«От ее матери перестали поступать деньги. Я больше не могу держать ее у себя. Пусть теперь ее забирает отец. Ho я не знаю его имени. Впрочем, он член клуба ‘‘Браунс”».

Как-то раз, давно, на пороге чопорного джентльменского клуба в Лондоне был оставлен младенец. Девочка.

К ее одежде была прикреплена записка. Поскольку самым насущным вопросом, занимавшим мысли членов клуба «Браунс», был вопрос: «Где я оставил свою вставную челюсть?», то только трое подходили по возрасту к беспутствам молодости: Эйдан де Куинси, сэр Колин Ламберт и лорд Джон Редгрейв.

Эйдан и Колин, воспользовавшись отсутствием в тот момент их друга Джека, поспешили приписать подкидыша ему. Ведь всегда легче назвать виновником того, кого нет рядом. Не так ли? Однако по мере того как Эйдан проникся теплыми чувствами к очаровательной крохе-дьяволенку, он стал задумываться… не может ли прелестная малышка Мелоди быть его отпрыском?

Вынужденный встретиться со своим прошлым лицом к лицу, Эйдан отыскал очаровательную вдовушку Мэдлин Чандлер и привез ее в «Браунс», чтобы представить брошенному ей ребенку. Но дело в том, что у Мэдлин «было прошлое», тайна, из-за которой ложное признание казалось наилучшим шансом избежать беды.

Последовавшие за этим скандал и упреки были неизбежны — и его, и ее прошлое с треском столкнулось, и правда вышла наружу. Однако после того как воцарился мир и покой, появились сомнения у сэра Колина Ламберта.

Поэтому Колин, захватив маленькую Мелоди, отправился в Брайтон, дабы разыскать Шанталь, обворожительную актрису, которая на протяжении многих лет держала в плену его сердце. Однако Шанталь сбежала. Тогда Колин попросил ее швею, бойкую Пруденс Филби, найти Шанталь, поката не выскочила замуж за кого-нибудь другого.

Затем последовали путешествия, бурные, не всегда безопасные, приключения, встречи с разбойниками и воинственными великанами… которыми от души наслаждалась малышка Мелоди. Однако Колин начал страшиться долгожданного свидания с чаровницей, так долго занимавшей его мечты, потому что в нем пробудились чувства к огненно-рыжей, вспыльчивой как порох красотке Прю. Он разрывался на части, так как понимал, что должен ради Мелоди поскорее отыскать ее мать и спешно жениться, хотя сердце его, уже принадлежало Прю. К счастью, притязания Шанталь, столь же лживой, сколь и прекрасной, оказались фальшивыми.

Это счастливое открытие привело к неизбежному заключению.

Методом исключения получалось, что Мелоди должна была быть дочерью лорда Джона Редгрейва, наследника маркиза Стрикленда.

Так что когда Джек вернулся домой после нескольких лет присмотра за вест-индскими плантациями сахарного тростника своего дяди, его ждал настоящий сюрприз.

Потому что единственная женщина, которую он когда-либо любил, давно вышла замуж за другого.

Двадцать лет спустя…

— Пуговка?

Издав звук, средний между смешком и вздохом, Пуговка прервал свой рассказ и опустил взгляд на темную головку, прислонившуюся к его плечу.

— Да, Мелоди?

Мелоди выпрямилась, отчего стала выше его. Смущенно сморщив носик и потому показавшись еще моложе своих двадцати трех лет, она промолвила:

— Я знаю, что снова перебиваю тебя, но так просто не могло быть. Мама никогда не была замужем ни за кем другим.

И она бросила панический взгляд на изумительное свадебное платье от Лементье, висевшее всего в нескольких футах от них, словно ее напугало одно упоминание о замужестве. Вид этого изысканного творения из кружев и вышитого бисером шелка заставил ее вновь уткнуться лицом в плечо Пуговки.

— Не важно. Прости. — Ее голос приглушили смущение и тонкий шерстяной сюртук Пуговки. — Пожалуйста, продолжай.

Пуговка поднял одним пальцем ее подбородок и посмотрел в окаймленные черными ресницами глаза, синие, как небо в летний полдень.

— Мелли, если я доскажу эту историю, обещаешь надеть подвенечное платье, фасон которого придумал я сам и за которое взял с твоего отца умопомрачительную сумму денег?

Мелоди испуганно отпрянула:

— Но если я в него оденусь, то придется…

Пуговка неумолимо выгнул бровь:

— Если не можешь выговорить это вслух, то и сделать не сможешь.

Мелоди попыталась глубоко вздохнуть, но слишком заторопилась, и дыхание ее прервалось. Широко распахнув глаза, она побледнела и бросила на собеседника взгляд, полный отчаянной паники. Затем она выпрямилась и приложила руки к пылающим щекам.

Я не понимаю, что со мной происходит.

— Я тоже не понимаю, — терпеливо проговорил Пуговка, хотя и не так терпеливо, как произнес эти слова в первый раз, несколько часов назад. — Ты его любишь. Он тебя обожает. Совершенно очевидно, что вы предназначены друг для друга.

Она крепко зажмурилась и покачала головой:

— Предназначены друг для друга? Что это значит? Предназначены всегда жить вместе и делать друг друга несчастными, как большинство светских пар? Предназначены узнать, как причинить друг другу больше боли?

— Он никогда не причинит тебе боли! — нахмурился Пуговка. Не так ли?

— Не причинит, — шмыгнула носом Мелоди. — Но ведь он может… может… может… — Ее лицо сморщилось. — Он может меня бросить.

Пуговка взял в ладони ее личико, чтобы прекратить истерику.

— Никаких слез. Ты испортишь себе лицо.

Мелоди всмотрелась в него долгим взглядом.

— Пуговка, — наконец сказала она, надув губки, — ты хитрый.

Пуговка улыбнулся и, отпустив ее, быстро поцеловал в лобик.

— Хитрый, как лис. Если немедленно не прекратишь плакать, краснота не сойдет с лица еще несколько часов.

Пуговка снова обнял ее за плечи и привлек к себе.

— Значит так: ты выслушаешь замечательную историю о сложном ухаживании и браке своих родителей…

— Знаю, знаю. Ты уже говорил, что она легла в основу книги дяди Колина «Королева в башне», но я не верю, что в ней есть хоть одно слово правды. — Она устремила на него серьезный взгляд. — Никаких эльфов на свете нет.

Не обращая внимания на ее слова, Пуговка продолжил рассказ:

— Ты выслушаешь эту историю и успокоишься, узнав, что полная приключений женитьба в твоей семье не редкость. Ты с радостью наденешь это легкомысленное свадебное платье и будешь выглядеть в нем изумительно. Без намека на сомнения ты пойдешь к алтарю, выйдешь замуж за своего избранника и сделаешь его и, разумеется, себя счастливыми навек! — Он посмотрел на нее строго, но с любовью. — Понятно, миледи?

Она ответила грустным взглядом и, вздохнув, придвинулась поближе.

— Что ж, начинай. Думаю, это займет немало времени.

Пуговка успокаивающе сжал ее плечико и начал снова:

— Жил на свете человек, который однажды решил, что потерял все…

Началось все это в замке… далеко отсюда. Ну да ладно… Это было всего лишь сельское поместье в Суррее. Молодая женщина поглубже натянула на голову чепчик, нервно разгладила обеими руками халатик и на цыпочках направилась в гостевое крыло дома.

Свечи она не взяла: к чему ей была свеча, если она прожила в этом доме всю жизнь с рождения? Единственным светом было сияние луны, лившееся из окна в конце коридора. Служанка забыла на закате закрыть его шторами, вполне понятная промашка в доме, переполненном гостями, требующими ежеминутного внимания. Гости находились здесь уже много дней, и прислуга сбилась с ног.

Но для этой девушки значение имел лишь один гость. Лорд Джон Редгрейв, наследник маркиза Стрикленда, красивый, дерзкий и все еще тяжело переживавший гибель своего кузена Блэкли.

Она замерла у двери комнаты, отведенной лорду Джону, и глубоко вдохнула.

— Джек, — прошептала она, в последний раз репетируя подготовленную речь, — я знаю, что завтра вы отплываете, чтобы управлять плантациями вашего дяди, но… я люблю вас.

Какая нелепость! Это звучит так по-детски и жалобно… Но как же еще может она открыть ему свои чувства, ведь, возможно, она вообще больше его не увидит?

Ее дрожащая рука коснулась холодного железа задвижки, и с едва слышным щелчком девушка оказалась в комнате Джека.

Лунный свет лился в широкое окно спальни, наполняя ее своей серебристо-голубой магией. В луже этого света на широкой постели среди смятых простыней раскинулся крепко спавший Джек.

Совершенно голый.

У нее пересохло во рту, и сердце забилось тревожно и бурно.

Джек лежал на спине. И когда она приблизилась — а не приблизиться она просто не могла, — то разглядела каждую мышцу его широкой мускулистой груди. Одну руку он откинул, словно протягивая ее к гостье. Другая расслабленно лежала на ритмично вздымающемся животе, повыше пупка.

Простыня почти скрывала его фигуру пониже, за исключением мощного бедра и колена. Гостья снова скользнула взглядом по его телу вверх к лицу. Ей всегда нравились его угловатые выразительные черты, еще до того, как он отправился на войну, а теперь после всех опустошений и бедствий, на которые он насмотрелся, лицо его стало точеным, отбросив всю беззаботную веселость. Это был другой, более суровый и ожесточенный Джек.

Линия подбородка и скулы стали четче и острее. Рот с его чувственной нижней губой ни разу не улыбнулся с момента приезда. Тяжкие переживания избороздили лоб и проложили две морщинки по обе стороны красивого рта. Война забрала беспечного юношу, а вернула ей хмурого замкнутого мужчину.

Однако еще больше девушка любила его за это. Раньше его было легко обожать. Его обожали все. Теперь его предоставили самому себе. Молодой человек, такой счастливый и общительный, исчез навсегда.

Теперь он почти не разговаривал, а когда его втягивали в беседу, слова его были резкими и неожиданными, словно у него больше не хватало терпения на пустую и банальную светскую болтовню. И глаза больше не смеялись, а смотрели отрешенно. В его темно-карих глазах, казалось, горел огонь, зажженный битвами, слишком тревожный для деликатных гостей. Они сторонились его, словно избегая общения с недостаточно прирученным зверем. Однако ее его мрачность притягивала, как мотылька, влекомого к черному огню.

Он слишком давно не подстригал волос, но ей нравилось, что они спадают почти до плеч, прямые и черные, как ночь. Они придавали ему вид непокорный и слегка опасный, словно он пренебрегал правилами света. Сейчас руки так и тянулись отбросить эти волосы с его лба, пропустить сквозь пальцы их блестящую шелковистость. На подбородке даже в лунном свете была заметна темная щетина.

Она облизнула губы и шагнула к кровати. Она так долго изучала его лицо, что, наверное, могла нарисовать его даже в темноте. Но она жаждала увидеть больше.

Его тело было длинным и стройным. Мощное и широкое в плечах, оно сужалось к бедрам, придавая телу кошачью гибкость, незаметную, когда он был одет. Лунный свет скульптурно обрисовывал мышцы широкой груди. Легкая поросль черных волос покрывала его грудь от соска до соска, а затем темным ручейком сбегала по тугому животу. Ее взгляд завороженно скользнул вслед за ним.

Угол простыни скрывал его пах. Гостья испустила тихий вздох, то ли разочарованный, то ли облегченный.

Одно его бедро было скрыто покрывалом, но другая нога высовывалась наружу, длинная и мускулистая, заканчиваясь большой стопой красивой формы. Постель была громадной — самой большой в доме, — но он заполнял ее всю.

Он стал другим. Казалось, он больше не замечал своей красивой внешности, которую раньше нес… носил, как модный костюм. Теперь его внимание было обращено внутрь, заполнено пережитой потерей и трагедией, тем, что он стал свидетелем смерти и крушений такого размаха, который в своем уютном разукрашенном мирке гостья и представить себе не могла.

Она увидела шрамы, новые… воспаленные, зловеще темнеющие на фоне кожи, серебристой от лунного света. На плече был целый букет шрамов. Когда его настигла пуля? Почему она ничего не знала об этом? Диагональный шрам на ребрах… явный след от штыка, прошедшего слишком близко от сердца. Другой такой же след на бедре, словно Джек был верхом, когда его противник находился… внизу.

Это был новый Джек, жесткий, суровый, серьезный, от которого исходила опасность… даже когда он спал. Он был как смертельное оружие, выкованное в горниле войны.

Красивое оружие.

Мужчинам вроде бы не полагалось быть красивыми, по лучшего определения не было: голый, мускулистый, свободно распростертый в своей вольной великолепной наготе. Он был прекрасен, мужественен… такой истинный мужчина.

Ее рука потянулась к нему и тут же отдернулась в смущении. Романтические фантазии казались такими глупыми, наивными рядом с физическим свидетельством того, что ему довелось пережить. Джек, конечно, не мог заинтересоваться таким неопытным существом, как она. Все ее приключения происходили на страницах книг. А все переживания сводились к терпеливому выживанию рядом с неумными родителями, рвущимися подняться по социальной лестнице вверх, и мстительной злобной сестрицей.

Она была глупеньким ребенком, который желает завести собственного ручного тигра.

Ей нельзя находиться здесь. Ей нужно круто повернуться и бегом бежать назад в свою комнату, оставив навсегда свои глупые девичьи грезы.

Она прикусила губку. Нет, ей не место здесь, наедине с прекрасным обнаженным мужчиной. Очарование момента и боязнь так переплелись в ней, сжали все внутри, соперничали друг с другом… Прикоснуться… или убежать?

Не оставив выбора, ноги сами понесли ее вперед. Два быстрых шага, и ее рука легла на дверную задвижку. Как ни унизительно было сознавать это, но ее настоящее место — в глупенькой девичьей, вернее, полудетской спаленке, в глупенькой полудетской постельке.

На глазах вскипели слезы бессильной ярости. Ненавидя собственную слабость, она нажала на ручку двери…

Где-то позади раздался глухой стон. Неясное бормотание, невнятные слова, полные несказанной муки.

Она обернулась.

Мужчина, облитый лунным светом, изменился. Все признаки мирного отдыха и покоя исчезли. Она увидела, как он корчится и напрягается, мускулы его груди и живота свело судорогой. С губ сорвался бессмысленный крик протеста, в голосе зазвучали боль и горечь потери.

Она невольно приблизилась к постели, не замечая своих шагов, лишь откликаясь на услышанную муку, на ужас, отразившийся в этом подергивающемся теле.

Она облизнула вдруг пересохшие губы.

— Джек?!

Однако ее шепот остался не услышанным на фоне задыхающихся звуков его кошмара. На его коже заблестел пот, засеребрился в лунном свете. Пальцы сжались в кулаки, вцепившись в простыню. Она услышала, как рвется ткань.

Может, позвать кого-нибудь? Но кого? Она не осмелится сообщить родителям о своем посещении спальни Джека. Кого-нибудь из слуг? Но что они могут сделать?

Надо его разбудить.

— Джек!

Но он был слишком погружен в ужас своего сна, чтобы услышать ее.

Нужно его потрясти.

Она должна это сделать. Она не вынесет его отпаянных мучений. Конечно, при этом он узнает, что она вошла в его комнату… но она объяснит, что ее разбудили его крики.

Остается надеяться, что он не сообразит, что ее комната находится в другом крыле дома.

Дрожащая рука протянулась к нему, коснулась обнаженного тела, его голой кожи… Нерешительно замерла на плече. Она старалась не думать о жаре, обжигавшем ее ладонь, об интимности прикосновения кожи к коже. Она резко тряхнула его за плечо:

— Джек! Проснись!

Мечущаяся рука отмахнулась от гостьи. Прикусив губу, она придвинулась ближе, оперлась коленом на край постели, наклонившись, вновь резко встряхнула его за плечо:

— Джек!

Он выгнул спину и вскрикнул. Она потеряла равновесие и упала прямо на его широкую обнаженную грудь. Но даже это касание не вырвало Джека из кошмара, хотя жар его тела пронзил ее насквозь.

— Блэкли!.. — задыхаясь, простонал Джек.

Она ощутила его муку, как свою. Он звал своего кузена, того, кто погиб на поле боя. Лучшего друга… Не думая больше о неловкости и своем смущении, она прижалась к нему всем телом, вжала его в матрас и стала гладить лицо.

— Шшш, Джек, все уже кончено. Ты вернулся. Шшш, ты в безопасности и здравии…

Ужасные метания немного ослабли. Ободренная этим, она продолжала гладить его, снимая страшную гримасу боли и ужаса с красивого лица. Лунный свет потускнел. Облака сгустились. Темнота сделала ее храбрее. Она покрывала его лицо быстрыми поцелуями.

— Шшш, вернись ко мне, Джек. Вернись в Англию…

С каждой секундой его напряжение смягчалось. Жаркие задыхающиеся вздохи успокаивались. Она грудью чувствовала, как замедлялось бешеное биение его сердца. Она льнула к нему, гладила и нежно перебирала его влажные волосы, звала, шептала его имя, целовала лоб, щеки, искаженные гримасой губы.

Затем, словно случайно, их губы плотно слились. Сначала она этого не осознала… Таким естественным казалось лежать на нем всем телом, погрузив пальцы в волосы, прижимая свой рот к его рту. Когда его руки поднялись и большие ладони легли ей на щеки, а поцелуй набрал силу и стал хозяйским, она уже слишком долго была прижата к его длинному и твердому обнаженному телу, слишком долго касалась его влажных мощных плеч и шеи, слишком долго впитывала его запах, делила с ним дыхание, трогала, целовала и льнула…

Когда он перекатился на нее и углубил поцелуй, в отуманенном разуме возникла мысль, что в этом было что-то неправильное.

Лорд Джон Редгрейв, новоявленный маркиз Стрикленд, проснулся в одиночестве, но хорошо отдохнувший.

Впервые за долгое время он выспался без кошмаров. Девушка, на которой он собирался жениться, пришла к нему ночью, чтобы утешить, и ее прелестно несмелое прикосновение прогнало прочь все ужасы.

Сильная, как богиня, она даже изгнала память о поле боя, маскировавшуюся под яркие сновидения. Никакие призраки вины и горечи сожалений не спрятались в сумраке ночи, все они рассеялись в мерцании блеска ее нежного тела и жара пылких, жадных поцелуев.

Впервые с того момента, как война украла его нетронутую грязью душу и затопила ее черной виной и печалью, Джек смог насладиться беззаботным сном.

Джек уловил ее запах. Легкий цветочный аромат волос, напомнивший ему, как они рассыпались по его голой груди. Тут присутствовал чистый сладкий аромат ее кожи, слабый запах женщины и сильный — душистого мыла.

Его пальцы впились в простыни, и он глубоко вдохнул воздух прошедшей ночи. Ее тело было торжеством нежных выпуклостей и изгибов, сладостно влажных впадинок, распахнутых ему навстречу рук и бедер. Его окатило жаром, угли страстного желания, которое он считал угасшим навеки, полыхнули живым огнем.

Жар… и еще простое тепло.

Он чуть подольше подержал глаза закрытыми, наслаждаясь воспоминаниями о вкусе ее нежного неопытного рта, о трепещущих руках, ласкавших его, о том, как ее волосы шелком скользили по его груди… о том, как льнула она к нему, когда он наконец осторожно вошел в нее…

Откинув простыню, он сел на постели и увидел очевидный след ее девственности. Джека наполнило смешанное чувство смущения и гордости обладанием.

«Моя женщина! Моя!»

Он разгладил простыни. Ему, наверное, следует поскорее поговорить с ее отцом. До того как их разоблачит какая-нибудь рьяная служанка.

Несколько недель назад он вернулся в Англию, страшась занять место кузена как наследника, титулами безуспешно пытался влиться в прежнюю жизнь. Теперь, с ней рядом, он почти наверняка сможет это сделать.

Рука об руку с ней он, возможно, сумеет посмотреть в глаза маркизу, человеку, который был ему отцом, даже больше чем отцом, и не ощутить за плечами призрак Блэкли. Призрак, строго наблюдающий за тем, как Джек занимает место, по праву принадлежащее кузену.

Может быть, когда рядом с Джеком будет любящая и великодушная жена, война как-то уйдет в прошлое и он сможет увидеть будущее, не запятнанное порохом и смертью.

Почти с улыбкой, прячущейся в уголках рта, Джек быстро умылся и оделся. Дела определенно пошли на лад.

Дела шли, хуже не бывает.

— Я не понимаю, сэр. — Джек пытался скрыть свое мучительное недоумение, но слово «сэр» он почти прорычал, вызвав настороженный взгляд мордатого мистера Кларка. — Она никак не может выйти замуж за графа Комптона. Она обручена со мной!

Мистер Кларк негодующе пробурчал что-то невнятное, стараясь не встретиться взглядом с отчаянным взором Джека.

— Это было сентиментальное обещание, данное юной девушкой солдату, отправляющемуся на войну. — Он сунул пальцы под лацканы своего сюртука и закачался на каблуках, надменно выпятив подбородок. — Официального брачного договора не было.

— Сентиментальное обещание. — Джек очень старался сохранять спокойствие. — Тем не менее, оно остается обещанием. И с вашей стороны… настаивать, чтобы она вышла замуж за какого-то старого козла… ради вашей финансовой выгоды…

— Но, Джек, я хочу выйти за Комптона. — Голос Амариллис, милый, но решительный, предвосхитил ответ отца.

Джек обернулся к ней, и сердце гулко забилось. Но тут в его воспаленный ум проникли ее слова. Он потрясенно молчал. Она застыла в дверях, невозмутимый, идеальный образец милой, страстной девушки, с которой он этой ночью занимался любовью. Теперь облако ее черных волос было убрано в искусную прическу, и только несколько прядок, соблазнительно выбившихся из узла, ласкали щеки. Руки, которые недавно беспокойно бродили по его телу, возбуждая страсть, теперь были благонравно сложены на животе. Если он и натер ее лилейную шейку своей щетиной, бурно погружаясь в нее, то сейчас на безупречной сливочной коже не было заметно ни малейшего розового пятнышка.

— Дорогая… — Не в силах сдержаться, он сделал шаг вперед, но когда ее глаза встретились с его взглядом, он не увидел в них никакого чувства. Она чуть запрокинула голову и смотрела на него так, словно между ними ничего не произошло. Джек запнулся. И остановился.

Амариллис пересекла комнату и встала рядом с отцом. Они холодно смотрели на Джека, словно он был незваным гостем или, хуже того, каким-то не вовремя зашедшим торговцем.

В нем вскипело все, что он пережил прошлой ночью, грозя бурным потоком вырваться наружу… Однако где-то на полях, полных крови, пламени и смерти, Джек растерял свои способности к галантным речам, которыми славился раньше.

Когда он этим летом вернулся домой, друзья уговорили его принять приглашение Кларков. Они, как и он, надеялись, что встреча с девушкой, которую он когда-то любил, пробудит в нем того лихого молодца, каким он был до войны. И поскольку ее семья уехала из Лондона в Сассекс и гостей принимали там, он последовал за ней сюда. Однако по прибытии оказалось, что он никак не может встроиться в прежнюю жизнь. У него было ощущение, что он находится в стеклянном шаре и безуспешно пытается прикоснуться к окружающим. Даже просто его присутствие, казалось, заставляло людей чувствовать неловкость.

С первого же дня приезда он ощущал холодность Амариллис. Он начал задумываться не намеренно ли она избегает его. Или просто увлечена своей новой ролью хозяйки дома, которой стала на время болезни матери. Он пытался поговорить с ней, пытался вспомнить то легкое подшучивание, с которым они когда-то общались, но его ум и язык словно принадлежали кому-то постороннему.

Он хотел заговорить о чем-либо, но терял нить и не мог вспомнить, что хотел сказать. Губы отказывались участвовать в обычных разговорах. Он чувствовал себя чужестранцем в собственном мире, неуклюжим, неопытным и непосвященным в его манеры и обычаи.

А в данный момент еще и совершенно растерянным. Когда прошлой ночью она пришла к нему и предложила утешение, это было первым мгновением настоящего сближения между ними. Он принял ее утешение жадно и благодарно, разве они не были помолвлены?

А теперь получалось, что не были.

Амариллис отвела глаза от его растерянного и удивленного лица и вздернула подбородок.

— Граф Комптон — прекрасная партия, — ледяным тоном проговорила она. — Я думаю, что мы отлично подойдем друг другу.

— Но вы говорили… Я вернулся… Вы обещали…

Проклятие, его язык не подчинялся мыслям! Джек набрал в грудь больше воздуха, но она уже отвечала на его бессвязные восклицания.

— Я глубоко сожалею, что у вас создалось ложное впечатление, — произнесла она, тщательно подбирая слова. — Я вовсе не хотела подобного недоразумения. — Все это звучало как заранее отрепетированная речь.

Может быть, и ему следует начать репетировать высказывания, потому что сейчас он не мог найти никаких слов, кроме тех, которые джентльмену не полагалось говорить никогда.

— Но я вас скомпрометировал!

Ее глаза широко распахнулись, рот приоткрылся, но Джеку не довелось услышать ее ответа, потому что мистеру Кларку было достаточно. Он встал между ними, как страшно оскорбленный бульдог.

— Послушайте, милорд, если вы собираетесь распускать клеветнические сплетни, я намерен попросить вас удалиться!

«Но ведь это правда! Расскажи ему!» Джек умолял глазами, потому что выговорить ничего не мог.

Она промолчала. Он почувствовал, что ему не хватает воздуха. До него наконец дошло. Она нацелилась на больший приз. Приз хоть и старый, но богатый и титулованный. А Джек титула не получит, пока его дядя не покинет этот мир, что, возможно, не произойдет еще много лет.

Однако он не мог так просто все бросить и уйти. Эта ночь, единственная ночь… Как он мог отказаться от этого без борьбы? Но вырвавшийся наконец протест почти лишил его разума.

— Вы не можете так поступить! — прокричал он им обоим. — Я не отойду в сторону! — Он обратил всю свою ярость на нее, заставив Амариллис в страхе попятиться: — Как вы можете?! После того, что произошло между нами?

Но ответа на этот отчаянный крик он не получил. Амариллис просто застыла с пылающими щеками и глазами, сверкающими презрением. Она спокойно глядела, как двое дюжих слуг схватили Джека за руки. Не в силах сдержаться, он боролся с ними, гнев и ярость войны затопили его разум. Потом в смутных и беспорядочных воспоминаниях ясно вставало лишь ощущение ободранных гравием ладоней, когда его вышвырнули из дверей и он распростерся на подъездной аллее перед домом, а из каждого окна на него смотрели потрясенные жадные взгляды гостей и слуг. И единственные широко распахнутые, испуганные синие глаза, полные слез, — она наконец поняла, что натворила.

По возвращении в Лондон туман битвы никак не рассеивался. Джек пил и скандалил, скандалил и пил, пока два месяца спустя не очнулся на краю крыши. Ноги его болтались над бездной, а в руке мертвой хваткой была зажата бутылка из-под виски, он прикидывал вес, высоту, скорость падения и время, которое потребуется ему, чтобы достичь вечности.

Даже позднее, когда друзьям с трудом удалось вдолбить ему немного здравого смысла, этого едва хватило на то, чтобы уйти в плавание, пытаясь забыть женщину, которая подала ему надежду на спасение и тут же отняла ее.