроватей, разделенных ночным столиком; Максим в ванной за стеной помыл руки и усердно вытирал их полотенцем.

– Я только что говорила с господином Вестхеймом, Тедди. Он попросил передать тебе привет.

Тедди улыбнулась и кивнула, продолжая вынимать детские вещи и раскладывать их на кровати аккуратными стопками.

Максим подбежал к матери, она нагнулась, обняла и чмокнула его в щеку.

– Это тебе от папы, – сказала она. – Папа тебя любит и целует.

– Он скоро приедет? – спросил Максим, задрав голову и глядя ей в глаза.

– Да, мой дорогой.

– Мамочка, я голоден.

– Мы сию минуту пойдем завтракать. Яички всмятку, бутерброды, джем и горячий шоколад. Тебя устраивает такое меню?

– Да, мамочка, спасибо.

– А тебя, Тедди, миленькая? Что бы ты хотела на завтрак?

– То же самое, фрау Вестхейм. Благодарю вас.

– Поскольку завтрак уже заказан, тебе, возможно, надо бы позвонить в Берлин Вилли Герцогу, – продолжала Урсула. – Надо же дать ему знать, что ты в Париже.

– В четверг он должен был ехать с отцом и сестрой во Франкфурт, – пояснила Тедди. – Неделю их не будет. Я собиралась сегодня или завтра написать ему письмо и сразу отправить, чтобы оно ожидало его возвращения.

– Тогда все прекрасно. Но не забывай, что остальные члены семьи еще в Берлине, так что соблюдай максимальную осторожность, когда будешь сообщать о чем-либо.

– Да, конечно! – воскликнула Тедди. – Я как раз собиралась ему сказать, что поеду навестить свою тетушку. А он будет точно знать, что я имею в виду. Он знает, что у меня есть только одна тетя и что она живет в Лондоне. Вот, и он тогда поймет, что из Германии я благополучно уехала и что у меня все в порядке, фрау Вестхейм.

– Конечно, уверена, что поймет. Он у тебя очень умный.

Урсула сняла трубку и позвонила в бюро обслуживания. Поскольку завтрак должны были подать с минуты на минуту, она взяла Максима за руку и пошла с ним в гостиную.

– Мы с папой всегда жили в этих комнатах, когда бывали в Париже, и я хочу тебе кое-что здесь показать, – сказала она, подводя его к высокому окну. Окно соединялось с дверью. Открыв ее, они вышли на маленькую терраску, смотревшую поверх деревьев на улицу Монтеня, где они столько раз завтракали с Зиги в минувшие лета.

– Подойди ко мне, – сказала она, поманив Максима.

Ребенок подошел к матери, она взяла его на руки и повернулась лицом к Сене.

– Погляди, Максим, туда! Ты видишь, что там? Эйфелева башня.

Величественное сооружение, сплетенное из стальных конструкций, вонзалось в небо, гордо возвышаясь и поблескивая в лучах утреннего солнца, брызнувших из-за нагромождения серых туч.

У Максима дух захватило от удивления.

– Она такая высоченная! Я никогда не видел такого высокого!..

– Если хочешь, мы можем подняться туда на самый верх.

– На самый верх! – заверещал он, обернувшись к матери. Огромные одухотворенные глазищи темнели на маленьком личике.

– Да, и оттуда ты увидишь сразу весь Париж. Я однажды туда поднималась с твоим папой, это было замечательное зрелище.

– Мамочка! Когда мы туда пойдем? – спросил он с нарастающим возбуждением.

– Завтра, Максим, обещаю тебе.

Она опустила его на пол и легонько подтолкнула вперед.

– Ступай в комнату, милый. Здесь прохладно. Я не хочу, чтобы ты простудился.

Урсула сидела за секретером в гостиной, уставясь на лист бумаги перед ней. Казалось просто немыслимым переделать ту кучу дел, что были у нее намечены, но она справилась со всем.

Они пробыли в Париже шесть дней, и большую часть времени Урсула крутилась, как шаман в пляске, носясь по разным делам в разные учреждения и заведения. Только в воскресенье, на следующий день после прибытия, она целиком посвятила себя Максиму. Она сводила его и Тедди на Эйфелеву башню, как всегда, выполнив данное обещание; потом они побывали в других знаменитых местах Парижа, которые принято осматривать. Во второй половине дня они катались в Булонском лесу, обедали в очаровательном бистро на Левом берегу. Ясным, погожим утром в понедельник она пошла в посольство Великобритании на Рю-дю-Фобург Сент-Онорэ, где встретилась с господином Стайлсом, служащим консульского отдела, ожидавшим ее прихода. У него были приготовлены три въездные визы в Великобританию, которые он без проволочек вручил ей в назначенный час. Господин Стайлс оказался приятным человеком, посоветовавшим Урсуле обращаться прямо к нему, если у нее возникнут какие-либо проблемы во время пребывания в Париже.

В тот же день после второго завтрака она сходила в магазин и купила несколько чемоданов. Она сказала Тедди, что поскольку они привезли с собой минимум самого необходимого, то на этой неделе им предстоит отправиться за покупками.

Утром во вторник она пошла на встречу, о которой условилась раньше с месье Андрэ Малле, главой банка «Малле», расположенного в переулке, выходившем на Пляс-Мадлен. Обсудив с ним ряд финансовых вопросов – это заняло уйму времени, – она сняла со счета Вестхейма изрядную сумму на текущие расходы. И после того как с делами было покончено, она в течение двух дней предавалась приятному занятию – делала необходимые покупки, водила Максима и Тедди по множеству магазинов и универмагов, где приобрела для них теплые и нарядные зимние вещи и хорошие крепкие ботинки, которые гарантировали им сухие ноги в слякотную английскую зиму.

Сегодня у нее было намерение пойти во второй половине дня и приобрести кое-что для себя. Она не собиралась наведываться к Жану Пату или к какой-либо другой знаменитости из мира моды. Модная одежда стала теперь для Урсулы непозволительной роскошью, но это ни капельки не огорчало ее. Ее ум в эти дни был занят гораздо более важными и насущными проблемами: взять хотя бы такую, как спасение ее семьи.

Затрезвонил стоявший рядом телефон, и она тут же сняла трубку. Телефонистка отеля сообщила, что ее вызывает Берлин, «не будет ли она так любезна ответить». Спустя несколько секунд голос Зиги на проводе поинтересовался, как у нее идут дела.

– Какой чудесный сюрприз! – воскликнула она, и сердце радостно запрыгало у нее в груди при звуках любимого голоса. – Я ожидала, что ты позвонишь не раньше, чем завтра или в воскресенье. У меня все хорошо, мы все здоровы. Как ты?

– Я – прекрасно. И в банке все идет прекрасно, как всегда.

Интуиция мгновенно подсказала ей, что все далеко не так прекрасно и что произошло нечто страшное. Голос у Зиги был убитый, и скрыть это он не смог.

– Зиги, что случилось? – закричала она, чуть не упав со стула.

– Мама. Боюсь, дела ее совсем плохи. У нее…

Голос его затих, на линии стоял шум, треск и какое-то эхо. Связь опять была прескверная.

– Зиги! Зиги! Я ничего не слышу! Что ты сказал?

– Я… У мамы… удар… рано… в четверг… – Голос исчез, затем вернулся снова. – Вчера я почти весь день провел с ней… Зигрид… Хеди…

– О майн Готт! Бедная твоя мама! Нет, нет! Только не Маргарете! О, Зиги, какое несчастье. – Она стиснула в руке трубку, к горлу подступил ком. Она была настолько убита горем, что едва могла произнести свой вопрос: – Что говорят врачи? Какой прогноз? – Сдерживая рыдания, она молилась про себя в ожидании его ответа.

– …Не уверены… нельзя тревожить… не может быть с мальчиком.

– Зиги, ты все время куда-то исчезаешь. Ты меня слышишь?

– Да… слышу.

– Она поправится?! – кричала Урсула.

– Мы надеемся. Мы думаем, да. – Теперь его голос был отчетлив и слышался совсем близко, как будто он говорил из соседней комнаты: линия наконец очистилась от помех. – Но мама сейчас не может поехать отдыхать. Ты меня понимаешь?

– Да, да. А остальные?

– …не хотят…

– А ты? А ты, Зиги, можешь?

– Я… надеюсь… как планировали. Сейчас, родная, мне надо идти. Я… – Помехи вновь и окончательно съели голос мужа.

– Мой сердечный привет маме! – кричала Урсула. – И всем. Буду ждать твоего звонка. И еще, Зиги…

Неожиданно отключилось на берлинском конце. Урсула в недоумении держала в руке омертвевшую телефонную трубку. Она положила ее и села, вперив взгляд в стену, с трудом приходя в себя от внезапной и трагической вести.

Бедная Маргарете! Какое чудовищное невезение – получить инсульт именно на этом этапе жизни! Мать Зигмунда по-настоящему так и не оправилась после смерти мужа. В последнее время здоровье ее сильно пошатнулось. И конечно же, этот удар чересчур жестокое испытание для старой слабой женщины. Урсула обожала Маргарете, и теперь ее чуткая отзывчивая душа разрывалась от горя и за нее, и за Зиги. Муж всегда был очень близок со своей матерью…

Урсула сидела в оцепенении.

До нее дошла убийственная истина: покуда его мать больна и совершенно беспомощна, ее нельзя транспортировать. Значит, Зиги не покинет Берлин. Тот Зигмунд Вестхейм, которого она знала, был слишком порядочным и ответственным человеком, преданным сыном, чтобы уехать от любимой матери, вырваться на свободу, оставив ее в опасности.

 

19

Урсула пересекла круглую площадь в нижнем конце Елисейских полей и пошла по улице Монтень. Она немного зябла, хоть и была в толстом шерстяном костюме, плотной шерстяной пелерине и фетровой шляпе, полностью скрывавшей ее золотистые волосы.

Был исключительно холодный день начала февраля. Пронизывающий северный ветер дул с просторов восточной Европы, и она ускорила шаг, стремясь поскорей очутиться в тепле отеля после долгого пешего пути из банка «Малле».

Когда она уходила из гостиницы, Максиму очень хотелось пойти вместе с ней, но она была категорически против и убедила его остаться дома. Сейчас она была рада, что проявила твердость и не поддалась на льстивые уговоры сына взять его с собой. Он был слегка простужен, и к тому же, несмотря на солнышко и ясное синие небо, погода была коварная. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы ребенок заболел.

Ее чрезвычайно тревожило, даже приводило в отчаяние то, что в последнее время болезни преследуют семейство Вестхеймов. Маргарете лежала, разбитая параличом, с середины января, а неделю тому назад Хеди, младшая сестра Зигмунда, упала у порога их дома в Грюневальде и сломала плечо. В результате этих несчастий никто из членов семьи, оставшихся в Германии, не прибыл в Париж, и чем дольше Урсула сидела в ожидании их приезда, тем больше волновалась и нервничала. Она непрерывно уговаривала себя быть терпеливой, но при сложившихся обстоятельствах это было для нее почти непосильно. Урсула всегда была человеком действия, и недавно сделанное для себя открытие, что ожидание вконец изматывало ее, было невыносимо ее натуре.

Приближаясь к гостинице, она то и дело вздыхала, стараясь отогнать печальные мысли, целый день вертевшиеся в голове. Урсула чувствовала себя обязанной проявлять оптимизм и жизнерадостность перед ребенком и Тедди. И не потому, что Тедди нуждалась в каком-то подбадривании. Ее тревога за Вилли Герцога полностью улетучилась, после того как от него пришло обстоятельное письмо из Палестины, которое переправила ей в Париж из Лондона тетушка Кетти Бернерс.

«Он выскочил! Он спасен! Он в Тель-Авиве!» – шалея от радости, визжала Тедди; размахивая письмом, она понеслась к себе в комнату, чтобы немедленно настрочить ответ. Урсула столь же бурно разделяла радость девушки по поводу доброй вести. Она всегда бывала рада узнать, что еще кому-то удалось вырваться из-под ига нацистов, удрать из Германии в свободную страну.

Урсула подошла к отелю. Ливрейный швейцар коснулся козырька фуражки и приветствовал ее дружелюбным кивком. Он распахнул перед ней дверь, и она впорхнула в вестибюль.

У конторки старший консьерж Шарль расплылся в широкой улыбке.

– Мадам Вестхейм, здесь недавно вас искал один джентльмен, – сообщил Шарль. – Он отправился выпить чаю в «Релэ Плаза». Просил передать вам, что будет ожидать вас там.

Урсула было оживилась, но тут же помрачнела.

– Он не назвал себя?

– Нет, мадам.

– Спасибо, Шарль, – тихо поблагодарила она и, снимая перчатки, направилась прямо в «Релэ Плаза» искать таинственного визитера и пытаясь угадать, кто бы это мог быть. Толкнув дверь, она вошла в небольшой ресторанчик, соединенный с отелем коротким коридором, и помедлила в проходе, оглядывая помещение.

Он увидел ее раньше, чем она заметила его. Встал и быстро подошел к ней.

Урсула тихонько ахнула от радостного удивления, и лицо ее вспыхнуло при виде высокого, худощавого блондина в темном деловом костюме, радушно улыбавшегося ей. Так вот кто это! Милый, добрый, верный старый друг – барон Курт фон Виттинген.

– Курт! – Она метнулась к нему, вытянув вперед обе руки.

Он взял их в свои.

– Здравствуй, Урсула, – сказал он, наклоняясь и целуя ее в щеку. – Ну прекрасно, пойдем сядем, – говорил он на ходу, провожая ее к столику в углу. Тут же заказал чайник излюбленного ею китайского чая и продолжал: – Ты извини, но у меня не было возможности заранее дать знать, что я еду в Париж. Сегодня утром приехал из Берлина, на Северном вокзале меня встретил сотрудник и увез прямиком на деловую встречу. Потом был обед и еще одна встреча, и меня ни на минуту не оставляли одного. Не было просто никакой возможности позвонить тебе.

– Ах, Курт, это все пустяки. Поверь, это не имеет никакого значения. Я так рада тебя видеть! Как хорошо, что я вернулась вовремя и застала тебя. Ужас, как могло быть досадно, если бы ты не дождался и ушел. Даже страшно подумать.

– А я дождался бы, моя дорогая. Я не ушел бы, не повидав тебя.

Она благодарно кивнула и улыбнулась.

– Как там Зиги? – спросила она, тревожно всматриваясь в лицо Курта. – Ты давно его видел?

– Несколько дней тому назад. Он здоров. Я сказал ему, что почти наверняка буду на этой неделе в Париже, и он шлет вам с Максимом свой самый горячий привет. Он специально просил тебе передать, Урсула, чтобы ты не волновалась. Он делает все, что в его силах, и надеется, что его мать скоро будет в состоянии тронуться в путь. Она уже поправляется и, похоже, довольно успешно. Он хотел, чтобы ты это знала.

– Слава Богу! Я так за них волнуюсь. Сидеть здесь в неведении – кошмарная нервотрепка, ты ведь можешь себе представить. Ну а телефонные разговоры вообще одно расстройство. Мы оба боимся сказать что-нибудь лишнее, зная, что на берлинском конце подслушивают, ведь ты высказал такое предположение. И независимо от этого связь сама по себе очень скверная. Половину времени мы почти не слышим друг друга. И все-таки я живу этими звонками.

– И Зиги тоже. Они дают ему силы держаться и не падать духом.

– И мне тоже, Курт. Ты прости меня, я такая черствая, даже не спрашиваю про Арабеллу и про детей. Как там они все?

– В прекрасной форме, и Арабелла шлет тебе привет, так же как Рената с Рейнхардом. Мы по тебе очень скучаем, ты же знаешь.

Ее красивые лучистые глаза затуманились слезами.

– О, Курт, а как я по вас всем тоскую! – прошептала она сдавленным от эмоций голосом.

Он крепко пожал ее руку, доброе лицо его выражало искреннее сочувствие.

– Я знаю, я знаю. Тебе безумно тяжко во всех смыслах, но в данный момент ты в наилучшем для себя положении. Поверь, что так оно и есть.

– Да. – Она взяла чайник, принесенный официантом, и налила себе чашку чая. Немного помолчали, потом она взглянула на Курта и тихо проговорила: – Я надеялась, что ко мне сюда приедут Зигрид с Томасом, но, по-видимому, Зигрид не хочет оставлять мать, а Томас, конечно, не поедет сюда без жены.

– Ты совершенно права. Конечно, Зигрид понимает, что сейчас она нужна в Берлине больше, чем когда-либо, поскольку у Хеди сломано плечо.

– Бедняжка Хеди, с ней всегда что-нибудь случается. Перелом этот, должно быть, страшно болезненный. Но, как я пошла из слов Зиги, она идет на поправку.

– Ну да.

Теперь Урсула говорила более спокойным, даже подчеркнуто спокойным голосом:

– А как у всех обстоят дела с визами? – Ее серо-голубые глаза в упор уставились па Курта.

Он выдержал взгляд.

– Три обещанных мне на середину января – имеются. И две последние я тоже получил в конце прошлого месяца. Они у Зиги.

– Так что, ехать могут уже все?

– Да, как только позволит здоровье фрау Вестхейм.

Она с облегчением улыбнулась.

– Что ж, это очень хорошая весть. – Она протянула руку и с теплым чувством коснулась его плеча. – Благодарю тебя, Курт, за все, что ты для нас сделал. Ты всегда был и есть такой заботливый и верный друг.

– Ты ведь знаешь, я всегда готов помочь тебе и Зигмунду, чем могу.

Урсула наклонилась к Курту.

– В поезде, – сказала она, – был один человек… полковник Остер. Он сказался твоим другом… – Голос ее стих, она вопросительно смотрела на Курта.

– Да, он и есть мой друг.

– Это ты устроил так, чтобы он ехал в купе с нами? Это ведь было не совпадением, верно?

– Да. Но устраивал это не я. Просто я попросил своего человека обеспечить чье-нибудь присутствие в вагоне, разумеется, поближе к вам, чтобы держать вас под наблюдением, пока вы не пройдете пограничный контроль.

– И адмирал Канарис дал согласие?

Курт кивнул.

– Адмирал тоже был поразительно добр к нам, – сказала Урсула. – Он второй человек, которого мы никогда не сможем достойно отблагодарить. До самой нашей гробовой доски.

– Вы уже его отблагодарили, притом весьма специфическим образом.

– Как это понять?

– Зиги передал мне крупную сумму денег для фонда, который возглавляет адмирал, фонд, из которого он оказывает помощь неимущим, чтобы они смогли уехать из Германии… евреям, католикам, политическим беженцам. Так что вы, как говорится, внесли свою лепту. Адмирал весьма благодарен.

– Я очень рада, что мы имели возможность сделать такое важное и полезное дело. Это так необходимо – помогать людям, попавшим в беду, в особенности тем, кто оказался менее удачлив, чем ты сам.

Курт улыбнулся и взглянул на часы. Сделал недовольную гримасу и грустно покачал головой.

– Ты знаешь, Урсула, мне пора бежать. Я должен успеть еще на одно деловое свидание в другом конце Парижа до отхода ночного поезда на Цюрих.

– Ах, Курт, как скоро пролетело время, такой коротенький визит… – Она отвернулась, чтобы он не заметил, как повлажнели у нее глаза.

Ей безумно хотелось его задержать. Ей так не хватало понимания, тепла и дружеского участия. Он сыграл важную роль в ее жизни благодаря ее дружбе с Арабеллой, и его сегодняшнее появление в огромной мере восстановило покой в ее душе.

Курт попросил счет, не заглянув в него, положил на стол значительную сумму, а затем помог ей подняться с банкетки. Он забрал со стула портфель и пальто и проводил ее до вестибюля гостиницы.

– У меня есть еще несколько минут, Урси. Можно мне подняться к вам в номер, взглянуть на Максима?

– Это было бы очень мило с твоей стороны, Курт. – Она заулыбалась. – Максим будет счастлив увидеть тебя.

– Дядя Курт! Дядя Курт!

Максим соскользнул с дивана, где Тедди, сидя рядом, читала ему книжку, бросился навстречу гостю.

Курт кинул на стул пальто и портфель, сгреб в охапку мальчугана и прижал к себе. Затем опустил на пол и присел перед ним на корточки, глядя на зардевшуюся мордашку Максима.

– Привет, Максим, я приехал в такую даль из Берлина специально, чтобы поглядеть на тебя.

– А папа здесь? – возбужденно спросил Максим, глядя поверх Курта на дверь. – Ты моего папу привез?

Курт покачал головой.

– Нет, старина, не привез, – сказал он мягко. – Но я привез уйму поцелуев и любви от него. Он велел передать, что ты буквально не успеешь оглянуться, как он будет здесь.

Максим засиял от счастья, услыхав эти слова.

– Это скоро? Папа скоро приедет?

– Конечно, приедет. – Курт выпрямился, взял Максима за руку, и они вместе прошли в гостиную. Поздоровавшись с Тедди, Курт сел на стул и посадил мальчугана к себе на колени.

Максим не сводил с него глаз.

– А Кристиан приехал? А Диана? Они тоже здесь?

– Нет, Максим, нет их здесь. Они в Берлине с мамой.

– Я хочу, чтобы они тоже были тут. Я бы с ними играл, правда?

– Конечно, Максим. А теперь расскажи мне, старина, чем вы занимались в Париже?

Максим, умница и сообразительный мальчик, начал свой рассказ с того, как он побывал на верхушке Эйфелевой башни с мамой и Тедди, потом перечислил все прочие достопримечательности, коими они ходили любоваться, и все прочие дела, которыми они занимались с того дня, как приехали в Париж. Граф внимательно слушал, кивал и ласково улыбался малышу.

Урсула стояла у двери и наблюдала за ними, глаза у нее блестели от удовольствия. Неожиданный визит Курта фон Виттингена послужил мощной поддержкой ее слабеющему духу. Но пожалуй, самым важным было сообщение Курта о том, что ее свекровь стала поправляться. Это вселяло надежду на то, что они с Зиги скоро смогут двинуться дальше. Урсула была теперь уверена, что все смогут съехаться к ней в ближайшую пару педель, и дух ее снова воспарил.

 

20

– Как поживает твоя тетя? – спросила у Тедди Урсула, когда девушка вернулась домой после очередного еженедельного разговора с Кетти Бернерс. Тедди счастливо улыбнулась и села напротив Урсулы.

– Тетя Кетти чувствует себя прекрасно и ждет не дождется нас в Лондоне, фрау Вестхейм. Она жаждет познакомиться с вами и Максимом и еще раз сказала мне о том, как благодарна вам за все, что вы для меня сделали, в особенности за то, что вывезли меня из Германии.

– У меня и в мыслях никогда не было уехать без тебя, – перебила ее Урсула. – Мне хотелось бы узнать побольше о твоей тетушке. Ты рассказала лишь то, что она сестра твоего папы и что она – вдова.

– Да, дядя Гарри умер два года назад. Тете Кетти, должно быть, шестьдесят один год, и у нее есть дочь. Мою кузину зовут Рэчел, она живет в Брайтоне. Рэчел замужем, и у нее есть дочурка – Гарриет.

– Тетя давно живет в Лондоне?

– Лет тридцать или даже больше. Она вышла за дядю в 1904 году, когда ей было двадцать шесть, тогда же они и переехали в Англию. Теперь она англичанка, я имею в виду ее подданство.

– А твой дядя был англичанином?

– Да, но выходец из Германии. Дядя Гарри когда-то рассказывал мне, что его родители уехали из Берлина, кажется, в 1860 году, когда был большой наплыв ашкенази в Англию. А он и его братья родились уже в Лондоне. Вам понравится тетя Кетти, когда вы познакомитесь, фрау Вестхейм, она хорошая женщина.

– Если она похожа на твоего отца, она, безусловно, должна быть очень интересная.

Урсула направилась к своей спальне, тихонько приоткрыла дверь и проскользнула в нее. На цыпочках подошла к узкой кровати, где лежал Максим, свернувшийся калачиком под одеялом, удостоверилась, что он крепко спит, и тотчас воротилась в гостиную.

Пока Урсула отходила, Тедди опять взялась за вышивание и, не поднимая головы, спросила:

– Он крепко уснул, верно?

– Да, – тихо сказала Урсула, села в кресло и закрыла глаза.

Тедди оторвалась от рукоделия, собираясь что-то сказать по поводу Максима, но, увидев, что Урсула отдыхает, передумала. Лицо ее казалось усталым и слегка грустным. Она утомлена, подумала Тедди, измотана неделями ожидания, долгим и вынужденным сидением без дела. Не в ее характере праздность, но тут ей заняться нечем, кроме как сидеть и ждать. У меня есть хотя бы Максим, ему надо и уроки давать, и гулять с ним, и вообще забот разных не мало. Бедная фрау Вестхейм растеряна. Будь мы уже в Лондоне, она могла бы подыскивать для нас дом или квартиру, обставлять ее и готовиться к приезду господина Вестхейма и остальных членов семьи и была бы все время при деле. Это кошмарное ожидание и бездеятельность убивают ее.

Тедди вздохнула украдкой и, вновь принимаясь за вышивку, вспомнила о той жизни, которой Урсула жила в Берлине. Там ей приходилось вести два дома – особняк на Тиргартенштрассе и старую, причудливой постройки виллу Ваннзее, распоряжаться слугами да еще посещать собрания разных благотворительных комитетов, встречаться с друзьями и организовывать всяческие светские мероприятия. Тедди вдруг поняла, что там не бывало такой минуты, чтобы Урсула Вестхейм не сбивалась с ног от беготни по разным делам. Как непохожа была ее нынешняя жизнь в Париже на ту…

Неожиданно Урсула открыла глаза и села прямо.

– Тедди?

– Да, фрау Вестхейм? – отозвалась девушка.

– А как живет твоя тетя в Лондоне? У нее большой дом?

– Да, довольно большой. Она сдает одну квартиру на первом этаже и еще одну на самом верху, в мансарде, которую она недавно перестроила. Но два этажа она продолжает сохранять для себя, и у нее есть симпатичный садик за домом, там газон, кресло-качалка и яблоня. Она живет в Белсайз-Парк-Гарденс, в очень приятном месте неподалеку от Хэмпстеда.

– Это действительно звучит весьма мило, Тедди… – Урсула поколебалась, затем выпалила: – Как ты думаешь, твоя тетя пустила бы тебя с Максимом пожить у нее несколько недель?

Тедди опять оторвала взгляд от рукоделия, и хоть была смущена вопросом, но утвердительно кивнула.

– Да, я не сомневаюсь, что пустит. Но почему вы хотите, чтобы мы остановились у нее?

– Потому что я предпочла бы отправить тебя с Максимом в Лондон раньше, чем смогу поехать туда сама. А я приехала бы попозже, в конце этого месяца.

– О-о! – только и смогла произнести Тедди и посмотрела в упор на Урсулу взглядом, полным вопросов.

– А почему, фрау Вестхейм, – спросила она после паузы, – вы не можете поехать вместе с нами?

– Такое решение я приняла на днях, – начала было объяснять Урсула, но осеклась. Через секунду она медленно договорила фразу. – Я возвращаюсь обратно.

Тедди нахмурилась.

– Обратно? – переспросила она с озадаченным видом. – Простите, я что-то не совсем вас понимаю.

– Я еду назад, в Берлин.

Тедди была настолько огорошена, что лишилась дара речи. Но вскоре он к ней вернулся.

– Вы не можете, фрау Вестхейм! Вам нельзя! – воскликнула она яростным шепотом.

– Нет, Тедди, могу.

– Но в Берлине так опасно! – воскликнула девушка.

– Может быть, и не очень. Как бы там ни было, я должна вернуться. Я должна помогать господину Вестхейму. Я нужна ему. Чутье мне подсказывает, я знаю это. Сообща мы должны вывезти его мать. И его сестер. Это единственный выход. Так или иначе, мы обязаны это сделать.

Тедди была не только потрясена внезапным заявлением Урсулы, но и весьма напугана. Воспоминание о Хрустальной ночи было еще живо в ней. Оно прочно врезалось в мозг и наполняло ее ужасом, стоило только невзначай поворошить в памяти события той страшной ночи. Конечно же, обстановка с тех пор в Третьем рейхе не улучшилась. Она должна была только ухудшиться. Тедди думала, каким образом выразить, как ей страшно за Урсулу, как убедить ее не возвращаться туда, но придумать ничего не могла. Девушка прекрасно знала Урсулу Вестхейм, знала, какой она могла быть упрямицей и как трудно ее переубедить, если она что-то для себя решила.

Урсула слегка подалась вперед и пристально посмотрела на Тедди.

– Я понимаю, что сейчас ты ломаешь голову над тем, как отговорить меня от исполнения моего замысла, но у тебя не получится. Так вот, сейчас уже март на дворе, и скоро весна, и я не могу без конца сидеть здесь и ждать, отдав себя на произвол судьбы. Я схожу с ума по семье, я не имею представления о том, что где происходит. Ты слышала, что я говорила господину Вестхейму по телефону. От этих звонков никакого проку, они только обезнадеживают, вселяют отчаяние, потому что мы боимся говорить воткрытую. Но одно совершенно ясно: он нуждается в помощи при уходе за матерью. Его сестры – милые женщины, но, к несчастью, они всегда были весьма нерешительными, а при нынешних обстоятельствах от них вообще пользы чуть. А я могу быть полезна. И я уверена, что барон и баронесса фон Виттинген тоже окажут посильное содействие… они сделают все для того, чтобы мы могли уехать, и в этом им помогут адмирал Канарис и полковник Остер из германской военной разведки.

Тедди молчала.

– И кроме всего прочего, – торопливо продолжала Урсула, – вот еще что. Из французских газет мы с тобой знаем, что неизбежна война Германии с Англией и Франция будет обязана вступить в нее. Мы не знаем, когда все это произойдет. Ситуация изо дня в день становится все более взрывоопасной, и ясно, что я не хочу, чтобы семья застряла в Берлине. Я должна действовать, пока еще есть время.

Откинувшись на спинку стула, Урсула ждала, что скажет Тедди. Но та не произнесла ни слова. Тогда Урсула торопливо и более настойчиво добавила:

– Я нужна в Берлине! Неужели ты это не понимаешь?

– Да, я тоже так думаю, – пробормотала Тедди, отчаянно пытаясь побороть страх.

– Я знала, что ты поймешь меня правильно. И я действительно смогу убедиться в этом, если завтра утром ты позвонишь своей тете и спросишь, можно ли вам пожить у нее две недели. И я, конечно, тоже поговорю с ней.

– Она будет пытаться отговорить вас!

– Нет, она не будет, потому что я не собираюсь говорить ей о своей поездке в Германию. Возьму и скажу, что еду по делам в Швейцарию и считаю, что более подходящим для тебя и для моего сына будет поехать в Англию. Это самое умное из того, что можно сказать, ты согласна со мной, Тедди?

– Да, фрау Вестхейм, – с несчастным видом прошептала Тедди.

Урсула вскочила со стула, ощутив внезапный прилив энергии и бодрости после многих дней сонного существования. Она подошла к секретеру, открыла верхний ящичек и достала два конверта. Принесла их и, показав Тедди, продолжала тем же резковатым деловым тоном.

– Эти письма я дам тебе с собой в день твоего отъезда в Лондон, а до тех пор они будут храниться здесь под замком. Первое адресовано мистеру Генри Росситеру в лондонский «Росситер Мерчант банк». Я переговорила с ним по телефону, и он ждет, когда ты ему дашь знать о себе после того, как обоснуешься в доме тетушки. Ты должна будешь встретиться с ним и передать письмо. Оно подтверждает мое устное распоряжение, суть которого в том, что он будет выдавать тебе деньги по мере надобности. Наши средства сейчас находятся в стадии перевода из французского банка «Малле» в «Росситер Мерчант банк». Я организовала этот перевод несколько дней тому назад. Имей в виду и помни, что доступ к этим фондам до нашего приезда имеешь ты и Максим.

– Мне не нужны никакие деньги, фрау Вестхейм, – запротестовала Тедди. – Моя тетя обеспечит нас всем необходимым, пока мы будем жить у нее.

– Я все это понимаю, Тедди. Тем не менее я буду чувствовать себя спокойней и лучше, зная, что в случае необходимости у вас есть средства.

Тедди кивнула, поняв, что в данном случае спорить бессмысленно.

– Второе письмо адресовано тебе, – продолжала Урсула. – Однако ты его не вскрывай до тех пор, пока что-нибудь не случится со мной или с моим мужем. Если мне будет грозить смерть, а он меня спасет, то письмо это отдашь ему. Я просила господина Росситера предоставить нам сейф-бокс в банке. Ты поместишь в него это письмо на сохранение.

– Да, конечно. Но ни с вами, ни с господином Вестхеймом ничего не должно случиться! – с жаром произнесла Тедди, стараясь улыбнуться, но внутренне молясь Богу, чтобы ее слова были правдой.

– Должна кое-что еще сказать тебе, – продолжала Урсула. – Когда мы уезжали из Германии, часть моих драгоценностей была зашита в одежде, в которой я ехала. Большая часть моих бриллиантов и сапфиров. Когда приехали в Париж, я отнесла ювелирные изделия к месье Андрэ Малле в банк «Малле». Он хранит их там в сейфе на мое имя. Завтра драгоценности будут отправлены в Лондон, в «Росситер Мерчант банк». Месье Малле отправляет их со страховым курьером. Драгоценности будут также депонированы в сейфе вместе с письмом, и до твоего отъезда я составлю для тебя список всего, что там есть.

Тедди кивнула, она все понимала.

– И последнее. Я знаю, Тедди, ты очень способная, ты говоришь на хорошем английском языке, но мистер Стайлз из британского посольства намерен поручить кому-нибудь из лондонского министерства иностранных дел встретить тебя после того, как ты пройдешь иммиграционный контроль в Англии. Просто на тот случай, если надо будет тебе помочь с формальностями.

– Благодарю вас, – проговорила Тедди. – Вы не сказали мистеру Стайлзу о том, что собираетесь вернуться в Германию?

– Конечно, нет!

– Если бы сказали, он тоже не одобрил бы и, возможно, попытался бы остановить вас! – воскликнула она со свойственной ей горячностью.

Урсула молчала, понимая, что Тедди права.

Немного погодя она встала и пересела на диван к Тедди. Взяла ее за руку, крепко сжала, затем спокойно, но глубоко проникновенно произнесла:

– Постарайся не тревожиться, все должно пройти хорошо. Просто я знаю, что так оно и будет, милая Тедди.

Через четыре дня после этого разговора было сделано все, что необходимо для отъезда Тедди с Максимом в Англию.

Тетушка Кетти Бернерс тут же выразила согласие дать им приют у себя в доме до приезда в Лондон Урсулы и Зигмунда.

– Я буду встречать парижский поезд на вокзале Виктория, – заверила она Тедди и то же самое повторила Урсуле, после чего выразила свой искренний восторг по поводу приезда и обещание с нетерпением ждать их появления в доме.

Несколько недель Урсула билась над вопросом, как поступить наилучшим для всех образом, и раздумья эти невероятно угнетали ее. Она одинаково любила и своего ребенка, и своего мужа и никогда не стояла перед выбором между тем или другим. Теперь вопрос, по существу, сводился к одному: что ей делать, какие действия предпринять, чтобы в конечном счете обеспечить воссоединение всех членов семьи.

Зиги в Берлине, судя по всему, скис, но какая для этого могла быть причина, помимо болезни матери, она не знала. И выяснить это не было иной возможности, кроме как через Курта фон Виттингена, если дела еще раз приведут его в Париж. Но вероятность этого была весьма невелика, как он ей сказал во время своего неожиданного визита, после которого прошло уже больше месяца.

В минувшую неделю появилось у нее одно соображение, которое она намеревалась проверить с помощью Арабеллы или Ренаты по телефону, но потом отбросила эту идею, так как была более чем уверена в том, что их телефоны давным-давно прослушиваются, а ей вовсе не хотелось усложнять жизнь своих любимых подруг. К тому же она не была уверена в том, что они смогли бы ей что-то подсказать, даже если бы она позвонила. Во всяком случае, не больше того, что говорил Зиги, когда звонил, потому что они тоже побоялись бы говорить напрямую.

И вот в итоге всех раздумий она решила поехать в Берлин. Ее целью было помочь Зиги перевезти семью насколько возможно скорее. Она ни капли не сомневалась, что вдвоем они это осилят. Они еще с детства составляли хорошую команду.

У Зиги уже были на руках все пять виз от адмирала Канариса, и если она будет в Берлине, то сумеет в полном смысле слова заставить Зигрид и ее мужа, Томаса Мейера, без промедления уехать. План действий она разработала отменный: Мейер скажет своим слугам, что они якобы едут по делам в Гамбург, что делали нередко и раньше, и возьмут с собой Хеди как компаньонку Зигрид. Такова будет легенда. Как только они втроем прибудут в Гамбург, они возьмут билеты на любое отплывающее в Англию судно, хоть на грузовой пароход, если не будет ничего более подходящего. Гамбург – крупнейший порт на Северном море, и найти там какое-нибудь судно большого труда для них не составит.

А тем временем она с Зиги перевезет его мать в Швейцарию, по соображениям как бы медицинского свойства. Она полагала, что они смогут туда отправиться на автомобиле через Франкфурт и Штутгарт. Оттуда они могли бы поехать в Мангейм и Констанцу, переночевать в любом из этих городов; по дороге можно будет останавливаться, чтобы Маргарете могла отдыхать и путешествие не переутомляло ее. Границу Германии они могли бы пересечь неподалеку от Констанцы, а там уже рукой подать до Цюриха, где у них друзья среди швейцарских банкиров, на чью помощь вполне можно было рассчитывать, если возникнет необходимость.

Урсула нисколько не сомневалась в том, что адмирал Канарис не отказал бы им последний раз в помощи и смог бы посодействовать в переезде через границу. Хорошо бы обойтись без лишней бдительности со стороны германской пограничной полиции.

У нее не было сомнений в полной безопасности Максима, покуда они с Зиги занимались бы всеми делами, и эта уверенность вселяла надежду на конечный успех их усилий. У нее была непоколебимая вера в Теодору Штейн. При том чувстве ответственности и добропорядочности, которыми обладала девушка, и при ее любви к Максиму, как к собственному ребенку, она никогда не допустила бы, чтобы с ним что-то стряслось. Тедди защитила бы его ценой собственной жизни так же, как поступила бы сама Урсула. Вот потому она без всяких колебаний отправляла Максима в Англию под опекой Тедди. Англия была для него наиболее подходящим местом – демократическая и цивилизованная страна, где честная игра по правилам была естественным и обычным делом, государство, в котором испокон веку отношение к евреям было более терпимым и радушным, нежели в большинстве других стран.

Затем ее устраивало и то, что Кетти Бернерс была солидной, порядочной женщиной. К тому же в результате нескольких телефонных переговоров за последние дни Урсула еще больше укрепилась в мысли, что миссис Бернерс столь же достойна восхищения, сколь и ее старший брат, доктор Иоганн Штейн. У нее не было ни малейшего сомнения в том, что эта женщина окружит Максима и Тедди материнской заботой. Она казалась воплощением доброты.

Тем не менее утром того дня, когда они должны были уезжать, Урсула ощутила навалившуюся на нее тяжесть. Физически болело сердце, горло перехватил спазм, когда после завтрака она застегивала на Максиме курточку, одевая его в дорогу. Он был еще так мал – всего четыре с половиной годика, – во многих смыслах совсем еще младенец.

Был момент, когда она чуть не пошла на попятную, осознав, что до этого она с трудом разлучалась с ним на минуты, а тут предстояли недели. Но потом она вспомнила, сколь велика ставка в Берлине, решительно взяла себя в руки, и путь эмоциям был перекрыт.

– Давай посидим рядышком на диване, мой дорогой, я хочу поговорить с тобой, – предложила она сыну, ласково улыбаясь.

– О чем, мамочка? – спросил он, глядя на мать своими большущими живыми карими глазами, взгляд которых всегда брал ее за сердце, а сегодня – особенно, как никогда.

– О путешествии в Англию, – ответила она, когда они уселись рядом на диване. Краем глаза ей было видно, как Тедди говорила по телефону, наверняка с консьержем, чтобы прислал носильщиков за чемоданами.

Урсула откашлялась.

– Тедди хочет сама отвезти тебя в Лондон, Максим, – продолжала она. – Вы будете жить у ее тети. Ее зовут Кетти. Сегодня я с вами поехать не могу, но приеду очень скоро.

Выражение тревоги мгновенно появилось на личике мальчика. Глаза широко раскрылись, и он жалобно заплакал.

– А почему, мамочка, ты не едешь с нами? Я хочу, чтобы и ты тоже!..

– Ш-шш, солнышко, не надо расстраиваться. – Она взяла его за ручку и крепко сжала. – Завтра я должна поехать в Берлин, помогать папе. Мы должны перевезти в Англию твою бабушку. Помнишь, я тебе говорила, что она больна, а папе не хватает времени, чтобы как следует все для нее делать. Я нужна для ухода за бабушкой во время путешествия, она уже старенькая и нуждается в заботе, ты же это понимаешь.

– Я не хочу ехать без тебя! – закричал Максим. Верхняя губа его задрожала, он припал к матери, и слезы хлынули из глаз.

Урсула обняла его и крепко прижала к себе, гладя по головке и утешая вполголоса. Ей трудно было с ним расставаться даже на короткое время. Она столько лет ждала его появления на свет и так сильно его любила! Он был ее неотъемлемой частью… ее сердцем.

Слезы катились, и горло у нее перехватило. Не в силах говорить, она просто сидела и держала своего сыночка, покачивая, согревая своей любовью.

Немного погодя, справившись с волнением, она сказала:

– Я буду с тобой через десять дней или около того, Мышонок, и мы опять будем вместе… ты, и я, и папа… как всегда в Берлине.

Ребенок отодвинулся от нее и впился взглядом в ее лицо, а потом стал гладить по щеке своей пухлой ручонкой.

– Дай мне слово, мамочка, – прошептал он сквозь слезы.

– Да, милый. Обещаю. – Урсула достала из кармана жакета носовой платок и вытерла ему мокрые щечки. – Ну вот, так-то лучше, любименький мой, – проговорила она улыбаясь. – Больше не плачем. Мы разлучаемся не надолго, и с тобой будет наша милая Тедди, покуда я не приеду.

Максим кивнул и тоже слабенько улыбнулся.

– А когда ты приедешь, мамочка, ты привезешь с собой папу и Бабу?

– Ну конечно! Для этого я и возвращаюсь обратно… за ними.

Он не спускал с нее задумчивых глаз, затем склонил головку набок и сказал:

– Ты меня не потеряешь, мамочка, да?

Огорошенная таким вопросом, видя, как тень тревоги ложится на его лицо, она воскликнула:

– Да как же я могу тебя потерять! Что наводит тебя на такую мысль, дорогой мой?

– Тедди мне один раз такую сказку читала… про мальчика Ганса… его мама потеряла его… и не могла найти… никогда. Я не хочу быть потерянным мальчиком. Не потеряй меня, мамочка, пожалуйста!

– Никогда в жизни, родной! Никогда, никогда, никогда! Ты слишком мне дорог, ты мой бесценный. И я слишком сильно тебя люблю. – Она опять протянула к нему руки и обняла, и ласкала его, и он прильнул к ней, прижался изо всех сил.

Внезапный стук в дверь заставил Урсулу отпустить сына, она поспешно встала. В этот миг вбежала Тедди.

– Это, должно быть, носильщики! – воскликнула она, прошла через комнату в прихожую и открыла дверь, чтобы впустить стоявших там двух мальчиков-рассыльных.

– Максим, проводи их, пожалуйста, в спальню, покажи чемоданы, которые надо снести в вестибюль, – попросила его Урсула, чтобы он отвлекся, а она получила шанс на минутку остаться наедине с Тедди.

– Да! Я сейчас покажу! – крикнул Максим, спрыгивая с дивана.

Обе женщины наблюдали, как он пригласил носильщиков в спальню, потом взглянули друг на дружку.

– Я не хочу ехать в Берлин, – очень тихо сказала Урсула, – пока не узнаю, что вы благополучно добрались. Я остаюсь в этом отеле и жду твоего звонка.

– Я вам позвоню сразу, как только приедем к тете Кетти.

– Ты хорошо запомнила все, Тедди, о чем я тебе говорила?

– Все до последней мелочи – все ваши инструкции. Письма лежат у меня в сумочке вместе с деньгами, что вы мне дали, и с перечнем драгоценностей.

– Я очень в тебя верю, Тедди, в твои способности. Если что-нибудь случится не так, как надо… – У Урсулы перехватило горло, и она отвела в сторону взгляд, вмиг утратив способность говорить. Но вскоре голос вернулся к ней, и она договорила прежним спокойным тоном: – Если мы не доберемся до Англии, ты будешь растить его вместо меня, договорились? До тех пор, пока в этом не отпадет необходимость.

– Вы же знаете, что я согласна! – Тедди в сердцах схватила Урсулу за руку. – Но вы сами будете его воспитывать. Вы скоро будете с нами. Все пойдет по вашему плану.

– На это вся моя надежда. – Урсула шагнула к Тедди и тепло обняла ее. – Береги себя и Максима.

– Конечно, фрау Вестхейм, и запомните: вам не о чем беспокоиться.

– Я знаю. Теперь, по-моему, самое время нам отправляться на Гар-дю-Норд. Хоть я и буду безумно скучать по вам обоим, я тем не менее рада посадить вас на паром, который доставит вас в Лондон.

 

ЧАСТЬ 3

ТЕОДОРА

ЛОНДОН, 1944

 

21

Стоял погожий летний вечер последнего дня августа. Сверкающий диск солнца скрылся, лишь последние дрожащие лучи еще подсвечивали малиново-багровую кромку неба шафранным, сиреневым и нежно-бледными тонами лилового, постепенно тускнея и падая за темнеющий горизонт. Закат был такой неописуемой красоты, что у Теодоры дух захватило от восхищения. Теперь небо тронуло переливчатой синью, и на нем стали возникать темноватые облачка; заря быстро угасала, окрасив свежую зелень газона, старую яблоню, благоухающие кусты роз и каменистый взгорок, усеянный альпийскими цветочками, жемчужно-опаловым.

В этом саду, разбитом напротив каменной террасы, на которой она сидела, все казалось впавшим в оцепенение. Ничто не шевелилось. Ни веточка, ни листок, ни травинка, ни одно живое существо. Словно кто-то пришикнул, и все стихло. Садик будто накрыла гигантская толща прозрачной неподвижной воды.

Тедди положила голову на рейку парусинового шезлонга и слушала тишину, наслаждаясь объявшим ее покоем. Воздух был густой и тяжелый, но напоенный благоуханием сад создавал ощущение покоя.

День выдался настолько суматошным, что Теодора была рада этой короткой передышке перед тем, как идти готовить ужин. Максим со своим школьным дружком Аланом Трентоном, гостившим у них уже несколько дней, задавали ей заботу с раннего утра. Начинали с похода на вересковые пустоши Хэмпстед-Хис – «в экспедицию», как они называли эту прогулку, оттуда летели сломя голову в деревню Хэмпстед подкрепиться чайком с бисквитами в чайной «Три Синих», потом опять на верески, затем на пруд Уайтстоун походить под парусом на своих лодочках и наконец домой к ленчу.

Она накормила их сосисками с картофельными чипсами и тушеными бобами, ставшими теперь их любимой едой, и еще добавила редкое лакомство: два яйца, перепавшие ей накануне у бакалейщика Сэма Джайлза. Ей пришлось выстоять полчаса на улице у магазина вместе с другими женщинами, терпеливо ждавшими своей очереди, чтобы закупить продукты на уик-энд. Когда подошел ее черед, мистер Джайлз глянул на три ее продовольственных карточки, наклонился через прилавок и конспиративно прошептал: «У вас, мисс Штейн, хватит талонов еще на пару яиц. – И с этими словами украдкой сунул ей пакетик из коричневой бумаги. – Спрячьте в корзинку и никому ни слова. Мне только бунта не хватало, у меня их всего девять штук во всем магазине, а стоят за ними две дюжины женщин».

Тедди щедро отблагодарила его, осторожно принесла яйца домой, довольная вниманием бакалейщика, чьими услугами пользовалась вот уже ряд лет. Всего недоставало в нынешние времена, но в особенности остро ощущался дефицит свежих яиц, сахара, мяса и импортных фруктов. Годами они не видели в лавках апельсинов, бананов и грейпфрутов, и продовольствие по карточкам означало постоянное однообразие пищи. Такие лакомства теперь доставались редко, и она была счастлива увидеть, как заблестели глаза у мальчишек при виде яиц, когда она поставила перед ними тарелки.

А сегодня тетя Кетти побаловала их еще одним изысканным удовольствием. Она сводила всех на дневной сеанс в местный кинотеатр на «Призрака в опере» с Клодом Рейнсом, который давали здесь третий раз в год. Все четверо были в восторге от картины. Этот цветной фильм был достаточно мерзковат и в должной степени жутковат, чтобы вызывать ликование у десятилетних мальчишек, и на обратном пути домой они скакали перед Тедди и Кетти, корчили им страшные рожи и кривлялись, передразнивая Клода Рейнса, изображавшего бурные переживания в парижской опере.

Десятилетний, мысленно произнесла Тедди. Как незаметно пролетели эти пять лет со времени их приезда в Англию. Единственное, что ее огорчало, это то, что Вестхеймы все еще не имели возможности присоединиться к ним. Где они? Что с ними? Не грозит ли им опасность? Эти вопросы никогда не выходили у нее из головы. Не проходило и дня, чтобы она не подумала о родителях Максима, и каждый вечер перед сном молилась Богу за их спасение. Иной раз ей просто не верилось, что Максиму уже десять лет, но ведь так оно и было, и он рос и взрослел не только физически. Она считала: это оттого, что он учится в школе-интернате, находится среди сверстников и в некотором смысле самостоятелен. За минувший год он стал более независимым. Все это к лучшему. Хоть он и был центром всей ее жизни, но она вовсе не желала, чтобы Максим вырос маменькиным сынком, вечно держащимся за ее фартук и всегда рассчитывающим на нее. Она неизменно побуждала его к самостоятельности и, слава Богу, преуспела в этом.

Учился Максим блестяще. В восемь лет он с невиданной легкостью сдал вступительный экзамен в школу «Колет Корт» и получил столь высокий балл, что произвел впечатление даже на тетушку Кетти. Тедди была чрезвычайно горда тем, как он шутя проскочил через испытание, потому что схоластические требования и условия приема в эту знаменитую старую школу были исключительно сложными. А подготовила его она, Тедди.

После их прибытия в Англию в марте 1939 года она, по совету тети Кетти, записала его в маленькую начальную школу в Белсайз-парке неподалеку от дома. Он поступил в сентябре, спустя несколько месяцев после своего пятого дня рождения 12 июня, и на редкость быстро свыкся, приноровился, словно хамелеон, к английскому языку и ко всем заковыристым порядкам. С ним никогда не было никаких неурядиц, ни в местном детском садике, ни там, в школе «Колет Корт».

Она научила его английскому в первые пять месяцев их жизни у тети Кетти, до того как стала водить его в детский сад, и он проявил большую способность к языку. Теперь он говорил по-английски безукоризненно, с прекрасным произношением, а в подготовительной школе научился бойко говорить еще и по-французски.

Хотя ему и было всего пять лет, когда Тедди отдала его в детский сад, она сразу же поняла, что их программа для него слабовата, поскольку он был на редкость развитой мальчик. Вот она и начала сама заниматься с ним по уик-эндам, давая ему более продвинутые уроки по истории Англии, географии и математике. Последний предмет стал его любимым: даже в малом возрасте у него было редкое тяготение к цифрам. Когда же он поступил в школу, математика стала его коньком; учитель считал Максима математическим гением, подтверждая тем самым давние предчувствия Тедди.

Пронзительные завывания сирены воздушной тревоги внезапно разрушили мир и спокойствие сада, оборвав ее раздумья о Максиме, вытряхнули ее из уютной парусины шезлонга. Война снова ворвалась в ее сознание, и так бывало в этот час ежедневно.

Позади нее послышался перестук каблуков, и, обернувшись, она увидела свою тетку, Максима и Алана, выбегающих в сад из двери задней прихожей.

– Тедди! Опять летучки! – кричал Максим, помогая тете Кетти сойти по каменным ступеням и сообщая о налете «Фау-1» – германских самолетов-снарядов, систематически запускавшихся немцами через Ла-Манш на Англию.

– Да уж, это единственное, что не вызывает у меня никаких сомнений! – крикнула в ответ Тедди, энергично жестикулируя. – Пошли-ка все в убежище. Все трое, живо! Прошу вас.

– Мы, душенька, сразу за тобой, – заверила тетя Кетти.

Тедди побежала впереди всех к находившемуся в конце сада бомбоубежищу, на котором было навалено столько земли и мешков с песком, защищавших его гофрированную железную крышу, что оно напоминало блиндаж на передовой линии фронта.

Сбежав вниз по трем ступенькам и отперев дверь, она подняла лежавший на полу за дверью электрический фонарь, включила и направилась к стоявшему впереди столу. Три большие белые свечи в банках из-под варенья и две керосиновые лампы стояли на столе, и она как раз успела их зажечь, когда подоспели тетя Кетти с мальчиками.

Кетти плотно затворила за собой дверь и прошла к своему обычному стулу, беззвучно вздыхая, как всегда. Пять лет войны, бомбардировок, опасностей и страхов, лишений и переживаний всех сортов плюс ко всему еще ежедневные отсидки в убежище осточертели ей дальше некуда.

Андерсоновское бомбоубежище отличалось разумными размерами, и в нем было достаточно места для четверых человек. Убежище для тетушки Кетти построил уполномоченный местной противовоздушной обороны Джок Филлипс с двумя своими помощниками. Это было в сентябре 1939 года, вскоре после того как Британское правительство, исчерпав запас терпения, спровоцированное варварской оккупацией Польши Гитлером, наконец по примеру Франции объявило войну Германии.

Трое мужчин поработали на славу, собрав убежище из секций и деталей, изготовленных на заводе. Для пущей надежности это бомбоубежище туннельного типа должно было частично заглубляться в грунт. Секции представляли собой широкие полукольца из гофрированного железа и являлись одновременно стенами и потолком убежища, которое составлялось из нескольких соединенных между собой таких полуколец. Сверху это сооружение засыпали землей и обкладывали мешками с песком.

У одной стены стояли составленные друг на друга узкие койки, вдоль другой стены тоже стояла кровать; такие предметы меблировки, как пара стульев и потертый восточный коврик, придавали помещению не Бог весть какой, но все же уют. Угол занимала печурка, служившая в холодную погоду источником тепла.

У третьей стены стоял буфет – хранилище основных припасов. Тетя Кетти с Тедди набили его до отказа разными консервами, такими, как «Фрей Бентос Солонина», «Спэм», «Томатный суп Хейнца», тушеные бобы, фруктовые компоты, какао, «Овалтин», сухое молоко и яичный порошок, а также множество бутылок из-под содовой Тайзера, наполненных питьевой водой на случай, если будет поврежден водопровод. Из посуды имелись сковороды, чайник со свистком, тарелки, кружки, ножи, вилки и термос, а для готовки – примус. Все это хозяйство в порядке было размещено на буфете, а в стоявшем рядом чайном сундучке хранились мыло, зубная паста и прочие туалетные принадлежности, полотенца, грелки, толстые шерстяные одеяла, свитеры, шарфы, шерстяные шапки и перчатки.

Обе женщины старались заготовить в бомбоубежище все необходимое для повседневной жизни. Это были основные вещи, без которых, они знали, им не обойтись, если дом будет разрушен прямым попаданием бомбы и убежище станет их постоянным приютом. Или будет служить им до тех пор, покуда они не смогут устроиться иначе.

Максим подвел Алана к койке.

– Садись сюда, Корешок, у меня есть новая игра «Попробуй-ка сложи». Сгоняем разок?

– Давай выкладывай, Граф! – крикнул Алан, бесцеремонно плюхаясь на койку. Он подпер голову рукой и, глядя на Максима, спросил:

– Что будет на сей раз?

– Интересная, – ответил Максим, доставая игру из чайного сундучка. – «Святой Георгий и Змий». По-моему, здорово интересная и трудная.

– Тогда она не для тебя, – съехидничал Алан и ухмыльнулся. – Ну давай открывай, начнем вместе складывать.

– Открывай ты, Корешок. – Максим швырнул коробку на одеяло и добавил: – Я сейчас достану из-под койки жестяной поднос, нам будет удобней складывать картинку на твердом.

Максим вытащил поднос, положил на кровать, и мальчики склонились над головоломкой. Вскоре они настолько увлеклись рассматриванием и сортированием сотен кусочков изрезанной картины, что им было не до Тедди и тети Кетти и даже не до воздушного налета.

Тедди села на стул напротив тети Кетти и тихо сказала ей:

– Надеюсь, мы тут не надолго, не на всю ночь, как в прошлый раз.

– С этими «Фау» никогда нельзя знать. Зависит от того, сколько они замыслили выпустить по нам в следующие несколько часов, – бесстрастно отозвалась тетушка. – Секретное оружие Гитлера оказалось довольно-таки дьявольской штукой, а, Теодора? Как ты считаешь?

– Да, в самом деле… Столько людей поубивало за последние несколько месяцев, только в Лондоне и округе сотни человек. Прямо сердце болит, стоит только об этом подумать. – Она покачала головой. – Я помню, что сказал мистер Черчилль по радио в июле: гибель мирного населения от самолетов-снарядов приняла такие размеры, каких не было со времен блицкрига. Внезапный вой этих бомб чудовищен ужасен! Я цепенею от него, тетя Кетти.

Кетти передернуло, но словесного комментария не последовало, она ограничилась кивком. Гневно поморщилась, доставая сумку с вязаньем, которую держала в убежище, и, браня про себя нацистов и «сумасшедшего австрияка» – так она прозвала Гитлера, – печально вздохнув, вынула пестрый свитер, который вязала для Максима. Через пару секунд в ее руках быстро с легким перестуком замелькали спицы.

Кетти Штейн Бернерс была весьма красивая женщина, выглядевшая гораздо моложе своих шестидесяти шести лет. По-видимому, так было от того, что в Англии ей, окруженной нежной заботой и любовью ее последнего мужа, жилось хорошо. Хотя ее волосы были снежно-белы, лицо сохранило приятную округлость, было тронуто румянцем и почти без морщин. Конечно, все это маскировало ее возраст, как, впрочем, и ее ладная фигура, бодрость духа и тела. У нее были добрые карие глаза, отзывчивый покладистый характер и веселый нрав. Единственным огорчением на ее веку было то, что ее горячо любимый Гарри чересчур преждевременно принял смерть от инфаркта. Гарри Бернерс, единственный мужчина, кого она в своей жизни любила, оставил ее обеспеченной в достаточной мере. Два его брата – они же его компаньоны в основанном им швейно-мануфактурном деле – продолжали регулярно выплачивать ей его жалованье и долю в прибылях и собирались делать это до конца ее дней. А впоследствии ее дочь Рэчел станет получать долю прибылей до тех пор, покуда братья Бернерс останутся в деле.

Вдруг Кетти отбросила вязанье, подняла голову и насторожилась.

То же самое сделали мальчики и Тедди.

Громкий рев нарастал и стал оглушительным прямо над ними. Они знали, это – самолет-снаряд. На их лицах был страх. Грохот достиг крещендо, а затем – обрыв! – секунду или две – мертвая тишина, за ней – оглушительный взрыв.

– О мой Бог! Дом! – панически воскликнула Кетти, глаза ее расширились в ужасе. – Попали прямо в нас! Прямое попадание в дом!

– Да нет, тетя Кетти, – сказал Максим. – Разрыв был бы в десять раз сильней, если бы летучка угодила в наш дом. Я думаю, она грохнулась на несколько улиц дальше.

– Максим прав, миссис Бернерс, – подтвердил Корешок, всегда соглашавшийся с Максимом. – Спорим, там все равно огромная воронка, где бы ни упало. Это всегда так.

– Несчастные, бедные горемыки, – тихонько промолвила Кетти, печально покачивая головой. – Каждую ночь… ужасы, смерти и разрушения. И столько людского горя… – Голос ее умолк, заглушённый болью.

Она думала о своей дочери Рэчел и о маленькой внучке Гарриет в Брайтоне и молилась Богу, чтобы сохранил родных в тамошнем бомбоубежище. Еще она молилась за своего зятя Джералда, воевавшего где-то в Италии в британской армии генерала Александера. Храни его, Боже милостивый, молилась она в безмолвии души своей. Спаси и сохрани семью мою… и сохрани всех наших храбрых воинов, где бы они ни были.

– Самолет-снаряд величиной с наш истребитель «Спит-файр», – неожиданно заметил Максим, напугав Кетти и заставив ее резко выпрямиться.

Она смотрела на него нахмурившись, когда тот стал пояснять.

– Это беспилотный самолет, тетя Кетти, и он очень большой. Вот почему остается гигантская воронка на том месте, где он взрывается.

Корешок кивнул, его голубые глаза и веснушчатая мордашка посерьезнели.

– Мой папа говорит, мы все равно их разобьем. Наши истребители и зенитки уже посбивали много самолетов-снарядов, и сейчас мы строим новую противовоздушную оборону по всему берегу Английского Канала.

Это было сказано так авторитетно, что Кетти удивленно посмотрела на него.

– Детям знать о таких вещах! – воскликнула она возмущенно. – Знать такие ужасные вещи… про пушки, про истребители, про смерть… Ах!.. Я этого не вынесу! Я не могу дождаться, когда эта страшная война закончится, и наши дети смогут забыть про самолеты, и танки, и пушки, и пули, и снова стать детьми, играть в детские игры.

Тедди кивнула:

– Я прекрасно вас понимаю, тетя.

– Мой папа говорит, война скоро кончится, – объявил Корешок. – Он говорит, будущим летом у нас будет праздник победы.

– Вот и давайте надеяться, что твой папа прав, Алан, – тихонько подсказала Тедди. Она встала и подошла к буфету-хранилищу. – Что вы скажете насчет чашечки чаю для успокоения нервов, тетя Кетти?

– Мои нервы не нуждаются в успокоении, Теодора. С другой стороны, я не имею ничего против чашки розового чаю. Ты же знаешь, я редко в таких случаях говорю «нет».

– Я тоже выпила бы чашечку. – Тедди разожгла примус, взяла одну бутылку, вылила из нее воду в чайник и поставила на огонь кипятить.

– Выпить чашечку – умой замарашечку. Яблоки и грушки – для сушки. Спицы и клубок – носок, – улыбаясь Максиму, упоенно декламировал Корешок.

Максим расхохотался. Ему нравились эти складные прибаутки на кокни.

– Здорово! Научи меня, Корешок. Давай еще что-нибудь…

– Пиф-паф – штраф, – продолжил было Корешок и остановился: его репертуар иссяк.

– Ну и?.. – тянул из него Максим, сверля друга глазами.

Корешок скорчил гримаску, пожал плечами и признался:

– Я больше не знаю, Граф. – В его улыбке появилась тень досады, когда он добавил: – Я на следующей неделе попробую чего-нибудь наскрести до того, как пойдем в школу. Я спрошу у нашей классной наставницы. Миссис Трескоу настоящая кокни, родилась под колокола церкви Бау в Лондоне… Это – где надо родиться, чтобы тебя считали кокни, если ты, Граф, не в курсе.

– Я в курсе, раз ты мне об этом говоришь. Твоя миссис Трескоу обещала сводить нас поглазеть на уличных торговцев, познакомить с самим Королем и Королевой Жемчуга. А сводила? Только наобещала.

– Это потому, что Король уличных торговцев сейчас служит в Королевском флоте, Жемчуг на войне. Она сводит нас, когда фрицев разобьют, и он вернется домой к себе на Ист-Энд. Это – где живут уличные торговцы, в конце Майл-Энд-Роуд. Граф, ну давай будем складывать Змия дальше.

– Давай, – согласился Максим, вороша детальки, подбирая ту, что завершила бы голову чудища.

– Мальчики, а вы не хотите чего-нибудь попить? – спросила Тедди, заваривая кипятком чай, только что высыпанный в большой коричневый чайник, в котором, по глубокому убеждению тети Кетти, получался самый вкусный чай на свете.

– Да, да, хотим! – ответил Максим и взглянул на друга. – А как ты, Корешок? Тебе какого, из одуванчиков или из лопуха?

– Вззз! Бамс! – выпалил Корешок, но сразу вспомнил про приличные манеры и быстро добавил наивежливейшим тоном: – Не откажусь, если можно, Тедди.

– Прекрасно, – кивнула она, – но только по одному стаканчику каждому! Не стоит вам пить слишком много этой бутылочной воды.

 

22

Тедди сидела, попивая свой чаек, силясь не обращать внимания на доносившийся в укрытие вой сирен воздушной тревоги, бухающие разрывы и стрельбу зениток, визгливые завывания карет «скорой помощи» и звон колокольцев пожарных машин. Гофрированная жесть бомбоубежища была слабой заглушкой для дикой какофонии воздушного налета, и не замечать ее было трудно. Она таки здорово натягивала нервы.

Тедди даже подумать было страшно о том, что сейчас творится на улицах города, о панике и разрушениях, о раненых или об умирающих и о тех, кто потерял своих любимых и близких или остался без крова. Каждую ночь повторялось одно и то же, дикая бессмысленная война обрывала судьбы и жизни.

Она обвела взором вокруг и подумала: как хорошо и долго им служит это бомбоубежище. Всю Битву за Великобританию, все эти страшные месяцы 1940 года, когда после падения Франции Англия противостояла врагу одна, Лондон и многие крупные города провинции были обращены в груды развалин тысячами сброшенных на них авиабомб и тысячи людей были убиты и изувечены. Все пережили огромные страдания в те дни и ночи беспрерывных бомбардировок армадами «дорнье» и «хенкелей» германского Люфтваффе, и всякий раз никто не знал, доживет ли до следующего дня.

Но в конце концов эти храбрые ребята из Королевских ВВС – все до одного герои – победили Люфтваффе – гитлеровские ВВС, о которых журналисты писали не иначе, как о «величайшем воздушном флоте, когда-либо созданном какой-либо страной». Лето перешло в осень, настала и миновала зима, и на старте нового, 1941 года, британцы продолжали держаться и продержались еще три года.

А им-то самим как повезло! Пока обошлось без единой царапины. И теперь опять их берегло андерсеновское бомбоубежище, на этот раз от смертоносных самолетов-снарядов, которые посыпались на них в июле, терроризируя всю застигнутую врасплох страну.

Тедди постоянно молилась, чтобы Максим, тетя Кетти и она сама дожили до конца этой войны. Опасность еще не миновала как для них, так и для всей Англии; однако она была склонна согласиться с предсказанием отца Корешка о том, что Союзники одержат победу будущим летом. Разгром Третьего рейха, некогда казавшийся ей совершенно невероятным, теперь чудесным образом представлялся неотвратимым. Много произошло в последнее время событий, окрыливших надежду.

Два месяца тому назад, 6 июля, огромная армада кораблей приплыла из Англии во Францию, и британские и американские войска штурмовали побережье Нормандии. День вторжения был выдающимся успехом Союзников. И ровно неделю назад, в полдень последней пятницы, 25 августа армия Свободы Франции под командой генерала Жака Леклерка при поддержке американской пехоты вышла на мосты через Сену, и потекли нескончаемым потоком союзные войска. Французские танки ворвались в город, пехота овладела улицами, и за несколько часов генерал Леклерк освободил Париж от немецких оккупантов. Позднее в тот же вечер был взят в плен командующий германскими войсками Дитрих фон Холитц, и остатки немецких войск капитулировали. Генерал фон Холитц сдал французскую столицу французам.

На следующее утро генерал Шарль де Голль командовал парадом и прошел триумфальным маршем по Елисейским полям от Триумфальной арки до площади Согласия, ведя свое войско мимо бурно ликовавших толп парижан, размахивавших трехцветными флагами.

Она, Максим, тетя Кетти и Корешок видели это памятное событие в местном кинотеатре в кинохронике «Мувитон ньюз» вечером во вторник. Британские газеты тоже опубликовали много сообщений об освобождении Парижа.

Тедди внимательно следила за ходом войны, регулярно читая «Дейли экспресс», и вместе с тетей Кетти ежедневно слушала сводки новостей по радио, в особенности когда передавали речи Уинстона Черчилля, обращавшегося к населению страны. Тедди глубоко уважала Уинни, как его ласково прозвали англичане, с того дня 10 мая 1940 года, когда он стал премьер-министром. Она прекрасно запомнила эту дату, потому что днем раньше ей исполнился двадцать один год.

Для Тедди Черчилль был квинтэссенцией чести и доблести, воплощением всего лучшего, что было в этом островном народе – в бриттах: стойкости, решительности и справедливости. Он был источником воодушевления не только для нее и для других обыкновенных людей в Англии, но также и для тех, кто воевал на фронте в войсках, каждого из них он наделял частицей своей отваги, вселял в него свою силу духа идти вперед, не взирая ни на что.

Отчасти он достигал этого эффекта благодаря исключительному владению риторикой и ораторским искусством. Его речи очаровывали ее, эхом подолгу звучали в голове. Многое из того, что он сказал в разное время, она помнила наизусть и часто ловила себя на том, что именно в его словах черпала силу, когда ситуация бывала скверной дальше некуда или когда ее охватывало отчаяние.

Память перенесла ее назад, в лето 1940 года – тогда она услышала его впервые, сразу после Дюнкерка, когда он сказал: «Мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться на плацдармах, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться в горах; мы не сдадимся никогда». В тот день она сидела, не отходя от радиоприемника, ее собственный дух укрепился и обновился.

В том же июне месяце, незадолго до падения Франции, когда весь мир гадал, что предпримет Англия, Уинстон Черчилль поклялся, что Англия будет продолжать борьбу. И он обратился к соотечественникам, мужчинам и женщинам, своим царственным и звучным голосом: «И потому давайте впряжемся в нашу работу и так исполним свой долг, что если Британская Империя и Содружество наций простоят тысячу лет, люди и тогда еще будут про нас говорить: «Это был их лучший час».

И она, еврейская эмигрантка из Германии, слушая его, плакала. Плакала оттого, что его слова будили в ней сокровеннейшие эмоции, и ее переполняло чувство гордости и любви к этому отважному человеку, являвшему собой пример для них всех и для всего мира. После того как она прослушала эту речь, дух ее окреп, поскольку она до конца поняла, что с таким лидером, как Черчилль, Британия не может не выиграть войну. Сколько бы времени ни ушло на это, они одолеют врага, потому что Черчилль взялся привести их к победе.

И в это лето 1944 года они шли к победе.

Скоро все это закончится, размышляла Тедди. Боевые действия прекратятся, и мы опять сможем жить нормальной жизнью… и сможем связать нити прошлого…

Сигнал отбоя тревоги заставил ее сразу встрепенуться и вскочить со стула так же, как тетю Кетти. Та наскоро затолкала в сумку вязанье и кинула ее на свой освободившийся стул.

А мальчишки и не думали отвлекаться от своей головоломки, даже ухом не повели, когда Тедди подбежала к двери. Она распахнула ее, высунулась и обернулась к тетке.

– Все снова ожило, тетя Кетти! Наконец-то отбой, слава Богу! Можем возвращаться в дом. Ребята, пошли!

– Можно мы игру заберем с собой, Тедди? – спросил Максим, подняв наконец, голову.

Она кивнула и вышла в сад.

Тедди смотрела на небо. По нему совсем недавно пролетали сеявшие смерть торпеды. Чернильно-черный, усеянный звездами бархат неба был изумительно красив, исчерченный косыми скрещениями белых прожекторных лучей, вспыхивавших на редких облаках. Там и сям небо подсвечивали багровые зарева многочисленных пожаров. В этот вечер, как и во многие другие такие же, Лондон был в огне.

Огромное количество пострадавших, боль, горе, отчаяние и разруха – это и есть наша повседневная жизнь, подумалось Тедди. Она вдруг ощутила неимоверную тяжесть от мысли, что впереди их всех ждет еще очень много тяжких испытаний, через которые предстоит пройти, прежде чем вернется мир на эту взбудораженную, вздыбленную войной землю.

Она быстро прошла по садовой дорожке к дому. В душном августовском воздухе едко пахло дымом, взрывчаткой, паленым деревом и металлом. Несмотря на теплоту летней ночи, ее знобко передернуло, когда она представила себе картину разрушений, неминуемо происшедших в нескольких кварталах от их дома. Сирены «скорой помощи» и пожарных машин делали это воображаемое зрелище еще более страшным. Да, работы Красному Кресту и бригаде «скорой помощи» Св. Джонса, а также другим спасательным подразделениям хватит на всю ночь.

Теодора поднялась по ступенькам к «французской» двери в сад, распахнула ее и остановилась на пороге затемненной прихожей. Когда раздался сигнал воздушной тревоги, тетя Кетти выбежала из дома и оставила радио на кухне включенным. И сейчас по коридору плыл знакомый голос любимицы армии и флота Веры Линн. Военные полюбили ее после ставшего очень популярным радиоспектакля «Искренне Ваш».

Тедди прислонилась к дверному косяку, слушая в исполнении Линн одну из самых распространенных песенок военных лет. «Быть Англии всегда, покуда есть дорожка к дому, среди хлебов и рощ. Быть Англии всегда, покуда шумят города и по улицам стучат миллионы ног».

У Тедди подступил ком к горлу, она все стояла и слушала, как Вера Линн поет песню. И неожиданно для самой себя она оказалась перед непреложным фактом: она не желала жить нигде, кроме Англии.

Она подумала о Вилли Герцоге, и сердце у нее защемило. Ему отчаянно хотелось в Америку. Никогда раньше это желание не было в нем так сильно, во всяком случае, такое впечатление складывалось по его письмам последнего времени. Возможно, имелся способ заставить его передумать, уговорить его обосноваться здесь, в Лондоне. Безусловно, ей надо будет попробовать. Она должна – во что бы то ни стало… И тут вдруг она поняла, до конца осознала, какое значение для нее теперь имеет эта страна. Здесь она чувствовала себя в безопасности, под защитой закона, и сама она очень англизировалась за эти пять лет, так же как Максим. Она знала, что отчасти это произошло под влиянием Урсулы Вестхейм, – той хотелось, чтобы они полюбили эту страну, и Англия была постоянной темой их разговоров еще в Париже в 1939 году. Урсула до небес превозносила все положительные стороны жизни этого государства, уверяя, что это самое лучшее, самое справедливое, самое демократичное и цивилизованное место на земле, и Тедди всему тому нашла подтверждение. Ну и наконец, была еще тетя Кетти, прожившая здесь сорок лет и ставшая заправской лондонкой.

Тедди была вынуждена признать, что в этом ее превращении в англичанку находил выражение ее протест против нацистской Германии, ее порицание родной страны за антисемитизм, причинявший ей столько боли. Что же до Максима, то он хотел быть таким же, как все другие мальчики в школе. Она прекрасно знала, как любой мальчишка боялся быть отвергнутым своей средой за то, что он «не как все».

Она услышала теткины шаги по каменным ступенькам и поспешила по коридору из прихожей на кухню. Проверила, хорошо ли задернуты шторы светомаскировки, и включила свет, отбросила тревожные мысли о Вилли и о будущем и принялась готовить ужин.

У Кетти с Тедди вошло в привычку перед тем, как пойти укладываться спать, завершать день беседой за чашкой чая в задней маленькой гостиной. И сегодняшний вечер не был исключением.

После того как Максим с Корешком отправились наверх в спальню, Тедди и Кетти помыли посуду и убрали со стола, а затем Кетти перешла в другую комнату в ожидании племянницы, по обыкновению готовившей чай.

– До чего же теплый вечер, – сказала Тедди, входя несколькими минутами позже в переднюю с серебряным чайным подносом. Она поставила поднос на антикварный сервировочный столик у камина и спросила: – Мне выключить свет и раскрыть дверь в сад?

– Отчего же нет, Теодора. Сегодня очень душно, не так ли?

Теодора подала Кетти чашку чая, выключила освещение, отдернула тяжелую маскировочную штору и распахнула стеклянные двери в сад.

В небе высоко стояла полная луна, взгромоздившаяся на темный хребет туч, и щедро серебрила яблоню, кусты роз и усыпанную альпийскими цветочками каменную горку – утеху и предмет гордости Кетти. Налетел легкий ветерок, пошелестев листвой старого дерева и напоив чуть пьянящим ароматом последних летних роз приятную свежесть ночного воздуха.

Обе женщины сидели в молчании, глядя на осиянный луной сад, такой мирный не по времени. И опять им показалось, что война где-то далеко-далеко от них, а недавнего воздушного налета словно не было – такой покой был разлит вокруг. Они неторопливо попивали чай, ни о чем не говоря, с головой уйдя в свои раздумья.

Первой заговорила наконец Кетти. Она спокойно сказала:

– Дети нынче знают чересчур многое из того, что им знать еще рановато, по моему глубокому убеждению.

– Да, это так, согласна, – поддержала разговор Тедди. – Боюсь, причина тому – время, в которое мы живем.

– Это верно, и из-за радиопередач, журналов кинохроники и газет совершенно невозможно сегодня что-либо от них скрыть. Должна тебе заметить, – добавила Кетти, – к великому моему сожалению, ничего.

Тедди молчала, задумавшись над словами тетки, пока ее вдруг не прорвало:

– А где мне набраться мудрости, чтобы правильно его растить, хорошо его воспитать, тетя Кетти?

Кетти с легким стуком поставила чашку на блюдце, опешив от слов племянницы, показавшихся ей совершенно необычными.

– Что именно заставляет тебя обратиться ко мне с подобным вопросом, Тедди? – строго спросила она, резко повысив голос.

– Я не могу не задавать его, когда думаю теперь о Максиме, – ответила Тедди. – Он такой умница, такой смекалистый и развитой. Мне нет нужды говорить это вам, поскольку вы имеете представление, насколько он незаурядный мальчик. Но знаете ли вы, до какой степени он сам в этом смысле осведомлен о себе? – Она не ждала ответа на свой вопрос и продолжала с жаром: – Его учителя в «Колет Корт» без конца твердят о том, что он блестяще учится… и, представляете, я привыкла думать о том, что отношусь к Максиму предвзято из-за того, что очень люблю его, но я обнаружила, что никакая это не предвзятость с моей стороны. Максим уникален, тетя Кетти, и мне иной раз сдается, что он знает больше меня. И почти обо всем. Отсюда и получается: кто я такая, чтобы его воспитывать?.. – Этот пассаж иссяк, недоговоренный. Тедди откинулась на спинку стула, с унылым видом глядя в упор на тетку.

Кетти встала, подошла к стеклянной двери и закрыла ее. Задернув шторы светомаскировки, зажгла свет, снова села и, сощурив глаза, пристально посмотрела на Тедди.

– Я никогда не слышала, милая Тедди, чтобы ты говорила в таком категоричном тоне. Можно подумать, что, по-твоему, Вестхеймам больше не придется его воспитывать. – В нерешительности помолчав, она подалась вперед. – У тебя дурные вести из Германии? Есть что-нибудь, о чем ты мне не рассказывала?

Тедди покачала головой. Когда она заговорила, в ее голосе прозвучала тревога.

– Нет, у меня нет никаких вестей. Ни плохих, ни хороших. Вы раньше всех узнали бы о них, получи я хоть какую. Но я же не дурочка, я понимаю, что, даже если их не арестовали и не загнали в один из этих кошмарных лагерей и если они по сей день не уехали из Берлина, то каким образом они могли остаться в живых? Берлин стерт с лица земли британскими и американскими бомбардировщиками. Вы же знаете, в последнее время налеты стали гораздо более тяжелыми и частыми.

– Налеты на Лондон ничуть не легче, но ведь мы живы, правда? Так что мы не должны сбрасывать Вестхеймов со счетов. И даже если их забрали в лагерь, они могли уцелеть. – Кетти помолчала, глубоко вздохнула и закончила темпераментно: – Конечно, я ни за что не сброшу со счетов надежду на их спасение.

– Я стараюсь верить в то, что они живы, тетя Кетти! Я стараюсь! Я должна ради ребенка. Но прошло уже столько времени с тех пор, как мы о них что-то слышали… годы. И от Арабеллы фон Виттинген, подруги Урсулы, тоже нет вестей целую вечность. Я не могу отделаться от мысли о том, что она знает что-то новое… такое, о чем боится мне рассказать.

– Чушь, Теодора! Баронесса – настоящая аристократка и никогда не пренебрежет своим долгом, даже если исполняя его, ей пришлось бы стать носителем дурных вестей! – воскликнула Кетти. – В глубине души я совершенно уверена, что Урсула и Зигмунд Вестхеймы живы. Милочка, ты можешь смело мне поверить. Ты должна верить, как это делаю я.

Позитивность в умонастроении тетки, похоже, благоприятно повлияла на Тедди, и она несколько воспряла духом.

– Да, вы, наверное, правы, тетя Кетти, мой пессимизм просто смешон, я это понимаю, – сказала она, – тем более что мне и пожаловаться-то не на что. К тому же Урсула Вестхейм умная и находчивая женщина. Если в чрезвычайных обстоятельствах хоть кто-то сможет спастись, так это будет она. Я с вами совершенно согласна и уверена, что с ней и с господином Вестхеймом все в порядке… И с остальными членами семьи тоже. Она позаботилась бы об этом.

– Бабушка Максима, по-видимому, скончалась, упокой Господь ее душу, – тихо промолвила Кетти.

– Да, она была слаба, и удар, перенесенный ею пять лет тому назад, парализовал ее… – Тедди была не в силах продолжать.

Кетти слегка склонила голову, села поглубже в кресле и отпила глоток чая.

Меж ними вновь воцарилось молчание.

Тедди, конечно, унеслась мыслями к Вестхеймам и Максиму, и глаза ее смотрели рассеянно.

Кетти бросила на нее взгляд и налила себе вторую чашку чая, откусила кусочек имбирного бисквита и пристально воззрилась на племянницу. Такая славная девушка, думала Кетти, прелесть, какая она откровенная и честная. В ней нет ни малейшей хитрости, изворотливости. И она крепка духом. И благонравна, и благовоспитанна, и такое любящее у нее сердце! Правда, этого ребенка она обожает несколько чересчур, что и говорить. И Тедди драматизирует свою ситуацию, воспринимая Максима, как если бы он был ее сыном. Он – не ее, и его родители однажды придут и заберут его, и с чем она останется? С разбитым сердцем! Я в этом не сомневаюсь. Ой-вей-измир, такой цорес мы будем иметь, когда это случится… О, да, это-таки будет беда и кое-что еще. Если ей что и надо, так это выйти замуж. Это поможет смягчить удар, когда Вестхеймы увезут от нее Максима. Так ли, сяк ли, но это их ребенок, а не ее, как бы ни сложилась ситуация за последние годы. Да, определенно замужество решило бы все проблемы. Выйти замуж и любить своих собственных детей, вот что ей нужно.

Кетти откашлялась и исподволь принялась за дело.

– Раз уж говорим об отсутствующих друзьях, может, вспомним и Вилли Герцога? Что-то давненько я не слышала о нем от тебя.

Тедди поглядела на тетушку и пожала плечами.

– На днях получила от него письмо, конечно же, вскрытое британской цензурой из-за иностранной почтовой марки. Но они зря беспокоились. Письмо коротенькое и не содержит ничего особенного, Вилли было нечего и не о чем писать. – Она тихонько вздохнула. – Я никак не могу понять, чего ради Вилли из Палестины переехал в Шанхай. Конечно, Шанхай – интернациональный город, но какое это может иметь значение для Вилли? – Она помотала головой в полнейшем недоумении, но тем не менее ответ на свой вопрос сразу нашла. – Да никакого! Его переезд туда никогда не покажется мне хоть капельку благоразумным.

– И мне тоже, Тедди. Это всегда казалось мне мешуггенех. Пойти на такое дело – сумасшедшая идея, если хочешь знать. – Кетти сказала это спокойно, затем добавила: – Китай, он так отсюда далеко, так далеко…

– То же самое и Америка, – прошептала Тедди.

– Что ты хочешь этим сказать, дорогая?

– Вы же знаете, что Вилли хочет после войны жить в Америке.

– Да, ты мне говорила. Но я думала, что и ты тоже жаждешь туда отправиться. – Кетти посмотрела на нее вопросительно.

– Да, такое настроение у меня было, когда мы с Вилли сидели в Берлине, – не задумываясь, ответила Тедди. – Но именно сегодня вечером я как никогда остро почувствовала, что не желаю уезжать из Лондона. Я хотела бы прожить здесь до конца своих дней, тетя Кетти. Мне хорошо с англичанами, и здесь – вы, моя единственная семья. Кроме того, Максиму тоже нравится жить в Англии. Он любит свою «Колет Корт» и ждет не дождется, когда ему исполнится тринадцать и он будет ходить в школу Св. Павла, а после нее в Оксфордский университет. Так что я никак не смогла бы поехать с Вилли в Америку, хотя бы из-за Максима. – Она замолчала и посмотрела на тетку. – Да, никоим образом не могла бы. Разве не так?

Кетти уставилась на племянницу, пораженная ее доводами. Ее отношение к Максиму даже несколько раздражало тетку.

– Когда сюда приедут Вестхеймы, ты сможешь поступить, как тебе заблагорассудится, Тедди, – сказала она медленно и веско. – Поскольку свое собственное дитя они будут воспитывать сами.

– О да, конечно! Я знаю, что они будут. Но не поймите меня превратно, тетя Кетти; говоря так, я имела в виду случай, то есть если, не дай Бог, с ними что-то случилось, и тогда ответственность за судьбу Максима, покуда он не вырастет, ложится на меня. Я дала слово фрау Вестхейм растить его до тех пор, пока он не будет в состоянии сам заботиться о себе. Если же взглянуть на все с положительной стороны и рассчитывать на то, что Вестхеймы в конце концов приедут в Лондон, все равно я предпочла бы жить в Англии. Помимо всего прочего, я хочу находиться невдалеке от Максима, навещать его в школе и время от времени с ним видеться. Ведь это при данных обстоятельствах вполне естественно, вы так не думаете?

– Все может быть, – уклончиво сказала Кетти Она впала на несколько секунд в задумчивость, затем промолвила совсем тихо, самым ласковым и нежным голосом:

– Ты уж не обессудь, но по тому, как ты говорила, мне показалось, что Максим для тебя значит больше, чем Вилли Герцог.

Тедди раскрыла было рот, желая что-то сказать, но, очевидно, передумала.

Кетти продолжала зондировать:

– Ты не любишь Вилли?

– Не знаю, – помедлив с ответом, призналась Тедди. – Я даже не уверена, осталось ли во мне желание выходить за него замуж.

– Ты мне говорила, что он настоящий мужчина, хороший еврей, что он надежный и старательный, ну и, похоже, все это тебя устраивало. Однако, если память меня не обманывает, а она не обманывает, ты никогда не употребляла это самое важное слово применительно к Вилли. Я имею в виду слово «любовь», Тедди. Ты никогда не говорила мне, что любишь Вилли.

– Я никогда не была до конца в этом уверена, как мне кажется, – сказала Тедди с сожалением в голосе. – Тогда в Берлине я была еще молода, мне было всего девятнадцать, и я думала, что мне вовек не найти никого лучше Вилли, потому что он хороший человек, и я сказала, что выйду за него замуж… так я думаю.

Кетти сохраняла внешнее спокойствие, но ее ум интенсивно работал и развивал максимальные обороты. Да, теперь мне необходима садхен. Ах! Но чем может помочь сваха, если все замечательные еврейчики ушли на эту кошмарную войну. Ничего, не страшно. Я должна пойти поговорить с Ребеккой Коэн. И с Саррой Ливайн. Завтра же. Я пойду к ним завтра. У обеих замечательные сыновья. У их сестер тоже есть прекрасные сыновья. Все неженаты. Я-то уж разыщу замечательного еврейского мальчика для моей Теодоры, для единственной племянницы, для единственного дитя моего брата. Ее мужем станет английский еврей. Вот что мне требуется для нее.

– Что-нибудь не так, тетя?

– Нет-нет, с чего ты взяла? – воскликнула Кетти, встрепенувшись и одарив Тедди сладчайшей из улыбок.

– Просто у вас взволнованный вид, только и всего.

– Со мной все в порядке, Теодора. Все в отменном порядке. Я как раз сейчас подумала… о… думала… думала, что пять лет разлуки с Вилли Герцогом для тебя многовато. И эти последние пять лет изменили тебя, Тедди. Жизнь здесь тебя изменила, война тебя изменила, легшая на твои плечи абсолютная ответственность за Максима, принятие решений по поводу его образования изменили тебя. И ты немножечко повзрослела. Нет, я оговорилась: ты просто выросла на целую голову! Тебе теперь двадцать пять, а не девятнадцать, и я уверена, что он тоже изменился, набравшись жизненного опыта в Палестине и Шанхае.

Кетти замолчала, многозначительно взглянула на Тедди и медленно завершила тираду:

– Что ж, ты могла бы сказать, что вы с ним при встрече окажетесь совершенно чужими друг другу.

– Да, – согласилась Тедди. Голос ее понизился почти до шепота: – Я как раз только что об этом подумала.

 

23

Мы можем пойти на ленч в «Лайонз-Корнер-Хауз»? – просительно глядя на Тедди, поинтересовался Максим.

Она кивнула, шаря в сумке, вынимая деньги и книжку с купонами на одежду.

– Да, можем, но потом. Сперва мы должны подыскать тебе плащ. Честно говоря, я бы что-нибудь съела. А ты проголодался?

– Да, еще как!

Тедди и Максим стояли у прилавка одежды для мальчиков в магазине Селфриджа, терпеливо ожидая, пока молодая продавщица проверит, найдется ли у нее третья рубашка Максимова размера. Вскоре она вернулась, качая головой и строя гримаски.

– Простите, мадам, но те две были последние из размеров вашего мальчика. Может быть, вы подберете что-нибудь из джерси?

– Нет, спасибо. Мы возьмем эти две и на сегодня ими ограничимся, – сказала Тедди и подала книжечку и банкноту в один фунт стерлингов.

Девушка взяла деньги и книжечку, вырезала из нее положенные купоны, отсчитала Тедди сдачу и подала покупку вместе с книжкой и чеком.

– Лето никогда не кажется слишком долгим, а? – с усмешкой обратилась к Максиму девушка. – Скоро обратно, за партой торчать, да? Не позавидуешь.

– Мне нравится школа, – ответил Максим.

Девушка одарила его донельзя скептическим взглядом и выразительно вскинула бровь. С едва приметной улыбочкой она прошла вдоль прилавка к следующей покупательнице, ожидавшей со своим сыном.

Тедди заговорщически подмигнула Максиму, положила руку ему на плечо и торопливо повела к выходу через центральный зал большого универмага к дверям, выходящим на Оксфорд-стрит.

Тедди с Максимом шли по направлению в Марбл Арк, где находился «Лайонз-Корнер-Хауз». По дороге они не разговаривали, поскольку торопились и лавировали между пешеходами. Было субботнее утро начала сентября. Небо иссиня-голубое, без единого облачка, воздух слегка трепетал от нежаркого солнышка. Это был прекрасный, мягкий, спокойный и необычно теплый для сентября денек, более подходивший для прогулок в саду, нежели для беготни в шумной суете городских улиц.

Тедди предпочла бы сидеть сейчас с ним в тени под яблоней, попивать не спеша что-нибудь холодненькое и читать книги. Но этого похода по магазинам было никак не избежать, поскольку Максиму предстояло через несколько дней возвращаться в школу и было необходимо купить для него рубашки и дождевик. Он так быстро рос, с каждым днем делаясь все выше – одни руки да ноги, хотя, возможно, ей это только казалось так, но все равно для десяти лет он был высоковат.

Вдруг без видимой связи Максим несколько недовольным тоном сказал:

– Та продавщица в магазине, которая нас обслуживала, не поверила мне, когда я сказал, что люблю школу.

Тедди искоса взглянула на него.

– Ты же знаешь, что не каждый любит школу. В отличие от тебя, – заметила она и рассмеялась. Вдруг смех застыл у нее на устах, и она остановилась как вкопанная и перевела взгляд на небо. Максим сделал то же самое, так же поступили и другие люди, спешившие по обеим сторонам Оксфорд-стрит.

Нарастающий рев был слишком хорошо знаком лондонцам.

Это была летающая бомба, один из тех беспилотных самолетов-снарядов. Со звенящим стоном он прорезал голубое небо, устремляясь на них со сравнительно небольшой высоты. В унисон ему уже завыла сирена воздушной тревоги, и оба звука перекрыли шум уличного движения.

На миг Тедди и Максим остолбенели, уставясь на широкий прозрачный небосвод. Самолет-снаряд летел так низко, что была видна свастика, намалеванная на толстом брюхе.

Люди закричали, завизжали и стали разбегаться во все стороны в поисках бомбоубежища или хоть какого-то укрытия.

Тедди схватила Максима за руку и с криком «Бежим!» потащила его на середину улицы, как можно дальше от фасадов зданий. «Фау» накрыл своей огромной тенью Оксфорд-стрит и людскую толпу, затем его двигатели словно обрезало, как бывало всегда перед началом падения. Инстинктивно Тедди толкнула Максима на мостовую и накрыла собой, защитив своим телом.

Другие люди тоже бросались ничком наземь, в надежде спастись от смерти. Скрипнув тормозами, замер на мостовой автобус, пассажиры повыскакивали наружу разом вместе с шофером и кондуктором, все искали укрытие или же падали на асфальт, чтобы хоть как-то уменьшить опасность поражения.

Откуда-то из-за угла вылетел и замер на месте рядом с Тедди и Максимом таксомотор. Шофер выскочил и плюхнулся около Тедди на дорогу, крича:

– Ты, чокнутая! Это, бля, фрицева бомблюга воет, прямо нам, бля, по башкам так и влындит! – Таксист обхватил голову лапами и зашипел на Тедди: – Делайте, как я, обеими руками, утята. Сама хоронись и постреленка спасай. От битого стекла. Осколки от витрин, бля, больше всего кровищи пускают. Ребят стеклом, когда сверху падает, на ленты режет.

– Я знаю, – отозвалась Тедди, но советом водителя, изъяснявшегося на кокни, воспользовалась, закрыв голову руками.

– Ты о себе позаботься, как обо мне, – послышался из-под нее приглушенный голосок.

– Со мной все хорошо, Максим, не беспокойся. – Но ее слова потонули в оглушительном треске, а через долю секунды последовал ужасающей силы взрыв.

Таксист первым поднял голову и огляделся вокруг. Он встал, наскоро отряхнул брюки.

– Мы везучие, утята, – сказал он Тедди. – Мог прямиком в нас бухнуть. Но он, гад, грохнулся где-то за «Кэмберленд Отелем». В конце Эдгвар-роуд. Жалко бедную шелупонь, кто они ни есть, которым врезало.

Тедди безмолвно глядела на него, желая как-то унять охватившую ее дрожь, и в первый момент была не в силах оторваться от земли.

Вдали опять заревел следующий «Фау». Как и первый, он летел по направлению к ним. Все уставились в небо, и вновь всеобщий визг огласил улицу.

Таксист подал руку Тедди и поднял ее; встал и Максим.

– Хватай малого и дуйте в метро, утята. Этот налет, бля, еще не сдох, попомните мои слова.

– Да-да, мы пойдем! – воскликнула Тедди. – Спасибо вам!

Даже не оглянувшись на свою машину, таксист помчался к Марбл Арк. Тедди подхватила бумажный пакет с рубашками, взяла Максима за руку, и они побежали вдогонку за дружелюбным таксистом к станции метрополитена у Марбл Арк.

Говорливый таксист скрылся в толпе, валом валившей в подземелье, когда к станции подоспели Тедди с Максимом. Они сбежали вниз по ступенькам. Платформа была забита публикой, преимущественно женщинами с детьми, ходившими за покупками по магазинам, гулявшими субботним утром. Мужчин было совсем мало. Большинство мужского населения Англии служило в вооруженных силах: в армии, на флоте, в авиации.

Пыхтя и отдуваясь, Тедди с Максимом остановились на нижнем пролете лестницы. Им повезло – они нашли место и примостились на ступеньке в углу, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хватило места кому-нибудь еще.

Взвинченные переделкой, в которой только что побывали, они долго сидели молча, успокаиваясь и приводя в порядок мысли.

– Не бойся, Максим, здесь мы в безопасности, – заговорила наконец Тедди.

– Я никогда не боюсь, когда с тобой, Тедди, – отозвался Максим и достал из кармана носовой платок. Он поплевал на него и принялся влажной тканью тереть колено.

Нагнувшись к нему, Тедди воскликнула:

– Это я тебя так толкнула, что ты даже коленку разбил?

Максим покачал головой и усмехнулся:

– Да это просто царапинка, и даже не больно. Во всяком случае, не очень.

Она нахмурилась и склонилась над ним, осматривая колено.

– Ранка пустяковая, но надо бы помазать йодом… – Она подняла голову и оглядела толпившихся людей. – Обычно на станциях подземки бывает полно медсестер из Красного Креста во время налета. Но что-то не вижу ни одной, а ты?

Он покачал головой:

– Но я же не раненый. Пожалуйста, не поднимай переполох, Тедди, я помою колено в мужском туалете в «Лайонз-Корнер-Хаузе». Мы пойдем туда перекусить или уже нет?

– Если налет будет продолжаться, это чаепитие может нам обойтись слишком дорого, – проворчала она.

Максим промолчал. Он прислонился спиной к верхней ступеньке, вытянул ноги и долго, с задумчивым видом, изучал свои ботинки. Наконец он повернулся к ней и тихо проговорил:

– Спасибо тебе, Тедди. Ты защитила меня своим телом.

– Я всегда буду тебя защищать, Максим. До тех пор, пока живу. Ты мой мальчик, и я очень тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю, Тедди.

И больше они ничего не добавили, но его рука заползла в ее руку, он придвинулся к ней еще ближе и притулился головой к ее голому плечу. Они тихо сидели рядом, и ничто им было не страшно. Это ощущение бесстрашия пришло не сейчас, а давно, и они знали: что ни случись с одним, у него есть другой.

Вдруг совершенно неожиданно в подземелье раздался чей-то голос, и к потолку вознеслось красивое сопрано. Какая-то женщина запела:

«Над утесами белыми Дувра Вновь синие птицы закружат. Будет смех и любовь повсюду, Будет мир, подожди и увидишь, В день, когда наступит свобода…»

Женщина пела, и публика в метро стала ей подпевать, а она подсказывала строфы, и вскоре по всей подземной станции разнеслись эхом прекрасные звуки народного голоса, и со всеми вместе звучали голоса Тедди и Максима, которые пели, вкладывая всю душу в песню:

«Пастырь овец не покинет, Вновь зацветет долина, Джимми уснет в колыбели, Над утесами белыми Дувра Вновь закружат синие птицы, Подожди и увидишь завтра…»

Когда песня была допета, женщина встала и выкрикнула, обращаясь ко всем:

– Мы не дадим фрицам согнуть нас в бараний рог, верно, не дадим?

– Нет! – дружно отозвалась толпа.

– Тогда будем петь! – призвала всех женщина.

– А нельзя ли «Упрячь свои невзгоды в мешок заплечный старый»? – выкрикнула пожилая дама.

– Неправильная у вас война, утята! – Маленький таксист, говоривший на кокни, вдруг оказался тут как тут, возле Тедди и Максима, ухмыляясь им с озорным видом.

– Давайте эту: «Я враз повеселею, когда зажгутся снова огни Лондона!» – выкрикнул свое предложение другой человек.

Публика одобрительно зашумела – эта песня была всем по вкусу – и певица запела, и все ей вторили. Когда допели и эту, она завела другую, а потом еще и еще, и толпа пела с ней целый час, если не больше. Тедди и Максим с удовольствием предались всеобщему ликованию. Про вражеский налет никто не забыл, но он отошел на второй план. Они с Максимом почувствовали себя в атмосфере редкостной теплоты и дружелюбия среди этих лондонцев, с которыми делили общую судьбу. Их скрепили теперь узы единения, отваги и упорства, жизнерадостности и непокоренного духа.

Остановил не на шутку распевшуюся публику начальник гражданской обороны. Он проложил себе путь через толпу на лестнице и с энтузиазмом засвистел в свисток. Поющие мгновенно смолкли, и десятки пар глаз напряженно впились в него.

– Только что дали отбой тревоги, – сообщил он. – Вы можете выходить, теперь безопасно. Однако извольте соблюдать полный порядок. Мы не хотим никаких происшествий здесь – под землей. Безобразия и горя всякого хватает и наверху, на земле.

Максим вскочил на ноги и помог встать Тедди.

– Я закажу поджаренного хлеба с бобами, – сказал он, когда они медленно поднимались по лестнице вместе с толпой. – А что ты будешь есть на ленч?

– Наверное, то же самое. В теперешнее время выбор невелик, миленький мой, так ведь? – ответила она и сразу почувствовала, что голодна как волк. Проблема выживания, подумала она. Все вертится только вокруг нее. Я обязана обеспечить выживание до разгрома Гитлера и до дня, когда в мире снова восторжествует свобода.

 

24

Максим положил две новые рубашки поверх другой одежды в стоявший на кровати чемодан, закрыл крышку на ключ и снес чемодан к двери.

Затем он повернулся к комоду у окна, поглядел на фотографии. Он всегда так делал перед возвращением в школу-интернат. За два минувших года это превратилось в некий маленький ритуал. На комоде стояли три портрета крупного формата в серебряных рамках, аккуратно расставленные полукругом. Один из них просто манил к себе Максима, и он напряженно всматривался в изображение. Этот был его любимый снимок, потому что стоило ему вспомнить день, когда делали его, как он сразу испытывал острый прилив счастья, и привычное ощущение грусти ненадолго отступало.

Фотографом был один из тех четырех человек, кого он любил больше всех на свете. Он тоже был на этом снимке, сделанном в 1938 году, в четвертый день его рождения, в саду на их вилле в Ваннзее, что неподалеку от двух озер с таким же названием в пригороде Берлина.

Фотографом была тетя Хеди. Небольшую семейную группу она расположила именно так, как сама того хотела, усадив всех на лужайке под липами на берегу небольшого озерца Кляйнер Ваннзее.

Он сидел между мамочкой и папой. Бабушка тоже была рядом с отцом, но с другой стороны, а Тедди – по другую сторону от мамы. Все они улыбались, их лица как бы сами светились на ярком солнце, пробивавшемся сквозь зеленые ветви лип. Этот снимок сам по себе излучал счастье, не говоря уже про тот исполненный счастья день. Когда Максим закрывал глаза – именно это он сейчас и сделал, – он мог зримо вообразить все до мелочей, как было в тот день, мог оживить тончайшие нюансы каждой детали, увидеть ее с кристальной отчетливостью, мог воссоздать все заново…

Сегодня ему исполнилось четыре года.

Он стоит в большом саду, прикрывая ручонкой глаза от яркого желтого солнца. Денек чудный. Синее небо, в нем воздушными шариками плывут белые облачка, а внизу у подножья зеленого склона блестит, как стеклянное, озеро, и на нем белеют большие надутые паруса их лодки…

Он повел носом. Пахнуло сиренью и розами, и ветерок принес свежий запах озерной воды. Он побежал через лужайку к столу под плакучей ивой. Стол под белой дамасской скатертью был накрыт на восемь персон маминым сервизом дорогого фарфора. Рядом, на другом столе, высилась целая гора перевязанных лентами коробок с разными фантастическими игрушками, играми и книжками с картинками – это он знал наверняка.

Он услышал голос матери, и как-то вдруг получилось, что и папа, и мама оказались с ним рядом; они улыбались и ласкали его, и уголком глаза он заметил направляющихся к ним через лужайку тетю Зигрид и дядю Томаса. Позади дяди Томаса шел шофер Хайнц, тащивший очень большой предмет, завернутый в коричневую бумагу. Хайнц поставил перед ним свою ношу, а тетя Зигрид воскликнула: «Миленький, это тебе!» – и помогла ему развернуть бумагу. Его взору предстала самая красивая лошадка-качалка, какую он когда-либо видел, златогривая, с раздувающимися ноздрями и полированным седлом с серебряными бубенчиками.

Папа посадил его на лошадку и подтолкнул, и он восторженно раскачивался на ней, а тетя Хеди фотографировала много раз, покуда папа не сказал: «Хватит» – и не снял его с коня. Затем каждый дарил ему еще подарки в красивых коробках, и тетя Хеди объявила: «Теперь я хочу сделать групповой портрет семейства» – и повела всех под липы. Там все расселись, а она все щелкала и щелкала своим фотоаппаратом.

На террасе появился Вальтер с большим чайным серебряным подносом, спустился по ступенькам и понес его к столу, сопровождаемый маленькой процессией, состоявшей из Марты, Герды и Анны, трех горничных из особняка на Тиргартенштрассе, и даже фрау Мюллер, повариха, шла следом, замыкая это небольшое шествие. Подносы, которые держали перед собой четыре женщины, были нагружены сандвичами к чаю, и пирожными, и марципановыми поросятами, и большим тортом, обильно политым коричневым шоколадом и украшенным вишнями и взбитыми сливками. Это чудо фрау Мюллер специально сотворила ко дню рождения сверх программы.

Бабушка взяла его за руку и повела к столу. «Ты, солнышко, будешь сидеть на почетном месте», – сказала она. Все пили особый праздничный чай, оживленно болтали, смеялись и были счастливы.

Вскоре после чаепития Вальтер вновь появился на террасе. На этот раз он нес юбилейный пирог с четырьмя красными свечками на нем, и все пели специальную песенку ко дню рождения, и он тоже пел ее так, что все даже рассмеялись от его пения. А когда песню допели, он сделал глубокий вдох, напыжился и изо всех сил подул на свечки, и погасил их, и задумал желание, как его научила мама, и каждый его целовал и гладил, и это был самый счастливый из прожитых им дней...

Спустя несколько секунд Максим открыл глаза и опять стал смотреть на фотографию, сделанную в четвертый день его рождения. Это был последний день рождения, проведенный вместе с родителями. Они собирались приехать в Лондон и вместе с сыном и Тедди отпраздновать пятый, но не приехали, потому что Баба очень слаба и больна и нельзя было ее оставить. А потом началась война, и они оказались в западне в Берлине. Он отпраздновал без них уже шесть дней рождения, и от этого ему было очень грустно.

Не было дня, чтобы он не думал о своих родителях, гадая, где они и чем занимаются. Он очень тревожился за них. Он знал, что в Германии очень плохо поступают с евреями; Тедди сказала, когда ему было семь лет: «Ты уже достаточно большой, чтобы знать об этом», – и пояснила, что именно по этой причине его отец захотел, чтобы они уехали из Германии в первую очередь. Но он не сомневался, что его родители в безопасности. Он всегда имел с ними какую-то связь и был уверен, что случись с ними нечто ужасное, он знал бы об этом, почувствовал бы сердцем, если бы они умерли. И потому он, так же как Тедди и тетя Кетти, был глубоко уверен в том, что его родители еще живы. Когда он был маленький, если мамочка не приходила, он подолгу плакал, и Тедди укачивала его на руках и успокаивала, и ему было от этого хорошо. Он не знал, что бы он делал без Тедди, она была самым важным человеком в его жизни после папы и мамы. Когда отец с матерью в конце концов приедут, они станут жить все вместе в большом доме здесь в Лондоне в Риджент-Парке или Хэмпстеде. Он предполагал, что тетя Хеди тоже будет жить с ними вместе, но не знал, как будет с бабушкой, поскольку он не был уверен в том, что она жива. Баба была очень-очень старая женщина даже еще тогда, шесть лет тому назад, а потом она заболела и, возможно, к настоящему времени уже вознеслась на Небо к дедушке Вестхейму. Если это так, то он будет скучать без нее.

Взгляд Максима переместился на другую фотографию.

На ней были его родители, снятые в 1935 году. Тедди называла ее «портрет», потому что они позировали в вечерних костюмах: мама в белом шелковом платье и маленькой шляпке и со сверкавшим бриллиантовым ожерельем, папа – во фраке и в белом галстуке.

На третьей фотографии были мамочка с Тедди и с ним; они снялись у отеля «Плаза Атэн» в Париже. Сфотографировал их старший консьерж – он всегда был с ними очень любезен.

Подойдя к комоду поближе, Максим выдвинул верхний ящик, вынул черный отцовский бумажник, полученный за день до их с мамой и Тедди отъезда в Париж, раскрыл его и вынул фото мамы, увеличенное, сделанное с маленького любительского снимка; отец любил его больше других.

Его мать стояла на небольшом пирсе около их виллы на Ваннзее, за ее спиной серебрилось солнечными бликами озеро. Как она красива в светлом ореоле белокурых волос, с открытой жизнерадостной улыбкой, с милыми, лучистыми глазами. Он поцеловал ее лицо и затем быстро убрал фото в бумажник. В другом отделении бумажника хранились листочки бумаги: отец давал ему их, когда он был маленький, но он не стал их вынимать, потому что слова, написанные на них, он знал теперь наизусть. «Это правила, по которым тебе надлежит жить», – когда-то сказал ему папа. Тогда он не все понимал из того, что написал отец, тогда он был еще мал – всего четыре года. Теперь, когда подрос и ему стало десять, он знал, что означали эти слова, и был намерен жить по правилам жизни своего отца.

Водворяя бумажник на его обычное место в ящике, Максим взял лежавшую там резную деревянную лошадку, тоже подаренную отцом накануне их отъезда из Германии. Он осторожно подержал игрушку в руках, подумав с любовью сперва о папе и затем о мамочке.

Он крепко зажмурился, словно вжимая обратно вдруг защипавшие глаза слезы.

«Храни вас Бог, – прошептал он. – Храни вас Бог. Возвращайтесь ко мне, мои мамочка и папочка. Пожалуйста, вернитесь ко мне». Долго стоял он так, сжимая в руке деревянную лошадку и глотая слезы, а печаль снова поднялась изнутри и залила ему душу.

– Максим! Максим! – услышал он голос звавшей его снизу Тедди. – Пора идти!

Он положил лошадку рядом с бумажником в ящик и задвинул его, бросил последний взгляд на фотографии и побежал к дверям.

Забрав свой чемодан, он глубоко вздохнул, расправил плечи и вышел на улицу.

– Я ненавижу вокзалы! – заявил Максим, когда они шли по перрону.

Тедди бросила на него быстрый взгляд, и, хотя она ничего не сказала, сердце у нее в груди екнуло.

– На вокзалах всегда надо прощаться, – проворчал он и резко остановился.

Она тоже остановилась и посмотрела на него. Его свежее, совсем еще юное лицо, с таким здоровым румянцем и слегка посмуглевшее на осеннем солнце, вдруг приобрело жесткие черты, и она узнала упорство, свойственное и его матери; она углядела его в линии сжатых губ и горделиво поднятом маленьком подбородке.

– Я знаю, миленький, – мягко сказала она, опуская чемодан и кладя руку ему на плечо.

– Мне пришлось проститься с папой на вокзале в Берлине и с мамочкой в Париже, а когда мне надо возвращаться в школу, то и тебя оставляю на вокзале; я не люблю испытывать эти чувства.

Она привлекла его к себе и крепко прижала.

– Я никуда не уезжаю, я всегда буду здесь для тебя, и ты же достаточно умный мальчик, чтобы понять, что есть разница, когда прощаемся мы. Сами обстоятельства другие, не такие, как тогда.

– Да… конечно… но все равно я ненавижу вокзалы!

– Скоро все будет по-другому, Максим. Как только кончится война, отпадет необходимость в эвакуации школ «Колет Корт» и Св. Павла, и они вернутся в Лондон, а тебе можно будет жить дома и ходить днем на уроки.

Он кивнул, и лицо у него посветлело.

– Отец Корешка сказал, что обе наши школы сыграли важную роль в войне. В здании «Колет Корт» теперь размещены призывники, а в Св. Павле – штаб генерала Монтгомери. Не забывай, что он бывший выпускник этой школы.

Она рассмеялась.

– Ну что ты! Разве я могу! Ни ты, ни Корешок не дали бы мне забыть. Во всяком случае, когда все утрясется и войдет в колею, обе школы займут свои старые здания в Хаммерсмите. Кстати, вспомнили об отце Корешка, а вон там – не Корешок ли собственной персоной стоит такой понурый?

– И точно! Он! А я думаю, где же это мистер Трентон? Обычно он сам привозит Корешка на вокзал. Пошли, Тедди, поглядим, в чем там дело. – С этими словами он закинул на плечо сумку с книжками и побежал вперед, разок оглянувшись на Тедди и помахав ей.

– Не волочи по земле свой новый плащ! – крикнула она вдогонку Максиму и не спеша последовала за ним, нагруженная большим чемоданом, своей сумкой и пакетом, полным бутербродов и булочек на завтрак отъезжающим.

– Тедди, привет! – вежливо поздоровался Корешок, когда она подошла к мальчику.

– Привет, Алан. А где твоя мама?

– Ей пришлось срочно удрать, у нее утром встреча в Уайт-холле. В Министерстве труда. Что-то там по отцовским делам. Она вроде бы пытается управлять его бизнесом, так как у моего дяди сердечный приступ, а папа в отъезде. Она знала, что вы с минуты на минуту должны с Графом подойти и посадите меня на поезд.

– А вон и крауторнский поезд подходит! – воскликнула Тедди. – И еще несколько школьников, наверное, ваших ребят… Как здорово, что вы сядете все вместе.

Максим и Корешок проследили за ее взглядом и громко охнули в унисон, когда увидели гурьбу ребят, шедших по перрону.

– Мы не желаем сидеть с ними, – проворчал Максим, закатывая глаза. – Они слишком еще молоды, Тедди. Неужели сама не видишь?

– Новички последнего набора, – пояснил Корешок.

– Мы лучше поедем в другом вагоне, – сказал Максим. – Можно, Тедди?

– Думаю, да. На перроне что-то не так много народу, и мальчишек гораздо меньше, чем я предполагала.

– Многие возвратились еще вчера, – пояснил Корешок и широко улыбнулся. – Небось их матери хотели поскорее избавиться от этих страхолюдиков!

– А вы оба красавцы хоть куда, верно? – полюбопытствовала Тедди, приподняв бровь.

Типичные десятилетние мальчишки, они скорчили ей страшные рожицы, она, к их удовольствию, расхохоталась, и от этой детской выходки настроение у нее поднялось. И она была рада, что Максим повеселел. С ним все будет в порядке, подумала она, и даже более того.

Но сидя в автобусе на обратном пути в Белсайз-Парк-Гарденс, Тедди размышляла, не допустила ли она ошибку, отправляя его в школу. Поскольку Вестхеймов не было, быть может, с ее стороны было бы умнее держать мальчика дома под своим наблюдением.

Однако он был настолько способный ребенок, что нельзя было не отправить его в лучшую школу. Тетя Кетти посоветовала Св. Павла и как подготовительную «Колет Корт». Там младших и старших учеников приучали быть вместе и воспитывали как единый коллектив. Публичные школы древности ведь тоже отличались либеральными традициями, насколько известно, и были чужды каких-либо предрассудков. В этой школе к тому же было некоторое количество детей еврейских беженцев из Германии.

Генри Росситер из «Росситер Мерчант банк» целиком и полностью поддержал идею Кетти, сказав, что Вестхеймы, вне всякого сомнения, будут довольны выбором школы для их сына. Он также сказал, что Тедди располагает достаточными средствами на обучение в этой школе, на учебники и школьную форму, хотя последнее нынче было необязательным ввиду карточного распределения одежды.

Вот по этим соображениям она и отправила его туда, и не по ее вине обе школы были эвакуированы в Веллингтон Колледж, в графство Суррей, в 1942 году, как раз когда Максим поступил в «Колет».

Я решила правильно, уверяла она себя. Занимая свое место в автобусе, она раскрыла свежую «Ивнинг стандард», купленную на вокзале Виктория. Заголовки заставили ее счастливо улыбнуться. Союзники завершали освобождение Франции.

 

25

– Я так рада, что ты пришла, Теодора! – воскликнула Лидия Пелл, и лицо ее озарила радость при виде Тедди на пороге дома ее матери в Хэмпстеде. – Входи же, ну входи, не стой там на холоде.

– Здравствуй, Лидия. – Тедди радостно улыбалась, входя в дом. – Я же говорила, что приложу все силы, чтобы приехать, и вот я здесь. – Она сняла шарф, пальто и вручила их в протянутые руки Лидии.

– Были некоторые сложности с тетей Кетти, все из-за того, что она надумала сегодня пойти вместе со мной на ужин к миссис Ливайн. Но не предупредила меня заранее, – поясняла Тедди. – В конце концов ей удалось встать на мою точку зрения, и теперь она понимает, что нельзя принимать приглашения, не выяснив заранее, свободна ли я!

Лидия взглянула на Тедди и спросила:

– А у миссис Ливайн сын есть?

– Да. Даже два. Они оба на войне. А что?

– Готова держать пари, что один из них сейчас на побывке дома, – сказала Лидия и усмехнулась. – Насколько я знаю твою тетю Кетти, она скорей всего задумала пристроить тебя к симпатичному молодому человеку.

– Ой, ну что ты! Она не такая! – воскликнула Тедди, глядя на Лидию с подозрением.

– Я на твоем месте не была бы так уверена, – возразила Лидия с той же улыбочкой. Она повесила шарф и пальто Тедди в шкаф, взяла подругу под руку и сказала: – Давай присоединимся к остальным гостям.

Обе молодые женщины под руку проследовали через холл в гостиную.

Еще не войдя, Тедди услышала сквозь закрытую дверь, как кто-то весьма искусно играет на фортепиано, и ей сразу пришел на ум Зигмунд Вестхейм, бывший виртуозным пианистом. От этого воспоминания, от внезапно нахлынувших чувств к горлу у нее подступил ком. Она невольно стала думать о них: где они могут быть сейчас, все ли у них благополучно. Лидия распахнула дверь и провела ее в комнату. Она торопливо отогнала тревожные мысли, чтобы суметь беспечно всем улыбнуться.

Эта комната была хорошо знакома Тедди. Она провела здесь много приятных вечеров с Лидией со времени их первой встречи четыре года назад. Тедди всегда чувствовала себя у них как дома.

Своим милым устоявшимся бытом с некоторой долей примеси былых времен этот дом напоминал сельскую усадьбу. Теплые, приветливые кремовые стены, тяжелые драпри из красной парчи, такого же цвета ковер от стены до стены и восточный коврик перед камином. Диван и кресла были под чехлами из цветастого ситца некогда яркой расцветки, но теперь давно уже поблекшей. Мебель была старинная, сработанная из добротного, выдержанного дерева. На стенах висели картины – масло и акварели, а над камином – красивое зеркало в стиле королевы Анны.

В камине ярко пылало громадное полено, в хрустальных вазах стояли большие букеты золотых и бронзовых хризантем, а на маленьком рояле – медный кувшинчик с сухими осенними листьями. Всё так или иначе настраивало на осенний лад, и в ненастный и холодный октябрьский вечер эта гостиная казалась как никогда приветливой и уютной.

Вокруг инструмента собралась небольшая группа молодых людей: Арчи, брат Лидии, служивший в Королевских ВВС, стоял, одной рукой придерживая за талию свою девушку Пенелопу Джардин. Двое его бывших однокашников из Итона – Том Эндрюс и Виктор Спенсер – оба летчики-истребители, как и сам Арчи; облокотясь на рояль рядом с ними и в такой же позе, стояла девушка Виктора – Дэфни Ходжис.

– А вот и Теодора явилась! – громко объявила Лидия, и пианист прервал игру, а остальные повернулись и тепло приветствовали пришедшую. Она всем улыбалась.

– Общий привет! – сказала она.

Провожая Тедди к другой стене гостиной, Лидия шепнула:

– Единственный, кого ты не знаешь здесь, это парень, так здорово игравший сейчас на рояле. Он из 32-й эскадрильи, что в Биггин-Хилле в Кенте. Это эскадрилья Арчи. Его зовут Марк Льюис.

При упоминании своего имени Марк отъехал на стуле назад, вскочил, подбегая к Теодоре, чтобы познакомиться.

– Тедди, это Марк, – представила его Лидия. – Марк, познакомься с моей подругой, Теодорой Штейн.

– Привет, Теодора, – сказал Марк, протягивая руку.

– Добрый вечер, Марк, – подав свою, сказала Тедди и продолжала стоять, разглядывая его лицо, еще настолько мальчишеское, что оно никак не вязалось с ее представлением о летчике-истребителе. Ее пронзили его глаза. Они были карие и очень темные, почти черные, с каким-то неизъяснимым выражением. Старческие глаза на юном лице, подумалось ей, глаза, повидавшие слишком много смертоубийства и разрушений. Позже в загадочном выражении этих глаз она без труда прочла смесь боли и печали.

– Я сыграл для ребят несколько любимых песен, – сказал ей Марк, прерывая неловкое молчание. – А какую песню больше всего любите вы, Теодора?

– Даже не знаю, – ответила она, внезапно смутившись и растеряв все слова. Она высвободила свою руку из затянувшегося рукопожатия и на шаг отступила, чувствуя, как что-то странное происходит с ней.

– Стало быть, желаний никаких?

Она потрясла головой не в силах вымолвить хоть слово.

Он полуулыбнулся, отвел взгляд в сторону, вернулся и сел за рояль.

– Если пожеланий ни у кого нет, – перехватила инициативу Дэфни, – то сыграй, Марк, вторую мою любимую – «Я буду тобой любоваться».

– Идет! – согласился Марк с улыбкой. – Но с условием, что ты будешь петь.

– Договорились! – крикнула Дэфни. – Мы будем петь все. Согласны?

– Конечно, будем, – подхватил Виктор, и, когда Марк проиграл вступление, все запели.

Тедди тем временем устроилась в кресле у камина. Подошла Лидия и поднесла ей хрустальный бокал белого вина.

– А тебе не хочется попеть со всеми вместе? – спросила она, присаживаясь на подлокотник кресла.

– Спасибо, – поблагодарила Тедди, беря вино. – Пение – прекрасная вещь, веселое занятие, и обычно я с удовольствием пою, но сейчас как-то нет настроения. Не спрашивай о причинах.

– Честно говоря, у меня тоже, – призналась Лидия. – Теперь пение вошло в моду и стало, кажется, самым популярным занятием в компаниях, но оно мешает всякому нормальному разговору, ты не находишь?

– Это верно, – согласилась Тедди. – Но все-таки мы, сидя тут в сторонке, можем показаться остальным чуточку недовольными. Быть может, нам лучше присоединиться к ним, а подпевать, в общем-то, не обязательно.

– Тогда пошли. – Лидия встала. – Вовсе не хочу, чтобы у кого-то возник повод для обиды.

Тедди с Лидией стояли у фортепиано и слушали, как играет Марк. Вне всякого сомнения, он был талантливым пианистом, и она второй раз за этот вечер вспомнила о Зигмунде Вестхейме. Нахлынувшие горькие воспоминания снова перенесли ее в музыкальный салон особняка на Тиргартенштрассе, и острейшее чувство утраты отозвалось в ней физической болью. Она глубоко вздохнула, чтобы как-то утишить эту боль, напомнила себе, что до конца войны ждать уже недолго, а там, глядишь, и Вестхеймы приедут в Лондон, и снова все будут вместе. Все наладится, и жизнь снова потечет, как некогда в Берлине. Прошлое соединится с настоящим и будущим.

Эта хоть и не слишком новая мысль сразу же подняла ей настроение, она отпила вина, поглядев поверх бокала на Марка Льюиса.

Молодой летчик продолжал играть, а она спокойно и с большим интересом разглядывала его. Он был хорош собой: гладкое полноватое лицо, широкие брови, чувственный рот. Волосы темно-каштановые, волнистые, прямо ото лба зачесанные назад, над выразительными глазами с одухотворенным взглядом дуги густых бровей. Широкоплечий и мускулистый, он возвышался над ней, когда их знакомили, и Тедди решила, что в нем не меньше шести футов, а то и больше. Даже сидя за роялем, он выглядел высоким.

Неожиданно он поднял голову, и глаза их встретились. Как Тедди ни старалась, но была не в силах отвести взгляд. Он приковал ее своими глазами. И это волновало ее, заставило ее сердце забиться как-то по-новому и странно. Она ощутила, что краснеет.

Наконец ей удалось посмотреть в сторону, но через долю секунды ее глаза зачарованно вернулись к его глазам. Его взгляд теперь был более сосредоточенным и казался исполненным значения. Теодора опустила глаза, постаралась овладеть собой. Когда она вновь подняла взор, то увидела, что он продолжает пристально смотреть на нее. Теперь он улыбнулся ей, и эта самая восхитительная из улыбок проникла глубоко в ее душу. Она понимала, что в этот момент между ними происходит что-то очень важное, и это ее испугало.

Лидия шепнула ей на ухо:

– Я пойду на кухню, помогу маме с ужином. Ты меня извини, я скоро. – С этими словами она отошла от фортепиано.

Тедди поспешила за подругой.

– Я еще не поздоровалась с твоей мамой, – шепнула она. – Пойду с тобой, может, и помогу чем-нибудь.

– Я уверена, что мама уже все сделала, но, конечно же, пойдем вместе, на худой конец поможем ей принести угощение в столовую.

Тедди вышла с Лидией в холл, и подруги направились по коридору на кухню, расположенную в задней части дома. По пути Тедди, как бы между прочим, заметила:

– По-моему, он потрясающе талантлив, ты не находишь?

– Да, очень, – согласилась Лидия. После короткой паузы она глянула через плечо Тедди. – Сдается мне, дорогая моя, он очень заинтересовался тобой.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Тедди, вытаращив на нее глаза.

– Ты знаешь, Тедди, он на тебя так смотрел!

– Как же?

– Так, как смотрит мужчина на женщину, когда она привлекает его и у него возник интерес добиваться ее.

– Ого! – произнесла Тедди, растеряв все другие слова.

– Он тебе нравится?

– Я же совсем его не знаю, Лидия!

– Я хотела спросить, понравился ли он тебе внешне.

– Да, – вырвалось у Тедди, но смущение охватило ее, и, заикаясь, она уточнила: – Я-я-я думаю, что он очень интересный, он в самом деле кажется очень симпатичным, очень приятным.

– На мой взгляд, Марк – это кое-что стоящее. Мне хотелось, чтобы он заинтересовался мной, но он – никак. Видать, я не в его вкусе. – Лидия смотрела на нее, и улыбка медленно окрашивала ее лицо. – Но ты, по-моему, как раз то самое, потому я и хотела, чтобы ты пришла сегодня.

– Уж не сватовство ли это с твоей стороны? – спросила Тедди, хмурясь и в упор глядя на подругу.

Лидия улыбнулась:

– Боюсь, что да. А почему бы, собственно, и нет? Что плохого в том, чтобы свести двоих вместе?

Тедди помолчала, потом вдруг сказала:

– Я надеюсь, Марку невдомек твоя затея? Знай он об этом, я бы со стыда сквозь землю провалилась!

– Он даже не подозревает. Клянусь. Кстати, помимо того, что Марк такая симпатичная личность, он еще и герой-летчик. У него есть орден и крест и куча других наград.

– Но он так молод! – воскликнула удивленная Тедди. – Впрочем, я вполне могу себе представить, что он храбр.

– Да, в нем есть изюминка, ничего не скажешь, – задумчиво прошептала Лидия. – Притом такая, что и не определишь, в чем она. И еще я поняла из слов Арчи, что он очень надежный парень и большой патриот. Кстати, он не так молод, как выглядит и как ты думаешь.

– Сколько ему?

– Двадцать пять. На год старше Арчи. В общем, твой возраст.

– Понятно.

– Ты знаешь, он – один из Немногих!

– Что?! Он летчик Битвы за Британию?! – искренне изумилась Тедди. – Тогда ясно, откуда его награды, – добавила она и вспомнила, что сказал Уинстон Черчилль о тех парнях; все они были не намного старше двадцати, все кто в 1940 году защитил Англию в небе. «Еще никогда в области человеческих конфликтов столь многие не были обязаны столь немногим», – сказал Черчилль, и тогда, после его речи в Палате Общин, тех героев-летчиков, участников воздушных боев Битвы за Британию, так все и прозвали – «Немногие». Быть участником Битвы за Британию само по себе уже считалось почетным званием, даже если ты не удостоен наград.

 

26

Джулия Пелл внимательно засматривала в духовку, когда Лидия и Тедди вошли в просторную кухню. Стук каблуков по кафельному полу заставил ее обернуться. При виде молодых женщин лицо у нее посветлело. Она обожала Тедди.

– Теодора, ты! – воскликнула Джулия. – Я безумно рада тебе. Умница, что пришла.

– И я тоже рада, миссис Пелл. – Тедди подошла к матери подруги и обняла ее. – Чем я могу помочь? – спросила Тедди, когда приветственные объятия разомкнулись.

– Сейчас, дорогая моя, ничем, но благодарю за желание поучаствовать. Иди сядь к столу и допей свое вино. И ты, Лидия, тоже. Все идет по плану и под контролем. Через несколько минут в духовке все будет готово, и тогда сможете приниматься за дело, у вас это получится ловко.

С этими словами миссис Пелл зашла в кладовку и вынесла оттуда большую стеклянную банку. Поставив ее на рабочий стол, она тотчас вернулась в кладовую.

Наблюдая за ее быстрыми, четкими и притом не лишенными грации движениями и перемещениями по кухне, Тедди невольно сравнила ее с Лидией и подивилась, как они похожи.

Джулия Пелл была высокая, стройная и гибкая привлекательная женщина с темно-рыжей шевелюрой, васильковыми глазами и сотнями морщинок на лице. Лидия унаследовала рост и фигуру матери, а также синие с искорками глаза и огненные волосы. Достались ей и ловкость, изящество движений, веселая беспечная натура. Тедди показалось, что сегодня они больше похожи на двух сестер, чем на мать с дочерью. Она обожала обеих женщин, ставших ее верными подругами на протяжении ряда лет. Когда она и Лидия впервые встретились, они сразу почувствовали взаимную симпатию; расположение миссис Пелл было таким же мгновенным и теплым, как и у ее дочери.

Джулия и ее муж Микел происходили из англоирландских католических семейств, родились и выросли в Ирландии. Поженившись, они постоянно жили в Лондоне, здесь родились их дети, но они также владели полученным Микелом в наследство от отца домом в Доунгале, где проводили каждое лето до 1939 года. «Когда кончится война и мы все опять сможем разъезжать, куда захотим, ты обязательно должна приехать к нам в Дромлохан на целое лето», – при всяком удобном случае говаривала миссис Пелл, любезно упоминая при этом Максима, тётю Кетти и даже чету Вестхеймов. Тедди трогало ее щедрое гостеприимство, и она надеялась, что когда-нибудь они смогут поехать в Дромлохан. Ее давно уже подмывало побывать в Ирландии, и теперь это стало одним из ее заветных желаний. У Пеллов было еще двое детей: Сиобхан, она служила в Шотландии в Женской Территориальной Армии, и Найол, морской офицер, ходивший в Россию с конвоями торговых судов. Как сестра, так и брат были славные и покладистые ребята, чуждые всяческих предрассудков, такие же, как все в той семье.

Миссис Пелл сделала последний рейс в кладовку и вернулась с широкой хрустальной вазой.

– Так-с, моя дорогая, – обратилась она к Лидии. – В этот ужин для Арчи и его приятелей я вкатила все до последнего наши продовольственные купоны! Но думаю, затраты не напрасные, и твой братец сможет посмаковать кое-что из его любимых блюд.

– Они, конечно, и папочкины любимые тоже, – рассмеялась Лидия. – И зачем только его понесло сегодня на север? Получил бы удовольствие вместе с Арчи.

– Да, что верно, то верно, но что поделать, милочка? – Джулия не ждала ответа на свой вопрос и сыпала дальше: – Сегодня его погнали на оружейный завод в Лидс, чтоб им ни дна ни покрышки, а поезда нынче ползут убийственно медленно, ему в любом случае ни за что не вернуться к ужину. Так пусть уж лучше заночует в «Куинз Отеле» в Лидсе, а завтра спокойно доберется домой.

– Миссис Пелл, – глотая слюнки, проговорила Тедди, – из вашей духовки тянет умопомрачительной вкуснятиной!

Джулия просияла.

– Еще бы! – согласилась она и продолжала в исповедальной манере: – Мясник отпустил мне кусок вырезки – разумеется, не за так, а за все наши купоны на несколько недель вперед! Мясо пошло у меня на огромный пирожище. Арчи страшно любит пироги. Еще я пеку яблочный торт. Я давно зажала немного яблочного компота на всякий пожарный случай, и сегодня, по-моему, тот самый случай настал.

– А я думала, мамуля, – призналась Лидия, – ты печешь фруктовый бисквит со взбитыми сливками и винной пропиткой.

– Ну да, милочка! – Миссис Пелл глянула на стеклянные банки. – Две штуки, если конкретно. Хотя, боюсь, это будет-таки бисквит военного времени: бананов-то нет. Так же, как и других фруктов из тех, что мне нужны для этого дела. А, да ничего, обойдемся. – Джулия Пелл тряхнула головой и усмехнулась. – Слава Богу, что есть бисквит, повидло, яичный порошок и херес. А его-то я добавила как следует. Он придает бисквиту особый аромат.

– Боже милостивый, мамуля дорогая, неужели ты снова это сделала! – воскликнула Лидия, глядя на присевшую за стол Тедди, закатывая глаза и театрально гримасничая. – Моя мать недавно освоила новый кондитерский трюк: торт, пропитанный хересом, от которого все мы обалдеем и будем в стельку пьяны!

Джулия Пелл опротестовала это утверждение, но прежде, чем Тедди смогла вставить подходящую реплику, в двери кухни возникла рыжая голова Арчи.

– Мама! Сколько можно ожидать ужина? – спросил он. – Воинство голодает и с каждой минутой теряет боеспособность. Скоро они выйдут у меня из-под контроля… они нагрянут сюда к тебе, как монгольские орды.

– Фактически ужин уже готов, Арчи, – с улыбкой ответила миссис Пелл. – Веди своих друзей в столовую. Лидия с Тедди сейчас все принесут и помогут мне накрыть на стол.

Ужин у Пеллов всегда превращался в весьма шумное и веселое мероприятие, если Арчи приезжал в отпуск и в особенности, если приводил вечерком свою братву.

И, как обычно, королевские летчики-мальчики были в центре внимания и верховодили. Они рассказывали боевые эпизоды, от которых волосы на голове вставали дыбом, описывали живые картины воздушных боев, без конца шутили, хохотали, подзуживали друг друга и трунили над всеми подряд самым безжалостным образом, короче – веселились сами и, как могли, развлекали дам в продолжение всего ужина.

Тедди обычно бывала жизнерадостной и веселой в компаниях, ничьих подначек не боялась и за словом в карман никогда не лезла, но сегодня она себя не узнавала – совсем стушевалась и сидела притихшая. Она не сомневалась, что причина в Марке Льюисе. За столом он сел рядом с ней, и она остро чувствовала его присутствие. Несколько раз его реплики были адресованы ей, она вежливо реагировала на них, но не проявляла ни малейшей инициативы, чтобы поддержать разговор, хотя ей очень этого хотелось. Ее удивляла собственная молчаливость, она чувствовала себя скованной и не могла рта раскрыть в присутствии этого человека.

Причина ее состояния заключалась в ней самой, она это знала и всеми силами пыталась овладеть собой. С первого мига знакомства с Марком Льюисом она, как женщина, полностью и во всех смыслах подпала под его влияние. Она находила его невероятно привлекательным физически и испытывала сильное влечение; на первый взгляд он был просто незауряден и очарователен. Однако интуиция подсказывала ей, что сей молодой человек с характером и далеко не прост. Разумеется, он был смелый и сильный – это было видно по всему, – но, кроме того, она улавливала, что очень многое в нем сокрыто. Тедди угадывала в нем чувствительную, чувственную и нежную натуру.

За пять лет жизни в Лондоне Тедди доводилось знакомиться с молодыми людьми, проявлявшими к ней интерес и желавшими с ней встречаться. И всякий раз она отклоняла такие поползновения и никому ни разу не назначила свидание с тех пор, как уехала из Берлина. Дело было не только в верности Вилли Герцогу, но и в том, что другие мужчины не привлекали ее. В результате ее внезапное и сильное влечение к Марку потрясло ее; она была ошеломлена. Приходилось признать неоспоримым тот факт, что он заинтересовал ее ничуть не меньше, чем, как казалось, заинтересовала его она, и ей захотелось снова увидеть его, быть с ним наедине и узнать его больше и лучше.

Когда он выдвигал стул из-за стола, помогая ей сесть, он невзначай коснулся ее руки, и она буквально едва не выпрыгнула из собственной кожи. Из его пальцев словно ударил электрический ток. Она сразу отдернула руку, хотя ей этого вовсе не хотелось. Напротив, ее подмывало сплести свои пальцы с его. Эмоции переполняли ее, ощущения были необычайно сильные и абсолютно новые. Никогда в своей жизни она не испытывала ничего подобного. Даже с Вилли, своим женихом. Бедный Вилли! Совсем еще недавно она мысленно переносилась к нему в далекий Шанхай, но вполне допускала мысль о том, что навряд ли у них есть будущее. Сейчас она подумала о том же, но не потому, что рядом был Марк Льюис. Марк был совершенно непричастен к ее внезапному прозрению. Недаром ее тетка сказала, что после пятилетней разлуки они с Вилли встретятся как совершенно чужие люди. В глубине души Тедди признавала, что тетя Кетти права.

Внутреннее чутье подсказывало Тедди, что Марк Льюис попросит ее о свидании, и она готова была ответить безоговорочным согласием. Он мог оказаться для нее ярким мгновенным увлечением, так же и она для него, и, по правде говоря, она не представляла, что могло произойти между ними, если вообще чему-либо суждено было произойти. Но в одном она была уверена. Она не любила Вилли настолько, чтобы выйти за него замуж. Жившее в ней по отношению к нему чувство было сестринским, и сейчас она поняла, что этим-то все и ограничивалось, другого ничего не было. Она не была в него влюблена в Берлине в тридцать восьмом году, она была влюблена в любовь, в самое идею замужества, потому она и сказала Вилли «да». Но этого было недостаточно, чтобы выходить замуж за кого бы то ни было.

– Вы давно знакомы с Пеллами? – спросил Марк, заставив ее встрепенуться. Он слегка отодвинул свой стул от стола, повернулся к ней лицом и скрестил свои длинные ноги.

– Примерно четыре с половиной года, – ответила Тедди.

– Очевидно, вы познакомились с ними через Лидию?

– Да, мы работали вместе на трудовом фронте.

– На трудовом фронте, – повторил он и, хмурясь, посмотрел на нее. – Вы же не хотите сказать, что вы обе работали на фабрике. Или вы как раз это имеете в виду?

– Нет. Я имела в виду работу, которую мы выполняли на станции первой помощи в Хаверсток-Хилле как добровольцы Красного Креста, – пояснила Тедди.

– Понятно. Стало быть, вы не работаете?

– Нет… ну, в общем-то, не работаю, – неуверенно сказала Тедди, соображая, говорить ли ему о Максиме. Решила умолчать. – Мы обе, Лидия и я, участвуем в добровольной службе на условиях полного рабочего дня, – тихо промолвила она.

Марк кивнул.

– А вы, Теодора, живете где-то поблизости?

– Да, в Белсайз-Парк-Гарденс.

– С родителями?

– Вы всегда задаете так много вопросов, видя человека впервые? – спокойно спросила Тедди.

Он был достаточно умен, чтобы рассмеяться.

– Нет, – признался он, ослепительно улыбнувшись и показав ровные белые зубы. С самым безразличным видом он откинулся на спинку стула и посмотрел на Тедди долгим, исполненным значения взглядом. – Только если заинтригован каким-то человеком, – признался он негромко, глухим от волнения голосом.

Тедди не могла не заметить подтекст в его словах и растерялась. Она пыталась отвести свой взор от этих темных, проницательных глаз, немигающе сфокусированных на ней, но, к своему ужасу, почувствовала, что не в силах сделать это. И под этим пристальным, изучающим и придирчивым взглядом ее щеки начала заливать краска. Ее убивала собственная беспомощность. Она мучительно думала, как наилучшим образом перевести разговор в другое русло. Но тут ее выручила миссис Пелл.

– Давайте кофе будем пить в гостиной, – предложила она, встав из-за стола и распахивая дверь в холл.

Все тоже встали и гурьбой потянулись за хозяйкой.

В конце вечера Марк спросил у Тедди, не разрешит ли она ему подвезти ее домой, и она приняла предложение.

Они сидели вдвоем в красном спортивном авто и катили под уклон из Хэмпстед-Вилледж по направлению к Белсайз-Парк-Гарденс. Марк из весьма любознательного мужчины, каким совсем недавно себя проявил, превратился за эту короткую поездку до ее дома в форменного молчуна. И Тедди тоже была молчалива, как на вечеринке у Пеллов, едва открывая рот, чтобы подсказать, как доехать.

Наконец, когда машина остановилась у дома ее тетки, он повернулся к ней и сказал:

– Мне хотелось бы еще раз повидаться с вами, Теодора. Вы согласны встретиться со мной?

– Да.

– Какое маленькое и слабенькое «да», – прокомментировал он мягко. – Вы всегда так застенчивы?

– Да нет. Это просто… – Она осеклась, взглянула на него в тусклых сумерках машины, глубоко вздохнула и сказала: – Я согласна с вами встретиться. Я хочу этого… очень.

– Хорошо, я очень рад, – ответил он своим глубокого тембра голосом. – Как насчет завтрашнего вечера?

– Нет, не смогу. Я обещала навестить больную подругу, и было бы очень некрасиво огорчить ее.

– Я понимаю. К сожалению, в пятницу буду занят я.

– И я тоже.

– Надеюсь, вы будете свободны в субботу, Теодора, потому что в воскресенье я должен уехать совсем.

– О да, суббота вполне подходит.

– Тогда сходим с вами, потанцуем, – предложил он, улыбнувшись ей в полумраке машины.

 

27

Он пригласил ее в отель «Саввой» в Стренде. Они обедали в роскошном кабинете с окнами на Темзу и танцевали под оркестр Каролла Гиббонса. Тедди думала о том, что никогда еще не видела мужчины, который сравнился бы красотой с Марком Льюисом. Сегодня он был в синей форме летчика Королевских Военно-воздушных сил со всеми наградами на левой груди, и поразительно было видеть лицо мальчишки над знаками воинской доблести летчика-истребителя.

Несколько раз за вечер она перехватывала направленные на него восхищенные взгляды мужчин и женщин, а в какой-то момент немолодой джентльмен в смокинге, танцевавший с женой, заговорил с их парой во время танца.

– Мы должны быть благодарны таким, как вы, молодым людям, – обратился к Марку незнакомец. – На славу поработали, ей-ей на славу, наша страна очень вами гордится.

Марк пробормотал что-то и улыбнулся мужчине и его даме, но разговор не поддержал. Они с Теодорой продолжали скользить по паркету танцевального пятачка под звуки «Беса ме мучо». А потом ни с того ни с сего он взялся за нее крепче, привлек еще ближе к себе, гораздо ближе, чем раньше, и она задрожала в его руках и перепугалась – не услышал бы он, как часто застучало у нее сердце. Но конечно же, он не услышал. Разве он мог?!

Они сидели за столом, не спеша пили шампанское, заказанное на десерт, и беседовали. На сей раз ни о чем конкретном. Так, обо всем. Они поделились беспокойством по поводу «Фау-2», новейших кошмарных самолетов-снарядов, производивших куда более страшные разрушения, чем «Фау-1», которыми немцы регулярно обстреливали Лондон. Они обсуждали ход военных действий, победы союзников в Италии и в других частях Европы, и Марк вторил общему мнению: к будущему лету война закончится. Но никаких иных тем они не касались. Похоже было, что ни тот, ни другой не намерены проявить инициативу и первым задать вопрос, относящийся к личности собеседника.

Тедди все еще не обрела душевного равновесия, из которого ее вывел Марк Льюис, и внутри у нее клокотали эмоции, в точности как это было несколько дней тому назад на вечеринке у Пеллов. Однако она твердо решила не допускать внешних проявлений нервозности, искусно замаскировала волнение, изображая холодную сдержанность и отменное владение собой.

– Какая досада, что так долго не несут пудинг, – сказал Марк с виноватым видом. – Покуда ждем, не желаете ли потанцевать, Теодора?

Она покачала головой:

– Извините, сейчас – нет. Кстати, если хотите, можете называть меня Тедди. Теодора – слишком громоздко.

Он улыбнулся:

– Ничего подобного, на мой взгляд, это имя красивое. Тео-до-ора… Для меня оно звучит очень мелодично. Конечно, Тедди как-то… теплее. Во всяком случае, я буду вас называть так и так – иногда Теодора, иногда Тедди.

Она кивнула, откинулась на спинку стула, отпила еще глоток шампанского и мило улыбнулась Марку. Затем повернула голову к оркестру и так сидела, слушая музыку и слегка притопывая в такт ногой под столом, довольная тем, что потратила пять фунтов на длинное и весьма нарядное вечернее платье наимоднейшего, так называемого пыльно-розового цвета. Она знала, что это облегающее платье очень идет ей. Оно приглянулось Тедди на показе в доме моды Харрода, и она сразу поняла, что это ее фасон. К наряду она добавила нитку жемчуга, жемчужные сережки и браслет с аметистами, доставшиеся ей от матери, а на пальце ее правой руки был также мамин перстенек – подарок на помолвку.

Когда Тедди была уже одета и спустилась вниз, чтобы идти на свидание, тетя Кетти собралась с духом и констатировала, что ее племянница очень хороша собой, но Тедди не больно-то ей поверила. А потом и Марк сказал ей в точности то же, когда заехал за ней, но ему она поверила, поскольку это совпадало с ее желанием, решила она.

Она привела его в гостиную, чтобы познакомить с тетей Кетти, сразу предложившей ему снять шинель, присесть и пропустить рюмочку, но он, слава Богу, отказался, сославшись на то, что их ждет машина. Он сказал, что шофер настроен малость по-большевистски и хочет возвращаться назад в Уэст-Энд, а потому им следует поторапливаться.

Спустя несколько минут они погрузились в такси, и у Тедди вырвался вздох облегчения: какое счастье, что они улизнули из дома и уехали в ресторан. Тетя Кетти еще раньше задавала ей уйму вопросов о Марке, на которые Тедди не могла ответить, и ей отнюдь не хотелось, чтобы тетушка вновь начала свое дознание, воздвигнув перед Марком кучу неделикатных вопросов о его семье и, что еще хуже, – о его вероисповедании. Ей было безразлично, кем он был. Он был самый великолепный из когда-либо встречавшихся ей мужчин, и, по ее мнению, все прочее не имело никакого значения.

Хотя Тедди не располагала соответствующими сведениями, Марк Льюис был очарован ею в той же мере, что и она им, и сейчас, когда она сидела с мечтательным выражением лица во власти своих мыслей, он изо всех сил старался сохранять хладнокровие. Главной его заботой было вести себя, как подобает взрослому мужчине, а не как впервые влюбившемуся школьнику на первом свидании с объектом своего обожания, несмотря на то, что он, казалось, вполне подходил на эту роль.

Он закурил сигарету и посмотрел через стол на Тедди. При свете свечей у нее было положительно ангельское личико. Ему никогда не доводилось видеть столь красивую женщину; с ней могла сравниться разве что Ингрид Бергман в «Касабланке», одном из последних ее фильмов. Тедди очень напоминала ее округлым лицом, высокими скулами, маленьким прямым носиком и широким ртом с чувственной нижней губой. Хоть она была блондинкой, брови у нее были темные, густые, естественной формы и, к счастью, не были выщипаны по моде до тонких резких линий.

Глаза у нее были крупные изумрудно-зеленые, затененные тяжелыми ресницами, красивые и умные глаза: они прямо светились интеллектом, что позволило Марку предположить наличие острого ума за этим ликом мадонны.

Марк взял бокал и отпил глоток шампанского, вдруг подумав, что не худо было бы вместо этого напитка принять что-нибудь покрепче. Тедди как-то обескураживала его. Он жаждал узнать о ней больше, однако не осмеливался ни о чем расспрашивать. Тедди уже намекнула ему на его чрезмерное любопытство, и он посчитал, что в четверг у Пеллов она ему крепко всыпала.

Неужели они познакомились только в четверг?

Марку казалось, будто он знал ее всегда. Последние несколько дней он непрестанно думал о ней, мечтал о ней каждую ночь и сознавал, что более опасной женщины, чем она, он ни разу на своем веку не встречал. Опасной потому, что он сумел так запросто по уши влюбиться в нее, да еще испытывал самые серьезные намерения. За минувшие пять или шесть лет он познал несколько женщин, но никогда еще не ощущал себя таким… таким… размазней.

Теодора Штейн была непохожа на тех, других женщин из его прошлого, отличаясь от них абсолютно. В ней было нечто такое, что задевало струны его сердца, вызывало в нем потребность оберегать ее и лелеять и в то же время обладать ею физически. Теодора Штейн, повторил он мысленно. Интересно, она еврейка или нет? Тот же вопрос сегодня за ленчем высказала вслух его мать.

«Судя по ее фамилии – должна быть», – предположила мама. Он ответил, что не знает, да и какое это имеет значение. Еврейка она или нет, ему безразлично. Но он тут же пожалел о сказанном; ему следовало знать, что можно и чего нельзя говорить. «Тебе надо было это выяснить. Ты знаешь своего отца», – напомнила ему мать, и он мысленно выругал себя: дернул же его черт рассказать ей о Тедди. Но он это сделал, и теперь она расскажет отцу; наверное, они уже посудачили за обедом, и завтра за воскресным ленчем скорее всего состоится допрос.

Без этого никогда не обходилось, если он проявлял интерес к женщине. Так было из-за того, что старшим сыном теперь стал он. Его брат Дэвид, дорогой, горячо любимый Дэвид, перед героизмом которого он преклонялся всю свою жизнь, был убит в бою в Северной Африке. Занять его место в семье предстояло Марку. Как будто кто-то мог заменить кого-то, занять чье-то место. Однако предполагалось, что Марк теперь войдет в семейное дело, как это собирался сделать Дэвид. Также предполагалось, что однажды он совершит для семьи еще одно благое дело, женившись на достойной женщине.

Да будь они все неладны, подумалось Марку, я намерен встречаться с кем хочу и жениться на женщине, которую полюблю, когда найду ее и когда придет пора, будь она еврейка, католичка, протестантка или индуска. Я должен потрафить себе, а не старику. В конце концов, это моя жизнь, не его, и я не могу быть им, как не могу стать тем, кем был Дэвид. Я буду поступать, как хочу я. И верен буду самому себе.

Мысль об отце подтолкнула Марка к действию, он наклонился вперед, собрался с духом и выпалил:

– Я хочу больше знать о вас, Тедди, и хочу, чтобы вы узнали обо мне больше. Но это никогда не произойдет, если мы будем только сидеть, слушать музыку и улыбаться друг другу. И все же, должен признаться, я не решаюсь задавать вам вопросы. Ведь позапрошлым вечером я получил от вас нагоняй, и я…

– Нагоняй от меня! Но я вовсе не хотела, чтобы это было именно так понято! – воскликнула Тедди. – Надеюсь, я вас не обидела?

Он с улыбкой покачал головой:

– Нет, не обидели. Во всяком случае, теперь ваш черед… вы должны расспрашивать меня о чем угодно, и я обещаю отвечать вам правду.

– Нет-нет, Марк, это вы должны спрашивать меня… Я перед вами в долгу за то, что в четверг заставила вас испытать неловкость.

– Ну что ж, пусть будет по-вашему. – Последовала небольшая пауза, а затем он остановил свой взгляд на ней, медленно произнося свой вопрос: – Вы с кем-нибудь встречаетесь, Тедди? Есть у вас возлюбленный, который, быть может, сейчас на фронте?

– Нет, – ответила она без заминки, устремив на него прямой, открытый взгляд. – Был один мальчик… когда-то. Но я не виделась с ним почти шесть лет. Он живет за границей. Он стал… просто другом.

– И вы ни с кем не встречались все это время?

– Нет.

– Но вы такая красивая девушка! Почему, Тедди? У вас должны быть поклонники, и не мало.

– Да, есть, – ответила она несколько смущенно. – Но я ни с кем из них не встречаюсь… они мне не интересны.

Он неотрывно смотрел на нее, затем протянул руку и положил ей на руку. Ощутил, как дрожит ее рука под его ладонью, это было ему приятно. Он наклонился еще ближе.

– А я вам интересен, Теодора? – шепотом спросил он.

Она вся была во власти своего чувства и не в состоянии произнести ни слова; рот ее слегка приоткрылся, она сделала несколько глотательных движений и все смотрела на него, прикованная его взглядом. Наконец ей удалось утвердительно кивнуть.

Он просиял и крепче сжал ее руку.

– Вы даже не представляете, как я счастлив, – произнес он тем же тихим голосом. – И вы, Тедди, мне тоже безумно интересны. Вы же сами прекрасно это знаете.

Она не сводила с него радостно блестевших глаз, щеки ее слегка зарделись.

– Теперь ваша очередь спрашивать, – велел Марк.

– А у вас? – после короткой паузы спросила она с едва заметной дрожью в голосе. – Я хочу сказать, есть ли кто-то у вас?

– Абсолютно никого! Да, были у меня женщины, не собираюсь это отрицать, но никого всерьез, и уже давным-давно никого. – И, если по правде, то не было никогда, подумалось ему, кого можно было бы сравнить с тобой, моя прелесть.

В этот момент подошел официант с десертом. Их разговор мгновенно оборвался. Они наблюдали, как он раскладывает горячий хлебный пудинг, который оба заказали, а теперь утратили к нему всякий интерес.

Как только официант удалился, Марк сказал:

– Я подумал, что мог встретиться с вашими родителями, когда заехал сегодня за вами. Их не было дома?

– Мои родители умерли, Марк, – очень спокойно ответила Тедди.

– Господи, какой же я болван! Простите меня, ради Бога.

– Ничего, все в порядке, вы же не могли этого знать. К тому же они умерли очень давно.

– Поэтому вы и живете с вашей тетей?

– Да. А ваши родители? Они живы?

– Да. У вас есть братья и сестры?

Она отрицательно покачала головой:

– Я была единственным ребенком. А у вас?

– Есть младший брат, Лайонел. Он учится в школе. В Харроу.

– В Харроу! Это замечательная школа! Уинстон Черчилль учился в Харроу.

– И я тоже, – заметил Марк.

– Неужели! Вы встречались с Уинстоном Черчиллем? – спросила она уже вполне весело.

– Один раз.

– Какой вы счастливчик! Завидую вам. Он самый выдающийся человек в Англии. И даже во всем мире. Во всяком случае, я так считаю. Он – мой герой.

Марк улыбнулся и хотел было сказать, что он сам желал бы быть ее героем, но воздержался. Вместо этого спросил:

– А где учились вы, Теодора?

– Навряд ли вы можете знать мою школу… она в Берлине.

Марка поразил ее ответ, и он слегка нахмурился, глядя на нее.

– Да?! А как вас туда занесло? Ваши родители почему-либо жили в Берлине?

– Они были берлинцы. Я берлинка. Я там родилась.

– Вы немка? – В голосе Марка послышался оттенок недоверия.

– Да.

– Но вы что-то непохожи на немку. То есть я хочу сказать, что у вас нет немецкого акцента. Вы говорите на отличном английском, и я добавил бы, красиво говорите.

– Мама учила меня английскому, – пояснила Тедди, – когда я была маленькой. Она хорошо говорила по-английски, и мы часто бывали в Англии в гостях у тети Кетти перед войной, когда я была еще подростком. Она живет здесь более тридцати лет; ее последний муж, дядя Гарри, был англичанин. В общем, я говорю по-английски с пяти лет. Может, потому и без акцента. Когда дети начинают учить второй язык в раннем возрасте, они обычно говорят на нем безо всякого акцента.

Марк продолжал неотрывно смотреть на Тедди, и тут вдруг его осенила мысль.

– Давно ли вы здесь живете?

– Пять лет. Я приехала весной 1939 года через Париж.

Он кивнул, гадая: а ведь то, что он сейчас заподозрил, вполне могло оказаться правдой.

Тедди заметила промелькнувшее на лице Марка выражение, которое она затруднялась истолковать. Оно могло отражать озадаченность, смущение или обеспокоенность, либо сочетание всех трех состояний.

– Я еврейка, – вырвалось у нее, после чего она с облегчением откинулась на спинку стула и посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, имеет ли это для него значение. Ей страстно хотелось, чтобы не имело, чтобы он не был из числа тех, кто начинен предрассудками.

Сперва Марк никак не отреагировал. Он сидел и изумленно глядел на нее. Потому перед тем как протянуть через стол свои руки и взять за руки Тедди, улыбнулся странной улыбкой.

– И я, Тедди, – сообщил он. – Как говорит мой папаша, наше семейство тоже Моисеевой веры.

 

28

Они сидели и через стол смотрели друг на друга, оба в равном напряжении ожидая ответных реплик. Марк рассказывал о своем семействе, подробно и многословно поведал об их семейном бизнесе. Он сказал, что после войны будет работать в деле отца, которое перейдет в его руки, когда родитель уйдет на покой. После этого он говорил о том, что музыка всегда была для него не более чем хобби, что он никогда не помышлял о карьере музыканта и его будущее ни капельки его не огорчало, поскольку мир бизнеса приводил его в возбуждение, и это была правда.

В свою очередь, Тедди завалила его деталями из ранних лет своей жизни в Берлине и пребывания у Вестхеймов в особняке на Тиргартенштрассе. Затем она тщательно воспроизвела свои переживания, предшествовавшие отъезду из Берлина, а также подробно описала Хрустальную Ночь 9 ноября – дата, которую ей не забыть никогда. Она даже рассказала ему, ничего не утаив, про свои отношения с Вилли Герцогом. Коснувшись вскользь короткого парижского периода с Урсулой Вестхейм, она завершила повествование рассказом о переезде с Максимом в Англию и о той жизни, которую его мать обеспечила им в Лондоне, и наконец поделилась своими соображениями по поводу Максима и будущего.

Марк все время внимательно слушал, когда же она закончила, он спросил с серьезным выражением лица:

– А что, фрау Вестхейм и ее муж по-прежнему в Германии?

– О да, я уверена, что они там, – отозвалась Тедди. – Наверняка я что-нибудь знала бы о них, если б им удалось уехать. И баронесса фон Виттинген наверняка дала бы знать, если… если бы с ними произошло что-то страшное. Но все молчат. – Тедди доверительно улыбнулась и сделала вывод: – Они скрываются где-то в безопасном месте, я в этом абсолютно уверена. И тетя Кетти со мной согласна.

Марк кивнул. Он чуть было не упомянул о бомбардировочных рейдах союзной авиации и о концентрационных лагерях. То и другое являлось сильнейшей угрозой безопасности Вестхеймов, но он вовремя прикусил язык. У него не было желания вселять тревогу в душу девушки, сообщив о неприятных вещах, на которые они бессильны как-либо повлиять. Ему не хотелось портить этот замечательный вечер. Вместо этого он поднял свой бокал.

– За вас, Тедди! Я совершенно восхищен вами. Вы потрясающе верный человек и притом удивительно храбрая девушка, не говоря о том, что красивей вас я вообще никого не встречал.

– Благодарю вас, – сказала она, счастливо улыбаясь. – Не знаю, правы ли вы насчет моей храбрости, просто я делаю то, что мне надлежит делать. Что же до моей внешности, то я вовсе не такая красивая, Марк.

– Для меня вы красивая… – Он помедлил и тихо добавил: – И еще вы очень опасная.

– Опасная?! – Ее зеленые глаза сузились, она взглянула на него сердито. – Не могу себе представить, что вы имеете в виду!

– Я говорю опасная потому, что мои намерения в отношении вас, Тедди, могут очень скоро принять самый серьезный характер.

Тедди уставилась на него, разинув рот в недоумении. Как реагировать на это заявление? Но она тут же поймала себя на том, что чувствовала в точности то же самое по отношению к нему. При первом знакомстве она была напугана, затем, ощутив его опасность для нее, поняла свою беззащитность перед ним.

Марк внимательно изучал ее, опять наклонился над столом и положил руку поверх ее руки.

– Я еще никому никогда не говорил этого, поверьте мне, Теодора.

– Верю.

– Как по-вашему, Тедди… смогли бы вы питать серьезные чувства ко мне?

– Могла бы, Марк, – ответила она решительно, ясно и твердо.

Он стиснул ее руку. Ее ответ отозвался в нем дрожью.

– Пойдем, моя милая, – сказал он, впервые употребив ласковое слово и легко перейдя на «ты». – Я хочу держать тебя в своих руках и танцевать с тобой. – И с этими словами он повел ее от стола, не выпуская ее руки из своей.

Свет в зале был тусклый, а на танцевальном пятачке освещение и вовсе отсутствовало, так что атмосфера весьма способствовала романтическому настроению молодых влюбленных, оказавшихся в водовороте войны с ее опасностями, ужасами и напряжением.

Оркестр Каролла Гиббонса заиграл один из самых душещипательных любовных шлягеров тех дней, и Марк обнял Тедди. Прижавшись друг к другу, они медленно двигались в такт музыке, а Тедди нежно и тихо подпевала, так что слышать ее мог лишь Марк.

«Он всегда передо мной, твой образ яркий, В маленьком кафе, в том старом парке, Где ручей, где карусели, где каштаны шелестели. Ты стоишь передо мной