Создатель ангелов

Брейс Стефан

Стефан Брейс (р. 1969) — известный бельгийский писатель, лауреат многочисленных литературных премий, в том числе «За лучшую прозу» Королевской академии нидерландского языка и литературы (2006) и «Лучшее литературное произведение» (2007). До того, как заняться литературным трудом «на полную ставку», работал учителем в начальной школе.

Роман «Создатель ангелов» принес молодому автору ошеломляющий успех, книга покорила весь мир — от Америки до Франции, от Израиля до Венгрии. Только в Бельгии и Нидерландах продано более 120 000 экземпляров. Образ Виктора Хоппе — одинокого мальчика из монастырского приюта, перспективного молодого ученого, одержимого генетика, уничтожающего все препятствия на пути к своей безумной цели, — внушает не только ужас, но и уважение. Истинные границы науки, соотношение добра и зла в нашем мире, сила и слабость религии — вот вечные темы, получившие неожиданное и парадоксальное развитие в интригующем романе Стефана Брейса.

 

Часть I

 

Глава 1

Некоторые жители Вольфхайма до сих пор уверяют, что сначала услышали плач троих младенцев с заднего сиденья машины и только потом шум мотора такси, въезжавшего в деревню. Когда такси остановилось перед старым домом доктора на Наполеонштрассе, 1, женщины перестали мести тротуар, мужчины вышли из кафе «Терминус» прямо со стаканами, девочки, игравшие в классики, замерли, а долговязый Мейкерс дал обвести себя глухому от рождения Гюнтеру Веберу, который и забил гол сыну булочника Сеппе, тоже засмотревшемуся на автомобиль. Это произошло 13 октября 1984 года. Был субботний день. Часы на колокольне пробили три раза.

Из машины вышел человек, и все сразу же обратили внимание на его огненно-рыжие волосы и бороду.

Набожная Бернадетта Либкнехт торопливо перекрестилась, а несколькими домами дальше старенькая Жюльетта Блеро закрыла рукой рот и прошептала:

— Боже мой, вылитый отец.

О возвращении доктора Хоппе жители маленькой бельгийской деревушки, расположенной недалеко от пересечения границ трех стран и зажатой между нидерландским Фаалсом и немецким Ахеном, узнали три месяца назад. Тощий служащий конторы нотариуса Ренара из Эйпена, снимая висевшую перед заброшенным домом пожелтевшую табличку с надписью «Сдается», рассказал жившей напротив Ирме Нюссбаум, что герр доктор собирается вернуться в Вольфхайм. Дальнейшими подробностями он не располагал, не мог даже назвать даты приезда.

Для жителей деревушки было загадкой, почему Виктор Хоппе возвращается в Вольфхайм после двадцати лет отсутствия. Последнее, что о нем слышали: он работает в Бонне врачом, но и этой информации было уже несколько лет. Его приезду в деревню придумывали разные объяснения. Одни считали, что он потерял работу, другие приписывали его возвращение большим долгам, Флорент Кёйнинг с Альбертштрассе считал, что Виктор Хоппе приехал только для того, чтобы привести свой дом в порядок и потом продать его, а Ирма Нюссбаум предполагала, что доктор, возможно, завел семью и хотел сбежать от городской суеты. Таким образом, она оказалась ближе всех к правде, хотя впоследствии охотно признавала, что и для нее стало шоком, когда доктор Хоппе оказался отцом уродливых тройняшек, которым к тому же было всего две недели от роду.

Это неприятное открытие в первый же день сделал Длинный Мейкерс. Когда водитель такси вышел помочь Виктору Хоппе открыть заржавевшие ворота, Мейкерс, привлеченный непрекращающимся плачем, подкрался к машине и заглянул внутрь. То, что он увидел на заднем сиденье, потрясло его до такой степени, что он хлопнулся в обморок, не сходя с места, и сразу же стал первым пациентом доктора Хоппе, который несколькими пощечинами привел тщедушного парня в сознание. Длинный Мейкерс заморгал и открыл глаза, потом перевел взгляд с доктора на машину, вскочил на ноги и, не оглядываясь, бросился к приятелям. Все еще пошатываясь, он оперся одной рукой о широкие плечи своего одноклассника Роберта Шевалье — они оба учились в четвертом классе, — а другую руку положил на плечо Юлиуса Розенбоома, который был на три года моложе и на две головы ниже него.

— Ну, и что ты там увидел, длинный? — спросил его сын булочника Сеппе, который стоял наискосок от своих товарищей с кожаным футбольным мячом под мышкой и говорил, повернув голову к глухому Гюнтеру Веберу, чтобы тот мог читать по губам.

— Они… — начал Длинный Мейкерс, но продолжить не смог и снова побледнел.

— Не придуривайся, — сказал Роберт Шевалье и толкнул Мейкерса плечом. — Что за «они»? Там что, несколько детей?

— Трое. Их там трое, — ответил Длинный Мейкерс и поднял три таких же тощих, как он сам, пальца.

— Тви де-во-фки? — спросил Гюнтер с сальной ухмылкой, увидев три поднятых пальца.

— Этого я не разобрал, — сказал Длинный Мейкерс. — Но вот что я точно видел, — он наклонился, бросил взгляд в ту сторону, где доктор Хоппе и водитель такси открывали двустворчатые ворота, и поманил своих товарищей поближе. — У них головы… — начал он медленно, — головы расколоты! — И, вытянув правую руку, быстро провел линию ото лба вдоль носа к подбородку. — Хрясь!

Гюнтер и Сеппе в ужасе на шаг отступили, а Роберт и Юлиус продолжали смотреть на узкую голову Длинного Мейкерса, как будто она тоже могла в любую минуту расколоться пополам.

— Клянусь. Прямо до горла все видно. И даже — честное слово! — мозги выглядывают.

— Фто? — не понял Гюнтер.

— Мо-зги, — повторил Длинный Мейкерс и постучал пальцем по лбу глухого Гюнтера.

— Фу-у, — вырвалось у того.

— И как они выглядят? — спросил Роберт.

— Как грецкий орех. Только намного больше. И скользкие.

— Жуть, — пробормотал Юлиус, почувствовав, как мурашки пробежали у него по коже.

— Если бы окно было открыто, — лихо продолжил Мейкерс и вытянул вперед руку, — я бы мог вот так их схватить.

Мальчишки, раскрыв рты, следили за его рукой, которая прямо у них на глазах превращалась в когтистую лапу. Но тут же прежняя рука показала на что-то, и взгляды мальчиков переместились на такси, все еще стоящее метрах в тридцати. Виктор Хоппе как раз открывал заднюю дверцу. Доктор наполовину исчез в машине и через мгновенье вновь появился с большой темно-синей дорожной колыбелькой, из которой все еще доносился непрерывный плач. Держа колыбельку за ручки, он прошел в дом по садовой дорожке. За ним по пятам следовал водитель такси, волочивший два больших чемодана. Минуты через три, в то время как на площади и вокруг нее продолжали жужжать голоса, водитель вышел из дома, закрыл за собой дверь и с явным облегчением поспешил к машине, чтобы поскорее уехать.

В тот же день Жак Мейкерс ораторствовал в кафе «Терминус» — он подробно описывал, что видел его сын, и не боялся при этом лишний раз что-нибудь приукрасить. Пожилые обитатели деревни обратились в слух и даже припомнили, что у самого Виктора Хоппе не все в порядке было с лицом.

— Заячья губа, — пояснил Отто Лельё.

— Как у его отца, — добавил Эрнст Либкнехт. — Да они с отцом похожи друг на друга как две капли воды.

— Из ржавого крана, — засмеялся Вилфред Нюссбаум. — Ты видел, какие у него волосы? А борода? Рыжая, как…

— Как волосы у дьявола! — вдруг воскликнул слепой на один глаз Йозеф Циммерман, после чего в кафе стало очень тихо.

Все взгляды устремились на старика, который предупреждающе поднял палец и снова провозгласил своим полупьяным голосом:

— И он привез с собой ангелов мести! Разуйте глаза, они не упустят свой шанс!

Его слова как будто высвободили что-то, потому что сразу закипели страсти и все стали рассказывать истории, которые выставляли доктора в самом неприглядном свете. У каждого из присутствующих было что рассказать о докторе или его родителях, и чем дальше дело шло к ночи, тем больше говорили о том, что знали только понаслышке, но никто не подвергал эти рассказы сомнению.

— Да он вырос в сумасшедшем доме!

— Это у него от матери. Она и умерла-то в безумии.

— Его еще пастор Кайзергрубер крестил. Мальчишка орал благим матом.

— Отец его, кажется… ну сами знаете… того… на дереве рядом с домом.

— А сын даже на похороны не пришел.

— С тех пор его никто и не видел.

— Дом этот снимали всего один раз. И через три недели жильцы съехали.

— Привидения. Так сказали. Постоянно какой-то стук.

Всю следующую неделю доктор Хоппе наведывался в деревню как по часам. В понедельник, среду и пятницу, ровно в половине одиннадцатого утра, он проделывал маршрут от банка на Галмайштрассе через почту на Ахенштрассе к бакалейной лавке Марты Боллен напротив деревенской площади. Твердой походкой, слегка нагнув голову вперед, он спешил от одного места к другому, как будто знал, что за ним наблюдают, и стремился как можно быстрее вернуться домой. Этим он, однако, еще больше привлекал к себе внимание, и те, кто еще издали замечал его, сходили с тротуара и с противоположной стороны улицы провожали взглядом до тех пор, пока он не исчезал из виду.

И Марта Боллен, и банковский служащий Луи Дени, и почтовый чиновник Артюр Буланже в один голос говорили, что доктор Хоппе — человек немногословный. Он казался чрезвычайно застенчивым, но, тем не менее, всегда был вежлив. «Guten Tag», «Danke schün», «Auf Wiedersehen» постоянно звучало из его уст, и каждый раз был слышен дефект речи.

— Он проглатывает некоторые звуки, — говорил Луи Дени.

— Он сильно гнусавит, — добавляла Марта, — да еще объясняет всегда таким скучным тоном. И когда что-то говорит, то никогда на меня не смотрит.

На часто задаваемый вопрос, что же доктор покупает, она всегда давала один и тот же ответ: «Самые обычные вещи. Пеленки, детское питание, молоко, смесь, стиральный порошок, зубную пасту и все такое».

Потом перегибалась через прилавок и, прикрыв рот, шепотом продолжала:

— И каждый раз он покупает две кассеты для своего «полароида». Где это видано, чтобы таких детей столько фотографировали?

Ее покупатели чаше всего смотрели с полным недоумением, и она пользовалась возможностью подозвать их еще ближе. Таким тоном, как будто речь шла об ужасном преступлении, она заканчивала:

— И он всегда расплачивается банкнотами по тысяче франков.

О происхождении этих банкнот мог рассказать Луи Дени: доктор время от времени приходил менять немецкие марки на бельгийские франки. Счёта в банке он, однако, не открывал. Должно быть, все эти деньги он хранил где-то дома.

Так как доктор Хоппе не прикладывал никаких усилий, чтобы привлечь пациентов, и даже не повесил на воротах табличку с часами приема, жители деревни решили, что он пока живет за счет сбережений, нажитых неизвестно как за предыдущие годы.

Тем не менее, судя по всему, он все-таки намеревался в один прекрасный день открыть в деревне врачебную практику, потому что за эти первые недели перед его домом по крайней мере три раза останавливался грузовик из Германии, привозивший медицинскую аппаратуру. Ирма Нюссбаум из дома напротив, спрятавшись за занавеску на кухне, каждый раз записывала номер машины и время приезда и делала пометки о доставленном грузе. Некоторые вещи она узнавала сразу же — стол для осмотра больных, большие весы, штатив для капельницы, — но большинство гладких деревянных ящиков скрывали свое содержимое, поэтому в воображении она наполняла их мониторами, микроскопами, зеркалами, мензурками и пробирками. После приезда каждого грузовика она предоставляла женщинам в деревне подробный отчет, а когда однажды холодным январским утром Ирма Нюссбаум увидела, как ее сосед в белом медицинском халате и со стетоскопом на шее достает из почтового ящика письма, а затем долго всматривается в глубь улицы, она объявила, что доктор Хоппе официально открыл практику и с нетерпением ждет первых пациентов.

У некоторых наиболее смелых обитателей деревни даже проскальзывала мысль сходить как-нибудь к доктору на консультацию, хотя бы только для того, чтобы, пусть и мельком, взглянуть на его детей. За эти недели их так никто и не видел, поэтому существование младенцев постепенно оказалось окутано тайной большей, чем тайна Святой Троицы. На проповеди в первую же воскресную мессу пастор Кайзергрубер, который уже сорок лет служил в этом приходе, нагнал страху на последних сомневающихся.

— Будьте бдительны, братья во Христе! — провозгласил он с кафедры, подняв палец. — Будьте бдительны, ибо великий дракон уже рыщет! Древний змий, имя которому дьявол и сатана, пришел прельстить весь мир. Он уже послан на землю, говорю я вам, и с ним его ангелы.

После этого деревенский пастырь сделал короткую паузу, во время которой окинул взглядом более двух сотен прихожан, а потом, указывая на первый ряд скамеек, где смирно сидели деревенские мальчишки в своих лучших костюмах и с приглаженными вихрами, еще больше возвысил голос:

— Будьте бдительны и зорки! Дьявол, враг человеческий, рыщет вокруг, как рыкающий лев, и ищет, кого бы поглотить.

И все присутствовавшие увидели, как его дрожащий указательный палец остановился на Длинном Мейкерсе, который побледнел и после этого несколько дней не появлялся на деревенской площади.

 

Глава 2

Ни одно из напророченных несчастий не обрушилось на Вольфхайм. Смерти, катастрофы, соседские склоки, кражи и другие невзгоды обходили деревню стороной в течение нескольких месяцев со дня приезда доктора Хоппе. Более того, впервые за много лет зима выдалась мягкой, да и весна была теплее, чем обычно, так что уже в конце апреля сирень у часовни Девы Марии стояла в цвету, и многие жители посчитали это хорошим знаком.

Все это время доктор Хоппе придерживался своего распорядка и три раза в неделю выходил из дома. Детей он с собой никогда не брал. Их никто не видел ни издали в окнах дома, ни тем более в саду, хотя некоторые деревенские жители регулярно заглядывали туда через живую изгородь из боярышника. Кто-то даже начал сомневаться, не выдумал ли все это Длинный Мейкерс, и все чаще высказывалась осторожная мысль, что, возможно, стоит поддержать доктора. Но никто не осмеливался взять на себя инициативу, и только спустя семь месяцев после возвращения доктора, в один из майских дней 1985 года, первый житель деревни обратился к нему за помощью, хотя и не совсем по своей воле.

В то воскресенье, около полудня, в доме номер шестнадцать на Галмайштрассе страдающий астмой мальчик Георг Байер достал из кармана штанишек ярко-оранжевый переливающийся стеклянный шарик, который он за два дня до этого нашел на детской площадке. Малыш сначала лизнул его, а потом, пока отец переворачивал страницу воскресной газеты Das Sontagsblatt, а мать на кухне ставила на огонь кастрюлю с картошкой, засунул шарик поглубже в рот. Он стал перекатывать шарик языком, словно волшебный леденец, слева направо, вперед и… Шарик сам собой проскользнул в горло и застрял в дыхательных путях. И как Георг ни старался, выкашлять его никак не получалось. Отец тоже предпринял несколько безуспешных попыток извлечь шарик — сначала хлопал сына по спине, потом попробовал выудить шарик из горла двумя пальцами — и потом, уже в отчаянии, решил бежать за помощью к доктору Хоппе, пусть за это ему, возможно, и придется продавать доктору свою душу.

Не прошло и двух минут, как машина Вернера и Розетты Байер затормозила у дома доктора. Вернер выхватил сына из рук жены и с криком «Герр доктор! Герр доктор! Пожалуйста! Помогите! Помогите!» бросился к воротам.

В домах поблизости тут же раздвинулись и поднялись шторы, захлопали двери, и на улицу стали выбегать первые соседи. Только в доме доктора Хоппе не было заметно никакого движения, поэтому Вернер стал кричать еще громче и высоко поднял обмякшее тело сына, как будто принося его в жертву. В этот момент в дверях наконец появился доктор Хоппе, который сразу оценил серьезность ситуации и со связкой ключей в руке побежал к воротам.

— У него в горле что-то застряло, — сказал Вернер, — он что-то проглотил.

Вокруг доктора Хоппе уже собралось человек пять, наблюдавших за тем, как доктор взял маленького Георга из рук отца. Их любопытные взгляды были скорее направлены на рыжеволосую голову, чем на уже слегка посиневшее лицо ребенка. Не говоря ни слова, доктор сзади обхватил безвольно обвисшее тельце мальчика, сцепил руки в замок и с силой нажал на худенькую грудную клетку, так что из горла бедняги вылетел круглый предмет. Шарик поскакал по крыльцу и подкатился прямо к ногам Длинного Мейкерса, который в это время тоже присоединился к толпе зевак.

Доктор Хоппе положил малыша на спину, опустился возле него на колени и приблизил лицо к его рту. Все затаили дыхание, было только слышно, как время от времени кто-то нервно вздыхает. Мать Георга всхлипнула, а Ирма Нюссбаум перекрестилась и стала громко молиться. Все остальные отвели взгляды и только слышали, как доктор несколько раз набирал в рот воздух и вдыхал его в легкие мальчика. Не успела Ирма воззвать к Святой Рите, как по телу Георга прошла судорога и он начал хватать ртом воздух, словно рыба, вытащенная из воды.

По толпе пронесся вздох облегчения, а Розетта Байер бросилась к сыну и прижала его к себе.

— Мой мальчик, мой мальчик, — причитала она сквозь слезы, вытирая рукой слюну у него с подбородка.

Она положила голову малыша к себе на плечо и посмотрела полными слез глазами на доктора Хоппе. Тот отступил на несколько шагов, как будто уже хотел вернуться в дом.

— Спасибо вам, герр доктор, вы спасли ему жизнь.

— Не за что, — сказал доктор, и, хотя он произнес всего три слова, его голос словно ножом резанул собравшихся.

Никто не знал, куда смотреть и как реагировать. Повисла неловкая тишина, которая, однако, сразу же была нарушена отцом Георга.

— Герр доктор, скажите, сколько я вам должен.

— Нисколько, герр…

— Байер. Вернер Байер. — Он протянул доктору руку, вдруг отдернул ее, но потом, получив от жены незаметный толчок в спину, опять выставил вперед.

— Нисколько, герр Байер, вы ничего мне не должны, — повторил доктор Хоппе.

Он быстро пожал протянутую руку и смущенно отвел взгляд.

— Я все равно хочу вас отблагодарить. Как-нибудь… Позвольте… позвольте пригласить вас выпить в «Терминусе».

Вернер повернул голову и показал на кафе напротив церкви. Доктор Хоппе покачал головой и опять нервным движением погладил свою рыжую бороду, которая росла клочками, похожими на мотки проволоки.

— Ну, пойдемте же, герр доктор, всего один стаканчик, — настаивал Вернер. — Я угощаю! Приглашаю всех! Давайте отпразднуем!

Стали раздаваться возгласы одобрения, и уже другие жители деревни начали уговаривать доктора принять приглашение. Длинный Мейкерс воспользовался всеобщим возбуждением, незаметно нагнулся и поднял стеклянный шарик. Под шумок он сунул его в карман куртки.

— Конечно, герр доктор, давайте выпьем! — воскликнул он, чтобы отвлечь внимание. — За чудо! Да здравствует доктор Хоппе!

На какое-то мгновение среди жителей деревни возникло замешательство, но тут маленький Георг поднял голову и, как будто собираясь заплакать, оглядел собравшихся соседей через плечо матери. Это привело Ирму Нюссбаум в такое волнение, что она воскликнула:

— Да, это чудо! Поистине чудо! Да здравствует доктор Хоппе!

При этих словах последнее напряжение исчезло, и все вокруг начали кричать и смеяться.

— Я не могу, — покачал головой доктор. Его высокий голос легко перекрывал шум толпы. — Мои дети, они…

— Да возьмите с собой и детей! — воскликнул Вернер. — Они только лучше расти будут от глотка хорошего йеневера! К тому же мы все так давно хотим на них полюбоваться!

Кто-то из присутствующих одобрительно закивал, другие, затаив дыхание, ждали реакции доктора.

— Я… Дайте мне пять минут, герр Байер. Мне еще нужно кое-что сделать. Вы идите, я к вам присоединюсь.

После этих слов он сразу же повернулся и пошел по садовой дорожке. Жители деревни тоже стали расходиться, кто-то пошел домой, но большинство направилось прямо к «Терминусу», так что в маленьком кафе моментально оказалось полно народу, и Марии, дочери хозяина Рене Морне, пришлось выйти помогать.

Йозеф Циммерман наблюдал за происходящим, сидя на своем постоянном месте за столиком у окна, и, когда прибыл Вернер Байер и стал расхваливать успехи доктора, старик покачал головой, одним духом опрокинул свой стаканчик йеневера и воскликнул:

— Только Бог может творить чудеса!

Вернер отмахнулся от этой реплики, а еще один стаканчик за его счет сразу же смягчил настроение Циммермана, так что он, поворчав немного, вскоре замолк. Каждый раз, как дверь кафе открывалась, все присутствующие тоже затихали и поворачивали головы. Но оказывалось, что это еще один житель деревни услышал о новостях и со всех ног прибежал в кафе «Терминус».

— Рене, налей и ему тоже, — кричал Вернер со своего места у барной стойки.

С каждой минутой напряжение нарастало, и, когда появился Якоб Вайнштейн, смотритель кладбища, и заявил, что видел, как доктор с переносной колыбелькой выходит из дома, стали заключать пари по поводу пола детей и цвета их волос, но по большей части о том, какого размера раны на их лицах.

— Так и запиши: восемнадцать сантиметров, — сказал Длинный Мейкерс своему отцу, который склонился с ручкой в руке над картонной подставкой для пива. — Это точно, пап! На твоем месте я бы поставил двадцать франков!

— Если я проиграю, вычту из твоих карманных денег, — буркнул отец, нацарапал на картонке свою ставку и передал ее вместе с монеткой в двадцать франков хозяину кафе, который засунул картонку под кассу.

Виктор Хоппе, сменивший докторский халат на длинный серый плащ, вошел в кафе «Терминус», пятясь задом, так что перед жителями деревни сначала появилась его согнутая спина и только потом темно-синяя дорожная колыбелька, которую он нес перед собой на вытянутых руках. И, хотя все видели, как трудно ему было протиснуться в дверь с широкой колыбелью, не нашлось никого, кто поспешил бы к нему на помощь. Только когда он, наконец, вошел и неловко осмотрелся вокруг в поисках места, куда можно было бы поставить тяжелую ношу, к нему бросился Вернер Байер. Он быстро убрал со стола стаканы и широким жестом указал на освободившееся место, в то время как Флорент Кёйнинг, сидевший рядом, помог доктору устроиться за соседним столиком.

— Ну вот, ставьте сюда, — сказал Вернер.

— Спасибо, — ответил доктор.

Его голос опять удивил собравшихся. Отец Длинного Мейкерса наклонился к Якобу Вайнштейну, который до этого никогда еще не слышал доктора, и объяснил шепотом:

— Это из-за заячьей губы. Он неправильно втягивает воздух.

Кладбищенский сторож кивнул, хотя из-за тугоухости едва разобрал, что сказал Мейкерс. Открыв рот, он следил за каждым движением доктора, который склонился над колыбелькой и начал снимать с нее закапанную дождем пластиковую накидку.

— Что вы будете пить, герр доктор?

— Воду.

— Воду?

Доктор кивнул.

— Рене, стакан воды для герра доктора. А для них… — Он неловко показал рукой на колыбельку.

— Для них ничего не надо, — сказал доктор и, как будто оправдываясь, добавил: — Я хорошо о них забочусь.

— Я в этом не сомневаюсь, — заявил Вернер, хотя по его тону все почувствовали, что ответ получился наигранным. Все, кроме доктора, очевидно, потому что тот никак не прореагировал. Он склонился над колыбелью и опустил откидной верх. Потом отцепил и снял дождевик. Посетители, стоявшие чуть поодаль, отступили на шаг назад или быстро отставили свои стулья. Только те, кто стоял совсем в глубине, осмелились взглянуть на колыбельку и для этого даже встали на цыпочки, но никому так и не удалось заглянуть за бортик.

Доктор, слегка покачиваясь, стоял рядом с колыбелькой и молчал, глядя в пол. Было совсем тихо, только под потолком гудел старый вентилятор. Повисла неловкая пауза, и Вернер чувствовал, что все взгляды устремлены на него.

— Эй, Вернер, передай-ка доктору стакан, — крикнул хозяин кафе Рене Морне, протягивая из-за стойки воду.

Все проследили за тем, как Вернер передал доктору стакан, который тот принял, вежливо кивнув.

— Благодарю вас, — сказал он и отступил в сторону, освободив путь к колыбельке. — Проходите, пожалуйста, герр Байер.

Вернер нерешительно шагнул вперед.

— Они такие спокойные, — заметил он. — Спят?

— Да нет, не спят, — ответил доктор, бросив мимоходом взгляд на детей.

— О-о… — Вернер осторожно наклонился вперед, предполагая увидеть макушки младенцев.

— Девочки? — спросил он.

— Нет, три мальчика.

— Три мальчика, — тихо повторил Вернер, и было слышно, как он сглотнул.

Он протиснулся мимо доктора и встал рядом с колыбелькой. Стоявший напротив Флорент Кёйнинг подмигнул ему. Вернер быстро ухмыльнулся одним уголком рта и вновь обратился к доктору:

— И как же их зовут?

— Михаил, Гавриил и Рафаил.

По кафе опять прошел гул, и Фредди Махон вдруг в ужасе воскликнул, громче, чем сам того хотел:

— Ангелы мщения!

Доктор Хоппе явно смутился. Пытаясь вести себя естественно, он отпил глоток воды. В этот момент в разговор вмешался Якоб Вайнштейн, не разобравший слов Махона.

— Как архангелы, правда, герр доктор? Посланцы Бога, — убежденно воскликнул кладбищенский сторож, видимо желая продемонстрировать знание Библии.

Доктор кивнул, но промолчал.

Вернер все еще в нерешительности стоял у колыбели. Потом снова спросил:

— А сколько им сейчас, герр доктор?

— Почти девять месяцев.

Вернер попытался вспомнить, как выглядел его собственный сын в этом возрасте. Насколько был большим. Были ли у него уже зубки.

Заложив руки за спину и закрыв глаза, он медленно наклонился вперед. От возникшей в сознании картинки лицо его передернулось, как будто он откусил что-то кислое. Из-за барной стойки Рене Морне видел, как Вернер открыл сначала один глаз, потом другой. Несколько раз окинул взглядом колыбель, от изголовья к ногам и обратно, и вдруг просиял.

— Вот это да! Да они все одинаковые! — воскликнул он с довольным вздохом.

Затем глянул через плечо на доктора и снова посмотрел в колыбельку.

Доктор Хоппе кивнул:

— Абсолютно. Никто не верил, что я так смогу.

В кафе поднялся смех, но лицо доктора не изменилось, из-за чего у многих возник вопрос, шутил ли он вообще. Вернер не обратил на это внимания и подмигнул собравшимся:

— Идите-ка сюда, это надо видеть!

Рене Морне вышел из-за барной стойки и подтолкнул перед собой Вилфреда Нюссбаума. И только после того как они оба, склонившись над колыбелькой, прореагировали так же бурно, как Вернер, остальные тоже начали подходить поближе. Все стали толкать и тянуть друг друга, и под усиливающиеся крики «о-о-о» и «а-а-а» каждый стремился хотя бы одним глазком взглянуть на трех младенцев.

Всем сразу же бросилось в глаза, каким необычным образом доктору пришлось положить их в колыбельку, чтобы все трое поместились. Два мальчика лежали головками в одну сторону, прижавшись один к левому боку колыбели, другой — к правому. Третий мальчик лежал головкой в ногах колыбельки, а его ножки располагались между головами братьев.

— Как сардинки в банке, — прошептал Фредди Махон.

Детишки не были укрыты одеялом, но, чтобы они не замерзли, отец запихнул их в шерстяные конверты мышиного цвета, закрывавшие их с ног до головы. У каждого слева на нагрудном кармашке был изображен кораблик, но на эту деталь большинство жителей деревни обратили внимание только после того, как рассмотрели три личика, не обнаружив никаких зияющих ран, описанных Мейкерсом. Но у всех троих была зашита верхняя губа, из-за чего остался косой шрам, который, в точности как у доктора, шел до половины широкого, плоского носа. Их большие черепа — «Я было подумал, что они в шлемах», — сказал потом Рене Морне, — были покрыты длинными рыжими волосами, еще слишком жидкими, чтобы полностью закрывать голову. Еще от отца они унаследовали серо-голубые глаза, такого же бледного оттенка, как и кожа. Высокий лоб и щеки шелушились, как и тыльная сторона ладошек.

— У них слишком сухая кожа. Ему надо мыть их детским мылом «Свисал», — шепотом сказала Мария Морне, мать полуторагодовалых незаконнорожденных близнецов.

В любом случае, все сошлись на том, что три брата были поразительно похожи друг на друга и никак не напоминали страшилищ, которыми их многие представляли себе до сих пор. Конечно, они не были красивыми, и того, кто назвал бы их уродливыми, пусть даже шепотом, нельзя было бы упрекнуть в неправоте. Но вместо отвращения они вызывали скорее сострадание, особенно у молодых матерей. Никто из собравшихся, однако, не дотрагивался до них, не гладил их рыжие волосы и уж конечно не произносил их имен, как будто из страха призвать этим самих ангелов. Жители деревни продолжали толпиться около колыбельки, и их головы танцевали над тремя мальчиками, как воздушные шары. Но те, кто думал, что они испугаются, после месяцев затворничества внезапно оказавшись в центре внимания, сильно ошибались. Дети просто никак не реагировали на людей. Возможно, они были потрясены тем, что увидели, и даже когда кто-нибудь корчил им рожицу или говорил «гав-гав» или «у-тю-тю», в ответ не раздавалось ни звука.

— Они какие-то замороженные, — прошептал Рене Морне.

Когда почти все прошли мимо колыбельки, Длинный Мейкерс с отцом тоже решил посмотреть на детей. Мальчишка тут же получил сильный толчок в бок.

— Восемнадцать сантиметров! Вот дурак! — прошипел ему отец, чем сильно развеселил собравшихся.

Чтобы отвлечь от себя внимание, он быстро повернулся к доктору:

— А они уже говорят?

Мария Морне ухмыльнулась из-за барной стойки:

— Ну не в девять месяцев же!

Доктор Хоппе кивнул и сухо произнес, как будто сообщал пациенту, что у того грипп:

— Уже с шести месяцев.

Мейкерс победоносно задрал нос и процедил, глядя через плечо:

— Ну, видишь, что я говорил!

— Так рано, герр доктор? — спросила Мария недоверчиво.

Доктор снова кивнул.

— Говорят по-французски и по-немецки, — продолжал он так серьезно, что это показалось неестественным.

Теперь уже Мария начала смеяться:

— О, да вы шутите.

Но доктор и не думал смеяться. Казалось, он даже обиделся.

— Мне пора идти, — сказал он внезапно, подошел к колыбельке и поднял откидной верх.

— Не хотите ли выпить еще чего-нибудь, герр доктор? — попытался предложить Рене Морне.

Доктор покачал головой, натягивая клеенчатый полог на колыбельку.

— Герр доктор? — послышался где-то впереди голос, которого до этого не было слышно. Кто-то прокашлялся и снова заговорил, на этот раз громче:

— Герр доктор, а можно мне тоже взглянуть на ваших сыновей?

Доктор удивился и повернул голову в направлении, откуда послышался голос. Человек с морщинистым лицом и одним глубоко запавшим закрытым глазом, сидевший за столиком у окна, приподнял жилистую руку:

— Меня зовут Йозеф Циммерман, герр доктор.

Тут и там послышался сдержанный смех. Единственный глаз старого Циммермана строго глянул на посетителей кафе.

— Вы не могли бы поднести их сюда? — он снова обратился к доктору. — У меня плохо с ногами. — Кивком он показал на палку, которая висела на спинке его стула.

— Как вам угодно, герр Циммерман, — сказал доктор.

В кафе снова стаю тихо, все с напряженным вниманием следили, как доктор Хоппе взял колыбель за ручки и размашистым движением поднял ее со стола. Он с противоположной стороны подошел к столику, за которым сидел Циммерман, наклонился и поставил колыбельку на пол, у тощих ног старика.

— Спасибо, — сказал Циммерман, и спина его приняла такое же положение, как и согнутая спина доктора перед ним.

Доктор опять опустил откидной верх и выпрямился, а старик внимательно наблюдал за ним своим единственным зрячим глазом, иссиня-черный зрачок которого занимал почти всю радужную оболочку. Второй его глаз был просто горизонтальной черточкой, да к тому же окружен желтоватой коркой.

— Я знал еще ваших родителей, — сказал Циммерман.

В движениях доктора вдруг появилась неуверенность, как будто он почувствовал укол. Потом он вновь выпрямился и некоторое время не знал, как ему лучше встать. Сначала скрестил руки на груди, потом снова опустил их, а потом уперся руками в бока.

— Ваш отец — вот был хороший доктор, — продолжал старик. — Таких уж сейчас больше нет.

В этом замечании было что-то фальшивое, но доктор Хоппе никак на него не прореагировал. Он уставился на колыбельку и не проронил ни слова. Йозеф Циммерман громко вздохнул и подвинулся вперед. Медленно он наклонился к изголовью колыбельки:

— Ну-ну, вот они какие. Похожи на вас. — Старик сделал паузу, а потом добавил: — А можно спросить, где же их мать?

Собравшиеся за спиной доктора удивленно переглянулись. Всех жителей деревни уже многие месяцы мучил этот вопрос, но никто не осмеливался высказать его вслух.

Но, как выяснилось, этот вопрос не застал доктора Хоппе врасплох, он даже как будто ожидал его. Доктор сделал глубокий вдох и сказал после короткой паузы:

— У них нет матери. И никогда не было.

Йозеф Циммерман, казалось, растерялся на минуту, но тут же взял себя в руки и проговорил, откинувшись назад:

— Простите, герр доктор, я не знал…

И тут вдруг дети подали голос. Все трое одновременно раскрыли рот и заревели, и крик у всех троих был почти одинаковым, поэтому казалось, будто он идет из одного горла. От их рева у всех присутствующих задрожали барабанные перепонки. Даже глуховатый Вайнштейн закрыл уши. Доктор занервничал, но даже не попытался их утихомирить. Он торопливо поднял верх и защелкнул пластиковый козырек колыбельки. Затем подхватил ее, отчего, как показалось, плач еще больше усилился, и протиснулся между столами к двери. Он безуспешно попытался ее открыть, и Вернер Байер поспешил вперед и распахнул створки как можно шире, нервно кивая при этом головой. Он провожал доктора взглядом до тех пор, пока тот не перешел улицу. Потом снова закрыл дверь, резко обернулся и гневно посмотрел на Йозефа Циммермана.

— Ну зачем нужно было это делать? — воскликнул он. — Он же, черт возьми, спас моему сыну жизнь!

 

Глава 3

Если в первые дни после происшествия с Георгом Байером кто-то из жителей деревни все еще побаивался обращаться к доктору Хоппе, то и эти люди изменили свое отношение к нему после того, как сам пастор Кайзергрубер стал лечить у доктора свой гастрит. Собственно, к доктору его привел даже не столько сам этот затянувшийся недуг, сколько любопытство. Да и совесть пастора тоже сыграла свою роль. Ему очень хотелось знать, помнит ли доктор что-нибудь о событиях далекого прошлого.

— Вы очень сильно похожи на отца.

Так начался их разговор после холодного приветствия в бывшей приемной, где помимо картонных коробок, до сих пор оставшихся с переезда, стояли только два стула и старый письменный стол.

На замечание пастора доктор отреагировал лишь кивком головы, после чего осведомился, в чем именно состоят жалобы пациента.

Чуть позже пастор предпринял новую попытку:

— Ваша матушка была благочестивой и прилежной христианкой, — сказал он, и ему очень хотелось добавить: «Она-то была, а вот…»

И снова только кивок. Но на этот раз он заметил в движениях доктора какое-то замешательство, а это было уже что-то.

Доктор попросил его снять сутану. Пастор снял, хоть выглядело это так, будто он лишился шита, защищавшего его от всякого зла. Именно поэтому во время осмотра пастор несколько раз дотрагивался до серебряного крестика, висевшего на цепочке у него на шее, в надежде, что это в какой-то степени сможет напугать доктора.

Судя по всему, и другая фраза была сказана им напрасно:

— На следующей неделе мы празднуем день Святой Маргариты. Вся деревня пройдет с крестным ходом до Голгофы в деревне Ля Шапель. К сестрам-клариссам.

В этот момент доктор сильно ткнул ему пальцем в живот, точно в то место, где боль была сильней всего. Пастор застонал и с трудом сдержал бранное слово.

— Здесь, — кивнул доктор Хоппе. — В этом месте пищевод переходит в желудок.

Он снова обошел тему, затронутую пастором Кайзергрубером, хотя тот был уверен, что его замечание для доктора так же болезненно, как для него укол пальцем в желудок.

Для излечения недуга доктор выдал пациенту сироп собственного приготовления, но когда пастор хотел заплатить, покачал головой:

— Мой долг помогать людям. Я не имею права брать за это деньги.

Эти слова совершенно обескуражили пастора. Он спросил себя, не шутит ли доктор, почти автоматически сказал, что это весьма благородно с его стороны, и удалился в замешательстве. Кислота огнем горела у него в желудке.

Придя домой, пастор принял маленькую ложечку сиропа, меньше, чем назначил доктор — на всякий случай, окажись вдруг сироп ядом, как он пугал сам себя, — и очень скоро ощущение жжения уменьшилось. Через два дня оно почти исчезло, а еще через два — пастор чувствовал себя так, будто ничем и не болел. Уже это принесло ему такое облегчение, что на ближайшей проповеди он прочитал главу шестую из Евангелия от Луки, хотя литургический календарь предписывал на этот день другой текст.

— Не судите, — прочел он в воскресенье, — и не будете судимы. Не осуждайте, и не будете осуждены. Прощайте, и прощены будете.

Все присутствующие заметили, что впервые за несколько недель лицо пастора не исказила судорожная гримаса, когда во время причастия он глотал дешевое церковное вино, обычно огнем обжигавшее его изнутри.

Мозоли, сухой кашель, зябнущие ноги, фурункулы и ссадины — после исцеления пастора Кайзергрубера даже самая ничтожная хворь становилась для жителей Вольфхайма поводом нажать на кнопку звонка у калитки доктора. Но и те, кого мучил действительно неизлечимый недуг — хроническая грыжа или, как в случае Гюнтера Вебера, врожденная глухота, — тоже шли к доктору Хоппе в надежде, что он сотворит новое чудо.

Несмотря на заверения Ирмы Нюссбаум в обратном, доктор, казалось, не был как следует готов к приходу всех этих пациентов. Как уже выяснил пастор, в доме до сих пор не было настоящей приемной, да и бывшую приемную все еще не привели в порядок, так что пациентам иногда приходилось дожидаться своей очереди в маленькой прихожей, у входной двери, где всегда неприятно сквозило.

Доктор все время извинялся за неудобство, говорил, что разобрал еще не все вещи, и поэтому на приеме ему приходилось постоянно выходить из комнаты, чтобы принести, к примеру, прибор для измерения давления или дезинфицирующий раствор.

Доктор всегда был внимателен и вежлив и не просил ни у кого из пациентов какого-либо вознаграждения, из-за чего, возможно, сам того не желая, становился еще более популярным у жителей деревни. Совсем скоро они уже появлялись у него на пороге в любое время дня, с самого раннего утра, иногда даже в половине седьмого, когда в окнах дома только загорался свет, и шли до позднего вечера. Даже глубокой ночью к доктору обращались за помощью, как в тот раз, когда Эдуард Мантельс из дома номер двадцать по Наполеонштрассе никак не мог заснуть даже после двух чашек липового чая с ромом и в конце концов поднял доктора с постели ради снотворной таблетки.

 

Глава 4

Однажды в июле, в субботу, спустя несколько недель после воскрешения Георга Байера, на калитке перед домом доктора появилось расписание приемных часов: с девяти до десяти утра и с половины седьмого до восьми вечера, только по будням. Тем, кто хотел посетить доктора вне приемных часов, необходимо было заранее позвонить и договориться по телефону. Некоторых это рассердило, так как, по их мнению, врачи должны служить пациентам ежечасно, но большинство с пониманием отнеслось к решению доктора, тем более что он в качестве компенсации привел в порядок приемную и смотровой кабинет. Выполнил эту работу Флорент Кёйнинг, который часто подрабатывал мелкой починкой и ремонтом. Он освежил новой краской стены, выкрасил окна и двери, ошкурил и покрыл лаком деревянные полы. Для него нашлось в доме и много других дел. Смазать дверные петли и ручки, починить рассохшиеся окна и двери, обработать пятна от сырости на потолке и стенах, заделать протечки. Так что работы хватило на целый месяц.

За весь этот месяц он, к своему удивлению, ни разу не видел тройняшек. После того как доктор показал своих детей в кафе «Терминус», они никем не были замечены ни в доме, ни за его пределами. Даже их плача никто не слышал, хотя некоторые жители Вольфхайма, приходившие на консультацию к доктору, специально прислушивались.

— Ваши дети такие тихие, — говорили они доктору.

— Они спокойные, — каждый раз кивал он. — За ними не нужно особенно следить.

Этот же вопрос немедленно задали Флоренту, когда он рассказал в «Терминусе», что наконец увидел мальчиков.

— Они и правда были тихие, — подтвердил он. — Сидели в своих качалках и смотрели в одну точку, будто о чем-то сильно задумались. Даже когда я стал забивать в стену гвоздь, метров в пяти от них, ни один на меня не глянул. Я думаю, они вообще меня не заметили.

— Это валиум, — заметил Рене Морне, — однозначно валиум.

— Да ладно говорить ерунду, — вмешалась его дочь. — Может, они приболели или еще что. Не надо каждый раз придумывать всякие ужасы.

Марии было интересно знать, выглядят ли мальчики все так же странно. На самом деле, она имела в виду «страшно», но не сказала этого вслух.

— Волосы у них еще больше порыжели, чем тогда, когда они были здесь, — ответил Флорент. — И цвет не такой яркий, как у самого доктора, он скорей похож на ржавчину, как будто их макнули головой в сурик.

— А их… — сказал Жак Мейкерс и показал на верхнюю губу.

— Да там как будто прошелся безрукий столяр. Словно трещину в дереве пытались залепить замазкой и опилками. Уж больно халтурно сделано, мне показалось.

— А они на самом деле уже умеют говорить? — не терпелось узнать Марии.

Флорент пожал плечами:

— Я, по крайней мере, ни слова от них не услышал.

— Так я и думала, — сказала Мария.

Все следующие дни Флоренту задавали вопросы даже на улице. Некоторым женщинам очень хотелось знать, ведет ли доктор домашнее хозяйство сам.

— Мне кажется, он справляется. Там всегда чисто. И он просил меня особо не мусорить.

— Но часто ли он меняет детям подгузники? — спросила Ирма Нюссбаум, мать двоих взрослых сыновей.

— И чистые ли на них одёжки? — спросила Хельга Барнард, воспитавшая троих дочерей.

— Пробует ли он молоко, может, оно горячее? — спросила Одетта Сюрмонт, у которой было уже четверо внуков.

— Я ничего во всем этом не понимаю, — сказал Флорент. — Не мужское это дело.

— В том-то и дело, без женщины доктору непросто. Ему срочно нужна помощь, — однозначно решили дамы.

Одна за другой женщины подкрепляли слова делами. Прикрывшись приступами фальшивой мигрени, они интересовались, не нужна ли доктору помощница по хозяйству или няня, но он каждый раз благодарил за предложенную помощь и настаивал на том, что справится самостоятельно. Тем не менее он с явным интересом прислушивался к советам, которые ему давали, чтобы, например, облегчить боль, когда у малышей режутся зубки.

— Дайте им пожевать замороженную хлебную корку, герр доктор, — советовала Одетта Сюрмонт, в то время как Хельга Барнард клялась, что ее дочерям отменно помогали кольца свежего репчатого лука.

И конечно, Ирма Нюссбаум, Хельга Барнард и Одетта Сюрмонт в полном недоумении встретили новость Флорента Кёйнинга о том, что с детьми доктора будет сидеть Шарлотта Манхаут. Подметая тротуар, три соседки сошлись после полудня на пересечении Наполеонштрассе и Кирхштрассе и немедленно окружили Флорента, как раз окончившего свой последний рабочий день у доктора и направлявшегося в кафе «Терминус» потратить получку. Новость заставила их метелки остановиться, в то время как они сами зашлись в бурном протесте. Бывшая учительница, фрау Манхаут имела большой педагогический опыт, так как долгие годы работала в начальном классе маленькой школы в Гемменихе, но сама она никогда не имела детей, не говоря уже о муже. Так откуда же ей, помилуй Господи, было знать, как растить малышей?

Хельга переспросила, не ослышался ли Флорент, и тот стал рассказывать, как утром покрывал одну из дверей последним слоем краски и через щель разглядел, что доктор Хоппе и фрау Манхаут входили на кухню, где мальчики, как обычно, сидели в своих стульчиках, словно тряпичные куклы.

— Это точно была Шарлотта Манхаут? — немедленно перебила его Ирма. — С Ахенштрассе?

Флорент уверенно кивнул и сказал, что узнал бы Шарлотту Манхаут хоть за километр, на что никто не смог бы ничего возразить, так как в деревне не было ни одной другой женщины такого крепкого сложения, как шестидесятивосьмилетняя учительница, переехавшая в Вольфхайм три года назад, после ухода на пенсию. Она была высокой — метр восемьдесят четыре, у нее была широкая спина, сгорбленная от многолетнего стояния над самыми младшими учениками, когда она водила по бумаге их неопытными ручонками. Из-за этого ее шея провалилась между угловатых плеч, и, чтобы создать хоть какое-то ее подобие, Шарлотта Манхаут всегда собирала свои длинные, серебристые, с сединой, волосы в пучок или закалывала их деревянной шпилькой. Ну и конечно же нельзя было не обратить внимания на ее обширный бюст, или, как описывал его Флорент, «крутые буфера».

— И что она сказала? А что сказал доктор? — выпытывала Хельга.

— Сначала доктор представил ей детей. — И Флорент зажал пальцами нос, чтобы изобразить голос доктора. — Это Рафаил. С зеленым браслетиком. Это Гавриил. С желтым браслетиком. А вот этот, с синим браслетиком, Михаил.

Потом он продолжал своим обычным голосом:

— У них на ручках надеты такие пластиковые браслеты. Как у младенцев в роддомах, знаете? Насчет цветов, может, я и напутал. Но что-то в этом роде. А потом доктор обратился к своим сыновьям и сказал, что с ними будет сидеть фрау Манхаут.

Все три дамы закачали головами, а Ирма Нюссбаум произнесла вслух то, о чем все подумали:

— Господи, ну почему она? Она ведь даже не местная.

— Подождите, — перебил ее Флорент. — Это еще не все. Не успел доктор договорить, что она теперь будет их няней, как мальчишки одновременно повернули к ней головы и подмигнули.

Женщины слушали его, открыв рты.

— Ну, по крайней мере, мне так показалось, — попытался он смягчить впечатление.

— А потом? Что сделала фрау Манхаут?

— Ничего. Она спросила у доктора, во сколько ей приходить, и он сказал, в половине девятого. А потом она ушла. И я тоже пойду. Если позволите, дамы. Мне срочно нужно просадить где-нибудь мои солидные чаевые.

Он вытянул вперед руки и освободил себе путь между галдящих женщин. Пройдя три шага, он еще раз обернулся и сказал:

— Герр доктор хорошо ей платит. Думаю, фрау Манхаут не пожалеет.

После этого Флорент снова развернулся и направился в «Терминус», в то время как у него за спиной повисло долгое молчание, а затем дамы снова принялись трещать без умолку.

На следующее утро в половине девятого Шарлотта Манхаут тяжело вышагивала по тротуару Наполеонштрассе и, проходя мимо, кивнула Якобу Вайнштейну, который в это время чистил дорожки на кладбище и в знак приветствия задрал кверху подбородок. Ее приближение было тут же замечено с противоположной стороны улицы Ирмой Нюссбаум, которая за полчаса до этого заняла наблюдательную позицию за окошком на кухне. На широкие плечи бывшей учительницы была накинута белая вязаная шаль. Большие стекла ее очков в роговой оправе время от времени поблескивали, отражая солнце, уже поднявшееся над крышами. Волосы она заколола, а из плетеной сумки у нее на плече торчал кусок красной ткани, и Ирма была уверена, что это передник. Позвонив в звонок у калитки перед домом доктора — Ирма застыла за своим окном, — фрау Манхаут повернула к Ирме круглое лицо, которое так контрастировало с угловатыми формами ее массивной фигуры. В ее сияющих глазах было, как обычно, то самое приветливое выражение, которым она всегда могла расположить к себе своих маленьких учеников, хотя и выглядела в их глазах настоящей великаншей.

Когда дверь докторского дома открылась, фрау Манхаут снова повернулась, и Ирма увидела, как в дверном проеме доктор Хоппе неловко вытянул вперед руку. Он уже набросил халат, но не успел застегнуть пуговицы. Большими шагами он подошел открыть калитку, пригласил фрау Манхаут следовать за ним и оставил калитку приоткрытой для пациентов, которые должны были появиться в ближайший час.

Шагая за доктором, Шарлотта Манхаут невольно вспоминала свой вчерашний разговор с ним. Она пришла на прием с высоким давлением, и доктор Хоппе использовал эту возможность, чтобы всесторонне обследовать фрау Манхаут и прежде всего задать ей вопросы для медицинской карты, которую он заводил на каждого нового пациента. Доктор поинтересовался ее прошлыми заболеваниями, возможными операциями, а также болезнями и отклонениями у ее родственников. Он спрашивал о ее привычках, пристрастиях в еде, узнавал, курит ли фрау Манхаут или, возможно, позволяет себе алкоголь. Ее ответы вполне удовлетворили доктора, хотя она и умолчала о том, что неравнодушна к сладкому. Когда он спросил, замужем ли она («Герр доктор ищет новую жену!» — сообщила своим подругам Одетта Сюрмонт после того, как на первом приеме доктор задал ей тот же вопрос), фрау Манхаут с улыбкой ответила, что сорок лет назад учительнице в монастырской школе полагалось снимать комнаты и оставаться девицей, а потом она уже стала слишком старой и, прежде всего, мудрой, чтобы искать себе мужа. Доктор, видимо, не понял ее шутки, потому что никак на нее не отреагировал, а только сделал пометку в карточке. По крайней мере он будет знать, что не стоит иметь на нее виды, подумала она. Внешность доктора не только не была для нее привлекательной, но даже вызывала некоторую неприязнь. Она уже встречала его раньше и в первую же минуту убедилась, что Марта Боллен нисколько не преувеличивала, когда сказала, что герр доктор оказался последним в очереди, когда Господь раздавал красоту. Волосы у него на голове, на руках и даже на тыльной стороне ладоней имели цвет молодой морковки. Борода была темнее и на подбородке и скулах напоминала мотки ржавой колючей проволоки, в то время как на щеках и под нижней губой произрастали жидкие пучки тонких волосков. Из-за того что шрам от заячьей губы вовсе не был покрыт никакой растительностью, казалось, что кто-то, размахнувшись бритвой, отхватил приличный кусок его усов. К этому стоило прибавить гнусавый монотонный голос, причем звуки, обычно производимые прижатым к нёбу языком, такие как «т» и «л», совершенно растворялись у него во рту и были едва слышны. Единственным, к чему нельзя было придраться, оставалась его строгая одежда — коричневые вельветовые брюки и бежевая рубашка, — но этого было недостаточно, чтобы расположить к себе фрау Манхаут, даже если доктор и попытался бы. Во время осмотра он всякий раз сначала говорил, что будет делать, а потом продолжал ненавязчиво задавать самые разные вопросы. Так, его очень заинтересовало знание фрау Манхаут французского, немецкого и голландского языков.

— Нидерлэндиш, — сказал он и спросил, не знает ли она детской песенки про «все цветочки уж заснули, так устали пахнуть».

Он произнес слова с акцентом, и она сразу догадалась, что это за песенка.

— Она называется «Песочный человечек».

— Как?

— «Песочный человечек», «зандмэньхен», — пояснила она и испуганно подумала, не попросит ли доктор ее спеть.

Но он не стал этого делать. Он задал ей еще несколько вопросов, в том числе и о местах ее прежней работы. И снова проявил большой интерес, когда она сказала, что почти всю свою карьеру вела уроки в первом классе школы Геммениха, а до этого у нее под крылом были дошколята. В тот момент Шарлотта Манхаут еще не поняла, к чему клонит доктор, и, когда он вдруг как будто невзначай спросил, не могла бы она каждый день в приемные часы приглядывать за тремя его мальчиками, женщина так растерялась, что сначала не нашлась с ответом. А доктор не стал дожидаться и проводил ее на кухню, где в своих креслицах-качалках сидели три малыша.

Она ужасно испугалась, хотя и была подготовлена многочисленными слухами, которые ходили вокруг этих детей. Они были похожи на человечков, нарисованных детской рукой, — пропорции казались совсем неправильными. Головы были слишком большими для туловищ, а на личиках — слишком крупные глаза. Так показалось фрау Манхаут в первый момент.

Тогда доктор представил ей детей, показав на браслетики у них на запястьях. Невооруженным глазом их и в самом деле было не отличить друг от друга, поняла она, рассмотрев детей получше. Одновременно она обратила внимание на то, как много они унаследовали от отца: волосы, кожу, глаза и, к сожалению, заячью губу, на том же месте, справа.

За то недолгое время, пока она там оставалась, фрау Манхаут обратила внимание еще на одну деталь: дети не смотрели на нее. И в этом они тоже были похожи на отца. На приеме она заметила, что он избегает любого зрительного контакта. Доктор предпочитал почти все время смотреть в пол, в то время как его сыновья в основном интересовались собственными руками, которые все время находились в движении, словно ощупывали невидимые предметы.

— Фрау Манхаут с завтрашнего дня будет приходить сидеть с вами, — вдруг сказал доктор, к ее большому удивлению.

Ей захотелось возразить, но, когда все три мальчика одновременно подняли головы и посмотрели на нее своими огромными глазами, она за долю секунды приняла решение:

— Во сколько мне прийти завтра?

— В половине девятого, — ответил доктор.

После этого фрау Манхаут покинула дом и только на улице вспомнила, что даже не попрощалась с мальчиками.

— Вы готовы? — спросил доктор, открыв дверь на кухню.

Она и сама не знала. Она не представляла, чего ожидал от нее доктор. Об этом они еще не говорили. Они вообще не поговорили ни о детях, ни даже об оплате. Редко она соглашалась на работу так импульсивно.

— Я думаю, да, — сказала она и снова удивилась своему ответу.

Мальчики, как и вчера, сидели в своих креслицах-качалках. Казалось, будто они так и просидели здесь все это время. И снова все их внимание занимали руки, которые все время двигались. В этих движениях был даже какой-то ритм, отчего они казались автоматическими.

«Может быть, им скучно», — подумала фрау Манхаут, не заметив нигде ни одной игрушки, даже плюшевого медвежонка.

— Здравствуйте, мальчики! — сказала она. Реакции не последовало.

— Они довольно стеснительные, — пояснил доктор.

Фрау Манхаут прошла вперед и внимательно рассмотрела детей. Она сочла их чересчур худенькими, и, из-за того что их бледная кожа казалась почти прозрачной, в этих детях было что-то хрупкое. Как будто они сделаны из стекла.

— Вы можете взять кого-нибудь на руки, — сказал доктор.

Она кивнула и шагнула к ним. Замешкалась, не зная, кого же выбрать. Ни один из мальчиков не протянул к ней ручки. Фрау Манхаут опустилась на колени перед креслицем посередине и расстегнула ремни. Ей пришлось задержать дыхание и даже побороть некоторый страх. То же самое было с ней, когда лет десять назад ей пришлось взять сильно обожженную руку Жюли Карпентье, чтобы показать ей, как водить ручкой по бумаге. Как и тогда, сейчас она сосчитала в уме до трех и потом одним движением подняла одного из мальчиков. Он был ужасно легкий и почти никак не отреагировал, оказавшись у нее на руках.

— Это Рафаил, — сказал доктор и показал на синий браслет.

— Рафаил, — повторила она.

Ей понравилось это имя, но сочетание с двумя другими было, разумеется, необычным. Это была оригинальная, но вместе с тем и странная идея: назвать троих детей именами архангелов, и фрау Манхаут стало интересно, кто же сделал такой выбор. Отец или мать? Или кто-то еще?

— Они такие тихие, такие послушные, — сказала она. Но в тот же момент испугалась, что с детьми, возможно, что-то не так. Вдруг они слабоумные.

— Им нужно к вам привыкнуть, — сказал доктор Хоппе. — Я заметил, что они сложно привыкают к новым ситуациям.

Ответ ее успокоил, и доктор, словно прочитав ее мысли, заметил:

— Но они уже умеют говорить. Иногда они произносят слово, которое где-то слышали. От меня, или по радио, или еще где-то. Оно может быть на французском или на немецком. Они очень умные.

— Да, это очень необычно.

Фрау Манхаут не знала, как этому верить. За время своей работы ей часто приходилось говорить с родителями, которые видели в своих детях то, чего на самом деле не было. «Es meint jede Frau, ihr Kind sei ein Pfau (каждой матери ее дитя милее всех)», — думала она в таких случаях.

— Я хочу развивать в них знание языков, — продолжал доктор. — Я говорил с ними на немецком и французском попеременно, но если теперь вы будете говорить с ними по-французски, а я — по-немецки, то они быстрее поймут разницу, не так ли?

С этим она должна была согласиться, в просьбе не было ничего особенного. В местности, которая находилась на пересечении границ трех стран, многие дети воспитывались на нескольких языках. Почти все здесь говорили по-немецки, а к нему добавлялся французский или голландский. Некоторые дети учили одновременно три языка, в зависимости от школы, в которую ходили, и от того, с кем играли на улице.

И у самой фрау Манхаут все было именно так. Она родилась в Гемменихе, и родители говорили с ней на немецком. На улице она выучила французский, а позже, в средней школе, изучала на уроках голландский. Вдруг она поняла, почему накануне доктор так интересовался ее знанием языков. Из того, что он сказал потом, она сделала вывод, что он хорошо все запомнил, потому что сейчас снова спросил про ту голландскую колыбельную.

— Та, что про цветы, — напомнил он. — Не могли бы вы петь ее время от времени?

— Если вы так хотите, — сказала фрау Манхаут, хотя это желание показалось ей немного странным.

Доктор посмотрел на часы:

— Пойдемте, я быстро покажу вам дом. Скоро придут первые пациенты.

Она не успела ничего ответить, а он уже развернулся и исчез за дверью в коридоре. Фрау Манхаут, растерявшись, осталась на месте. Она покачала головой и осторожно усадила Рафаила в качалку.

— Я сейчас вернусь, — сказала Шарлотта по-французски, все больше и больше задаваясь вопросом, во что же она ввязалась.

Доктор ждал ее в коридоре напротив двери приемной.

— Дети и я пока спим на первом этаже, — сказал он и вошел в комнату.

Фрау Манхаут нерешительно шагнула за ним и остановилась в дверях. Комната была аккуратно прибрана. Посередине у дальней стены стояла односпальная кровать с безукоризненно расправленным покрывалом. На стульях по обе стороны от изголовья не было ни книг, ни одежды, нигде на полу не валялись детские игрушки или другие вещи. У противоположной стены в ряд стояли три металлические кроватки на колесиках, на расстоянии приблизительно метра друг от друга. Кроватки тоже были тщательно заправлены, на кипенно-белых простынях и наволочках не было ни единой складки. В ногах каждой кроватки висела табличка с именем. Михаил спал на кроватке справа, слева от него спал Рафаил, а рядом с ним — Гавриил. Обои на стенах казались совершенно новыми, но сами стены были голыми. Нигде не висело ни единой фотографии, хотя фрау Манхаут ожидала их увидеть: портрет жены доктора, возможно, их свадебный снимок и уж наверняка фотографии детей, которых он, по словам Марты Боллен, постоянно фотографировал. Во всей комнате ощущалось что-то казенное. Она не была чьим-то личным пространством, а из-за ослепительно белых простыней и покрывала даже напоминала больничную палату.

— Ванная наверху, — сказал доктор. — Но поскольку каждый раз носить детей наверх весьма утомительно, я пока мою их в тазу на кухне.

— Как в наше время, — улыбнулась она.

Доктор снова не отреагировал. Никакого чувства юмора, подумала Шарлотта и тут же понадеялась, что дети унаследовали не слишком много черт его характера.

— Фрау Манхаут…

Пауза была многозначительной, и она сосредоточилась.

— Еще кое-что. Это касается их здоровья, — быстро сказал доктор.

Если бы он сказал, что что-то не так с ее собственным здоровьем, фрау Манхаут растерялась бы не так сильно. Она уже задавалась вопросами об этих детях, но все равно новость оказалась шоком. И неприятной была не только сама новость, но и тот факт, что доктор так долго ждал, чтобы рассказать об этом.

— Ничего серьезного, — добавил он. — Я сейчас занимаюсь этим. Но я считаю, вы должны быть в курсе. Поэтому им пока нельзя на улицу.

— Но вы ведь могли и раньше мне… — начала она, но ее прервал звонок в дверь.

— Вот и первые пациенты, — быстро сказал доктор. — Мне нужно начинать. И вы тоже можете начать.

Он развернулся и, обойдя ее, вышел из комнаты. Как будто сбежал, а она снова осталась совершенно растерянной.

— Вы идете, фрау Манхаут? — услышала она голос доктора.

«Я не возьмусь за это, — подумала она, — мне не надо этого делать».

Расстроенная, женщина вышла из комнаты.

— Добрый день, фрау Манхаут, — раздалось из коридора.

У двери стояла Ирма Нюссбаум, Шарлотта Манхаут кивнула ей. Незадолго до этого она видела, как Ирма наблюдала за домом доктора из своего окна на другой стороне улицы.

— Будете присматривать за детишками герра доктора, фрау Манхаут? — спросила Ирма.

В том, как она произнесла ее имя, сквозила фальшь. Доктор умерил шаг и оказался между двумя женщинами — как секундант, обязанный следить, чтобы дуэль прошла правильно.

— Да, фрау Нюссбаум, — ответила Шарлотта Манхаут, и ни один мускул не дрогнул у нее на лице. — Ко мне обратились с этой просьбой, и я намерена этим заниматься.

С этими словами она развернулась и направилась в сторону кухни.

За первые несколько недель Шарлотта Манхаут не заметила у детей никаких исключительных умственных способностей, напротив, они продолжали вести себя отстраненно и не произнесли ни слова. Из-за этого она чем дальше, тем больше убеждалась, что у ее воспитанников умственное отставание и доктор имел в виду именно это, когда говорил о проблемах со здоровьем. Конечно, он стыдился этого.

Но постепенно Михаил, Гавриил и Рафаил оттаяли. Казалось, что им и в самом деле надо привыкнуть, и сначала фрау Манхаут должна была завоевать их доверие. Для этого она не делала ничего особенного, только всегда была доброй и терпеливой, хотя последнее было особенно трудно. Время от времени ей хотелось по очереди хорошенько встряхнуть их, чтобы они наконец-то проявили хоть какие-то эмоции. К счастью, Шарлотта смогла сдержаться, и однажды, когда на Наполеонштрассе снова образовалась длинная пробка из машин и автобусов, едущих к границе трех стран, в поведении детей наступила перемена. Фрау Манхаут взяла Михаила на руки, чтобы показать ему в окне стоящие машины, и вдруг мальчик закричал: «А-и!» И в следующий момент за спиной двое его братьев тоже крикнули: «А-и!» Потом доктор сказал, что его сын, вероятно, хотел произнести «так-си», потому что на нем они приехали из Бонна в Вольфхайм много месяцев назад. Фрау Манхаут была поражена.

Потом все пошло быстрее. Их словарный запас или уже был достаточно большим, или очень быстро рос, потому что в последующие дни мальчики продолжали произносить слова, причем все время дополняли или повторяли друг за другом. Иногда даже казалось, что дети играют в игру. Когда фрау Манхаут делала им фруктовое пюре, мальчики перечисляли фрукты по-французски, так как уже поняли, что она говорит на этом языке. Всех троих было достаточно сложно понимать, и не только потому, что они были еще совсем крохи, но и из-за того, что заячья губа мешала им, как и их отцу, произносить некоторые звуки. Но она понимала, что они говорили, и это вначале было самым главным.

Очень скоро дети снова продемонстрировали свой талант. Как и просил доктор, фрау Манхаут каждый вечер перед сном пела по-голландски про песочного человечка, и однажды вечером, примерно минут за пятнадцать до того как мальчиков уложили спать, Гавриил вдруг сказал «moe». Фрау Манхаут не разобрала, что он имел в виду, но тут Рафаил произнес «slapen», тоже на голландском, а Михаил отреагировал на это словом «welterusten», и она поняла, что тройняшки говорят слова, которые встречались в песенке.

Когда Шарлотта, спустя несколько дней, рассказала об этом своей подруге и бывшей коллеге Ханне Кёйк, та сказала:

— Это оттого, что у них нет матери. Поэтому они не привязаны к одному родному языку.

Фрау Манхаут сочла это объяснение чересчур надуманным, а ее подруга еще предположила, что мозги мальчиков могут быть соединены друг с другом невидимыми нервными связями и все вместе формируют один сверхразум. О таких вещах фрау Манхаут неоднократно слышала, а также о том, что близнецы могут читать мысли друг друга и чувствовать эмоции, даже если находятся на расстоянии многих миль. И все же ее больше всего устраивало простое объяснение, что мальчики пошли умом в отца, ведь также им от него передалась его апатия: несмотря на свой талант к языкам, тройняшки были скупы на слова и выражение своих эмоций.

За те четыре часа в день, пока фрау Манхаут сидела с детьми — с половины девятого до половины одиннадцатого утром и с шести до восьми вечером, — она занималась с ними со всем энтузиазмом и энергией, на которые только была способна. Она корчила смешные рожицы с выпученными глазами, строила высокие башни из кубиков и коробок, сажала малышей друг за другом к себе на коленку и качала их, возила по невидимым дорогам игрушечные машинки, катила деревянный поезд через темные туннели и рассказывала истории и сказки, в которых сама перевоплощалась в колдунью, фею или королеву. Но, несмотря на все это, ей ни разу не удалось заставить хотя бы одного из мальчиков засмеяться или завизжать. Так же редко она видела, чтобы они капризничали или плакали.

— Это переменится, — сказала на это Ханна Кёйк. — У детей сейчас, конечно, травма. Ведь в первые месяцы жизни они совсем не получили любви. Ни от матери — она умерла, — ни от отца, потому что он просто слишком холодный человек. Уже сам факт, что он хочет, чтобы дети называли его «отец», а не «папа» или «папочка», означает желание дистанции. Я даже думаю, что позже он велит им говорить ему «вы», а не «ты».

— Но он постоянно их фотографирует, — возразила фрау Манхаут. — Это ведь означает, что он их любит.

— Я этого не отрицаю. Но, по-моему, это прежде всего сублимация. Таким образом он пытается компенсировать свое неумение любить. Он думает, что так у него получится построить какие-то отношения. Нет, Шарлотта, держись, этим детям повезло, что у них есть ты. Хоть кто-то научит их чувствовать.

— Я запомню это, Ханна.

 

Глава 5

— И еще фунт этих чудесных имбирных печений.

— Для сыновей доктора?

Фрау Манхаут со смехом покачала головой:

— Да нет, это для меня самой.

Марта Боллен запустила руку в стеклянную банку с печеньем собственной выпечки, стоящую на прилавке. Она положила печенье в бумажный пакет и опустила его на медную тарелочку весов, а на другую поставила гирю в полкилограмма.

— Я добавила еще три штуки, — сказала она, вполглаза глядя на стрелку весов. — Для мальчиков. И скажите, что Марта из магазина передает им привет.

Фрау Манхаут хотела отказаться от печений — детям доктора нельзя было сладкого, — но побоялась, что Марта опять начнет приставать со своими бесконечными вопросами, поэтому просто кивнула и сказала:

— Это очень мило. Большое спасибо.

Она взяла пакет и положила его в хозяйственную сумку на колесиках, полную продуктов, которые она почти каждый день покупала для доктора. Ее плетеная сумка тоже была полна, среди прочего там лежали бумажные носовые платки, детская присыпка и упаковка пеленок.

Фрау Манхаут все больше и больше занималась домашним хозяйством доктора. Пока сидела с детьми, она старалась что-то почистить, приготовить еду, постирать. Выстиранное белье она и так брала гладить к себе домой. Об этом доктор не просил. Шарлотта делала это, повинуясь собственному душевному порыву, главным образом для мальчиков, которых она слишком часто видела в запачканной одежде и которые, по ее мнению, слишком однообразно питались. Доктор покупал по большей части консервы или готовую еду в стеклянных банках.

Марта забарабанила по клавишам кассы.

— Когда же вы возьмете с собой мальчиков? Они совсем не выходят, — сказала она.

— Марта, они еще слишком малы для этого.

— Слишком малы? Но ведь им уже вроде год?

— В субботу исполнился.

— В субботу? Двадцать девятого сентября?

— Верно.

— О, тогда, значит, они родились прямо в день своих именин.

Фрау Манхаут удивленно посмотрела на продавщицу.

— Двадцать девятое сентября, — сказала Марта, — день святых Михаила, Гавриила и Рафаила.

— Правда? А я и не знала.

— Моего мужа звали Михаил. Вот почему я знаю. Значит, доктор Хоппе так назвал своих детей, потому что они родились в этот день.

— Тогда это удивительное совпадение.

— Совпадений не бывает, — сказала продавщица и подняла вверх указательный палец. — Ну, расскажите, детям конечно же устроили веселый праздник?

Фрау Манхаут кивнула и отвернулась, потому что почувствовала, что у нее покраснели щеки. Она могла бы спокойно сказать правду, но ее до сих пор не покидало чувство неловкости, когда она вспоминала, как доктор отправил ее домой в то субботнее утро, когда она пришла с сумкой, полной подарков и книжек с картинками. Доктор сказал, что дети серьезно заболели и он решил, что они проведут остаток выходных в изолированной стерильной комнате — он назвал эту процедуру отвратительным словом «карантин». На ее вопрос, что с ними случилось — накануне вечером ни один из них ни на что не жаловался, — он ответил, что посреди ночи их стало тошнить, и теперь ему надо за ними понаблюдать.

То, что все трое заболели одновременно, произошло впервые. До этого часто случалось, что доктор забирал кого-то из них в изолятор, главным образом в целях профилактики, потому что находил симптомы, указывающие на приближающуюся болезнь: красное горло, легкий кашель, потерю веса или подозрительную сыпь на коже. Ребенок должен был находиться несколько часов или несколько дней в стерильной комнате, которая примыкала к приемной доктора и использовалась также как лаборатория и склад лекарств.

Ей показался странным такой ход событий, но кто она была такая, чтобы подвергать сомнению знания доктора. Кроме того, Михаил, Гавриил и Рафаил всегда возвращались из изолятора здоровыми.

«Здоровые» — не совсем правильное слово, потому что у них действительно было какое-то хроническое заболевание. Фрау Манхаут не знала только, какое именно. Доктор всегда говорил об этом очень пространно, как будто не хотел признаваться, что и сам толком ничего не знает. Чтобы определить их болезнь, он употреблял слова, которых она не понимала, и постоянно твердил, что занимается их лечением. Однажды она все-таки предложила позвать специалиста, но доктор так расстроился, что в дальнейшем она об этом не заговаривала.

— Другие врачи ничего в этом не смыслят, — сказал он и ушел очень недовольный.

Самым страшным ей казалось то, что она понятия не имела, в чем заключается их болезнь и в чем она будет проявляться. Кроме того, что дети быстро уставали и не терпели прикосновений, она не замечала ничего, что могло бы указывать на серьезную болезнь.

— На что мне надо обратить внимание? — спрашивала она доктора Хоппе еще в самом начале.

— Вы сами потом увидите, — ответил он, но, когда с одним из мальчиков что-то случалось, по его поведению она понимала, что он и сам многое делает наобум.

Голос Марты Боллен вывел ее из задумчивости.

— А как они осваивают языки? — спросила продавщица. — Розетта Байер говорила, что они уже знают и голландский. Она слышала, как они поют по-голландски.

— Петь еще не значит говорить, Марта. Не надо верить всему, что болтают люди. Мальчики просто повторяют за мной.

Шарлотта сознательно перевирала. Она и раньше чувствовала зависть и недоверчивость, как только заговаривала об исключительных языковых способностях мальчиков. Некоторые считали, что она просто хотела похвастаться своими собственными успехами.

— Но ведь они все-таки очень смышленые ребятки, правда?

— Все в отца.

— Ну и слава Богу, — добавила Марта вполголоса. — Не хотелось бы верить, что они унаследуют только его внешность. А как, кстати, поживает герр доктор?

— Занят, очень занят. Все считают, что он творит чудеса.

— Так ведь так оно и есть. На прошлой неделе он избавил Фредди Махона от его вечной подагры. Пять уколов — и готово. Доктор сказал, что в Германии этой штукой уже давно лечатся. Знаете что, фрау Манхаут? Медицина в Бельгии еще в пеленках. Жаль, что доктор не приехал к нам раньше. Может быть, он смог бы вылечить нашего Михаила.

— Не вспоминай об этом, Марта. Прошлого не воротишь. Сколько с меня?

Марта бросила взгляд на кассовый чек, чтобы проверить, все ли она посчитала, и сказала:

— Все вместе — девятьсот двадцать франков.

Фрау Манхаут взяла кошелек, вынула купюру в тысячу франков и вложила ее в пухлую руку продавщицы. Спрятав сдачу, она повернулась и вышла, покатив за собой сумку на колесиках.

Когда она была у двери, Марта крикнула ей:

— Передавайте привет герру доктору.

Шарлотта закрыла дверь и перешла улицу. Пластмассовые колесики сумки гремели по булыжной мостовой и привлекли внимание трех мальчиков на площади, которые стали махать фрау Манхаут. Она узнала Фрица Мейкерса, Роберта Шевалье и глухого Гюнтера Вебера, которому она несколько лет назад давала раз в неделю уроки дикции, потому что его родители не могли оплачивать логопеда. Результат она не посчитала удовлетворительным, но он все-таки научился кое-как объясняться и, похоже, достиг больших успехов, с тех пор как в прошлом году стал ездить на занятия в специальную школу в Льеж.

Она помахала ребятам в ответ и пошла дальше, подгоняемая часами на церковной башне, которые начали бить шесть. Между тем прошло уже больше двух дней с тех пор, как она видела детей. Как всегда, женщина все выходные провела у телефона в надежде, что доктор Хоппе позвонит, если ему придется отлучиться на срочный вызов, и тогда она могла бы посидеть с детьми. Но ни с кем в деревне не произошло ничего серьезного — а она, к своему стыду, почти желала этого, — так что ее ожидания оказались напрасными, и она все больше волновалась о мальчиках.

Но и в это утро ей так и не удалось их увидеть. Доктор сказал, что им намного лучше, но они еще спят. Он не хотел поднимать их, пока они сами не проснутся, поэтому она только немного прибралась в доме, внимательно прислушиваясь, не раздадутся ли голоса Михаила, Гавриила или Рафаила. Когда она уходила домой, дети все еще спали. По словам доктора, которому она позвонила часа в три пополудни, они окончательно проснулись около половины второго, и это сообщение ее успокоило.

Когда она позвонила у ворот, отзвук последнего, шестого, удара колокола таял над крышами Вольфхайма. Сквозь решетку ограды она с надеждой всматривалась в окна, надеясь увидеть, как доктор Хоппе смотрит из окошка, с кем-нибудь из мальчиков на руках. Но ей так и не удалось ничего увидеть.

Фрау Манхаут успела привязаться к детям, а они — к ней. Правда, она до сих пор чувствовала, будто они втроем окружили себя стеной, но ей начинало казаться, что в этой стене уже стали появляться пробоины. Выражение их лиц явно менялось, когда она приходила и уходила. Тот, кто не видел их раньше, эту разницу, возможно, и не заметил бы, но она знала, на какие мелочи надо было обращать внимание: складка в углу рта, выражение глаз, движение руки.

— Фрау Манхаут остается, — так ей сказал Михаил, когда она уходила в прошлый раз, как будто он почувствовал, что они не увидятся дольше обычного.

«Фау анаут атаетя» — так это прозвучало.

Между тем мальчики узнавали об окружающем мире все больше. По оценкам фрау Манхаут, они опережали свой возраст примерно на полгода. Дети понимали почти все, что она говорила, и могли строить простые фразы на немецком и французском. Они также составляли деревянные пазлы, которые предназначались для детей полутора лет, и легко перечисляли то, что запомнили из детских книжек и комиксов.

Но физически мальчики заметно отставали. Они еще не ходили, и у них были проблемы с мелкой моторикой. Это становилось заметно, когда они начинали сами есть или пробовали что-нибудь взять. Фрау Манхаут казалось, что это происходит из-за того, что она должна делить свое время между тремя мальчиками, а каждому в отдельности доставалось слишком мало внимания. «У меня только две руки!» — часто восклицала она.

Кроме того, она подозревала, что сам доктор вряд ли занимается с детьми, когда она уходит. Он запихивал их в детские стульчики или в манеж и не обращал на них внимания, кроме тех случаев, когда обследовал.

— А герр доктор дома? — вдруг раздался мальчишеский голос.

Фрау Манхаут вздрогнула. Доктор все еще не появлялся, и мальчишки с деревенской площади подошли к ней. Роберт Шевалье заговорил с ней еще издалека.

— Он дома, сейчас выйдет, — ответила она, как только мальчики подошли поближе.

— Как поживают братья Хоппе? — спросил Длинный Мейкерс.

— Очень хорошо. А как ты? Я вижу, ты все растешь. Еще немножко, и будешь выше меня.

— Герр доктор говорит, что я точно буду два метра ростом, — не без гордости ответил мальчик. — Доктор недавно измерял мои хрящи.

— Отеф чафто да-ает ему-у подфопники! — заметил Гюнтер Вебер. — Поэ-эфому он та-акой длинный!

— А тебе — редко!

— Не ссорьтесь, мальчики.

Фрау Манхаут взглянула на дверь в дом, но там все еще не было заметно никакого движения.

— Отец говорит, что сыновья доктора — гении, — сказал Роберт Шевалье.

— Ге — фто? — прокричал Гюнтер, показывая на свои уши.

— Ге-ни-и, — произнес Роберт, четко выговаривая. — Вун-дер-кин-ды.

— Да вы все вундеркинды, — подмигнула им фрау Манхаут и увидела, как все трое раздулись от гордости. — Вот, тут у меня кое-что для вас есть. — Она поставила на землю корзинку и вынула пакет с печеньем.

— Это от Марты из магазина, — сказала она, довольная, что может порадовать сладостями кого-то другого.

— М-м-м, — прогудел Гюнтер.

— Большое спасибо, фрау Манхаут, — хором отозвались Длинный Мейкерс с Робертом Шевалье и скорей потянулись к пакету.

— Во-он доктоф.

Гюнтер показал на дом. Доктор Хоппе открыл дверь и спускался по ступенькам крыльца. Фрау Манхаут закрыла пакет с печеньем и положила его обратно в сумку.

— Когда можно прийти поиграть с ребятами доктора? — быстро спросил Длинный Мейкерс.

— Попозже, когда они немножко подрастут.

— Здраштвуйте, гошподин доктор, — прошамкал Роберт с набитым ртом.

Доктор кивнул и открыл ворота.

— Проходите, фрау Манхаут.

— Помочь вам донести сумку? — спросил Длинный Мейкерс.

Доктор сделал вид, что не расслышал. Он наклонился, поднял с земли корзинку и повторил:

— Проходите, фрау Манхаут, дети в доме одни.

Длинный Мейкерс скорчил рожу своим дружкам. Фрау Манхаут взяла за ручку сумку на колесиках и кивком головы попрощалась с мальчиками, которые провожали ее взглядом, пока она шла по садовой дорожке. У входной двери доктор взял у нее сумку.

— Как там дети, герр доктор? Все хорошо? — спросила фрау Манхаут еще на пороге.

Ответа не последовало. Он постоял немного и пропустил ее вперед.

— Я отнесу все в кухню, — сказал он. — Проходите прямо туда.

Ей не надо было повторять это дважды. Большими шагами она поспешила по коридору.

— Фрау Манхаут? — услышала она сразу же. Голос доктора звучал настойчиво.

Она вопросительно посмотрела на него через плечо и обратила внимание, что его левое веко дергается. Это же происходило у детей, когда они волновались.

— Кое-что произошло, фрау Манхаут.

И его веко снова задергалось.

 

Глава 6

Когда, через год после приезда доктора Хоппе в Вольфхайме наконец полностью восстановился покой, метлы в руках хозяек опять смогли вернуться к своим законным обязанностям. Зимой они сгребали с тротуаров снег, затем, сухим летом, сметали пыльный песок, который приносил ветер с вершины горы Ваалсерберг в долину, а осенью сгоняли в кучу мертвые листья, которые стряхивала со своих веток старая липа на деревенской площади. Все это время доктор Хоппе идеально выполнял свою работу и микстурами собственного приготовления, мазями и пилюлями спасал жителей деревни от приступов кашля, солнечных ожогов, гриппа, камней в почках и других напастей. Нового чуда, однако, не случалось, но ведь подобные вещи требуют времени и происходят всегда неожиданно, как провозгласил пастор Кайзергрубер в одной из своих воскресных проповедей.

В любом случае, все высказывались о герре докторе с большим уважением и очень редко позволяли себе замечания о его сыновьях, хотя все больше жителей задавались вопросами при упоминании того факта, что никого из троих детей не было видно ни в доме, ни в саду. Зимой никто не считал это подозрительным: несколько недель подряд стояли страшные холода, но когда наступила весна и установилась прекрасная погода, а потом пришло и жаркое лето, однако дети так и не появились, многие стали недоумевать. Никто, тем не менее, сильно не беспокоился по этому поводу, потому что по тонким голоскам, которые время от времени доносились в приемную доктора, пациенты могли слышать, что с тройняшками все хорошо, и это многократно подтверждалось самим доктором и фрау Манхаут, до сих пор почти ежедневно проводившей у них по нескольку часов.

Через некоторое время в деревне все же получили распространение две версии, которые должны были объяснить, почему дети не появлялись на людях. Леон Хёйсманс, когда-то безуспешно проучившийся на первом курсе медицинского факультета Льежского университета, предположил, что у детей, возможно, элефантизм — болезнь, при которой голова становится похожа на голову слона. Он пришел к такому выводу, потому что на письменном столе доктора уже многие месяцы стояла одна и та же фотография, снимок, сделанный, когда детям был год. У них уже тогда были большие головы, и развитие болезни могло с того времени пойти так быстро, что доктор уже не отваживался показывать другие фотографии, хотя и продолжал покупать кассеты для «полароида», как утверждала Марта Боллен. Хельга Барнард, напротив, раскопала где-то статью из Readers Digest о людях, у которых бывает аллергия на солнечный свет и они должны постоянно сидеть в темноте.

— Как только они выходят на солнечный свет, их кожа сразу сгорает. У них должно быть что-то вроде этого.

И только в сентябре 1986 года правда частично приоткрылась. Это случилось однажды вечером, когда Ирма Нюссбаум в который раз зашла к доктору Хоппе, теперь — чтобы измерить давление. До этого у нее болела спина, иногда она жаловалась на шум в ушах или забывчивость, частенько приключалось что-то с желудком или кишечником, хотя ее муж считал, что все проблемы у нее исключительно в голове.

Маленький Юлиус Розенбоом, которому из-за диабета каждый день приходилось делать уколы, уже сидел в приемной, когда вошла Ирма Нюссбаум. Она села напротив него так, чтобы держать в поле зрения дверь в приемную, и взяла женский журнал из пачки на столике.

— Доктор еще не начал прием? — спросила она.

Юлиус пожал плечами, не отрывая глаз от комикса, лежащего у него на коленях.

— Ты их уже слышал? — спросила она.

— Кого? — поднял голову Юлиус.

— Сыновей доктора.

Мальчик опять пожал плечами. В этот момент где-то в доме хлопнула дверь, и сразу же вслед за этим детский голос прокричал:

— Нет, не хочу!

— Так вот где они, — восторженно воскликнула Ирма.

Она наклонила голову, чтобы лучше слышать звуки, которые, похоже, доносились сверху.

— Михаил, не упрямься и иди сюда.

— Фрау Манхаут явно с ними не справляется, — продолжала Ирма. Она посмотрела на Юлиуса, который перевернул страницу. — Часто тут такое случается?

— Да я не знаю, — сказал Юлиус, повернув голову в направлении приемной. — Кажется, доктор идет. Идите первая, я еще не успел дочитать.

И он закрылся журналом.

Ирма поняла, что мальчику не очень-то хотелось делать укол, с радостью приняла его предложение и сразу же встала, как только доктор Хоппе открыл дверь.

Ей всегда надо было немного привыкнуть, когда он появлялся. Поневоле она сразу обращала внимание на его волосы и бороду и часто ловила себя на мысли, что рассматривает шрам, который он пытался скрыть под усами. Голос доктора тоже каждый раз звучал по-другому, не так, как ей казалось раньше.

— Проходите, фрау Нюссбаум, — пригласил доктор.

Войдя в кабинет, он сел за письменный стол и наклонился, чтобы найти ее историю болезни в одном из ящиков. Она использовала эту возможность, чтобы немного повернуть к себе рамочку с фотографиями на углу стола.

— Меня всегда поражает, насколько они похожи друг на друга, герр доктор, — сказала она.

Доктор чуть поднял глаза и кивнул. Ирма невозмутимо продолжала:

— Они, должно быть, сильно изменились за это время, не так ли?

Он положил историю болезни на стол и снова кивнул.

— Они все еще похожи между собой? — настаивала она.

— Все еще похожи.

— И как они поживают, герр доктор? Мне кажется, я только что слышала, как кто-то из них кричал.

— Я думаю, фрау Манхаут собралась их искупать. Они этого не любят. И, естественно, сопротивляются. А что бы вы стали делать?

— Мне и объяснять ничего не надо. Подождите еще, пока они подрастут. Я так рада, что оба моих наконец-то живут самостоятельно. А сколько точно вашим мальчикам сейчас?

— Почти два. А скажите…

— Надо замочить в холодной воде, — перебила она доктора.

— Как вы сказали?

— Это пятно, — показала она на его белый халат, на левом рукаве которого было темное пятно величиной с монетку.

— Ведь это кровь? Пятно можно вывести, замочив на часок в холодной воде, а потом стирать при шестидесяти градусах. Разве фрау Манхаут этого не знает?

Он, казалось, смутился и потер высохшее пятно.

— Или это чернила? — теперь она показывала на авторучку на письменном столе. — Тогда надо взять кислоту или лимонный сок.

— Я передам фрау Манхаут, — сказал доктор, пытаясь соскоблить пятно ногтем.

— Не надо, вы сделаете только хуже, — строго заметила Ирма.

Рефлекторным движением доктор отдернул руку, потом снова выпрямился и начал машинально листать ее историю болезни.

— Так что вас беспокоит сейчас?

Но не успела она ответить или хотя бы придумать, зачем пришла, как откуда-то сверху вновь раздались звуки, на этот раз ужасный топот. Казалось, кто-то кувырком летит вниз по лестнице. Ирма и доктор посмотрели на дверь, ведущую в коридор, и в следующую минуту она распахнулась. В дверном проеме появилась фрау Манхаут. Она остановилась, крепко схватившись за дверную ручку, кровь прилила к ее лицу, женщина хватала ртом воздух. Рот кривился в гримасе, а глаза за стеклами очков сверкали от ярости.

Ирма сжалась на своем стуле при виде высокой фигуры, которая большими шагами двинулась в ее сторону. Она уже подняла руки, чтобы защищаться, но оказалось, что фрау Манхаут метила совсем не в нее. Она обошла вокруг стола и вплотную приблизилась к доктору, который вцепился в подлокотники кресла, как будто желая отодвинуться, если она вдруг бросится на него. Резким движением фрау Манхаут подняла вверх руку, наклонилась вперед и поднесла свой угрожающий указательный палец прямо к его носу.

— Если вы еще раз, — выкрикнула она, — еще только один раз тронете детей хоть пальцем, я заявлю на вас в полицию! Запомните это хорошенько, герр доктор!

Затем она резко повернулась и промаршировала вон из комнаты. Ирма Нюссбаум закрыла рот рукой, а доктор Хоппе, казалось, нисколько не смутился. Он поднялся с места, не успела Шарлотта Манхаут сделать и трех шагов.

— Фрау Манхаут, что вы имеете в виду? Я не понимаю, что…

Женщина замедлила шаги и обернулась.

— Как вы смеете! — закричала она. — Как вы только смеете делать вид, что ничего не случилось?

— В самом деле, фрау Манхаут, я…

Ирма переводила взгляд с фрау Манхаут на доктора Хоппе и обратно.

Она не знала, то ли ей убежать, то ли вмешаться, то ли держаться в стороне, и в это время в дверном проеме вдруг появились все три сына доктора, каждый с полотенцем на плече.

Лысые. Это сразу бросилось ей в глаза. Головы мальчиков были совершенно голые. На них не было ни единого рыжего волоска, из-за чего их и так огромные черепа выглядели еще больше. Сквозь тонкую кожу просвечивала густая сеть голубых сосудов.

— Как будто три огромные, прозрачные электрические лампочки, — рассказывала она потом своему мужу, который напрасно надеялся выудить у нее побольше подробностей, потому что, еще до того как Ирма смогла рассмотреть лица мальчиков, Шарлотта Манхаут уже подошла к ним, чтобы мягко выставить в коридор.

— Пойдемте, вам надо еще в ванну, — сказала она и, не удостоив никого больше взглядом, вышла из кабинета.

Ирма слышала, как она сказала детям, что все будет хорошо, и после этого наступила тишина. Доктор Хоппе, сидящий напротив, наклонился вперед и сцепил пальцы.

— Так чем я могу вам помочь, фрау Нюссбаум?

Его лицо не выражало никаких эмоций, как будто ничего не случилось.

— Нет, я не хочу!

Михаил громко хлопнул дверью ванной и, сложив на груди руки, остался стоять в коридоре. Фрау Манхаут крикнула ему с другой стороны:

— Михаил, не упрямься и иди сюда!

Она опять открыла дверь и поднялась на лестничную площадку. Михаил стоял у лестницы, готовый бежать вниз, если она подойдет ближе.

Бывало и раньше, что у них завязывалась борьба, когда надо было купаться, но такого сопротивления они еще никогда не оказывали.

— Мы сами, — сказал Рафаил, вставший вместе с Гавриилом в дверях ванной; он засунул руки под мышки, чтобы показать, что сегодня сотрудничать не намерен. Гавриил кивнул и добавил:

— Раздеваться, мыться, вытираться. Сами все можем.

Михаил кивнул с лестницы:

— Все сами.

— Ну хорошо, хорошо, — сказала фрау Манхаут. — Пусть будет по-вашему. Но только сегодня. Давай, Михаил, проходи.

Михаил вошел в ванную, два его братика последовали за ним. Фрау Манхаут покачала головой. Уже некоторое время назад дети вступили в такую фазу развития, когда хотели все знать. Почему это? Почему то? Зачем? Каждый ответ вызывал новый вопрос. В то же время они хотели попробовать делать все сами, хотя еще не все умели. Собственно говоря, ей надо было быть с ними построже, но у нее не получалось. Ей было их жалко. Вот в чем все дело.

Войдя в ванную, она увидела, что никто из мальчиков еще не начал раздеваться.

— Ну, что еще? — спросила она.

— Сначала чистить зубы! — вдруг воскликнул Рафаил и побежал к умывальнику, братья бросились за ним по пятам.

Они взобрались на скамеечки, чтобы достать до крана. Рафаил раздал зубные щетки, которые были у них того же цвета, что и браслетики.

В зеркале фрау Манхаут видела их голые головы. Она вспомнила, как несправедливо обвинила их отца, когда вдруг увидела, что у них нет волос, на следующий день после того, как им исполнился год. Она подумала, что он обрил их наголо для какого-то исследования или просто по собственной прихоти. Но оказалось, что волосы сами выпали за одну ночь. В качестве доказательства доктор Хоппе показал ей волосы, которые он собрал с подушек и положил в три полиэтиленовых пакета. Мальчики тоже подтвердили его рассказ.

— Все будет хорошо, — сказал доктор и добавил, что это временное явление.

Но между тем прошел почти год, а волосы так и не вырастали, и доктор все надоедал детям всевозможными обследованиями, которые, как он надеялся, должны дать какой-нибудь результат. Это были и обычные тесты, когда он слушал сердце и дыхание, измерял давление или проверял их рефлексы, но иногда он проводил и другие исследования, при которых чем-то вроде напильника снимал частички кожи или вкалывал в их тонкие ручки толстые полые иглы, чтобы взять кровь. Обо всех этих неприятных вещах дети докладывали фрау Манхаут. Они деловым тоном рассказывали, что происходило, как будто смотрели на все со стороны, а не были объектом исследований. В этом отношении за прошедшие месяцы мальчики мало изменились. Они сами все еще не знали, как им реагировать на то, что происходит, или же — в этом фрау Манхаут была не уверена, — возможно, и знали, но не могли выразить свои чувства. Как бы то ни было, они были ужасно замкнутыми, кроме тех случаев, когда им не хотелось что-то делать, а это случалось все чаще. Тогда все трое вели себя чрезвычайно упрямо, и фрау Манхаут считала, что таким образом у них проявляется чувство страха.

Она снова посмотрела в зеркало на трех мальчиков и подумала, замечают ли они, что в отражениях их шрамы почему-то проступают резче, чем в действительности, и из-за этого их уродство еще больше бросается в глаза. Конечно, они должны были это видеть, когда смотрели друг на друга. С одной стороны, в этом было преимущество их схожести: глядя друг на друга, они могли видеть, какое впечатление производит их внешность на других людей. В то же время это было и огромным недостатком — потому что, когда один из братьев смотрел на другого, он сразу же видел, насколько тот некрасив. Обычные дети могут закрыть зеркала или отвернуться, когда не хотят иметь дело со своим отражением, но у близнецов не было такого выбора. Собственно говоря, фрау Манхаут даже не знала, осознавали ли мальчики, что выглядят иначе, потому что они редко видели других людей или других детей. Она никогда не говорила с ними об этом, а их отец — тем более.

И хотя за год братья сильно изменились, они все еще были поразительно похожи друг на друга. Все трое были одинаково маленькие и худенькие, а их головы были ненормально велики. У всех троих в одном и том же месте криво росли зубы, и шрам у них зарастал, одинаково деформируясь. В их кровеносных сосудах, которые просвечивали сквозь кожу на голове, не было ни изгиба, ни поворота, который отличался бы от другого — хоть на расстоянии, хоть вблизи; у всех троих была видна одна и та же большая артерия в форме серпа, идущая от правого уха вдоль затылка.

Когда фрау Манхаут только пришла работать к доктору, она была уверена, что быстро научится различать детей. Так было всегда, если у нее в классе учились близнецы. Но на этот раз ей пришлось признать, что доктор, с самого первого дня решительно уверявший, что это ей не удастся, был прав. То же самое было и сегодня.

— Готово!

Один из мальчиков положил зубную щетку на место и слез со скамейки. Он повернулся и показал зубы, приподняв верхнюю губу и выставив вперед нижнюю челюсть. Фрау Манхаут всегда старалась сначала незаметно взглянуть на браслетик ребенка, чтобы определить, какого он цвета. С сегодняшнего утра ей надо было быть особенно бдительной, потому что мальчики поменялись именами, как часто делают близнецы. Они и раньше пробовали это делать, но по разноцветным браслетикам она всегда понимала, кто находится перед ней. А сегодня им наконец удалось открыть застежку. Рафаил отдал браслет Гавриилу, Гавриил отдал браслет Михаилу, а Рафаил надел браслет Михаила. Но надолго их не хватило. Не то, чтобы она сама это увидела, но когда она спросила что-то у Рафаила, взглянув на его браслет и назвав его Михаилом, Михаил немедленно ответил:

— Он — Рафаил, а я — Михаил.

Другие дети закричали бы «Попалась!» и расхохотались, но мальчики лишь кивнули, как будто бы говоря: «А я об этом знал». Тем не менее фрау Манхаут заметила, что им хотелось, чтобы она чаще ошибалась в их именах, и в то утро она сделала так намеренно несколько раз.

Когда она собиралась уходить домой в половине двенадцатого, малыши приложили пальцы к губам и зашептали, чтобы она ничего не говорила их отцу. Это навело ее на мысль, что она еще не спрашивала, как он относится к тому, что они меняются браслетами.

— Так хорофо? — спросил Михаил, стараясь не двигать губами.

Она мельком взглянула на его рот.

— Молодец, Михаил. Осталось только немножко зубной пасты в уголках рта.

Рафаил и Гавриил тоже слезли со своих скамеечек и показали зубы. Фрау Манхаут удовлетворенно кивнула.

— Вот видите, мы можем сами, — сказал Гавриил.

— Еще немножко, и я буду вам не нужна, — подмигнула фрау Манхаут. — А теперь раздевайтесь. Я набираю ванну.

Она подошла к ванне и открыла кран. Прошло немного времени, пока вода достигла нужной температуры, и когда Шарлотта снова обернулась, то увидела, что только Михаилу удалось снять свитер. Гавриил едва вытащил одну руку из рукава, а у Рафаила никак не получалось стащить свитер через голову, он шарил пальцами по спине, выставив вперед локти. И в этот момент фрау Манхаут увидела в зеркале то, чего раньше не замечала.

— Что это у тебя там? — спросила она и показала на отражение голой спины Рафаила.

— Это отец сделал, — сразу ответил он.

Она подошла к ребенку и сняла с него свитер. Между лопаток оказался кусочек белого бинта размером с почтовую марку, прилепленный к коже пластырем.

— Нельзя было трогать, — добавил Рафаил.

— Что? — спросила она. Ее охватил ужас.

— Наши браслетики…

Она стала отдирать лейкопластырь. Руки дрожали. Женщина чувствовала, как ее охватывает ярость, хотя еще не знала, что именно случилось. Она осторожно сняла бинт. Кожа под ним оказалась красной и воспаленной, но на ней очень четко проступали три черных пятна, каждое величиной с монету.

— Боже мой, что же это… — проговорила фрау Манхаут, и ее пронзила страшная мысль.

Она стала тереть пятна, но они не исчезали. Она послюнявила палец и попробовала потереть еще, но и это не помогло. Тогда она посмотрела на Гавриила и Михаила: они стояли, глядя в одну точку перед собой. В надежде, что ошиблась, фрау Манхаут подошла к Михаилу, который прислонился голой спиной к стене, и, взяв его за плечи, повернула к себе. У него на спине оказался такой же белый бинт. Она осторожно отклеила его и убедилась в том, что уже подозревала: на этой спине тоже были черные пятна, но у него их было два. На мгновенье фрау Манхаут застыла, потрясенная. Этого не может быть, подумала она, но в то же время она знала, что это правда. Она знала, что он, доктор Хоппе, был способен на это. Шарлотта повернулась к Гавриилу и, хотя уже не было необходимости осматривать его, чтобы получить полную уверенность, решила сделать то же самое, пусть только для того, чтобы потешить свою ярость. Бинт был снят, и под ним она обнаружила одно чернильное пятно, навсегда въевшееся в кожу мальчика.

— Побудьте здесь, — сказала фрау Манхаут братьям и выбежала из ванной.

После вспышки гнева фрау Манхаут Вольфхайм надолго оказался во власти эпидемии слухов. Первой носительницей этого вируса была Ирма Нюссбаум, и через нее он стал распространяться с бешеной скоростью, переходя из уст в уста, а самой легкой его добычей становились, разумеется, женщины. В приемной доктора Хоппе уже много недель было более оживленно, чем раньше, и, хотя каждая пациентка уверяла, что у нее шум в ушах, головная боль, колики в боку или головокружение, было ясно, что в действительности они все страдают от одной и той же трудноизлечимой болезни. У каждой было свое объяснение выходке Шарлотты Манхаут, и они высказывали свое мнение в приемной доктора как можно громче, в надежде, что их слова донесутся как до его кабинета, так и до кухни. Поразительно, что никто не высказывался дурно о докторе. Одетта Сюрмонт предполагала, что бывшая учительница, выйдя на пенсию, впала в тяжелую депрессию, Каат Блум с Кирхштрассе уверяла, что Шарлотта Манхаут сама жестоко обращалась с детьми, а Розетта Байер говорила, что это, должно быть, ревность, и добавляла, что доктор Хоппе должен смотреть в оба, чтобы его няня не сбежала с его сыновьями. Они сходились лишь в одном: доктор Хоппе должен уволить Шарлотту Манхаут, и чем раньше, тем лучше.

В кафе «Терминус», где каждый вечер рекой лилась «живая вода», подпитывающая разговоры, Рене Морне подстрекал своих клиентов заключать пари, как долго еще фрау Манхаут останется работать у доктора. И каждый раз в тот день, на который ставил кто-нибудь из постоянных клиентов, проигравший, к бурной радости присутствующих, стучал в окно и грозил кулаком в воздухе, когда фрау Манхаут покидала дом доктора и шла домой через площадь. Пастор Кайзергрубер в этом деле держался в стороне, но сам факт его молчания указывал, по мнению Якоба Вайнштейна, на то, что его босс был согласен с поведением своих прихожан и конечно же не забыл чудодейственного средства, с помощью которого доктор Хоппе избавил его от боли в желудке.

Но фрау Манхаут все еще не была уволена, и некоторые женщины с нарастающим разочарованием должны были констатировать, что с течением времени ее голос в доме доктора звучал все более настойчиво, как будто она делала это специально.

Помимо разговоров о Шарлотте Манхаут, много толковали и о детях доктора. Все интересовались тем, что с ними происходило, и строили самые разные предположения. Леон Хёйсманс по-прежнему настаивал, что это был элефантизм, и подкреплял свое мнение медицинскими книгами, в которых были фотографии людей с обезображенными лицами и бросающимися в глаза большими лысыми головами. Появились уже и такие, кто первым стал упоминать страшную болезнь, но и они осмеливались назвать только ее первую букву: заглавную букву «Р».

Доктор Хоппе между тем продолжал настаивать, что все не так уж плохо, и даже намекал, что вирус гриппа, который почти каждую зиму бушевал в округе, был гораздо опаснее, чем болезнь его детей.

 

Глава 7

За четыре месяца фрау Манхаут почти ни словом не обмолвилась с доктором Хоппе. Несколько раз она собиралась поговорить с ним о татуировках мальчиков, но из-за того, что он, за исключением рутинных медицинских осмотров, оставил их в покое, так и не возвратилась к этому. Ей даже показалось, что здоровье мальчиков стало лучше, и это заставило ее задуматься, не проверял ли доктор на них все это время новые методы и лекарства. Мальчики, конечно, часто уставали и спали гораздо больше, чем другие дети в этом возрасте, но когда наконец просыпались, то словно старались взять от жизни как можно больше, будто раньше все время были чем-то одурманены. Они стали гораздо любопытней и интересовались, прежде всего, тем, что же происходит вокруг, и особенно за стенами дома, в котором они, так или иначе, были в заключении. Но фрау Манхаут нарочно ограничивалась поверхностными ответами, чтобы не слишком разжигать их желания.

— А что там? — спрашивали они уже несколько раз, показывая на дома на той стороне улицы.

— Другие дома, — отвечала она.

— А куда едут эти машины? — интересовались они, когда пробка за окнами снова ползла к пересечению трех границ.

— На гору.

— А где находится Голландия?

— За горой.

— А когда мы туда пойдем?

— Когда-нибудь.

Их перспективы оставались ограниченными как в прямом, так и в переносном смысле и простирались не дальше, чем вид из окна: церковь, улица, дома, несколько деревьев, машины и люди. Фрау Манхаут очень хотела как-нибудь вывести их на прогулку, пусть даже на другую сторону улицы или до деревенской площади. Это было бы началом. Поэтому она в ожидании скорой весны хотела заговорить с доктором о том, что не видит для прогулок никаких препятствий сейчас, когда здоровье детей явно пошло на поправку. После формальностей это стало первым, о чем она спросила после своего возвращения.

— Я хочу повести Михаила, Гавриила и Рафаила на прогулку, — сказала она.

— Зачем?

— Они еще никогда не были на улице. Меньше чем через полгода им исполнится три, а они еще ничего не видели в этом мире.

— Со мной в этом возрасте было то же самое.

Его ответ поразил фрау Манхаут. Как будто он собирался повторить свое детство в своих сыновьях. Как будто им не позволялось то, чего был лишен он сам. Если это было единственной причиной, по которой детям нельзя выходить из дома, ей нужно отговорить его от этой безумной идеи. В то же время Шарлотта задумалась, как могло получиться так, что в детстве доктор не выходил на улицу. И почти в то же мгновение, взглянув мельком на его лицо и, само собой, на шрам, она догадалась о причине, которой сама же и испугалась. Но не стала прогонять эту мысль. Ей надо было убедиться, права ли она.

— Может, вы боитесь, что их кто-нибудь увидит? Вы стыдитесь своих собственных детей? Это так? Им поэтому нельзя выходить?

Реакция доктора была почти незаметной. На мгновение его лицо исказилось, как будто на зуб попало что-то твердое. Но для нее этого было достаточно, чтобы понять, что она задела больное место.

— Вы так думаете? Это то, о чем вы подумали?

— Не только я, — сказала она наугад. — Все так думают.

Доктор на некоторое время замолчал, чтобы обдумать ее слова.

— Я не стыжусь их, — ответил он. — Как вам пришло в голову? Почему бы мне их стыдиться?

«Из-за того, как они выглядят. Из-за того, как они выглядят», — вертелось у нее на языке. Но она сказала:

— Тогда ведь незачем держать их взаперти.

— Я не хочу, чтобы с ними что-нибудь случилось. Нельзя, чтобы с ними что-то случилось.

Гиперопека. В этом все дело? Он поэтому так строг? Фрау Манхаут часто приходилось иметь дело с такими родителями, которые, например, жили за углом от школы, но все равно привозили своего ребенка на машине и высаживали у самых школьных ворот, или боялись отпустить сына в школьную поездку, или давали дочери с собой записку, где было сказано, что ей можно, а чего нельзя делать на перемене. Но таких родителей, которые все время удерживали бы детей дома, она не встречала. Хотя, может, доктор так боялся за них, потому что потерял жену.

Шарлотта не стала спрашивать. В тот момент это было бы неуместно. Она только сказала:

— Если бы вы разрешили им сейчас выйти в сад… Там ведь с ними ничего не может случиться. И я буду очень внимательно следить за мальчиками. Я не отойду от них ни на минуту.

«Шаг за шагом», — думала она.

— Только если погода будет хорошая, — пробормотал доктор, возможно из-за того, что не хотел сдаваться сразу.

Но для нее это уже была маленькая победа.

Как пламя гаснет без кислорода, так угасла и эпидемия слухов, захватившая деревню на несколько недель. Было еще несколько матерей, которые пытались поддержать костер сплетен, но и они лишились дара речи, когда весной 1987 года тройняшки доктора появились в саду. Это обнаружил Фредди Махон, который выгуливал на деревенской площади свою собаку и вдруг услышал детские голоса, доносившиеся со стороны высокой изгороди из боярышника вокруг докторского сада. Он подобрался ближе и стал прогуливаться вдоль изгороди, пока не нашел в ней проплешину, тогда Фредди заглянул в сад. В качестве доказательства Фредди потом демонстрировал в кафе «Терминус» царапины на ладонях от острых шипов боярышника. Он рассказал, что трое мальчиков сидели за маленьким столом в тени старого ореха. Шарлотта Манхаут была с ними и чистила картошку. Братья играли с карточками, которые лежали перевернутыми на столе, и по очереди открывали по две картинки, чтобы найти одинаковые.

— Мемори! — закричал Рене Морне, как будто участвовал в викторине. — Это такая игра для памяти!

— А ты видел, какие они лысые? — поинтересовался Жак Мейкерс.

Фредди покачал головой и сказал, что все трое были в панамках, надвинутых по самые уши, закрывающих от солнца их лица.

— А то черепушки, конечно, сразу сгорят, — заметил Мейкерс, потирая лысеющую голову. — Солнце в это время года обманчиво. Ну а в остальном? Видел еще что-нибудь?

Фредди рассказал, что особенно ему бросилась в глаза белая кожа детей. Все трое были в футболках и брючках до колен, и их голые ручки и ножки были цвета белой пудры. Как будто фрау Манхаут предварительно их ею обсыпала.

— Но выглядели они бодро? — спросил хозяин кафе. — Они не были в инвалидных колясках или еще чего?

— Понятия не имею, — отрезал Фредди. — Больше я ничего не разглядел, потому что Макс вдруг разлаялся.

— Да уж, он, конечно, тоже глазам своим не поверил. Но я, по крайней мере, точно знаю, чем займусь завтра. Погоду обещали хорошую, значит, они, скорей всего, снова выйдут в сад. Ну, вперед, давайте выпьем за здоровье сыновей доктора. Я угощаю!

Рассказ Фредди Махона заставил многих жителей деревни в течение последующих недель совершать прогулки с замедлением темпа у дома номер один по Наполеонштрассе. И многие из таких вылазок заканчивались успешно, в хорошую погоду в саду можно было увидеть фрау Манхаут с детьми. Один раз они снова играли с карточками, на другой день она читала им книжку, а потом несколько дней подряд они все вместе собирали пазл, в котором, по словам Марии Морне, было гораздо больше кусочков, чем положено детям в их возрасте.

И в самом доме доктора детей стали видеть чаще. Многие пациенты замечали, что они подглядывали за дверью и, хихикая, убегали, если кто-то пытался подойти к ним слишком близко. Розетта Байер видела как-то вечером, как они шаг за шагом спускались по лестнице вслед за фрау Манхаут. Мальчики смущенно потупили глаза, когда проходили мимо нее по коридору на кухню. Фрау Манхаут едва ей кивнула, но Розетта, в любом случае, увидела их лысые головы. Кроме того, она обратила внимание на темные круги у них под глазами. Чуть позже она как бы невзначай поинтересовалась у доктора, как их здоровье.

— Плохо спят уже несколько ночей, фрау Байер. Думаю, им досаждают комары, — ответил он и больше не возвращался к этой теме.

— Ему просто страшно посмотреть правде в глаза, — объяснила Розетте Ирма Нюссбаум. — Сначала судьба отняла у него жену, а теперь выясняется, что его дети страдают от какой-то странной болезни. Мужчины не умеют справляться с горем. Они обходят его за километр. Гораздо проще делать вид, что ничего не случилось.

Юлиус Розенбоом тоже встретился с детьми в доме, более того, они даже обменялись парой слов.

— Я с ними говорил! Я с ними говорил! — уже издалека кричал он на следующее утро своим друзьям.

Они стояли на деревенской площади и ждали школьного автобуса до Хергенрата.

— С кем? — спросил Длинный Мейкерс, он как раз толкал Роберта Шевалье, а тот подмигивал Грейт Прик из пятого класса.

— С детьми доктора, конечно!

— Что ты сказал? — переспросил Сеппе, сын булочника, который только подошел к ним.

— Я говорил с братьями Хоппе! Вчера вечером!

— Рассказывай! Рассказывай! — поторопил его Сеппе.

— Я сидел один в приемной, и тут открылась дверь, — начал Юлиус, предварительно бросив взгляд на дом доктора. — Я решил, что это нудная фрау Нюссбаум, и поэтому стал смотреть в книжку. Сначала было тихо, а потом кто-то заговорил шепотом. Я поднял голову, а это они. Прямо перед моим носом! Все трое! Это точно были сыновья доктора, больше некому. У всех троих лысая голова, а череп прямо размером с футбольный мяч, и шрамы на лице, вот тут, — и он провел указательным пальцем от уголка рта до носа.

— А какого они роста? — спросил Длинный Мейкерс.

— Да на голову ниже вон тех двоих, — Юлиус показал на малышей Мишеля и Марселя Морне, которые ждали чуть поодаль, стоя с мамой за руку.

И добавил шепотом:

— Только вовсе не такие толстые. Даже очень худенькие.

— А потом? Что было потом? — спросил Сеппе.

— Один из них спросил, как меня зовут.

— Ты же себя не выдал?

— Конечно, я сказал. Я вообще обалдел. А ты сам бы что сделал?

— Они говорили на немецком? — спросил Роберт Шевалье.

— На чистом немецком.

— А какие у них голоса?

— Трудно было их понимать. Как будто рты у них не совсем открываются.

— А они и не открываются, — добавил Длинный Мейкерс. — Это из-за шрама. Сплошные рубцы.

— Выглядит это точно не слишком приятно, тут ты прав.

— А потом?

— Тот же самый спросил, что я делаю, и я сказал, что учу уроки к школе. Тогда он спросил, а где эта школа. Я сказал, что в Хергенрате. Он спросил, а где находится Хергенрат. Где-то там, сказал я и показал рукой наугад. Тут его брат спросил, а далеко это где-то там. Я сказал, минут двадцать на автобусе. Да, далеко, сказал он тогда.

— Непохоже, что они очень умные, — заметил Длинный Мейкерс.

— Нет, да они на умных и не похожи.

— А что потом, Юлиус? — снова спросил Сеппе, сын булочника.

— Больше ничего, потому что в дверях вдруг появилась фрау Манхаут. Она очень рассердилась и сказала, что им нельзя заходить в приемную. И они все трое тут же умчались, но сперва…

— Сперва что? — спросил Роберт Шевалье.

— Прямо перед тем как уйти, один из них протянул руку и потрогал мою верхнюю губу. Честно! Как будто хотел проверить, настоящая она или нет. Я так и замер!

— Как же это он не испугался? — возмутился Роберт.

Он сердито глянул в сторону докторского дома и тут же крикнул:

— Ух ты!

Не отводя взгляд, он дернул за рукав Длинного Мейкерса и показал на дом:

— Они там! За окном на втором этаже!

Все остальные повернулись в ту же сторону и увидели за стеклом три лысые головы. Малыши, похоже, следили за ними и тут же исчезли, как только Сеппе погрозил в воздухе кулаком. Через пару минут, правда, головы снова одновременно появились в окне, будто все они росли на одном туловище.

 

Глава 8

Возможно, это был чересчур смелый шаг, но все же фрау Манхаут настоятельно пыталась уговорить доктора Хоппе отдать сыновей после летних каникул 1987 года в школу — в сентябре им исполнялось три. Доктор оборонялся аргументами, которые ей, один за другим, удалось опровергнуть.

— Они еще маленькие, — заявил он.

Она ответила, что в Бельгии минимальным возрастом для подготовительного класса считается два с половиной года. То есть ничего страшного в этом не было.

Тогда он сказал, что они еще не готовы к школе. На это она заметила, что его сыновья уже давно к ней готовы и что она никогда не видела настолько развитых детей в таком возрасте.

— Их здоровье не позволяет. Они быстро устают.

Она парировала тем, что мальчики вначале могут ходить и на неполный день. Это было совершенно нормально. Тогда доктор добавил, что в школе его дети будут подвержены инфекциям, а она смело возразила, что в доме этот риск так же велик. Ему нечего было ответить. Но разрешения он не дал.

Когда на следующий день она снова завела этот разговор, то подчеркнула необходимость контакта с ровесниками, что было необходимо для развития их социальных навыков.

— Они сами есть друг у друга, — ответил он и продолжил: — Когда мне было столько же лет, у меня тоже не было контактов с детьми моего возраста.

Получалось, он снова сравнивал своих сыновей с собой. Ему, судя по всему, хотелось, чтобы все трое стали похожими на него. Шарлотта так и спросила:

— А собственно, кем вы хотите, чтобы они стали?

Он ответил честно, и это удивило ее еще больше, чем сам ответ.

— Они должны продолжить мой труд. Расширить его.

Как она и ожидала. В этом смысле он не был исключением. Многие родители требуют от детей того, чего не смогли добиться они сами.

— Тогда вы тем более должны как можно раньше отдать их в школу, — попыталась она спровоцировать доктора.

Но он оставался твердым.

— Когда им будет шесть, фрау Манхаут. Когда будет пора идти в начальную школу. Не раньше.

В ожидании момента, когда он сам осознает, что его сыновья готовы к школе, она начала понемногу учить малышей разным вещам, сначала в форме игры. Их успехи ошеломили ее. Оказалось, мальчики еще умней, чем она ожидала. Меньше чем за четыре недели, в течение которых она занималась с ними по два часа в день, так как остальное время уходило на домашнее хозяйство, Михаил, Гавриил и Рафаил научились читать уже довольно много слов. Вначале она не собиралась учить их чтению, но когда однажды показала им, как буквы складываются в слова, мальчики сами отправились на поиски слов, которые пытались прочесть: в газетах, журналах и книгах, на плакатах и в брошюрах, на пакетах с хлебом, консервных банках, картонных коробках, в общем, на всем, где были буквы. Это подвинуло ее к тому, чтобы принести из своей старой школы несколько простых букварей, которые она сама когда-то использовала в классе. Всего за несколько раз тройняшки буквально разобрали всю азбуку по буковкам. Они на самом деле играли с буквами, как другие дети их возраста играют с кубиками или машинками.

То же самое было и со счетом. После того как она выучила с ними цифры от одного до десяти, мальчики с той же жадностью, с которой они искали слова, принялись все кругом пересчитывать. Они считали яблоки в корзине с фруктами, яйца в холодильнике, пуговки на своих рубашках, книжки в шкафу. Очень скоро они выучили, какие цифры идут после десяти и дальше, и дальше, так что уже смогли считать до ста.

Доктор Хоппе не мог не заметить эти успехи, но, тем не менее, прошло почти два с лишним месяца, пока он не начал разговор. Все это время фрау Манхаут думала, что он сердится на нее, потому что считает, что тем самым она хочет доказать, как срочно Михаилу, Гавриилу и Рафаилу надо в школу. Так что его замечание стало для нее сюрпризом. Сначала она подумала, что он имеет в виду домашнее хозяйство.

— Вы хорошо работаете, фрау Манхаут, — сказал доктор.

Шарлотта стояла в коридоре и уже собиралась домой.

— Спасибо, — только и смогла ответить она.

— Вы развили в детях больше, чем я мог ожидать. Чем я когда-либо мог надеяться.

— Это их собственные заслуги. Они стимулируют друг друга. Для них это игра.

Она чуть не добавила, что они играют в эту игру, чтобы скрасить свое тоскливое существование.

— Вас украшает ваша скромность, — улыбнулся он.

— Будь они в школе у другой учительницы, они бы тоже всему этому научились. И так же быстро.

— Не в подготовительном классе. Там они бы только теряли время.

Это замечание неприятно задело ее. Она вдруг поняла, что, поддерживая ее, доктор нашел новую причину, чтобы не пускать детей в школу. Но в ту же минуту ей в голову пришло решение.

— Я могу узнать, разрешат ли им начать заниматься в старшем классе. У нас однажды была такая ученица.

Ей вспомнилась Валери Тевенет из Ля Шапели. Эта девочка проучилась у нее в первом классе третий триместр и так быстро продвинулась вперед, что ее перевели на второй триместр во второй класс. Третий класс она в результате перескочила. Когда ей было десять, ее перевели в интернат в Льеже, где она начала проходить общеобразовательную программу. С тех пор фрау Манхаут ничего больше о ней не слышала.

Сыновья доктора еще больше опережали свой возраст. Они могли попасть в третий класс к шестилеткам. Она не знала, возможно ли это и делают ли подобные исключения, но не подала вида, что сомневается.

Тем не менее он покачал головой:

— Это можно сделать и позже.

Потом выдержал паузу, сделал глубокий вдох и сказал:

— Я хочу, чтобы вы продолжили давать им уроки.

Его просьба застала ее врасплох, и она не сразу нашлась, как отреагировать. С одной стороны, это ей польстило, с другой стороны, она почувствовала, что доктор манипулирует ею. Он навязывал свою волю.

— В этом случае вы, разумеется, получите прибавку, — добавил он, тем самым подчеркнув, что задуманный им сценарий должен быть принят любой ценой.

— А если я не соглашусь?

Ей было любопытно, станет ли он искать кого-то другого.

— Я пока не знаю. Я хочу, чтобы это делали вы.

Шарлотта и сама не знала и боялась сказать что-то не то.

— Вы застали меня врасплох, герр доктор. Мне нужно время, — сказала она. — Я хочу подумать над этим.

— Завтра я хочу знать о вашем решении. Это в интересах детей, фрау Манхаут. И остальных. Всех остальных.

Она не поняла.

— Что вы имеете в виду? Кого остальных?

— Людей.

Она вопросительно посмотрела на него, но, как и обычно во время разговора, он смотрел в пол. «Не думать об этом, — велела она себе. — Он просто добивается своего. Дети — вот что важнее всего. Их интересы. В этом он прав».

Она выставила свои требования. Если он хотел заполучить ее в качестве учительницы, он мог это сделать. Но на ее условиях.

Во-первых, фрау Манхаут настояла на том, чтобы в одной из пустующих комнат на втором этаже был оборудован школьный класс, тогда у мальчиков будет ощущение, что они на самом деле ходят на уроки, а потом возвращаются домой. То, что у нее в этом случае будет больше самостоятельности и, в первую очередь, личной свободы, безусловно, тоже сыграло роль, но она намеренно умолчала об этом. А кроме того, Шарлотта попросила больше рабочих часов, потому что за четыре часа в день невозможно совместить домашнее хозяйство с учебными занятиями. Она, однако, добавила, что не требует за это никакой надбавки, как предлагал доктор, так как боялась, что он может не согласиться. Потом ей пришлось пожалеть об этом, потому что он согласился немедленно, даже не уточнив, сколько именно дополнительных часов в день ей понадобится.

Они тогда решили, что каждый рабочий день фрау Манхаут будет приходить с половины девятого до половины двенадцатого утром и с половины пятого до восьми вечером, то есть будет оставаться на два часа больше, чем до этого. Каким образом она будет распределять эти часы, она могла решать сама. Также они с доктором договорились, что уроки она будет давать через неделю попеременно, на французском и немецком.

— Если потом они еще освоят английский, то смогут общаться с половиной земного шара.

Она хотела сказать, что общение подразумевает не только знание языка, но не стала с ним спорить.

В конце их разговора он тоже выставил свое требование. Для нее это оказалось полной неожиданностью.

— Вы собираетесь рассказывать им об Иисусе?

— Простите, что вы сказали?

— Об Иисусе. Из Нового Завета.

— Об Иисусе, — повторила она, нахмурив брови.

— Об Иисусе, не о Боге, — подчеркнул он. — Только об Иисусе.

— Только об Иисусе?

— Да, только из Нового Завета, и не из Старого Завета.

Она не поверила своим ушам. Во-первых, она совершенно не ожидала, что он окажется верующим, а во-вторых, не представляла себе, как можно рассказывать об Иисусе, не упоминая Бога Отца?

Фрау Манхаут еще раз подчеркнуто переспросила:

— То есть об Иисусе, но не о Господе?

— Да.

— Но это невозможно.

— Ничего невозможного не бывает, фрау Манхаут. Это может быть сложно, но невозможно — нет.

Она решила не вступать в дискуссию. Главное, что она могла преподавать Михаилу, Гавриилу и Рафаилу основы религии, пусть даже с ограничениями.

Правда, она добавила:

— Я не знала, что вы верующий. Вы ведь никогда не ходите в церковь.

Доктор ответил:

— Церковь — это дом Бога. Мне там искать нечего.

— А Богу, видимо, здесь, — сказала она, пытаясь пошутить, чтобы показать доктору, какую бессмыслицу он говорит.

Но он оставался серьезным.

— Бог повсюду, — сказал он. — На небесах. На земле и повсюду.

Он цитировал катехизис, ответ на вопрос: «Где есть Царство Божие?» Она ребенком тоже должна была учить катехизис наизусть и потом помнила его всю жизнь.

— Где вы ходили в школу? — спросила Шарлотта не только из любопытства, но и потому, что хотела переменить тему. У нее не было желания дискутировать с ним о вере, так как и самые простые беседы с ним давались с трудом. Он немного подумал и ответил:

— В Эйпене.

— В христианском братстве?

Он кивнул.

— В интернате?

Он снова кивнул.

Она знала эту школу, по крайней мере, ее репутацию. Ученики строго воспитывались там в католическом духе, и в случае с доктором этот метод оставил свои явные следы. Фрау Манхаут захотелось узнать, как ему понравилось там учиться.

— И как вы…

— У меня очень много работы, фрау Манхаут. В другой раз.

— В другой раз, — повторила она разочарованно.

На какое-то мгновение ей показалось, что она сумела пробить трещину в стене, которой отгородился от мира доктор, но она снова ошиблась.

Флоренту Кёйнингу понадобилось три дня, чтобы привести в порядок комнату, которая должна была стать учебным классом. Он покрасил потолок и стены, надраил и натер воском старый паркетный пол, смазал ржавые шарниры в оконных рамах и повесил на стену большую черную доску, которую доктор Хоппе заказал вместе с тремя деревянными партами и кафедрой для учительницы. Все это время он ни разу не видел детей и уже почти потерял надежду, когда они вдруг пришли в класс, видимо привлеченные его нарочито громким криком:

— У меня все готово! Вот обрадуются сыновья герра доктора!

Не глядя в его сторону, мальчики подошли прямиком к трем партам. Каждый сел за свою парту, хотя они запросто уместились бы и втроем за одной, такими маленькими и худенькими они были. Дети не доставали ногами до пола, и поэтому их коротенькие ножки смешно болтались под столами туда-сюда. Они осторожно трогали пальцами деревянные крышки столов, пока Флорент, от изумления забыв даже моргать, не отрывал взгляда от их лысых макушек. Темно-синие вены, различимые под тонкой кожей, напоминали ему прожилки в некоторых сортах мрамора.

Изучив столешницы, мальчики переключили свое внимание на крючки для сумок, потом на полку, куда можно было убрать тетрадки и книжки, а затем они стали разглядывать необычный желобок, который шел с краю по всей длине парты.

— Это чтобы класть карандаши и ручки, — подсказал Флорент.

Услышав его голос, все трое мальчиков на минуту подняли на него взгляд. Плотника не на шутку напугало увиденное. С того времени, когда он в прошлый раз работал у доктора, теми же остались только шрамы над верхней губой и плоские носы. Конечно, прошло уже почти два года, но даже за такое время они вряд ли могли бы так измениться. Казалось, что они намного, очень намного старше своих лет. Это впечатление создавали не только их лысые головы, но и огромные темные круги под глазами, из-за которых их лица выглядели словно высохшими. Кроме того, у них вовсе не было бровей. Словно все трое носили маски с вырезанными круглыми дырками для глаз. Из-за этого их головы как будто не соответствовали телам.

Несмотря на такие перемены, мальчики все еще были совершенно одинаковыми, так что даже Флорент с его наметанным взглядом не смог найти никаких отличий. Все трое посмотрели на него так, будто не поняли, о чем он им сказал, и тогда он подошел поближе, взял карандаш, который всегда носил за левым ухом, и положил его в желобок средней парты.

— Смотрите, вот для чего это, — сказал он.

Мальчик за партой нахмурился.

— Мы и сами знаем, — сказал он немного сердито. — Вы что, думаете, мы глупые?

Флорент снова испугался, на этот раз от звука голоса этого ребенка. Он был очень похож на голос доктора, только звучал высоко и неприятно, будто кто-то царапал ногтем по школьной доске.

— Мы уже умеем читать и писать, — сказал другой мальчик.

Он сполз со скамейки и подошел к доске.

— Там в коробочке лежит мел, — неловко подсказал Флорент.

Мальчик достал из коробочки голубой мелок и начал писать. На затылке у него от одного до другого уха, словно шнурок для очков, надулась синяя вена. Двое его братьев тоже заторопились к доске и встали с мелками в руках рядом с ним. У них на затылках оказались такие же вены. Флоренту бросилось в глаза, что все трое были левшами и до сих пор носили на запястьях цветные браслеты.

— Вы уже наверху? — вдруг раздался голос Шарлотты Манхаут.

Дети не отреагировали.

— Да, они здесь! — крикнул Флорент.

— Я так и подумала, — сказала она, и по лестнице застучали шаги.

Через несколько мгновений в дверях появилась ее статная фигура. Под мышкой с одной стороны фрау Манхаут держала картонную коробку, а другой рукой прижимала к себе длинный свернутый рулон.

— Здравствуй, Флорент, — сказала она. — Хорошо, что ты еще здесь. Не мог бы ты помочь мне повесить это?

Женщина кивнула головой на рулон.

Плотник закивал и заторопился к двери. Он взял рулон у нее из рук, поднял вверх большой палец, махнул им в сторону детей и сказал шепотом:

— Они уже умеют читать и писать.

— И считать, — быстро сказала она. — Так что будь повнимательней, когда будешь выписывать счет.

Флорент даже смутился.

— Шутка, — сказала она и похлопала его по плечу.

— А что там? — закричал один из мальчиков.

Он обернулся и показал мелком на свернутый рулон. Его синие глаза навыкате казались стеклянными шариками, готовыми вот-вот выпасть из глазниц. Флорент отвернулся, чтобы не подумали, будто он бесцеремонно разглядывает детей.

— Карта Европы, — сказала фрау Манхаут.

— Карта Европы? — переспросил Флорент.

— Это была единственная карта, которую мне согласились отдать в школе, — призналась Шарлотта и тут же обратилась к детям чуть громче: — Но это очень хорошо, потому что мальчики хотят стать кругосветными путешественниками, правда, мальчики?

— Да, и мы поедем очень-очень далеко, — сказал Гавриил.

— Тогда я поскорее повешу эту карту, чтобы вы могли немедленно отправиться в путь, — заметил Флорент, подыскивая подходящее место на стене. — Где вам будет удобнее, фрау Манхаут? У окна?

— Да, там будет хорошо.

— Вы будете давать им уроки?

— Так захотел доктор. В подготовительной группе они бы просто теряли время.

— Тут он прав. Раз уж они такие смышленые, то там бы скорее разучились, чем научились бы новому. Вот здесь?

Он показал дрелью точку на стене. Фрау Манхаут кивнула.

Уголком глаза он следил за сыновьями доктора, которых даже не испугал визг дрели. У Флорента были двоякие чувства. С одной стороны, внешность мальчиков его ужасала, но с другой стороны, он был очень рад, что увиделся с ними. В кафе «Терминус» от него теперь точно не отстанут. Ему хотелось рассказать побольше, и он старался не упустить шанс.

— Фрау Манхаут, — позвал он тихонько и продолжил совсем шепотом: — Может, с ними что-то не так? Я имею в виду, со здоровьем. Они такие… такие… другие.

Фрау Манхаут глубоко вдохнула и сдержанно кивнула головой.

— Доктор говорит, что-то не в порядке с их хромосомами.

— С хромосомами?

— Я тоже не совсем поняла. Это связано с наследственностью. Хромосомы есть в каждой клетке человеческого тела, их двадцать три пары, если быть совсем точными, и когда клетка делится, то хромосомы тоже делятся, чтобы дать информацию и новой клетке.

— Что-то я уже запутался, фрау Манхаут. Для меня это все будто по-латыни. — Он снова перешел на шепот: — Но разве герр доктор ничего не может сделать?

— Он говорит, что работает над этим. Все будет хорошо.

— Вы меня успокоили, — сказал Флорент и действительно с облегчением вздохнул.

Он повесил на крючок карту и хотел задать фрау Манхаут новый вопрос, но она громко позвала детей:

— Посмотрите-ка, это карта Европы!

Все трое подняли глаза и стали рассматривать карту, на которой каждая страна имела свой цвет, а крупные города обозначались большими красными точками.

— Вот здесь живем мы с вами, — сказала она, постучав ногтем по месту, где встречались Германия, Бельгия и Голландия.

— Граница трех стран! — радостно воскликнул Флорент, как будто угадал правильный ответ на сложный вопрос.

Он взглянул на часы. «Терминус» вот-вот откроется.

— Мне пора идти, фрау Манхаут. Нужно еще успеть до закрытия в магазин к Марте. Ей там тоже надо что-то подремонтировать.

— Ой, подожди, пожалуйста, мне нужно повесить еще кое-что. Одну минутку.

Она подошла к картонной коробке, которую поставила рядом с учительским местом. Открыла крышку, порылась внутри и достала распятие.

— Что это? — спросил один из мальчиков.

— Это Иисус, — сказала она.

— Сын плотника, — добавил Флорент, подмигнул и поднял вверх молоток, который достал из ящика с инструментами.

— А почему он висит на кресте? — спросил мальчик.

— Это я расскажу вам в следующий раз, — ответила фрау Манхаут. — Господин Флорент очень торопится.

Она передала ему распятие и повернулась.

— Прямо над дверью, — попросила она и показала место, куда его повесить.

Флорент кивнул, переставил стремянку к двери и принялся вколачивать гвоздь.

— И Закон Божий им будете преподавать? — спросил он, поглядывая через плечо.

— Герр доктор об этом просил.

— В самом деле? Вот уж не знал, что он верующий.

Еще одна новость, которой он мог поделиться. Все в «Терминусе», должно быть, пораскрывают рты.

— Это так, Флорент. Если он не ходит в церковь, это вовсе не значит, что он не верующий.

— Да у него, наверное, и времени нет ходить в церковь.

— Так и есть, Флорент.

Он повесил распятие и, усмехнувшись, сказал, слезая со стремянки:

— Ну, теперь еще хоть тысячу лет провисит.

Потом взял свой ящик с инструментами, другой рукой подхватил между ступенек стремянку и повесил ее себе на плечо.

— Если понадобится еще что-то сделать, зовите меня, фрау Манхаут.

Кивком попрощавшись с ней, плотник бросил еще один взгляд на близнецов. Дряхлые. Вот какое слово пришло ему на ум. Они выглядели дряхлыми. Словно заброшенный дом, который ветшает с годами под дождем и ветром.

На следующее утро фрау Манхаут обнаружила распятие в верхнем ящике своей учительской кафедры. Ее взгляд тут же непроизвольно скользнул на то место над дверью, откуда теперь исчез даже гвоздь, на котором держался крест. В душу к ней закралось подозрение, которое подтвердилось в тот же вечер, когда она заговорила с доктором Хоппе.

— Да, это сделал я, — сказал он.

Она тут же пожалела, что вчера так сдерживалась, отвечая на вопросы любопытного Флорента Кёйнинга, хотя ей хотелось рассказать ему о докторе и менее приятные вещи. Честно говоря, ей хотелось сказать всю правду, но Шарлотта знала, что ее правду могут принять за сплетни, которые по другим каналам дойдут и до самого доктора.

— Зачем вы сняли распятие? Вы ведь сами хотели, чтобы дети знали об Иисусе.

— О его деяниях. Вы должны были рассказывать о его деяниях. О том добре, которое он совершил. А не о его смерти.

— Смерть — это тоже часть жизни, — ответила она. — Вы ведь об этом знаете?

— Верно, верно. Но и по этой причине нам вовсе не обязательно постоянно на нее любоваться.

— Это просто распятие, — она слегка повысила голос.

— Господь предал Его, — вдруг быстро произнес доктор.

Он даже не слышал ее замечания. Он даже не поднял на нее глаз.

— Что вы сказали?

— Господь ничего не сделал, чтобы спасти Его, когда Он умирал на кресте. Своего собственного Сына. И нам надо об этом помнить? Нам надо об этом напоминать?

Фрау Манхаут вспомнила их разговор несколько дней назад, когда доктор попросил ее рассказывать детям только об Иисусе, но не о Боге. Может быть, в этом и была причина: Господь не сделал ничего ради спасения распятого Иисуса?

— Вы заблуждаетесь, — громко сказала она и сама себе удивилась.

Впервые она осмелилась открыто возразить доктору. И Шарлотта знала, откуда вдруг взялась эта смелость. Она вдруг почувствовала, что перед ней ученик. Мальчишка, которому надо объяснить важные вещи.

— Вы заблуждаетесь, — повторила она. — Распятие символизирует страдания Иисуса.

— Об этом я и говорю. Зачем нам смотреть на них? На Его страдания.

— Мы должны смотреть. Чтобы мы никогда не забывали, что Он отдал за нас свою жизнь.

В этот момент будто кто-то взял его за волосы и медленно поднял его голову. Что-то в ее словах задело его, и она ринулась по проторенному пути дальше.

— Отдав свою жизнь, Он спас людей от их грехов. А воскреснув, показал, что сам стоит выше жизни и смерти. И что всегда будет рядом с каждым из нас. Поэтому мы и чтим Его смерть. Поэтому мы почитаем и распятие.

И в конце она подчеркнуто повторила, вспоминая те слова доктора:

— Мы. Люди.

Ее объяснение было таким примитивным, словно она и в самом деле говорила с маленьким мальчиком. Возможно, у нее и не получилось бы по-другому после стольких лет в классе. Реакция доктора тоже оказалась в чем-то детской. Он покачал головой, засопел и ушел. Фрау Манхаут осталась стоять в замешательстве.

Она не вернула распятие на место. Не захотела его провоцировать. Она сосредоточилась на уроках. На самом деле, ей гораздо больше хотелось, чтобы мальчики весь день играли или строили дома из кубиков, как и положено в их возрасте, но они были так любознательны и так просили ее об этих уроках, что она стала учить их и прилагала все свои силы, хотя и знала, что потворствует планам их отца сделать из них вундеркиндов.

Занятия в классе она посвящала в основном чтению и счету, время от времени они декламировали стихи и совсем редко упражнялись в письме, так как для этого было явно еще слишком рано — у близнецов была недостаточно развита мелкая моторика, ведь их физическое развитие оставалось близким к младенческому. Закон Божий фрау Манхаут пока не внесла в расписание. Сказанное доктором за прошедшие дни заставило ее засомневаться. Она решила, что разумнее будет немного переждать. Мальчики и так были загружены чтением, счетом и стихотворениями, хотя просили еще и еще. Даже когда они уставали, то хотели заниматься дальше. Но был один предмет, который интересовал их больше всего, и даже упоминание о нем начинало будоражить их детское воображение — география. В начале недели один из мальчиков показывал на карте Европы страну, о которой она уже немного рассказала, назвав столицу, крупные города и реки. Эти названия близнецы смаковали, словно конфеты, навсегда сохраняя их в памяти. В остальные дни фрау Манхаут по часу рассказывала об этой стране, показывала фотографии и рисунки самых известных зданий, таких как Кёльнский собор или Нотр-Дам в Париже, на которые они по нескольку минут смотрели, не отрываясь.

Конечно, тогда она чувствовала, как им хочется увидеть хотя бы кусочек этого мира, и уже решила однажды повести их куда-нибудь дальше собственного двора, дальше деревни, хотя их отец так и не дал на это разрешения. Но фрау Манхаут продолжала надеяться. Доктор регулярно интересовался успехами своих сыновей. С подобающей гордостью она рассказывала о том, какие новые слова выучили мальчики, а потом просила их прочитать вслух отрывок из книжек, которые каждую субботу приносила из библиотеки в Хергенрате. Доктор выражал удовлетворение на свой собственный манер, без особого энтузиазма, но уже тот факт, что он по ее совету каждый день проводил с детьми по полчаса, помогая им с чтением, был для фрау Манхаут знаком, что доктор снова полностью на ее стороне.

На новость о том, что его сыновья научились решать первые примеры, он тоже отреагировал не так, как она ожидала.

— Я хочу посмотреть, — сказал он.

Мальчики принесли из класса деревянные палочки, на которых они учились счету, и доктор задал им несколько простых примеров. Так, будто бы это был настоящий фокус, Михаил, Гавриил и Рафаил перекладывали палочки, сдвигали их в кучки и каждый раз очень быстро называли верный ответ. По собственному желанию доктор продолжал такие занятия каждый день, когда фрау Манхаут уже уходила домой. Она была приятно удивлена. Ей показалось, что он наконец стал искать сближения со своими сыновьями. Как будто он наконец-то их признал.

— У некоторых мужчин не получается ладить с маленькими детьми, — заметила Ханна Кёйк, с которой фрау Манхаут по-прежнему обсуждала все происходящее. — У них нет терпения. И понимания. Для них это просто машинки для производства шума и какашек. Только когда дети подрастают и умнеют — то есть становятся, в их глазах, больше похожи на людей, — мужчины учатся с ними общаться.

Однако будущее показало, что Ханна, к сожалению, была не права. Энтузиазма доктора хватило ненадолго. Месяца три он занимался с сыновьями ежедневно, а потом все чаще стал пропускать дни занятий. Он оправдывался тем, что у него много работы. Это подтвердили и мальчики: их отец все время просиживал за книжками с трудными словами и над таблицами, полными разных чисел, или ужасно долго работал в лаборатории, пока они делали упражнения за письменным столом в его кабинете.

В последующие недели он уже перестал оправдываться, и фрау Манхаут пришлось самой интересоваться у детей, нашел ли доктор время, чтобы почитать с ними или порешать примеры.

Ее расстраивало, что доктор все меньше и меньше интересовался успехами своих детей, но в то же время у нее появилась возможность самостоятельно решать, чем заниматься с мальчиками и что им разрешать. Так, однажды утром она раскрыла детскую Библию и рассказала Михаилу, Гавриилу и Рафаилу о сотворении мира, как она делала обычно в начале учебного года. Об Иисусе она умолчала, но не затем, чтобы досадить доктору, а потому, что хотела придерживаться порядка Библии. На следующий день Шарлотта пошла дальше и рассказала про Адама и Еву, а потом и о грехопадении. Затем последовали Каин и Авель, Всемирный потоп и Вавилонская башня. Она читала вслух из Библии не более четверти часа в день, а иногда и еще меньше. Иногда ей чудилось, что слышит на лестнице шаги доктора Хоппе. Тогда она немедленно захлопывала книгу и прятала ее, пусть даже в этот момент Моисей был готов перебраться через Красное море или Авраам заносил нож над своим собственным сыном Исааком.

Затаив дыхание, мальчики слушали библейские истории, как сказки, которые она рассказывала им раньше, а потом не могли наговориться, обсуждая их. Она же строго-настрого наказала им не рассказывать ничего отцу.

— Это тайна. У нас есть тайна! — закричали они, и фрау Манхаут поняла, что дети непременно проболтаются, вопрос только, когда. Ей стало интересно, как же они потом выкрутятся.

Интерес доктора становился все меньше, и в конце концов, он уже не спрашивал, чем они занимались на уроках, ни у детей, ни у нее самой, а даже если и спрашивал, то было очевидно, что делал он это скорей из вежливости, чем из интереса. Фрау Манхаут все больше и больше убеждалась, что он дал ей столько свободы не потому, что она так хорошо справлялась со своими обязанностями, а потому что, вероятно, надеялся, что и она теперь оставит его в покое. В лабораторию были доставлены новые приборы, эхограф и рентгеновский аппарат, и было похоже, что сыновья вновь стали исполнять роль подопытных кроликов, и даже чаще, чем это случалось раньше. Из-за этого отношения между доктором и мальчиками снова стали прохладными, а ни о каком сближении не могло идти и речи.

У Ханны Кёйк на этот счет снова нашлось объяснение. В этот раз она решила, что доктор страдал боязнью привязанности:

— С тех пор как он потерял жену, он боится кого-то любить. Не хочет снова пережить ту боль, если с его сыновьями вдруг что-то случится.

Эти слова прочно засели в памяти у Шарлотты Манхаут.

Все началось в тот день, когда у Рафаила выпал зуб. Ничего необычного, разве что это было слишком рано для его возраста. Мальчик ел бутерброд и вдруг наткнулся на что-то твердое. Это и оказался выпавший молочный зуб. Фрау Манхаут дала ему стеклянную баночку, чтобы положить туда зубик, и он гордо продемонстрировал свою реликвию отцу. Тот сел на стул и несколько минут смотрел перед собой в одну точку.

С этого момента все изменилось. До того состояние тройняшек казалось вполне стабильным. Это был как раз период, когда доктор сконцентрировался на успехах детей в учебе. Наконец-то он нашел на них время. Все, казалось, говорило о том, что ситуация у него под контролем.

До того дня, когда у Рафаила выпал зуб. С этого момента здоровье близнецов стало ухудшаться со скоростью снежного кома. У них начали болеть суставы. Кожа стала шелушиться, а на тыльной стороне ладоней появились коричневые пятнышки. Они много кашляли, и у них было постоянное расстройство желудка. И уставать они стали чаще, чем раньше. Мальчики по-прежнему оставались очень смышлеными, но как надолго их могло хватить?

Не хочет снова пережить ту боль, если с его сыновьями вдруг что-то случится.

Слова Ханны не выходили у фрау Манхаут из головы. Значит, поэтому доктор больше не интересуется их успехами на уроках? Потому что все теперь впустую?

Несколько недель она мучилась самыми страшными мыслями. И в конце концов набралась мужества поговорить с ним. Она решила спросить обо всем напрямую. Это был единственный способ заставить его говорить.

— Сколько им будет, герр доктор?

Она дала Михаилу, Гавриилу и Рафаилу задание в классе и, когда они занялись им, через несколько минут спустилась по лестнице. Приемные часы закончились, дверь кабинета была приоткрыта. Доктор сидел за своим письменным столом, склонившись над стопкой бумаг. Помедлив в нерешительности, она постучала, чтобы не оставить себе возможности к отступлению. Он пригласил ее присесть в кресло, но она осталась стоять.

Услышав ее вопрос, он несколько удивился:

— Кому? Мальчикам?

Шарлотта кивнула.

— Через пару недель им исполнится четыре. Вы ведь и сами знаете?

— Я не об этом.

— О чем же тогда?

В его голосе не мелькнуло ни нотки неуверенности, и это снова заставило ее сомневаться. Он ведь должен был понять, что именно она имела в виду.

— Сколько им будет, когда они… Сколько им осталось? — спросила она тогда.

По его взгляду и по тому, как он заерзал в кресле, фрау Манхаут поняла, что интуиция ее не обманула. Но доктор все равно пытался сохранять лицо.

— Сколько им осталось?

Она должна была настаивать, чтобы он опять не дал какой-нибудь уклончивый ответ. У нее не было доказательств, только одно предчувствие, но она старалась не подавать вида.

— Они быстро взрослеют, — сказала она.

Он ничего не ответил.

— Слишком быстро, — продолжала она. — Это ненормально. Это похоже… — Шарлотта поискала нужные слова: — Как будто за месяц они взрослеют на год.

— Я ведь уже объяснял вам.

— Мне не надо ничего объяснять! — вдруг крикнула она. — Мне это ни к чему! И я не желаю больше слышать, что все будет хорошо. Потому что все совсем не хорошо! А наоборот, совсем плохо. Вы же сами видите!

Она даже испугалась своей бурной реакции. Но, видимо, это произвело на него впечатление. Он откинулся на спинку кресла и провел рукой по бороде, тяжело дыша и раздувая крылья носа. Рука спустилась по подбородку к шее и остановилась на груди.

— Сколько им осталось? — спросила фрау Манхаут снова.

Она стала говорить тише, испугавшись, что дети только что могли ее услышать.

Доктор наклонился вперед и сложил руки на столе, на листке бумаги. Ему, видимо, уже приходилось сообщать подобные новости безнадежным пациентам.

— Учитывая то, как обстоят дела сейчас, что, собственно говоря, ничего еще не значит, так как вполне возможно…

— Сколько?

— Год, от силы два.

— Один год? От силы два?

Он лишь кивнул.

— То есть они доживут максимум лет до шести, — сказала она скорее сама себе, чем доктору, опустившись на стул.

Ее захватили смешанные чувства. С одной стороны, облегчение, от того что она наконец узнала правду, но с другой стороны, эта правда перекрыла ей дыхание. Но надо было идти дальше, пока он еще разговаривал с ней.

— И когда вы об этом узнали?

— Вскоре после их рождения.

— Почему вы не сказали мне раньше?

— Потому что все будет хорошо. Последние исследования…

— Все эти исследования — полнейшая ерунда! Единственное, чего вы добились, — ваши дети стали бояться вас!

Она не могла больше сдерживаться и не видела для этого причин. На самом деле, ее ярость была выходом для ее горя, которое она не хотела показывать.

— Я пытаюсь спасти их жизни, — ответил доктор холодно. — Это моя цель. Я хочу их вылечить. Ведь это правильно?

— Им нужно в больницу, — сказала она, пару раз глубоко вдохнув.

— Я знаю, что лучше для них, — решительно отрезал он. — Они не поедут в больницу.

— Вы ведь можете посоветоваться с кем-то еще, — попробовала она уговорить его.

— Там одни шарлатаны!

Ей стало страшно. Впервые она услышала, как доктор повысил голос. При этом руки его вздрогнули, будто его ударило током. Она вдруг испугалась его. И это было впервые. Она никогда не чувствовала себя комфортно в его присутствии, но и страха перед ним она никогда не испытывала.

Шарлотта медленно поднялась. Он услышал, как скрипнул ее стул, и сказал, не глядя в ее сторону, как будто говорил сам с собой:

— Время. Мне нужно время. Это всё.

Честно говоря, ей хотелось уйти, ничего больше не говоря, но она все-таки задала еще один вопрос, хотя и понимала, что это было очень наивно с ее стороны:

— Сколько процентов у них есть, какой шанс?

— Я не занимаюсь вычислением процентов. Я исхожу из того, что все будет хорошо. Я всегда поступал только так.

Фрау Манхаут вернулась в класс будто оглушенная. Там она старалась держаться изо всех сил, хотя ей казалось, что она уже видит в глазах мальчиков приближение смерти.

Только придя домой, она дала себе волю. Ей хотелось позвонить Ханне и попросить у нее совета и поддержки, но она так и не сделала этого. Шарлотта решила, что пока это должно оставаться ее тайной. Если бы она поговорила об этом, то все стало бы окончательным и никакой надежды на выздоровление не осталось бы. Когда нести этот крест станет совсем невмоготу, она расскажет кому-нибудь, так она решила. И еще фрау Манхаут решила сделать все возможное, чтобы детям было как можно лучше. Для начала устроить праздник в день их рождения, через две недели. А потом? Этого она пока не знала.

 

Глава 9

Большинство жителей Вольфхайма, у которых были маленькие дети, с пониманием отнеслись к чрезвычайным мерам, предпринятым доктором Хоппе на следующее утро после дня рождения его сыновей. Пожилые жители деревни, пусть и в расплывчатых выражениях, ссылались на смерть отца доктора и говорили, что несчастье с его собственным сыном наконец предоставило ему предлог окончательно замести все следы. Но какова бы ни была истинная причина, все были единодушны в том, что решение доктора может принести еще больше бед и несчастий. О том, что предшествовало этому решению, существуют многочисленные свидетельства, которые, будучи связаны воедино, образовывают, подобно лоскутному одеялу, цельный рассказ.

Борис Круазе, которого из-за вывихнутой лодыжки привезли на машине, оказался в тот день, 29 сентября 1988 года, первым гостем на празднике. Он принадлежал к числу пяти счастливчиков, которые за несколько дней до этого, к своему величайшему удивлению, обнаружили в почтовых ящиках приглашения от братьев Хоппе. Шестилетний Олаф Звесте с Кирхштрассе и его ровесник и сосед Рейнхарт Шонбродт тоже были в списке гостей, как и пятилетние братья-близнецы Мишель и Марсель Морне, с видимой гордостью показывавшие свое приглашение завсегдатаям кафе «Терминус». По неумело выведенным печатным буквам можно было понять, что приглашение было написано собственноручно кем-то из виновников торжества.

Фрау Манхаут отвела Бориса в кухню, где трое сыновей доктора Хоппе в коронах из золотой бумаги сидели и читали книжки, которые им из-за прихода гостя пришлось закрыть и спрятать. Это они сделали с явной неохотой.

— Вот такие толстые книжки, — рассказывал потом Борис, показывая большим и указательным пальцами расстояние сантиметров в пять. И так как он сам только начал учиться читать, то не мог сказать название книги, но на обложке заметил воздушный шар.

Рейнхарт и Олаф прибыли вместе и пожали именинникам руки. Рейнхарту бросилось в глаза, что у всех троих были на руках коричневые пятна.

— Это веснушки. Как у самого господина доктора, — объяснила ему его мать.

Само рукопожатие было очень слабым.

Жителям деревни, которые хотели узнать побольше подробностей о внешности тройни, впоследствии не удалось услышать больше того, что они и так уже знали.

— Они маленькие и худенькие. Ветром сдует.

— У них лица такие белые, как у клоунов.

— А глаза — как у лягушки.

— А рты — кривые.

Как только пришли Мишель и Марсель Морне, появился и доктор Хоппе. Дети впервые видели его без халата, и на шее у него висел не стетоскоп, а фотоаппарат «полароид», для которого фрау Манхаут накануне купила в магазинчике еще три новые кассеты.

Потом именинники распаковывали подарки, а их отец беспрерывно фотографировал. Борис подарил игру в гуськи, Олаф — набор костяшек для домино, а Мишель и Марсель — альбомы для раскрашивания, которые братья отложили в сторону, не проявив к ним никакого интереса. Рейнхарт, чей отец был дальнобойщиком, принес для каждого из именинников по матрешке, деревянной куколке, внутри которой сидят еще несколько, одна в другой.

— Это папа привез из России, — сказал он, когда они начали разворачивать подарок.

Братья очень заинтересовались матрешками.

— Из Москвы? — спросил один из них. — Или из Ленинграда?

— Нет, из России, — повторил Рейнхарт.

После подарков наступило время торта, который фрау Манхаут испекла сама. Она внесла его, напевая песенку, и все дети стали петь вместе с ней. В торт были воткнуты двенадцать горящих свечей.

— Для каждого новорожденного — по четыре свечи, — сказала она. — Их надо задуть на одном дыхании.

Михаил, Гавриил и Рафаил встали и взялись за руки. Другие дети досчитали до трех, и именинники стали дуть. Но больше половины свечей остались гореть.

— И это все? — воскликнул Мишель Морне и сам одним духом задул оставшиеся свечи.

— Он только хотел помочь, — вступилась впоследствии за сына Мария, когда ей рассказали, что дети доктора расстроились до слез.

Затем все пошли взглянуть на классную комнату на втором этаже. Бориса из-за его вывихнутой лодыжки фрау Манхаут несла по лестнице на руках.

После того как каждому ребенку разрешили посидеть за партой, дети разделились на группки. Гавриил и Рафаил подошли с Рейнхартом к карте Европы, чтобы посмотреть, где расположена Россия. Они интересовались, в каких еще странах бывал его отец, и рассказали, что сами приехали из Германии.

Михаил показывал Олафу и Борису тетрадки по арифметике и прореагировал очень недоверчиво, когда Борис признался, что умеет считать только до десяти. Тогда Борис ушел к Мишелю и Марселю, которым фрау Манхаут дала по кусочку мела, чтобы рисовать на доске.

А потом фрау Манхаут пошла ответить на телефонный звонок. Сначала она оставалась в классе и прислушивалась, не поднимет ли доктор трубку внизу, потом крикнула с лестницы: «Герр доктор!», но он, очевидно, не слышал ни звонка, ни ее крика. Она сбежала вниз по лестнице и взяла трубку в гостиной.

Никто так и не признался впоследствии, что это именно он звонил в тот момент в дом доктора и разговаривал с фрау Манхаут. Упоминалось имя Ирмы Нюссбаум, потому что она частенько звонила доктору проконсультироваться по телефону, но Ирма упрямо отрицала, что это была она. А Фредди Махон видел, что в тот полдень из кафе «Терминус» звонила по телефону Мария Морне. Мать Мишеля и Марселя настаивала на том, что она разговаривала с пивоваром, и позже подтвердила это квитанцией, на которой были записаны день и час ее заказа.

Вряд ли можно было ожидать, что кто-то возьмет на себя ответственность за тот телефонный звонок, потому что за то время, пока фрау Манхаут была внизу, на втором этаже разыгралась драма, вина за которую, по свидетельству Мишеля и Марселя, полностью лежала на самих сыновьях доктора.

— Марсель увидел через окно орехи на дереве, — рассказывал впоследствии Мишель своей матери. — Все дерево было прямо обсыпано орехами. Там их тысячи.

На старом ореховом дереве, росшем рядом с домом, действительно был в тот год невиданный урожай. Ветви сгибались под тяжестью увесистых скорлупок, некоторые из которых по размеру были почти с яблоко. Дерево не подрезали уже много лет, и самые высокие ветви возвышались над крышей. Незадолго до дня рождения первые орехи начали падать на шифер крыши и, по признанию пациентов, бывших в это время на приеме у доктора, гремели, как ружейные выстрелы.

— Мальчики, все трое, подошли к нам, — рассказывал Мишель дальше, — и один из них сказал…

— Гавриил… это был Гавриил, — добавил Марсель.

— Гавриил сказал, что он хочет сорвать для нас орех.

— Мы еще сказали, что он не должен это делать…

— …но тут другой мальчик уже взял стул и поставил его под окном.

— Гавриил встал на него и открыл окно.

— Он высунулся наружу и…

— …стул под ним опрокинулся, и он…

Доктор в тот момент был в лаборатории и видел, как в окне, кружась, пролетела корона из золотой бумаги, так он впоследствии рассказывал пациентам. Потом раздался ужасный треск ветвей, и вниз молниеносно пролетело тело ребенка, а потом раздался глухой удар. Доктор выбежал из дома, фрау Манхаут, должно быть, тоже испугалась, так как сразу же в панике прибежала в сад.

Ирма Нюссбаум практически в это же время вышла из двери своего дома (это усиливало подозрения, что именно она звонила по телефону) и по реакции фрау Манхаут поняла, что что-то случилось.

— Треск сучьев был слышен даже у меня в доме, — защищалась Ирма, но никто не верил, что звук мог донестись так далеко.

В любом случае, она могла правдиво засвидетельствовать, что видела двух других мальчиков доктора, в ужасе выглядывавших из окна второго этажа.

— Не высовывайтесь! — прокричал им отец. — Не высовывайтесь!

Ирма слышала также голос фрау Манхаут. Сначала просто вопль, а потом крик:

— Я вызову скорую помощь!

— Нет, никакой скорой помощи! — четко и ясно прокричал доктор Хоппе, ему пришлось повторить это два раза, потому что фрау Манхаут продолжала настаивать. Ирма посчитала позорным, что фрау Манхаут так мало доверяет опыту доктора. Потом доктор, должно быть, поднял мальчика с земли и взял на руки, потому что Ирма услышала, как он сказал:

— Фрау Манхаут, подержите дверь!

В этот момент наверху в окне показались Мишель и Марсель.

— Герр доктор, он хотел сорвать орех! Просто сорвать орех! — закричали они хором.

Доктор никак не прореагировал, и дверь за ним громко захлопнулась. Через некоторое время фрау Манхаут обзвонила родителей всех мальчиков и попросила их забрать детей по домам.

Всю оставшуюся часть дня многие жители деревни проходили мимо дома номер один по Наполеонштрассе, и все они видели толстую ветку, которая отломилась от орехового дерева и висела вдоль ствола, как парализованная рука.

— Я всегда говорила, что дерево стоит там опасно, — много раз повторяла в тот день Ирма.

На следующее утро, через четверть часа после того как приехал Флорент Кёйнинг, в саду дома доктора стал раздаваться звук пилы.

— Он же меня попросил, — оправдывался потом Кёйнинг. — Как же я мог отказаться.

Издалека было видно, как дрожал каждый лист на ореховом дереве, и чем дольше визжала электропила, тем больше орехов падало на шиферную крышу докторского дома и скатывалось по кровельному желобу.

— Срубишь ореховое дерево — будет беда! Беда! — выкрикнул Йозеф Циммерман, увидев через окно «Терминуса», как исчезла широкая крона над крышей дома доктора.

Удар, с которым дерево упало на землю, почувствовали даже в кафе.

Конечно, это была ее идея. Поэтому фрау Манхаут уже заранее по праву гордилась собой. Ей стоило больших усилий убедить доктора, но в конце концов он дал согласие на праздник. Их здоровью это пойдет только на пользу, она использовала даже такой аргумент. Несчастный случай и сам факт, что он мог произойти, очень сильно подействовали на нее. Но не только это. Добавилось еще столько подробностей, которые каждый раз приводили ее в состояние шока. Так, уже потом она узнала, что Мишель и Марсель солгали, чтобы скрыть свою собственную роль в этой драме. Когда все дети разошлись по домам, Михаил и Рафаил рассказали свою версию, из которой явствовало, что Марсель подкрался к Гавриилу и сорвал у него с головы корону.

— Смотрите, у него нет волос! — закричал Борис Круазе.

Михаил, Гавриил и Рафаил попробовали отнять корону, но тут подоспели другие дети и стали быстро передавать ее друг другу.

Фрау Манхаут действительно слышала в этот момент какой-то шум, но она никак не могла отвязаться от Ирмы Нюссбаум по телефону.

Как только Мишель Морне получил корону в руки, он выбросил ее в окно, которое специально открыл его брат. Корона застряла в ветвях орехового дерева, и Гавриил встал на стул и попробовал достать ее, но она все больше увязала в кроне дерева и наконец упала вниз. В следующее мгновение стул под Гавриилом опрокинулся и он потерял равновесие.

Фрау Манхаут хотела рассказать все доктору, но в конце концов не стала, потому что это было уже ни к чему. Что произошло, то произошло. Но если бы она все-таки рассказала, может быть, доктор и пощадил бы ореховое дерево. Это было следующим ударом. Когда она подошла к дому тем утром, дерево уже спилили. Флорент Кёйнинг обрубал ветки.

И тогда она все-таки рассказала доктору. Что дерево было ни в чем не виновато. Что Гавриил совсем не хотел рвать орехи. Она хотела внушить доктору чувство вины, чтобы таким образом, возможно, смягчить свое собственное.

— Это дерево уже много лет всем мешало, — сказал он, пожав плечами.

Ей показалось, что разговор на эту тему окончен, но тут доктор стал высказывать упреки, от которых ее чувство вины стало еще больше. Как ей могло прийти в голову оставить детей одних? Понимает ли она, что Гавриил мог погибнуть? Что у него от падения мог остаться шрам, из-за которого он стал бы отличаться от своих братьев?

Доктор произносил слова без всякого выражения, он просто перечислял факты, из-за чего Шарлотта воспринимала их с еще большей болью. Она не могла найти слов, чтобы ответить, и убежала в слезах. Только потом ей пришли в голову слова, которые она должна была сказать. Что он тоже был виноват. Что он сам должен был взять телефон. Что он, возможно, нарочно не снимал трубку, потому что хотел выманить ее из класса в надежде на какое-нибудь происшествие. За что потом ее можно будет упрекнуть.

Следующий шок она испытала, когда через неделю после несчастного случая увидела Гавриила. Ей было известно только о нескольких царапинах, легком сотрясении мозга и ране на голове, которая сейчас была накрыта квадратной повязкой. Потребовалось наложить семь швов, и, пока на голове не вырастут волосы, шрам действительно будет заметен. Но и на спине у него тоже оказалась повязка размером с почтовую открытку. Об этом доктор ничего не говорил. Впрочем, после падения Гавриила они с доктором не обмолвились и словом, поэтому она не решалась сразу спросить его об этом. Сам Гавриил не помнил ничего с того момента, как выпал из окна, и до тех пор, как очнулся в затемненной лаборатории рядом с приемной доктора.

В конце концов она осторожно отлепила пластырь, которым повязка была закреплена на спине мальчика. Там оказался разрез сантиметров в десять, на него были наложены швы. Она поискала свитер, в который был одет Гавриил в день несчастья, и посмотрела, не было ли пятен крови на изнанке. Там ничего не оказалось. Пятна были на плечах на лицевой стороне, они не полностью отошли после стирки.

Мысль об этом не отпускала ее, и, чтобы избавиться от наваждения, фрау Манхаут заговорила с доктором в тот день, когда он снимал у Гавриила швы.

— Я не знала, что он поранил еще и спину, — сказала она.

Доктор кивнул. Он не удивился и не отмахнулся от ее вопроса.

— Я удалил часть почки.

— Он повредил почку?

— Нет. А с чего вы взяли?

Его ответ больно задел ее. Он не сделал вид, что ничего не произошло, для него было совершенно очевидно, что не произошло ничего неправильного.

— С чего я взяла? — она попробовала продолжить спокойным тоном. — Вы удаляете у него часть почки. Вы ведь делаете это не просто так.

— Нет, для этого у меня были свои причины.

— У вас были свои причины? И все? Просто потому, что у вас были причины. Я вам не верю. Не было у вас причин. Я вам больше не верю.

Он прореагировал не так, как она ожидала. Она думала, что он или укажет ей на дверь, или попытается убедить ее в том, что прав. Однако он выглядел совершенно потрясенным.

— Вы мне не верите, фрау Манхаут? Вы тоже уже сомневаетесь во мне? А я доверял вам. Я всегда доверял вам, и вот теперь вы говорите мне это. Почему? Я ведь…

Ну вот, теперь он переведет все на себя, подумала она тогда. Пробует вызвать сострадание. Нельзя попадаться на эту удочку.

— Я не хочу больше слышать ваши разговоры, — сказала она вдруг решительно, но при этом чувствовала, как ноги у нее дрожат. — Все, что вы пробовали, ни к чему не привело. Ни к чему! Наступит время, и вы поймете это. Вы хотели спасти им жизнь, но обрекли их на верную смерть. Вот что вы сделали, и больше ничего!

Шарлотта не хотела ни видеть, ни слышать его реакции. После своей заключительной фразы она поспешила вон из комнаты, боясь, что разрыдается на месте и таким образом покажет свою слабость.

Она все-таки расплакалась, немного позже, в ванной комнате. Когда посмотрела на себя в зеркало и задумалась, почему так долго не могла помешать всему этому.

 

Глава 10

Семь дней. С понедельника до воскресенья. Столько времени оставила себе фрау Манхаут. Чтобы научить детей еще кое-чему. Чтобы еще немного насладиться их присутствием. Чтобы попрощаться. Семь дней. После этого фрау Манхаут собиралась обратиться за помощью. Подключить другого доктора. Специалиста. Может быть, даже полицию. Она еще не решила точно. Но знала наверняка, что в тот момент лишится детей.

Отпустить их от себя. Передать в хорошие руки. Так она думала об этом. Так ей будет легче попрощаться с ними.

За эти семь дней ей также надо постараться собрать твердые доказательства того, что доктор жестоко обращается со своими сыновьями. Она должна выступить не только против его доброго имени, за которое заступятся многие жители, но также против аргументов самого доктора, который, если понадобится, подробно объяснит, что именно он делал с детьми и как их исследовал. Все ради их здоровья, скажет он. Чтобы спасти их жизнь.

Мальчикам Шарлотта ничего не говорила. Сказала только, что в конце недели их первый школьный год закончится, и поэтому она должна научить их еще кое-чему.

— А после этого учебного года? — спросил Михаил. Ей с трудом удавалось морочить им голову и приходилось обращать внимание на каждое слово.

— Потом начнется новый учебный год. Он будет намного лучше. Гораздо лучше.

Она еще успела выучить с ними «Отче наш». Об Иисусе она пока ничего еще не рассказывала. До этого они еще не дошли.

Мальчики без труда запомнили наизусть «Отче наш». По-французски и по-немецки. Осенять себя крестом оказалось для них трудно. Они не могли запомнить последовательность действий, а сложней всего было запомнить — слева или справа надо начинать.

Фрау Манхаут сказала, что каждый вечер перед сном они должны креститься и читать «Отче наш». Им это очень понравилось.

— А папа, конечно, не должен ничего знать?

Она сказала, что нет, но на самом деле это было уже не важно. Она не хотела смущать детей, а еще меньше — вовлекать их в свой конфликт с доктором.

Шарлотта все-таки решила поговорить с мальчиками и о смерти, каких бы усилий и боли ей это ни стоило, потому что никак не могла обойти эту тему стороной.

— Дети, которые умирают, — объяснила она, — превращаются в ангелов и летят прямо на небо.

И отяжелевшей, как свинец, рукой нарисовала на доске ангела.

— А где небо? По какой дороге нам тогда лететь? — спросил Михаил.

Она с долей сарказма воспринимала то, что дети носили имена ангелов. Как будто доктор назвал их так именно по этой причине.

— Небо — наверху, — сказала она. — Надо просто лететь вверх, само собой и получится.

Она рассказала также, что небо — это как земля, только без границ, и там течет бесконечная река. По этой реке плывет огромный парусный корабль, у руля стоит Бог, и все, кто попадает на небо, могут навсегда получить место на этом корабле.

— Ух ты, а можно нам тоже там разочек порулить? — спросил Гавриил.

— Думаю, что да.

— Эх, лучше бы мы уже умерли, — вздохнул он тогда, но, к счастью, они не остановились на этом надолго, потому что Рафаил задал новый вопрос:

— А взрослые? Они тоже попадают на небо?

— Только те, кто всю жизнь делал добро.

— Тогда вы точно попадете на небо, — сказал Рафаил.

— А отец — нет, — мгновенно отреагировал Гавриил.

Так они заставили ее еще и улыбнуться.

Она позавидовала тому, что маленькие дети до определенного возраста могут различать в людях только добро и зло, и пожалела, что сама уже так не умеет. Иначе она уже давно причислила бы доктора к лагерю «плохих». А так ей приходилось все время считаться с его чувствами — огорчения, безнадежности, бессилия, хотя он их никогда не показывал.

Чем ближе к выходным, тем труднее ей становилось скрывать от детей свои эмоции, когда они смотрели на нее. Она уже приняла решение вызвать полицию. Санитар или другой врач будет немедленно выставлен доктором Хоппе за дверь и не попадет к мальчикам, а ведь надо было как раз, чтобы их увидел посторонний человек, который сразу поймет, что детям срочно нужна профессиональная помощь.

Но тут произошло событие, на которое она не рассчитывала. В те дни фрау Манхаут почти не видела доктора. Казалось, он избегает ее после их последнего разговора. Когда она приходила утром, он уже был или в приемной, или в лаборатории, и когда уходила, он все еще продолжал сидеть там. Но в пятницу утром доктор вдруг предстал перед ней.

— Мне надо уехать, — сказал он. — На выставку во Франкфурт. Я уезжаю завтра утром. В половине шестого за мной придет такси.

Это было все, что он ей сказал. Он даже не спросил, сможет ли она побыть с детьми. Но она, разумеется, согласилась бы.

Шарлотта делала это для детей. Именно так она себе все представляла. Мальчики уже давно мечтали хотя бы немножко посмотреть мир, и вот теперь, поскольку их отец уезжал на какое-то время, такая возможность представилась. Теперь она позаботится о том, чтобы их мечта осуществилась, и возьмет их к пересечению трех границ. Это будет последним, что она сможет для них сделать. Если все получится, никто об этом не узнает, и она выполнит план, который вынашивала с начала недели. Тогда у Михаила, Гавриила и Рафаила в любом случае будет о чем вспоминать в то время, которое им осталось. Если бы на их дне рождения ничего не случилось, она непременно просила бы разрешения у доктора как-нибудь съездить с его сыновьями к пересечению трех границ.

Со времени выхода на пенсию фрау Манхаут и сама не была там. А до этого она раз в год ездила со своим классом на экскурсии к вершине горы Ваалсерберг, а еще раньше часто ездила туда, когда сама была еще ребенком. Тогда там было еще довольно спокойно — не было даже смотровой башни, — но с годами это место стало привлекать все больше туристов, что было заметно и на улицах Вольфхайма. С утра и до вечера по деревне тянулись машины и автобусы, которые в конце Наполеонштрассе должны были протискиваться под узким мостом, из-за чего иногда там даже образовывалась пробка, которая доходила до дома доктора. За этим мостом начиналась Дорога Трех Стран, которая вела вдоль крутого подъема к вершине Ваалсерберга, самой высокой точке Нидерландов. Там, на груде булыжников водрузили камень с надписью «322,5 метра над уровнем моря». Сразу за камнем в ряд были расположены три старых пограничных столба, из-за чего некоторые туристы ошибочно думали, что это и есть пересечение трех границ. Место, где на самом деле сходились границы Бельгии, Нидерландов и Германии, находилось в нескольких метрах южнее, там, где стоял маленький бетонный столб в форме обелиска. Буквы «Б», «Г» и «Н» на гранях столба указывали туристам, которые ходили вокруг него кругами — никто не мог устоять перед искушением, — в какой стране они в данный момент находятся.

Башня Бодуэна была гвоздем программы. Она стояла рядом с местом пересечения трех границ, на территории Бельгии, и была высотой в тридцать четыре метра. Металлическая лестница вела на платформу на вершине башни, откуда открывался вид на всю окрестности. Подъем на эту башню каждый год был кульминацией ее школьных экскурсий. В это утро фрау Манхаут, к сожалению, не смогла подняться наверх с детьми доктора, потому что так рано башня была еще закрыта для посетителей. Очень жаль, ведь с вершины башни карта Европы приобрела бы для них наконец рельефное изображение.

Весь вечер пятницы и часть ночи, накануне отъезда доктора, она работала над маскировкой. Надо было сделать так, чтобы если кто-то встретил детей, то их узнали бы не сразу. В то же время маскировка должна была избавить их от страха и вселить уверенность в себе. Фрау Манхаут и раньше замечала, что все трое становились гораздо смелее, если переодевались в кого-нибудь. Тогда они давали волю воображению, и оно становилось для них на тот момент единственной реальностью. Нет, они даже не играли роль, они совершенно перевоплощались в других персонажей. Что было вполне понятно, ведь для них это было единственным способом вырваться из плена отца.

Потом она никак не могла уснуть и, лежа в кровати, прокручивала в памяти последние события: больше трех лет она почти ежедневно проводила с мальчиками по нескольку часов, а казалось, что прошло всего несколько дней. Из-за четкого распорядка, так она думала. Всегда происходило одно и то же. Точно так же сорок пять лет ее учительской работы сжались в воспоминаниях до пары месяцев. Но так же, как, выйдя на пенсию, она скучала по учительской рутине, так же ей будет не хватать и этого образа жизни. И, конечно, самих этих мальчиков.

Она полюбила их, она точно знала это, но только никак не могла по-настоящему понять ни одного из них. За эти годы они мало проявляли характер. В буквальном смысле. Ни Михаил, ни Гавриил, ни Рафаил никак не выделялись ни озорством, ни застенчивостью, ни весельем. Ханна как-то сказала, что их мозги связаны друг с другом незримыми нитями, видимо, и с их характерами было то же самое. Все трое были замкнутыми, хотя и проявляли любопытство к тому, что происходит вокруг них, но в конечном счете они все-таки оставались преимущественно закрытыми. Собственно, как и их отец, думала она с сожалением, но он к тому же успел потерять всяческое любопытство, хотя, возможно, его у него никогда и не было. Если бы у нее было больше времени, Шарлотта попыталась бы дать мальчикам возможность расцвести и вынести на поверхность то, что сидело в глубине каждого из них, чтобы они не стали такими, как их отец.

Если бы у нее было больше времени. С этой мыслью она заснула.

Когда следующим утром, еще до половины шестого, она появилась у дома доктора, он как раз выходил на улицу. Такси еще не пришло. Она чувствовала, как сердце колотится у нее в горле. Доктор не поздоровался с ней, но она решила сделать вид, что между ними ничего не произошло, и спросила:

— Мальчики уже проснулись?

— Не знаю, — ответил он, открывая ворота.

— Можно мне войти? Можно мне к ним? — она спросила на всякий случай, но он не придал ее вопросам никакого значения. Она опять все напридумывала.

— Как хотите. У вас же есть ключ.

Он уставился на улицу.

— В котором часу вы возвращаетесь? — спросила она. — Я просто хотела узнать, ждать ли вас к обеду? — Ей показалось, что она придумала прекрасную уловку, но его ответ разочаровал ее.

— Не надо на меня рассчитывать.

— Хорошо, все понятно, — пробормотала она и, не глядя на него, пошла по садовой дорожке. Вдали раздался шум приближающейся машины.

— Михаил, Гавриил, Рафаил, просыпайтесь!

Она зажгла в спальне свет. Не последовало никакой реакции, кроме тихого бормотания, но длилось оно недолго.

— Просыпайтесь! Мы отправляемся в путь!

Хлопая большими глазами, трое мальчиков сели в кроватях. Она глубоко вздохнула и одно за другим постаралась сохранить в памяти их лица.

— Что вы сказали, фрау Манхаут? — спросил Михаил.

Тыльной стороной ладоней он тер сонные глаза.

— Мы отправляемся в путешествие. Для вас есть задание.

— Задание?

Тогда она показала им костюмы. Три плаща, три шляпы и три картонные маски. Плащи и шляпы — разных цветов. Красного. Зеленого. Синего. Маски она выкрасила серебристо-серой краской.

— Сегодня вы — три мушкетера. Слуги короля.

— Какого короля? — спросил Рафаил.

— Короля Бельгии Бодуэна. У него есть поручение для своих мушкетеров. Вы должны будете завоевать место, где пересекаются границы трех стран.

Слова доходили до них медленно.

— Вставайте скорее, пока король не передумал, — поторопила детей фрау Манхаут. Не успела она опомниться, как все трое стояли у кроватей навытяжку.

Как только они оделись, она дала каждому его маску, в которой прорезала отверстия для глаз и носа. Потом мальчики получили шляпы и обмотали вокруг плеч плащи. Они гладили ткань плащей с таким видом, как будто это был дорогой бархат.

— Не хватает еще чего-то, — сказала тогда фрау Манхаут и широким жестом, как волшебник, вынула из сумки три деревянных меча.

— Вас еще надо посвятить в рыцари.

Три пары глаз через прорези в масках уставились на мечи.

— Встаньте на колени, — велела Шарлотта.

Она провела церемонию быстро, но торжественно. Мальчики встали на колени, склонили головы, и учительница дотронулась мечом до их плеч и голов.

— Рафаил, именем короля присваиваю тебе имя Портос, ты самый сообразительный из мушкетеров. Гавриил, именем короля присваиваю тебе имя Арамис, ты самый благородный из мушкетеров. Михаил, именем короля присваиваю тебе имя Атос, ты самый храбрый из мушкетеров.

Она передала им мечи, и, как по волшебству, на них сошел дух мушкетеров. Все трое выпрямили спины, выставили вперед подбородки и подняли мечи вверх. Их губы повторили имя, которым она их только что нарекла.

Чуть позже они любовались собой в зеркале в ванной, а она, затаив дыхание, наблюдала за ними. Их лысые головы и уродливые лица были спрятаны, и сейчас они выглядели как обычные дети. Возможно, из-за этого казалось, будто переодетыми они были раньше, так как их настоящая внешность выглядела гораздо более странной, чем эти костюмы.

За завтраком фрау Манхаут научила их еще двум вещам. Она поставила их в круг с поднятыми мечами, так что мечи пересекались над головами, и произнесла:

— Один за всех, все за одного! Это боевой девиз мушкетеров. Это значит, что вы всегда должны стоять друг за друга. Что бы ни случилось.

Их голоса разнеслись по кухне:

— Один за всех, все за одного! Один за всех, все за одного!

Наконец Шарлотта сказала:

— И запомните: мушкетеры слушают только Бога и короля. Поэтому вам не надо ничего и никого бояться.

— Слушать Бога и короля, — повторили мальчики, — только Бога и короля.

И они отправились в путь, чтобы завоевать место, где пересекались границы трех стран. Была суббота, 29 октября 1989 года. Без десяти шесть утра.

— Когда большая стрелка будет показывать два, мы будем на месте.

Фрау Манхаут показала на подсвеченные желтым стрелки часов на башне. За несколько мгновений до этого она с детьми пересекла Наполеонштрассе, и сейчас они шли в тени домов к Дороге Трех Стран. Двадцать минут туда, пятнадцать минут на месте пересечения трех границ, двадцать — на обратный путь. Так она рассчитала. В этом случае примерно без четверти семь они должны быть дома. Как раз перед восходом солнца.

Мальчики шли справа от нее. Все трое держали мечи наготове и постоянно оглядывались по сторонам, как будто опасались возможной засады. Клочья тумана стелились вдоль тропинки и убегали, как трусливые бродячие собаки, каждый раз, когда кто-нибудь из мальчиков задевал их мечом.

Перед мостом, за которым начиналась Дорога Трех Стран, они остановились.

— Здесь нам надо под мост, — объяснила фрау Манхаут, — и дальше начинается подъем на вершину Ваалсерберга. Там сходятся границы трех стран. Вы готовы?

Мальчики кивнули. Атос поправил маску, Арамис еще крепче сжал свой меч, а Портос дотронулся до шляпы. Фрау Манхаут улыбнулась, но тревожное чувство, которое преследовало ее все утро, от этого не исчезло.

— Молодцы, — сказала она полушепотом. — И запомните: один за всех… — Она приложила палец к губам.

— Все за одного, — тихо прозвучало в ответ.

Подъем оказался длиннее и тяжелее, чем казался ей раньше. Вначале склон был еще покатым, но после первого крутого поворота он резко пошел вверх. Фрау Манхаут заметила это и по темпу мальчиков, с которых она ни на минуту не спускала глаз. Первую сотню метров они с детской отвагой прошли гораздо быстрее, чем могли нести их маленькие ножки, но потом замедлили шаг. Следующие десять минут они едва продвинулись вперед. Она заранее не была уверена, выдержат ли они физически эту прогулку, но решила, что в крайнем случае понесет их на руках. Когда мысль об этом походе только пришла ей в голову, она подумала о том, чтобы попросить Ханну Кёйк подвезти их на машине, но в конце концов решила, что сделает все сама. Только она и мальчики. И никого другого.

Часы в Вольфхайме начали бить шесть. Звук быстро поднимался из долины к горе Ваалсерберг. Фрау Манхаут считала удары и, когда пробил последний, выпрямилась, глубоко вдохнула и сказала:

— Остаток пути мушкетеры преодолевают верхом.

И подняла детей на руки. Михаила и Рафаила она взяла одной рукой, Гавриила — другой. Они сразу же выпрямились, гордо задрали носы и показали мечами вперед. Она тоже высоко подняла голову. «Ну, поехали», — подумала она.

Было трудно. По одиночке мальчики весили совсем немного — всего по тринадцать килограмм, но вместе они были тяжелые. Очень скоро Шарлотта почувствовала, как ее прошибает пот и немеют руки. Но она и на мгновение не подумала о том, чтобы остановиться. Каждый раз, как она бросала взгляд на кого-то из мальчиков и сквозь отверстия в маске видела их голубые глаза, она находила в себе силы, чтобы идти дальше. Она чувствовала их дыханье на своем лице и тепло их тел у своей груди, и это тоже придавало ей силы и поддерживало ее. Сейчас она еще могла чувствовать это.

Наконец впереди показалась башня. Она стояла, как гигантское насекомое, на длинных, тонких ножках, пойманная в охапку лучей, которые бросали на нее с земли прожекторы. Раскрыв рты, три мушкетера, сидящие на руках у фрау Манхаут, подняли глаза на башню.

— Башня Бодуэна, — сказала фрау Манхаут облегченно. — Тридцать четыре метра высотой. Если стоять наверху, можно увидеть Ахен и Фаалс. А в хорошую погоду еще и Льеж. Можно достать даже до неба.

Ей не надо было говорить этого. Получилось, как будто она поставила перед ними мешок конфет, к которому они не могли притронуться.

— А можно нам подняться? — спросил Михаил. — На самую высоту? — И он показал мечом на вершину башни.

Шарлотта покачала головой.

— Башня закрыта.

Она осторожно поставила мальчиков на землю и пошла вместе с ними к ограждению вокруг башни. Вход был загорожен решеткой. Рафаил и Гавриил запрокинули головы и схватились руками за прутья. Михаил встал так же, но попытался просунуть между прутьями решетки ногу и плечо.

— Смотрите, я могу! Я могу пролезть! — закричал он.

Фрау Манхаут вздрогнула от испуга. Она рывком схватила его за руку и оторвала от решетки. Ее ногти глубоко вонзились ему в кожу.

— Ой, — воскликнул мальчик, и в его глазах она на мгновение увидела выражение, с которым дети иногда смотрели на своего отца. Это заставило ее понять, насколько резкой была ее реакция.

— Прости, прости меня, — сказала она.

Затем протянула вперед руку, чтобы поправить ему шляпу, но он отодвинулся от нее.

— В следующий раз поднимемся, — пообещала она ему, хотя и знала, что следующего раза не будет.

— Честное слово? — спросил он.

— Честное слово.

Фрау Манхаут затаила дыхание и почувствовала, насколько сильно нервничает. Она в первый раз осознала, как необдуманно поступила, придя сюда. Раньше она никогда бы такого не сделала. Шарлотта повернулась в другую сторону, где в желтом свете прожекторов стоял бетонный столб.

— Посмотрите, вон там сходятся три границы, — сказала она спокойным голосом, чтобы отвлечь их внимание от башни.

Дети, казалось, тут же забыли о том, что произошло. Они посмотрели на столб, потом друг на друга, потом опять вперед и пустились бежать. Плащи развевались за их спинами, как разноцветные крылья. Почти одновременно они оказались у столба и сомкнули руки вокруг него, как будто поймали преступника.

— Мы его завоевали! Он наш! — раздались возбужденные голоса.

Фрау Манхаут улыбнулась.

— Король будет доволен.

Она подошла к ним и сказала:

— Ну, а теперь нужно крикнуть ваш девиз.

Три мушкетера кивнули и немедленно подняли мечи в воздух. Было четверть седьмого, и на три страны разнеслись три звонких голоса:

— Один за всех, все за одного! Один за всех, все за одного!

Фрау Манхаут перевела дыхание. Она несколько раз набрала в легкие воздух и выдохнула, потом шагнула вперед и показала на землю.

— Вы все находитесь сейчас в разных странах. Сделайте-ка шаг назад.

На столбике оказались написанные белой краской буквы «Б», «Г» и «Н». Фрау Манхаут достала мел и наклонилась, чтобы нарисовать на земле границы стран. Дети ловили каждое ее движение. Потом она выпрямилась и стала ходить большими шагами вокруг столбика и вокруг детей.

— Вот это — Бельгия. А вот это — Германия. Это — Нидерланды, — сказала она. Бельгия, Германия, Нидерланды. Бельгия, Германия, Нидерланды. Видели?

Три головы быстро кивнули вверх-вниз.

— Ну, теперь давайте вы.

Она отступила на шаг и, затаив дыхание, наблюдала, как мальчики стали кружиться вокруг столба, сначала медленно, потом все быстрее. Они выкрикивали названия трех стран, и когда в какой-то момент все трое одновременно подняли к ней головы и в прорезях серебристо-серых масок она увидела, как блестят их глаза, то почувствовала, что по всему ее телу прокатилась теплая волна. Она улыбнулась и подмигнула им. Вот ради чего она задумала это. В тот момент ей все стало ясно. Именно для этого.

— Арамис, Атос и Портос, пойдемте, — сказала она спустя некоторое время, — задание выполнено. Теперь нам надо быстро возвращаться.

— Еще раз, фрау Манхаут, ну еще разочек! — умолял Атос.

— Тогда вперед! Только один раз!

А потом они медленно, очень медленно уходили с пересечения трех границ, широко отставляя то руку, то ногу, чтобы одновременно находиться в двух странах. Так же делали раньше и ученики ее класса, подумалось ей в тот момент. В этом Михаил, Гавриил и Рафаил ничем не отличались от других детей. Только в этом. Такая мысль вдруг пришла ей в голову и заставила тягостное чувство вернуться. Оно отпустило ее на некоторое время, но вдруг нахлынуло с новой силой.

Оно не отпускало ее и на обратном пути, когда они спускались с Ваалсерберга. Шарлотта представила себе, каково ей будет вскоре. Одиноко. Как раньше, с тех пор как вышла на пенсию, и до того, как познакомилась с мальчиками. Одиноко. Это слово так и крутилось в голове.

— Мальчики, пойдемте, держитесь ближе ко мне.

Они шли уже минут пять, Рафаил и Гавриил отставали на несколько метров. Она оглянулась в поисках Михаила и почувствовала, как у нее замерло сердце. Михаила нигде не было видно.

— Где Михаил? — звонко прозвучал ее голос.

Гавриил и Рафаил оглянулись. Они тоже не заметили, что их брат исчез.

— Михаил! Михаил! — стала звать его фрау Манхаут.

Но ответа не последовало. Она подхватила Гавриила и Рафаила и побежала снова наверх, назад, к пересечению трех границ. Ее охватило зловещее предчувствие, которое вскоре подтвердилось.

Михаил оказался на башне. Он был уже где-то на двадцатой ступеньке и поднимался вверх, устремив взгляд все выше и выше. Казалось, что яркий свет прожекторов следует за ним с земли.

— Михаил, слезай!

Она опустила на землю Гавриила и Рафаила. Михаил на мгновение обернулся и помахал братьям мечом.

— Я иду завоевывать Ахен и Фаалс. И Льеж! А потом я поднимусь на самое небо! — И он снова взглянул вверх, поднял меч в воздух и невозмутимо полез выше.

Фрау Манхаут показалось, что земля разверзлась у нее под ногами.

— Михаил, немедленно спускайся!

— Я не Михаил! — прозвучало в ответ. — Я — Атос, самый храбрый из всех мушкетеров. — Плащ развевался у него за спиной.

— Михаил, назад!

— Атос! Меня зовут Атос!

— Михаил, прекрати! Сейчас не до игры!

Но для Михаила это была вовсе не игра. В тот момент он был точно уверен, что он Атос, самый храбрый из мушкетеров. И только будучи Атосом, он осмелился забраться так высоко. А вовсе не будучи Михаилом. Фрау Манхаут вдруг поняла это.

— Атос! — закричала она. — Атос! Прекрати! Немедленно спускайся! Атос!

Ее голос поднимался на башню вслед за ним. На мгновение мальчик замешкался, всего лишь на мгновение, и сразу же крикнул в ответ:

— Мушкетеры должны слушаться только Бога и короля! Вы сами так сказали!

И тогда он посмотрел вниз. Он находился метрах в десяти над землей, выше, чем когда-либо в своей жизни. Он испугался и подался назад. Фрау Манхаут увидела это. Два братика тоже это заметили. И тут Михаил потерял равновесие. Раздался крик. Рефлекторным движением он выпустил из рук меч. Меч полетел прямо вниз и упал на бетон у подножья башни. Рукоятка с сухим треском отвалилась от клинка.

Было без четверти семь, когда Феликс Глюк позвонил в дверь дома Отто Райзигера на Альбертштрассе, 17, в Вольфхайме.

— Господин Райзигер, на башню влез ребенок! — прокричал он, когда круглая, как шар, голова появилась в одном из верхних окон.

— Что? — раздалось в ответ. — Не может быть! Подождите, я иду! Одну минуту!

Феликс Глюк, владелец автомастерской в Ахене, этим утром на рассвете бегал трусцой и около пересечения трех границ с удивлением обнаружил, что на скамейке рядом с башней сидит женщина с двумя детьми. Все трое сидели, опустив головы и сложив руки. Казалось, они молятся. Пожилая женщина, седые волосы которой были уложены в пучок, и в самом деле прореагировала на него так, будто он был послан самим Господом.

— Слава Богу! — воскликнула она и подняла глаза к небу.

Двое детей рядом с ней были в масках, плащах и шляпах. На коленях у них лежали деревянные мечи.

Женщина представилась Шарлоттой Манхаут и показала ему на мальчика, который, съежившись, неподвижно сидел на башне Бодуэна на высоте примерно десяти метров. Она попросила Феликса привести из Вольфхайма Отто Райзигера, смотрителя башни. У того был ключ, которым он смог бы открыть ворота.

За семь минут Феликс Глюк добежал от пересечения трех границ до Вольфхайма. Это был его личный рекорд.

— Фрау Манхаут? — удивленно воскликнул смотритель башни, выслушав рассказ Феликса Глюка.

— С тремя племянниками, — кивнул владелец автомастерской, окинув взглядом полную фигуру собеседника.

— С тремя племянниками? Вы имеете в виду, с сыновьями доктора Хоппе?

— Она сказала, что мальчики — ее внучатые племянники. Внуки ее сестры. Я не видел их лиц. Они были в масках. В любом случае, это маленькие мальчики. Еще дошколята, я думаю. Вот такого роста. — Он провел рукой сантиметрах в десяти над коленом.

И тут же вытер пот со лба. Под ногтями у него были черные полоски.

— Это дети доктора. По-другому не может быть. А герра доктора при этом не было?

Владелец мастерской пожал мускулистыми плечами.

— Странно, — сказал Райзигер, — очень странно.

Чуть позже они оба отправились в старой «симке» смотрителя башни к пересечению трех границ. Ехали со страшным грохотом.

— Глушитель полетел, — заметил владелец автомастерской.

— Я знаю, — ответил Райзигер, пытаясь перекричать шум. — Я уже заказал новую машину. Но будет только на следующей неделе. А пока надо на этой продержаться.

На второй скорости он повел машину под мостом. Когда они выехали на Дорогу Трех Стран, Райзигер спросил владельца мастерской, что Шарлотта Манхаут делала на пересечении трех границ в такую рань.

— Понятия не имею, — ответил тот. — Я спросил ее, но она не ответила. Сказала только, что ей нужно поскорее вернуться обратно в деревню.

— Придется ей немножко потерпеть, — сказал Райзигер и переключился на первую передачу, так как старая «симка» с трудом шла в гору.

Когда в лобовом стекле показалась башня, Глюк показал вверх:

— Вон там мальчик. Видите?

Смотритель башни кивнул и почти вплотную прижал нос к стеклу.

Мальчик свернулся в клубок, и казалось, что кто-то обернул его одеялом. Руки он обвил вокруг вертикальных прутьев лестничных перил.

Фрау Манхаут стояла у ворот. Лицо у нее было почти такое же белое, как платок на плечах. Обеими руками она держала детей. Из-за шляп, которые были у них на головах, смотритель башни не мог видеть, что они лысые, но в прорезях масок все же было видно начало шрама.

— Я с самого начала был уверен, что это сыновья доктора, — рассказывал он жене, когда вернулся домой, — но фрау Манхаут и меня поначалу убеждала, что это внуки ее сестры.

Пока Отто Райзигер открывал ворота, Глюк смотрел на высокую, крепко сложенную женщину. Она вся дрожала.

— Простите меня, — пробормотала она несколько раз.

Она явно делала над собой усилие, чтобы не разрыдаться. Но, несмотря на подступающие слезы, во всем ее облике было что-то суровое. Если ее обрядить в рясу, эта женщина может играть роль строгой монахини, пришло ему в голову.

— Подождите здесь, — сказал Райзигер и прошел через ворота к подножью башни, но фрау Манхаут сразу же последовала за ним.

— Я пойду с вами, — сказала она. — Иначе он никогда не слезет.

Смотритель башни пожал плечами. Держась рукой за перила, он начал подниматься по лестнице, фрау Манхаут шла за ним по пятам.

— Надо же было такому еще случиться, — бормотал он, не оборачиваясь. — Башню вот-вот должны снести. Будут строить новую.

Фрау Манхаут никак не реагировала.

— Высотой пятьдесят метров, — продолжал он гордо. — С лифтом.

Казалось, его слова не доходят до нее. Она сейчас видит только мальчишку, подумал он. Трое детей — ну конечно, это дети доктора, иначе и быть не может. Райзигер посмотрел через плечо вниз. Два других мальчика, задрав головы, следили за его движениями. Однажды он видел их всех троих, когда как-то раз зашел к доктору (у него вдруг закололо сердце). Мальчики сидели в приемной за письменным столом доктора и внимательно его разглядывали. Он так же внимательно разглядывал их. После приема Райзигер пригласил доктора зайти как-нибудь с детьми на пересечение трех границ, но доктор так до сих пор этого и не сделал.

Поднявшись выше, смотритель башни увидел, что мальчик судорожно вцепился в прутья перил. Смотритель наклонился и потянулся к тоненьким ручкам, но не успел и прикоснуться к ним, как ребенок начал кричать:

— Не трогайте меня! Не трогайте меня!

Резкий голос пронзил его до костей. Отто Райзигер в испуге отступил назад и наткнулся на фрау Манхаут. Он схватился за перила лестницы, а другой рукой случайно задел шляпу на голове ребенка, и она съехала набок. То, что он увидел в этот момент, развеяло все его сомнения: большой голый череп, покрытый чернильно-синими сосудами.

— Посмотрите-ка, все-таки это один из сыновей доктора! Я так и знал! — воскликнул он.

Райзигер повернулся и большим пальцем показал на ребенка.

Фрау Манхаут быстро отвела взгляд.

— Пустите меня, — сказала она и, наклонившись к мальчику, стала ласково уговаривать его.

Несколько раз смотритель слышал имя Михаил. Феликс Глюк, стоявший наверху, увидел, как фрау Манхаут наконец взяла мальчика на руки. Она хотела поправить шляпу у него на голове, но он оттолкнул ее руку и громко крикнул:

— Нет, не надо, я больше не мушкетер!

И тут же другой рукой сдернул с лица маску.

Братья последовали его примеру, как будто этим жестом он подал им знак. Быстрым движением они скинули шляпы и сдернули маски.

Не веря своим глазам, владелец мастерской всматривался в их лица и поймал себя на том, что у него от изумления отвисла челюсть.

— По росту малыши, а лица у них — как у стариков, — рассказывал он потом клиентам своей мастерской. — Они больны. Серьезно больны. Это сразу видно.

Когда фрау Манхаут спустилась вниз, Глюк попытался определить, похож ли ребенок у нее на руках на двух других мальчиков, но он спрятал лицо на могучей груди женщины.

— Посмотрите, что я нашел! — раздался голос смотрителя башни. Он стоял в воротах с раскрасневшимся лицом и показывал третий меч, который развалился на две части. Мужчина скрестил в воздухе деревянные части и сказал со смехом:

— Несколько гвоздей и капля клея — и готово! И снова можете играть!

Но мальчики не смотрели ни наверх, ни по сторонам. Райзигер пожал плечами, сунул сломанный меч под мышку и снова запер ворота.

— Отвезти вас к дому доктора, фрау Манхаут? — спросил он.

Она стояла, отрешенно глядя перед собой, и прошло некоторое время, прежде чем она взглянула на него и покачала головой.

— Нет-нет, в этом нет ни малейшей необходимости.

— Я настаиваю, фрау Манхаут, — продолжал смотритель башни. — Герр доктор не простит, если я оставлю вас здесь. Парнишкам тоже будет лучше ехать на машине, чем идти пешком, ведь правда?

Не последовало никакой реакции. Феликс Глюк стоял, уставившись на мальчиков. Маленькие марсиане, подумал он, ну точные марсиане, только что не зеленого цвета. Он слышал, как тяжело дышит фрау Манхаут. Потом она все-таки согласилась.

Райзигер улыбнулся и кивнул:

— Вот это мудрое решение, фрау Манхаут.

Он подошел к машине, открыл багажник и положил туда сломанный меч. Хозяин автомастерской тем временем подошел к задней дверце и открыл ее.

— Садитесь с детьми назад. Я думаю, там вам будет удобнее.

Шарлотта прошла вперед и взглянула ему в глаза.

— Спасибо вам, — сказала она. — Огромное спасибо.

В ее глазах появилась какая-то мягкость. Она вдруг показалась ему намного симпатичней.

— Я рад, что помог вам, — сказал он.

Потом Глюк хотел сказать что-то и детям, но не мог придумать, что именно.

Когда фрау Манхаут и дети забрались на заднее сиденье, смотритель тоже устроился в машине, которая тут же осела на его сторону.

— Герр Глюк, благодарю вас и, как знать, может, скоро увидимся! — прокричал он, высунув руку в окошко.

— До свидания! — ответил Глюк, но голос его потонул в страшном грохоте машины.

«Так невозможно ездить», — подумал он, когда «симка» рывком двинулась с места.

Через пять минут небольшая компания, собравшаяся у порога кафе «Терминус», увидела, как в деревню въехала машина.

— Вон мой муж! — закричала госпожа Райзигер и помахала ему рукой.

Он еще издалека выставил в окно руку с поднятым вверх большим пальцем.

— Слава Богу, все обошлось, — обрадовалась она.

Машина медленно проехала мимо, и Отто Райзигер жестами показал, что довезет пассажиров до дома доктора. Но жители деревни во все глаза смотрели только на сидящих на заднем сиденье.

— Ну вот, видели? — прозвучало в толпе собравшихся, и эту фразу подхватил весь хор голосов.

 

Глава 11

Она все испортила. Фрау Манхаут поняла это уже в машине Отто Райзигера. Она не только поставила в затруднительное положение саму себя, она разочаровала мальчиков. Они не произнесли больше ни единого слова, даже когда вернулись домой. Все трое страшно устали, и Шарлотта сразу же уложила их спать. Потом она села за стол на кухне и дала волю эмоциям, которые старалась скрывать все это время. Она едва ли была в состоянии нормально думать, и единственный вопрос, крутившийся у нее в голове, был о том, как же она могла поступить так глупо.

Только через час ей удалось немного успокоиться, и тогда Шарлотта стала размышлять, как же все теперь будет дальше. Она оказалась в очень уязвимой позиции. Как она могла обвинять доктора Хоппе в халатном отношении к детям или даже жестоком обращении с ними, когда ее саму можно было с полным правом упрекнуть в страшной безответственности? Доктор воспользуется этой возможностью, чтобы обвинить ее во всех грехах. Значит, сейчас она больше, чем когда-либо, нуждается в доказательствах его злых умыслов. Только тогда она сможет предпринять дальнейшие шаги.

Итак, фрау Манхаут отправилась на поиски. Возможно, у нее в запасе был целый день, но может быть, и нет. Осмелев от отчаяния, она почувствовала в себе решимость, хотя даже не знала, где искать, и что, собственно, ищет.

Шарлотта начала с приемной. Она ожидала, что доктор держит все под ключом, но оказалось, что это не так. В одном из ящиков перед ней, словно меха аккордеона, развернулись карты пациентов. Она, однако, поискала только на букву «X». Ей не хотелось, чтобы ее потом могли упрекнуть еще в чем-то другом. Если бы ее обыск не принес совершенно никаких результатов, она бы стала пролистывать карту за картой. Буква «X», к сожалению, ничем ей не помогла.

В других ящиках ей попадались только разные медицинские предметы: ножницы, пинцеты, шприцы, бинты, вата, резиновые перчатки. Перчатки! Вдруг она поняла, что повсюду оставляла свои отпечатки пальцев. Эта мысль еще сильнее заставила ее чувствовать себя воровкой. Но у нее было оправдание! Целых три причины, которые спали сейчас наверху. Поэтому Шарлотта смогла, а точнее, нашла в себе смелость искать дальше. Поэтому она в конце концов и нашла.

В одном из шкафов оказался целый ряд фотоальбомов. Фрау Манхаут надеялась найти в них какие-нибудь фотографии о прошлом доктора Хоппе. Его детские или юношеские снимки, фотографии его матери и отца, который тоже был семейным доктором. Возможно, фотографии его жены. Матери Михаила, Гавриила и Рафаила! Что за женщина это была? Какой она была? Шарлотта часто задавала себе этот вопрос, прежде всего потому, что была уверена: однажды об этом спросят мальчики. Ей практически ничего не удалось узнать. За все эти годы доктор обмолвился о жене лишь однажды. Она спросила его о матери тройняшек, и тогда он ответил, что мало ее знал. Больше он не сказал ничего, и этот ответ поразил фрау Манхаут. Это заставило ее задуматься. Она подумала, что, возможно, мать Михаила, Гавриила и Рафаила не умерла. Возможно, они с доктором никогда не были женаты, и мальчики стали результатом мимолетного флирта. Она тогда поделилась своими мыслями с Ханной Кёйк, и та только усилила ее подозрения.

— Домогательство! — сказала Ханна.

Между доктором и одной из его пациенток кое-что произошло. Это и заставило его променять такой город, как Бонн, на деревню Вольфхайм, решила Ханна. Женщина подала жалобу, и его имя было опорочено. Возможно, она и не хотела этих детей, потому что они («Уж прости мне такое слово») оказались такими страшными. И вот для самого доктора они были пятном позора, и он не мог любить их, как надлежало бы отцу.

Все это вспомнилось фрау Манхаут, когда она застыла в приемной у шкафа с фотоальбомами, совершенно не готовая к тому, что ей предстояло увидеть. Она, действительно, воображала себе нечто совершенно другое.

Прошло некоторое время, прежде чем она это поняла. Шарлотта вытащила из ряда первый альбом. В правом верхнем углу было написано «В-1». Она понятия не имела, что это могло означать.

Там были полароидные снимки, скорее всего сделанные самим доктором. Под каждой фотографией на белой полоске фломастером снова было написано «В-1» и стояла дата начиная с 1984 года. Сами фотографии казались странными: рука, нога, ступня, ухо, пупок. Она увидела это, когда бегло просмотрела альбом в нескольких местах. Потом начала сначала. С первой страницы.

Фрау Манхаут сразу же узнала этого младенца. На первой фотографии он лежал на спине голеньким, на кровати или на кушетке, этого она не разобрала. Она не знала, кто именно из тройни это был, но это был один из них. Под снимком не было имени, а только дата: 29.09.1984. Их день рождения. Потом ей бросилась в глаза заячья губа. Не шрам, его еще не было. Это был не шрам. Это была рана. Зияющая рана.

То, что рана действительно зияла, подтверждали следующие снимки. Это было для нее настоящим шоком. Точно так же как доктор крупным планом фотографировал ручки, ножки и другие части тела, он фотографировал заячью губу.

У нее перехватило дыхание, и она захлопнула альбом. Но картинка осталась перед глазами.

Тогда она достала следующий альбом. На обложке было написано «В-2». Шарлотта полистала его и сразу поняла, что фотографии в точности повторяют снимки из первого альбома. Но она все равно вытащила с полки следующий альбом, только чтобы прочесть то, что уже ожидала: «В-3». В этом альбоме тоже были ручки, ножки, коленки. А еще — грудная клетка, затылок, плечи, глаза… всё.

Всё.

Она опустилась на стул у письменного стола. Ей стало нехорошо.

Чуть позже она пересчитала альбомы, не вставая с места. У нее получилось двенадцать. Простая сумма. На каждого ребенка в год: один альбом.

Этого было недостаточно. Что она могла бы этим доказать? Ничего. К такому выводу фрау Манхаут пришла этим утром. После своего открытия она прекратила поиски и вернулась в комнату мальчиков, которые все еще спали. Но и там пробыла недолго. Там она не смогла думать. Когда она смотрела на них, перед глазами вспышками проносились фотографии.

Внизу она несколько раз подходила к телефону, чтобы позвонить Ханне, но каждый раз откладывала звонок. Ей хотелось разобраться во всем самой. Но в конце концов она все-таки позвонила. Трубку никто не взял.

Чтобы хоть как-то отвлечься, она сварила суп. Вымыла посуду. Погладила белье. Время от времени ее бросало в жар. Что она могла сделать? Что она должна сделать? Она была в растерянности. Она расплакалась.

В конце концов Шарлотта вернулась в приемную. Доказательств должно было быть больше. В этот раз ее взгляд сразу упал на дверь, ведущую в лабораторию. Там он всегда держал детей, если они заболевали. В стерильной комнате.

И эта дверь тоже оказалась незаперта. Это даже несколько расстроило ее, так как шанс, что доктор здесь что-то скрывает, стал меньше.

Она нечасто заходила сюда. Доктор всегда сам убирал это помещение, и когда Шарлотта изредка заглядывала в эту комнату, она видела, что делал он это с особой тщательностью. Никакой пыли, никакого мусора, никакого беспорядка.

Это снова бросилось ей в глаза. Ни пыли, ни мусора, ни беспорядка. И все-таки в этот раз что-то было иначе. Все стаканчики, пробирки, мензурки, все микроскопы и мониторы выглядели так, будто ими никто никогда раньше не пользовался. До этого в пробирках что-то булькало, из них шел пар, а на столах и шкафах были расставлены колбы и стаканчики с какими-то жидкостями. Но в этот раз ничего такого не было. Как будто в помещении только что прошел ремонт, и оно готово к новому использованию. Это было ее первое впечатление. Но тут же ей в голову пришла другая мысль: он уничтожил все следы. Он все убрал, выбросил или уничтожил.

Фрау Манхаут открыла несколько шкафов и ящиков и убедилась в том, что ее подозрения вполне могли оказаться не напрасны. В ящиках она нашла в основном инструменты, большинство из которых были еще в упаковке, — пипетки, иглы для инъекций, ножницы, а в шкафах выстроились пустые пробирки и мензурки и нераспечатанные пузырьки с жидкостями и порошками.

Она опоздала. К сожалению, вывод был именно таким.

Потом она решила снова поискать среди карточек пациентов, но сначала вернулась к шкафу с фотоальбомами. Пересиливая отвращение, она пролистала все двенадцать альбомов с начала до конца, но все же быстро и бегло. И хоть Шарлотта не знала, что увидит, ей приходилось время от времени делать глубокий вдох, чтобы прийти в себя. Она надеялась, что где-нибудь между страниц окажется фотография, или записка, или что-то еще, что могло бы ей пригодиться, но этого не случилось. Поэтому, когда она закрыла последнюю страницу последнего альбома, у нее возникло чувство, будто этим она навсегда закрыла страницу в жизни троих мальчиков.

В этот момент фрау Манхаут сдалась. У нее не было больше ни сил, ни смелости, чтобы искать дальше. Оставшееся время она хотела провести с Михаилом, Гавриилом и Рафаилом. А когда доктор вернется домой, будет видно. Там будет видно.

Она поставила последний альбом обратно в шкаф, и тут ее взгляд случайно упал на стопку журналов на другой полке. Это были научные журналы на английском языке с такими названиями, как Nature, Cell, Differentiation. Она вытащила из стопки несколько журналов и потрясла их, чтобы посмотреть, не выпадет ли что-нибудь оттуда. Но и эта последняя попытка, на которую она надеялась, осталась безрезультатной.

До тех пор, пока она не положила журналы на место. В этот момент ее взгляд упал на фотографию. Этот портрет был на обложке номера Differentiation. Она сразу узнала доктора по рыжим волосам и усам, скрывающим заячью губу. Бороды в то время у него не было. Под фотографией красовалась подпись, и одно слово в ней немедленно привлекло ее внимание: «экспериментальный». Она поискала в журнале эту статью. Он написал ее сам. «Доктор Виктор Хоппе» — было написано над заголовком, который гласил: «Experimental genetics of the mammalian embryo».

— Mammalian, — повторила она вслух, и ей в голову пришло французское слово «mammalien». То есть относящийся к млекопитающим. «Генетические эксперименты с эмбрионами млекопитающих». Статья должна была называться примерно так. По телу пробежала дрожь. Она посмотрела на дату на обложке. Журнал вышел в марте 1982 года.

С нарастающим любопытством она стала листать и другие журналы. Во всех встречалось имя доктора, а в некоторых даже была его фотография. Одна и та же фотография. Обычное фото на паспорт. Некоторые из статей доктор написал сам, но большинство оказались написанными о нем. Его называли «известным генетиком» университета в Ахене, где он, судя по всему, и проводил в начале восьмидесятых годов необычные эксперименты с эмбрионами. Все авторы, один за другим, хвалили доктора, а часто даже восхищались им. Но неожиданно тон статей изменился. Это она поняла по словам, которые в них использовались: «расследование», «фальсификация», «мошенничество», «хаос». Эти слова шокировали ее. Особенно два последних слова. Мошенничество и хаос.

Шарлотта снова почувствовала, как по спине пробежала дрожь, а когда взглянула на дату на журнале, у нее перехватило дыхание: 3 июня 1984 года. Это было за три месяца до рождения Михаила, Гавриила и Рафаила. За три месяца до возвращения доктора в Вольфхайм.

Она машинально вырвала статью из журнала.

Мошенничество и хаос. Хаос и мошенничество. Она снова и снова повторяла про себя эти слова, чтобы найти связь. Особенно слово «мошенничество» заставило ее задуматься и даже успокоило. Ведь это означало, что доктор, так или иначе, совершил обман. Что он наобещал людям невозможного. Это было уже что-то.

Вдруг ей вспомнились и другие слова. Как же он сказал тогда? Это было в тот раз, когда она заговорила с ним о ране на спине у Гавриила. Она сказала тогда:

— Я не верю вам.

Или:

— Я вам больше не верю.

Теперь и вы тоже во мне сомневаетесь?

Он сказал что-то подобное. И вы тоже. Значит, она была не единственной.

У нее появилась зацепка. Не более того. Но даже это было больше, чем Шарлотта ожидала. Она могла выяснить больше. Попросить кого-нибудь перевести статью. Связаться с университетом в Ахене. Все это она решила сделать. Но не наспех. Это она тоже твердо решила. Ей нельзя ошибиться. Сегодня вечером, вернувшись домой, она начнет расследование. У нее в запасе целое воскресенье. Только в понедельник утром, когда первые пациенты, возможно, известят доктора о происшествии на пересечении трех границ, ей придется с ним объясняться. Но до этого времени Шарлотта надеялась продвинуться уже далеко. Даже если и нет, у нее было бы время. На самом деле, уже не имело большого значения, уволит ли ее доктор.

В ту субботу доктор вернулся домой в половине шестого. Фрау Манхаут в это время была в классе с Михаилом, Гавриилом и Рафаилом. После того как мальчики около двух часов дня проснулись и пообедали, она повела их наверх, но не стала проводить уроков. Мысли мальчиков были где-то далеко, да и она сама не могла сконцентрироваться. Фрау Манхаут почитала им вслух. Из детской Библии она выбрала историю о Давиде и Голиафе. О том, как обычный пастушок смог справиться с великаном.

— Если не хватает силы, надо быть умным, — сказала она, дочитав рассказ.

Потом она дала мальчикам задание нарисовать к нему картинку.

— А какого точно роста был великан? — захотел узнать Гавриил.

— Три метра. Выше этого, — показала она, подняв руку как можно выше вверх.

— Тогда он не поместится у меня на листочке.

— Надо рисовать в пропорции. Все должно быть меньше, чем на самом деле.

С этим у них всегда возникали сложности. То, что у них в голове было большим и настоящим, они не могли вот так запросто превратить во что-то маленькое и плоское. Они могли воображать себе лишь реальное.

Фрау Манхаут нарисовала Давида, а рядом с ним великана в четыре раза больше него.

— Но это же все равно не великан. Он ведь слишком маленький! — закричал Гавриил.

— Просто перерисуй его.

Она заметила, что сегодня у нее не хватало терпения. Разумеется, она нервничала. То и дело смотрела на часы. Кусала ногти. Приоткрыла окно и каждый раз замирала, когда какая-нибудь машина замедляла ход.

Около пяти часов Шарлотта не выдержала. Она подозвала к себе тройняшек и задала им несколько вопросов. Хотела подготовить их и не стала говорить: «Представьте себе, что кто-нибудь однажды спросит…» Она прямо спросила:

— Что вы думаете о вашем отце?

— Он злодей.

— Почему?

— Он делает разные плохие вещи.

— Какие вещи?

— Иголками. Он колет нас иголками. Длинными иголками.

— И всё?

Они немного подумали, но не смогли рассказать ничего больше. Это привело ее к мысли, что и на самом деле ничего больше и не было. Всем ее обвинениям вряд ли можно найти подтверждение. Да, получалось, что он безответственно вел себя по отношению к детям. И даже бесчеловечно. Вот и всё. Но как именно ей было доказать подобное? Он никогда не срывался на них. Он ни разу не шлепнул ни одного из них. Единственное, что он делал, это постоянно их обследовал. Кроме этого, он почти никогда не выпускал их из дома. Но разве это было преступление? Разве это было наказуемо?

Она глубоко вздохнула и попыталась переключиться на что-то другое. Казалось, голова сейчас разорвется.

Мошенничество и хаос. Вот на чем надо сосредоточиться.

Когда в половине шестого вечера у двери остановилось такси, фрау Манхаут подошла к окну. Сердце стучало у нее прямо в горле. Доктор вышел из машины, и она инстинктивно сделала шаг назад, чтобы он ее не увидел.

— Ваш отец приехал, — сказала она мальчикам. — Давайте все уберем. Он сейчас поднимется наверх.

Но наверх он не поднялся.

Она подождала пять минут. Десять минут. Она слышала, что он что-то делает в приемной. Только бы он не догадался, что она там рылась. Шарлотта попыталась вспомнить, положила ли она все на свои места.

Почему же он не поднимается? Почему не идет проверить, все ли в порядке?

Тогда она решила сама спуститься вниз вместе с мальчиками, чтобы потом сразу уйти домой. Она подошла к окну, чтобы закрыть его, но тут ее внимание привлек звук, доносящийся издали. Фрау Манхаут посмотрела наверх. За исключением нескольких облачков, небо казалось совершенно чистым, и все-таки впечатление было такое, будто вдалеке начиналась гроза. Она открыла окно пошире и высунулась наружу. Гремящий звук раздавался с другой стороны Наполеонштрассе и быстро нарастал. Она уже слышала его где-то раньше, но никак не могла понять, где именно. Ветер приносил этот гул монотонными волнами. Как будто к дому приближалось несколько ревущих моторов. Но это было не так.

Вдруг Шарлотта поняла, что это, и, побледнев, отшатнулась. Обернувшись, она увидела, что мальчики повернули головы, они тоже узнали этот звук.

— Машина, — сказал Гавриил. — Это машина того дяди.

Его голосок было едва слышно за грохотом мотора, который был уже совсем близко.

Фрау Манхаут ничего не ответила и только внимательно слушала. Она посмотрела на часы. Было почти без четверти шесть. Видимо, Отто Райзигер вернулся с пересечения трех границ, где в пять часов он должен был закрыть башню Бодуэна. «Он едет на Альбертштрассе, — подумала она, — и наверняка проедет мимо».

Но он не проехал. Жуткий грохот сломанного глушителя через несколько мгновений неожиданно затих. Шарлотта судорожно сглотнула и выглянула в окно. Смотритель башни остановил свою «симку» перед домом и заглушил мотор. Он повернулся к пассажирскому сиденью, что-то взял и вышел, размашисто захлопнув дверцу. В руке у него был деревянный меч, который он, видимо, починил. Фрау Манхаут зажала руками рот и увидела, что Отто нажал на звонок. Он толкнул калитку, которая все еще была открыта, и зашагал по садовой дорожке.

Почти не дыша, она обернулась и посмотрела на детей.

— Мы уже молились сегодня?

Почему-то она сказала именно это. Она и сама не знала, почему. Точнее, понимала, но не хотела допускать этой мысли.

Ей было страшно.

Она подошла к трем партам, за которыми братья уже сложили ладошки. Внизу в прихожей раздавались голоса.

— Отче наш… — начала она.

— Перекреститься, — перебил ее Рафаил. — Мы ведь сначала должны перекреститься.

— Да, ты прав, — сказала фрау Манхаут, поднося правую руку ко лбу.

— Во имя Отца…

Шепотом мальчики повторяли за ней, как она их учила. Шарлотта закрыла глаза и слушала их монотонные голоса.

— Отче наш, сущий на небесах…

Она не будет покорно молчать. Так она решила. Она будет защищаться. Скажет, что это он во всем виноват. Ведь это и в самом деле так?

— И оставь нам долги наши…

— Благодарю вас, господин Райзигер! — раздался голос доктора. — До свидания!

— Не введи нас во искушение…

Внизу захлопнулась входная дверь.

— Но избави нас от лукавого. Аминь.

И тут фрау Манхаут услышала на лестнице шаги доктора. Она моментально решила, что должна выйти ему навстречу, поскольку не хотела, чтобы дети стали свидетелями неприятной сцены.

— Я сейчас вернусь, — сказала она.

Мальчики уже подняли руки, собираясь перекреститься.

— Другой рукой, — быстро подсказала она Михаилу, который поднял левую руку, и пошла к двери.

Как будто все напряжение собралось у нее в руках, она не могла держать их спокойно, будто все время что-то растирала. На улице снова зашумела машина герра Райзигера. На этот раз она не гудела и не грохотала, а пока всего лишь жалобно взвизгивала. Фрау Манхаут открыла дверь и вышла к лестнице.

Доктор как раз поднялся наверх. В руке у него был деревянный меч. Она быстро посмотрела ему в лицо, чтобы понять его настроение, но его взгляд, как всегда, ничего не выражал.

— Герр Райзигер… — начал он.

Мотор на улице вдруг загремел в полную силу. Доктор замолчал на несколько минут и начал снова:

— Герр Райзигер привез меч. Он рассказал…

— Это вы виноваты, — перебила она.

Шарлотта сильно сжала руки. Она не даст себя в обиду. Так она решила, так и поступит.

— Что?

«Он притворяется, — подумала она. — Хочет выйти сухим из воды».

— Вы виноваты, что все зашло так далеко.

Доктор наклонил голову.

— Это не так, — сказал он. — Я не виноват.

— Что?! — переспросила фрау Манхаут с удивлением и злостью одновременно.

Он стал качать головой, при этом глядя в пол.

— Я поступил хорошо. Я делал только хорошее. Я этого не хотел.

«Он не в себе, — подумала она, — похоже, будто он пьян».

Доктор продолжал очень странно мотать головой из стороны в сторону. С улицы снова раздался рев мотора, но голос доктора перекрывал его.

— Он так захотел. Он. Я пытался удержать его. Я пытался. Но…

Он провел рукой по деревянному клинку и сделал шаг вперед. Как будто пошатнулся.

— Я хотел делать добро. Я всегда хотел делать добро.

Хаос и мошенничество. Эти слова снова возникли у нее в голове. И она сказала их вслух:

— Хаос и мошенничество.

Затем фрау Манхаут отошла на пару шагов в сторону, подальше от доктора.

— Хаос и мошенничество. Вот в чем вас обвиняют. Вы всех обманывали. Всегда. Раньше. И сейчас.

На улице в этот момент раздался громкий хлопок. Она испугалась, но доктор как будто ничего не услышал.

— Вы не можете так говорить. Вы не должны так говорить.

Он снова сделал шаг в ее сторону. Она отступила. Почувствовав, что коснулась его слабого места, продолжила:

— Вы не можете принять правду. Вы боитесь ее увидеть. Вы переоценили себя.

— Вы не можете так говорить, — повторил он и стал трясти головой еще сильнее.

Как ребенок, которого уличили в чем-то, чего он не хотел признавать. Вот что ей это напомнило. В следующий момент доктор вдруг кинулся вперед. Она совершенно не ожидала этого и инстинктивно отступила еще на один шаг. Только тогда она поняла, что стояла совсем близко у края лестницы. Но было уже поздно.

— Герр доктор, моя машина не заводится. Не могли бы вы…

Смотритель башни зашел в дом и резко остановился.

— О Господи! — закричал он.

Доктор Хоппе склонился над фрау Манхаут, которая лежала на полу у нижней ступеньки лестницы. Он прижал два пальца к ее шее, подождал несколько минут и поднял глаза.

— Бог дал, Бог взял, — произнес он.

Отто Райзигер покачал головой и медленно перекрестился.

Он не хотел этого. Виктор Хоппе этого не хотел. Он просто хотел отдать ей меч. Только и всего. Но тут она сказала эти слова. Она настаивала. И внутри у него стало расти что-то, что было сильнее него. Внутри у него выросло зло. Он знал об этом. А со злом надо бороться. И об этом он тоже знал.

 

Часть II

В научных справочниках и трактатах карьера Виктора Хоппе чаще всего была описана следующим образом:

Немецкий эмбриолог Виктор Хоппе получил степень доктора в шестидесятые годы, защитив в университете Ахена блестящую диссертацию о регуляции клеточных циклов. В Бонне он в течение долгого времени занимался проблемой бесплодия и в 1979 году поразил научный мир, получив потомство мышей от однополых родителей. Он возглавил действующую кафедру в университете Ахена, а в 1980 году снова удивил всех, клонировав мышей. Тем самым он оказался первым ученым, которому удалось успешно применить подобную технику на млекопитающих. Спустя три года коллеги обвинили его в мошенничестве. Оказалось, что, руководствуясь его описаниями, опыты повторить невозможно, а сам доктор Хоппе отказался демонстрировать свою методику. В 1984 году, после проверки, проведенной независимой комиссией, он прекратил свою деятельность в университете и отошел от научного мира. Некоторые ученые, спустя некоторое время, сожалели об этом досадном эпизоде, полагая, что с исчезновением доктора Хоппе научный мир лишился большого таланта, другие же продолжали считать его работу дилетантской подделкой.

Все это можно прочесть в разных источниках и сегодня. Кроме неверно указанной национальности, все правильно. Но это только половина правды. При более подробном рассмотрении проясняется другая история.

Во вторник, 16 декабря 1980 года, в половине пятого вечера главному редактору лондонского отделения журнала Cell позвонил доктор Виктор Хоппе. Имя показалось главному редактору знакомым, но он не сразу смог вспомнить, где его слышал. По-английски, с явным немецким акцентом, доктор осведомился, когда будет сдан в печать следующий номер журнала, и взволнованным голосом добавил, что у него есть чрезвычайно важная новость. Голос звучал так, будто человек обмотал трубку носовым платком.

Главный редактор сказал, что сроки сдачи январского номера прошли уже неделю назад и что он с минуты на минуту ожидает корректуру. Но статьи для февральского номера еще принимались.

Ждать так долго доктор Хоппе не захотел.

— It's too important, — сказал он.

С долей здорового недоверия главный редактор поинтересовался, о чем же именно идет речь. На той стороне провода чувствовалось сомнение, но потом голос уверенно произнес:

— Клоны. Я клонировал мышей.

Внимание главного редактора было немедленно завоевано. Если бы это оказалось правдой, то это и в самом деле была бы чрезвычайно важная новость. Сообщение тут же напомнило главному редактору, кто такой Виктор Хоппе: тот самый немецкий биолог, который несколько лет назад опубликовал в журнале Science смелую статью о манипуляциях с мышиными эмбрионами.

— Это действительно чрезвычайная новость, — сказал редактор.

— Я хотел бы как можно скорее опубликовать отчет о моем исследовании, вы ведь понимаете?

— Прекрасно понимаю, — ответил главный редактор, сделавшийся вдруг невероятно уступчивым. — Я мог бы постараться пристроить статью в этот номер. Вы сможете прислать мне ее сегодня по факсу?

— Только завтра.

— Это уже сложнее. Крайний срок, когда я мог бы еще ее принять, — до полудня. У вас получится?

На самом деле в запасе еще был целый день, но об этом он умолчал. Чем больше он даст времени, тем больше будет шанс у других журналов прознать об этом и перекупить сенсацию.

— В двенадцать. Должно получиться.

— Превосходно. Сколько мышей вы клонировали, если позволите поинтересоваться?

— Троих. Три штуки.

— Фантастика. С нетерпением жду вашу статью.

— Мне остались только кое-какие детали. Можете на меня рассчитывать.

Когда Виктор Хоппе в Ахене положил трубку, от той статьи, которую он должен был сдать завтра, на бумаге у него было совсем немного. В голове, правда, имелся план статьи, он записывал все данные по ходу каждого шага эксперимента и делал фотографии, но больше у него ничего не было. Виктор понимал, что должен делать упор именно на своей технике. Дело в том, что большинство его коллег использовали для слияния клеток вирус, из-за чего теряли контроль над важнейшим процессом в клонировании. Сам же он использовал и усовершенствовал технику, которую разработал в семидесятые годы английский профессор Бромхолл: при помощи микроскопической пипетки он вводил в клетку чужое ядро и, не извлекая пипетки, вытягивал ядро собственное. Таким образом в оболочке образовывалась всего одна ранка, которая затягивалась быстрее. Только что открытое вещество цитохалазин В, которым он затем обрабатывал клетку, обеспечивало ее эластичность, что способствовало скорейшему слиянию с новым ядром.

В теории все было просто, но на практике этот метод требовал большой тренировки и в тысячу раз больше ловкости, чем требуется, чтобы вдеть нитку в иголку. Многочисленные попытки оказались неудачными из-за того, что оболочка клетки повреждалась слишком сильно или вместе с ядром удалялось чересчур много цитоплазмы. Слияние клетки с новым ядром тоже редко проходило без проблем, и на дальнейшее развитие в эмбрионе реконструированной клетки было невозможно повлиять. Данные, которые получал доктор, также говорили сами за себя. Из пятисот сорока двух отобранных клеток белых мышей даже половина не пережила микрохирургического вмешательства, во время которого их собственные ядра были заменены на ядра клеток серых мышей. Из оставшегося количества только сорок восемь клеток срослись с новым ядром. На четыре дня они были помещены в специальную среду, после чего оказалось, что шестнадцать клеток превратились в крошечные эмбрионы и, соответственно, могли быть пересажены в матку нескольких белых мышей. Несмотря на такой низкий показатель — даже три процента клеток не выдержали предпоследнюю стадию, — Виктор Хоппе все-таки добился успеха, чего не удавалось ни одному из его коллег: все попытки терпели неудачу на стадии выращивания эмбриона.

После этого ему пришлось ждать три недели, пока эмбрионы вырастут и появятся на свет. На тот момент он уже обработал новую партию клеток. К его отчаянию, в этот раз ни одна из клеток не выдержала стадию выращивания, так что все его надежды были связаны с уже подсаженными в матки эмбрионами. Мышата появляются на свет абсолютно лысыми, и доктору пришлось ждать еще три дня, пока у них не выросли первые шерстинки, чтобы убедиться в том, что его эксперимент по клонированию удался. Шестнадцать переделанных клеток должны были вырасти в клонированных серых мышат, а из пятнадцати обычных оплодотворенных клеток, которые он одновременно имплантировал в матки к нескольким мышам, должны были появиться обычные мыши с такой же белой шерстью, как и у их матерей.

Мыши родились 13 декабря 1980 года в университетской лаборатории города Ахена. Чтобы исключить любой риск, их извлекли на свет при помощи кесарева сечения. Это вмешательство было элементарным действием по сравнению с микрохирургией, которая требовалась при замене клеточных ядер. Здесь казалось, будто в руках у доктора звери размером с взрослую лошадь. И все-таки ему пришлось очень сильно сконцентрироваться, потому что от напряжения у него дрожали руки.

Первая из пяти белых мышей-матерей — чтобы различать, он пометил их чернильными полосками на шкурках, от одной до пяти, — не принесла ожидаемого результата, напротив, из восьми детенышей, которые все оказались мертвыми, только трое внешне напоминали мышей. Из пяти остальных двое имели форму уродливых изюминок, еще двое напоминали сильно уменьшенный человеческий эмбрион, мертворожденный при выкидыше. Кожа последней изуродованной мышки была тоньше папиросной бумаги, и через нее просвечивали все внутренности. Доктор Хоппе был расстроен, но, поместив в формалин потомство первой мыши, он с новой надеждой взялся за кесарево сечение второй. Четыре из пяти эмбрионов тоже оказались мертвыми да еще срослись между собой. У первой пары был общий позвоночник, а вторая имела общую нижнюю половину тела. Внимание доктора, однако, сразу же привлек пятый экземпляр, который оказался в два раза больше остальных мышат и самое главное: он был жив! Но на этом все закончилось. Зверек производил совсем мало движений — только мышцы задних лапок заметно сокращались, — и тогда доктор молниеносным движением схватил пипетку и стал вдувать в крошечную пасть воздух.

— Дыши! Дыши! — кричал он так, будто в руках у него был человеческий младенец.

— Дыши! Дыши!

Искаженный голос доктора Карла Хоппе разносился по дому номер один на Наполеонштрассе в Вольфхайме, где он несколько минут назад помог своей жене разрешиться от бремени сыном. Было утро понедельника 4 июня 1945 года. Схватки начались двое суток назад. Сами роды продлились девять часов.

Итак, это был мальчик. Его назовут Виктором. Об этом они договорились заранее. Но на пол ребенка отец обратил внимание уже во вторую очередь. Сначала он посмотрел на его лицо. За пленкой из слизи и крови, закрывавшей рот, нос и щеки, он сразу увидел то, чего так боялся: у ребенка была заячья губа, которую он сам унаследовал от своего отца.

Многие жители деревни полагали, что у ребенка может случиться такое отклонение, если мать на десятой неделе беременности увидит мертвого зайца. Даже его собственная жена верила этой басне, хотя он и объяснял ей, что эта аномалия передается по крови в семействе Хоппе, равно как и рыжий цвет волос, который был почти у всех отпрысков. И тем не менее она всю беременность не решалась зайти в мясную лавку, а проходя мимо витрины с мясом, смотрела строго перед собой.

Ничего не помогло. Ребенок родился с заячьей губой. Это было первым, о чем спросила его жена. Она не спросила, мальчик это или девочка, а…

Она показала дрожащей рукой на свои собственные губы в обрамлении капель пота. Он только кивнул и сказал, что это мальчик. Возможно, это порадовало бы ее. Женщина закрыла глаза и вздохнула.

Новорожденный дышал очень неравномерно, и к его обезображенному рту немедленно приложили кислородную маску. Каждые три секунды доктор Хоппе сжимал черный баллон и вдувал воздух в легкие своего сына.

— Дыши! Дыши! — кричал он.

Если бы он прекратил это искусственное дыхание, то вероятность, что ребенок умрет, не успев даже начать жить, оказалась бы очень велика. Сжимая баллон, доктор спросил себя, не будет ли на самом деле для мальчика лучше, если он не выживет. Эта мысль мучила отца. Несколько раз ему приходилось помогать появляться на свет детям с гораздо более серьезными отклонениями, чем заячья губа, но тогда эта мысль ни разу не пришла ему в голову. Каждый раз он сражался за жизнь ребенка, как велел ему его долг, но сейчас, с его собственным сыном, с первенцем, его охватили сомнения. Доктор вдруг столкнулся с собственным прошлым. Каждый раз, сжимая баллон, он словно вонзал в себя нож. И когда он вдруг остановился и понял, что сделал это, чтобы проверить, может ли его сын уже дышать самостоятельно, ему показалось, будто с плеч упал свинцовый груз.

— Он жив, Карл? — раздалось у него за спиной. — Скажи мне, ради Бога, что он жив.

Умоляющий голос жены выдернул его из странного состояния. Изо всех сил он снова стал качать воздух в легкие своего сына.

Раздавшийся чуть позже крик стал ответом на вопрос матери.

* * *

Мышонок не выжил, несмотря на усилия Виктора. Тринадцать мертвых мышей и ни единого живого экземпляра. Но это был промежуточный результат. Он принес доктору неприятное чувство, которое, впрочем, оказалось преждевременным, потому что спустя полчаса он извлек из третьей мыши шестерых живых детенышей. Двое из них, правда, срослись черепами и вскоре умерли, но остальные четверо выглядели превосходно. Каждый мышонок был размером с фалангу человеческого пальца, имел хвостик, четыре лапки и два крошечных ушка. Кожа была гладкой и розовой. Закрытые глазки навыкате. Ротики тут же стали открываться в поисках соска. Виктор облегченно вздохнул. Из шести подсаженных эмбрионов три были реконструированы. То есть один из этих четверых в любом случае был клонированным экземпляром. У доктора дрожали руки, когда он сажал всех четверых в кювет с мелкими бумажными обрывками и ставил его под теплую лампу. В первый день он собирался кормить их молоком из пипетки сам, а потом подсадить к другим мышам, которые несколько дней назад естественным путем произвели на свет потомство. Еще неопытные мышиные матери могли съесть своих отпрысков.

Из четвертой мыши он извлек еще четверых живых детенышей, да и последняя мышь принесла больше надежд, чем разочарований, так как пятеро из семерых ее эмбрионов развились в живых мышат. Теперь общее число составляло тринадцать. Результат, который превысил все ожидания.

Три дня спустя, в ночь на 16 декабря 1980 года, Виктор обнаружил у троих из одиннадцати мышат — еще двое умерли по непонятной причине на следующий день после рождения — шерстинки с коричневым оттенком, в то время как на розовой кожице остальных уже отчетливо проявился белый пушок. Напряжение, которое нарастало в нем на протяжении последних семидесяти двух часов, вдруг словно исчезло. Появилось какое-то упоение: он в течение получаса не сводил глаз с троих мышат, пока они жадно сосали материнское молоко. Время от времени доктор поглаживал их кончиком пальца.

* * *

Йоханна представляла себе заячью губу сына совершенно иначе. В крайнем случае она ожидала увидеть небольшой разрез длиной в пару сантиметров, который можно было бы исправить, наложив пару швов. У собственного мужа она видела только шрам и никогда не задумывалась над тем, как выглядела эта губа в свое время. Когда он положил ребенка ей на руки, женщина тут же оттолкнула его.

— Убери это от меня! — закричала она, взмахнув от отвращения руками, отчего ребенок покатился и упал личиком ей на живот.

Карл замешкался, но не оттого, что, возможно, тоже чувствовал неприязнь, а потому что никогда не сталкивался с такими проявлениями в своей практике. Все женщины, у которых он принимал роды, немедленно прижимали к себе новорожденных младенцев, даже если с ними не все было в порядке. Некоторые матери, наоборот, как раз с трудом могли их отпустить.

— Убери это от меня, Карл!

У Йоханны было чувство, будто рот ребенка, словно присоска, прилепился к ее коже, и, когда муж наконец забрал мальчика, это чувство не исчезло. Она испуганным взглядом посмотрела на свой живот, чтобы проверить, на самом ли деле там никого нет. На том месте, где лежал ребенок, остались следы пуповинной крови. Ей показалось, будто это кровь из рассеченной губы ее сына, и она стала визжать от ужаса.

Спустя несколько дней после своего рождения Виктор Хоппе был определен в монастырь сестер-кларисс в деревне Ля Шапель, что в нескольких километрах от Вольфхайма. Поскольку он был укушен дьяволом. Так, по крайней мере, полагала его очень верующая мать. Ведь она так старательно избегала любых контактов с мертвыми и живыми зайцами, и не только в начале беременности, но на протяжении всех девяти месяцев, и все равно лицо мальчика оказалось обезображено. Таким образом, очевидно вмешательство других сил. Иначе быть не могло.

Капеллан Кайзергрубер, который был приглашен окрестить ребенка, подтвердил ее подозрения.

— Мон Дье! — воскликнул капеллан, впервые увидев младенца, и инстинктивно перекрестился.

Йоханна, разумеется, не могла не обратить на это внимание.

— Ведь это вина дьявола, не правда ли? — спросила она немедленно.

Женщина надеялась получить утвердительный ответ, который избавил бы ее от упреков к самой себе, и она его получила. Это был только кивок головой, но и его было достаточно. Перед тем как ответить, капеллан успел взглянуть на доктора, который стоял в углу слабо освещенной комнаты и прикрывал рукой собственный искалеченный рот.

Это была его вина. Это он передал по наследству зло. Ему не надо было производить на свет детей. Обо всем этом думал капеллан Кайзергрубер, но не сказал ничего вслух. Он слишком уважал доктора. Поэтому он только молча кивнул. Лежащая в постели мать застонала.

Монастырь сестер-кларисс в Ля Шапели всегда был приютом для детей с умственными и физическими отклонениями, но во время войны сестра Милгита, аббатиса, приняла решение открывать двери монастыря исключительно добропорядочным жителям Бельгии и Франции, которые были вынуждены бежать из своих домов. В конце войны ход событий привел к тому, чтобы снова открыть приют. Виктор Хоппе был их первым пациентом, и, поскольку его физическое отклонение нельзя было считать настоящим увечьем, в карточке было записано, что он проявлял признаки слабоумия. Других особенностей упомянуто не было. Под записью поставили свои подписи оба родителя.

Размер ежемесячного взноса на содержание и воспитание Виктора сестра Милгита рассчитала на основе предположительных доходов доктора, и увеличила его, когда увидела ребенка. Родителям она объяснила, что такая высокая сумма должна покрывать дополнительные расходы, например, на специальные пустышки и дезинфицирующие средства. Кому-то из сестер она призналась, что потребовала повышения, потому что была уверена в том, что доктор Хоппе и его жена заплатят любую цену, лишь бы их избавили от ребенка. Тот же самый вывод можно было сделать и со слов капеллана Кайзергрубера.

Это он предложил родителям доверить заботу о ребенке сестрам-клариссам. Чуть меньше недели назад сестра Милгита призвала его к себе, чтобы сообщить, что собирается снова открыть приют. Она спросила, не мог бы он подыскивать для нее новых убогих — именно так она выразилась. Разумеется, за вознаграждение. Ведь он же хотел как можно скорее стать пастором.

Капеллан и не рассчитывал, что первый убогий найдется так скоро.

— Со злом надо бороться, — сказал он доктору и его жене, после того как окрестил ребенка.

Во время обряда он тайком ущипнул младенца за попку, так что тот стал кричать как бесноватый в момент, когда святая вода полилась ему на голову. Мать закрыла глаза руками, а отец отвернулся. Тогда капеллан повторил все дважды.

Ущипнуть. Полить.

Ущипнуть. Полить.

Он израсходовал всю святую воду. Вопли маленького Виктора пробирали до костей.

— Зло можно победить только Божьей помощью, — сказал капеллан отчетливо.

Он положил плачущего ребенка в колыбельку, даже не вытерев. Тонкие рыжие волосики приклеились к головке. Пеленка, в которую был завернут младенец, совсем промокла.

Он посмотрел в глаза матери и сказал, будто невзначай:

— Сестры-клариссы в Ля Шапели снова открыли приют.

Он специально не смотрел на доктора. Не знал, что тот мог подумать. В том, что мать не хочет этого ребенка, он был уверен. Она не хотела держать его во время крещения и явно старалась вообще не смотреть на него.

Йоханна подняла глаза на мужа. Капеллан тактично отвел взгляд и повернул голову в сторону колыбели, где изо всех сил продолжать плакать Виктор. Широким жестом священник поднес руку к лицу, из-под ладони взглянул на ребенка и слегка покачал головой, чтобы показать, как сильно сочувствует родителям. В напряжении он дожидался ответа, но его все не было.

— Я мог бы… — начал он и снова повернулся к Йоханне, — я мог бы договориться о вашей встрече с сестрой Милгитой.

— Мы об этом… — заговорил было доктор, но тут его резко перебила жена.

— Я хочу, чтобы его здесь не было, Карл! — сказала она громко.

— Йоханна, мы должны…

— В нем сидит дьявол! — закричала мать почти в истерике. — Ты же сам видел!

Она резко повернулась к капеллану. Ее взгляд заставил его вмешаться.

— Герр доктор, — спокойно произнес он. — Мне кажется, так будет лучше для ребенка.

В этот момент в глазах доктора что-то переменилось. Сначала он словно удивился, а потом взгляд его застыл, будто он что-то пытается вспомнить. Из этого капеллан сделал вывод, что его слова задели доктора, и поэтому нарочно надавил на больное место во второй раз.

— Вы должны подумать о будущем мальчика, — сказал он, глядя доктору прямо в глаза.

Доктор медленно перевел взгляд на колыбель. Плач раздавался волнами, с маленькими паузами в промежутках, когда ребенок набирал в легкие воздуха, что сопровождалось неприятным пищащим звуком.

— Подумайте о мальчике, герр доктор.

Капеллан увидел, как доктор сделал глубокий вдох и сказал:

— Договоритесь о встрече. Лучше всего прямо сегодня. В следующий момент доктор развернулся и вышел из комнаты.

В период между 1945 и 1948 годами в монастыре Ля Шапели было семнадцать сестер, в приюте содержалось примерно двенадцать пациентов. Все это время Виктор Хоппе был самым младшим, а Эгон Вайс — самым старшим из них. Когда его приняли в приют, через месяц после Виктора, ему было двадцать семь лет, и он был идиотом, что по бытовавшим тогда выражениям означало высшую степень слабоумия. Большую часть времени он проводил привязанным к кровати и день за днем, часами напролет, издавал звериные звуки. Без сомнения, в него вселился дьявол.

Охотнее всего он выл, как волк, и рычал, как бешеная собака. Сестер и других пациентов это доводило до отчаяния, а Виктора, наоборот, совершенно завораживало. Причудливые вопли Эгона были желанным разнообразием на фоне монотонных песнопений и молитв, которыми сестры изводили пациентов, ожидая от них больше пользы, чем от каких бы то ни было лекарств.

Большинство пациентов проводило свои дни в праздности. Некоторые утром переселялись с кровати на стул, другие вставали и продолжали стоять до тех пор, пока им не разрешали опять лечь в кровать. Раз в день все должны были идти в часовню. Того, кто не мог идти сам, везли в инвалидном кресле. Виктора приносили на руках. Песнопения были на латыни, молились на французском и немецком, в надежде, что каждый из пациентов поймет хоть что-то. Одна из сестер садилась впереди и пела или молилась, другие сестры распределялись между пациентами, большинство из которых покорно отбывали службу. Некоторые даже бормотали «Отче наш» или «Богородица Дева, радуйся».

Только Эгон Вайс продолжал выть, и его часто отправляли обратно в большой зал. Барбитураты на него почти не действовали, потому что даже во сне он продолжал неистовствовать, как будто за ним гналась свора собак. Только после погружения попеременно в ледяную, горячую и снова в ледяную ванну Эгон успокаивался. После этого он молчал около часа — время, которое ему требовалось, чтобы обсохнуть.

Виктор молчал три года. За время первого года жизни было установлено, что он не может произносить звуки из-за своего врожденного дефекта, но когда его заячью губу прооперировали, а он все еще не говорил ни слова, сестры решили, что он слишком неразвит, чтобы научиться говорить. Некоторые дополнительные обследования, во время которых он ни на что не реагировал, подтвердили это предположение и неоспоримо доказали его слабоумие.

Вначале его отец еще надеялся, что все будет хорошо. Когда оказалось, что это не так, доктор вдруг почувствовал определенное облегчение, потому что получил подтверждение: его сын действительно попал в приют на полном основании, по причине своего слабоумия. Мысль о том, что решающую роль сыграла заячья губа, не давала ему спать не одну ночь. Весь первый год он каждую неделю приезжал в приют, и каждый раз, когда видел дебилов, имбецилов и идиотов, у него было чувство, что его сыну здесь не место.

Но, к счастью, мальчик и в самом деле оказался слабоумным.

Мать ни разу не приехала его навестить. Она даже не спрашивала о нем у мужа. Поэтому он тоже молчал и заговорил об этом только однажды.

— Его признали дебилом, — сказал он. — Тесты официально это подтвердили.

Йоханна заморгала. Это была ее единственная реакция на его сообщение.

Тем не менее доктор продолжал:

— Теперь он может остаться там. Сколько мы захотим.

Жена посмотрела на него выжидательно.

— Я сказал, что мы очень ценим милосердие сестер по отношению к нему. Для мальчика это — самое лучшее. Сестра Милгита согласна со мной.

Жена кивнула. Он замолчал. Потом повернулся и хотел выйти из комнаты.

— За что нам это, Карл? — произнесла Йоханна с отчаянием в голосе.

На сей раз доктор промолчал. У него не было ответа. Кроме того вывода, что, пожалуй, им не стоило заводить детей. Но об этом они никогда не говорили. А теперь было уже поздно.

* * *

25 июля 1978 года в Англии родилась Луиза Браун. Она стала результатом успешного сотрудничества зоолога Роберта Эдвардса из Манчестера и гинеколога Патрика Степту из Олдхэма. Эдвардс в шестидесятые годы начал эксперименты по зачатию в пробирке, Степту в семидесятые годы нашел метод, при котором яйцеклетки могли быть извлечены из материнского организма вагинальным путем и затем подсажены обратно. Луиза Браун была зачата осенью 1977 года, яйцеклетка матери была оплодотворена семенем отца в пробирке, после чего получившийся эмбрион был помещен в матку. Новость, которую обнародовали летом 1978 года, потрясла весь мир и везде была встречена со смешанным чувством осуждения и восхищения. Для Виктора Хоппе, который уже много лет проводил эксперименты, чтобы достичь той же цели, рождение первого младенца из пробирки было грустным концом его собственных исследований.

Во время работы над диссертацией в университете Ахена Виктор начал эксперименты над яйцеклетками амфибий и мышей, и в 1970 году, приступив к работе в Бонне, в клинике по проблемам рождаемости, он предпринял первые попытки оплодотворения человеческих яйцеклеток вне матки. Яйцеклетки он получал из больницы в Бонне, где их брали из яичников, удаленных во время гинекологических операций. Сперму для экспериментов он брал свою собственную. За пять лет работы доктор Хоппе нашел правильную технику и жидкости, при помощи которых в пробирке происходило слияние яйцеклетки и семени. Оплодотворенную яйцеклетку он оставлял в другом растворе до тех пор, пока не вырастал эмбрион, так же, как раньше в яйцеклетках мышей. Но ему потребовался еще год, прежде чем он освоил этот процесс и появились первые результаты.

Весной 1977 года, опираясь на достигнутые успехи, доктор убедил несколько пар принять участие в дальнейших экспериментах. У женщин в парах была нарушена функция яичников, и из-за этого не могли образоваться яйцеклетки. Доктор Хоппе предложил им оплодотворить чужую яйцеклетку семенем мужей и через три дня, когда эмбрион вырастет до шестнадцати клеток, ввести его через разрез в животе и матке. На протяжении полутора лет он девять раз проводил эту операцию четырем женщинам. Столько же раз плод отвергался организмом в течение трех недель. Последний раз это произошло через два дня после рождения Луизы Браун. Когда новость обнародовали, доктор Хоппе навсегда спрятал свои многочисленные записи, которые вел на протяжении многих лет.

Виктор Хоппе всегда писал свои заметки на листочках, беспорядочно, в зависимости от времени и места, где его настигла мысль: в ход шли писчая бумага, старые и новые конверты, вырванные из журналов страницы, обрывки газет, странички календаря, вывернутые наизнанку хлебные пакеты или бумажные пачки из-под продуктов или лекарств. Это могли быть слова, предложения, формулы или наброски, иногда перечеркнутые, порой занимавшие каждый свободный клочок бумажного листа. На страницах с напечатанным текстом он писал вертикально, горизонтально или по диагонали, на полях или между колонок и заголовков, часто захватывая напечатанный текст, и в этом случае обводил заметки ручкой. Почерк везде был неряшливый и трудно читаемый.

Для посторонних — а к ним можно было причислить любого человека — эти записи на первый взгляд не имели никакой ценности, разве что могли послужить доказательством того, как хаотично или непрофессионально доктор Хоппе ведет свою работу. Приложив некоторые усилия и обладая определенными знаниями, можно было сопоставить некоторые формулы или наброски с тем или иным экспериментом, который проводил доктор, но и тогда было невозможно проследить последовательность и логику, соединявшие многие сотни заметок.

Ее и не было, логики, по крайней мере на бумаге. Структура находилась в голове Виктора. Ему хватало одного слова или формулы, чтобы вызвать в воображении все, что с ними связано. Для него самого его записи были ни много ни мало, как ключами, открывавшими двери к огромному информационному пространству. Такой способ функционирования мозга был необыкновенным даром, так как это экономило кучу времени для работы и избавляло от проведения ненужных экспериментов. В обычной жизни его дар был скорее помехой, потому что каждое слово, которое он невольно слышал или видел, могло вызвать целую череду бесполезных ассоциаций или назойливых воспоминаний, которые он сам не мог остановить.

Сегодня о Викторе Хоппе могли бы сказать, что у него, весьма вероятно, синдром Аспергера. Доктор Ханс Аспергер, педиатр Венского университета, описал эту мягкую форму аутизма в своей диссертации «Психопаты-аутисты в детском возрасте». Он наблюдал детей, которые имели серьезные недостатки в социализации, развитии воображения, и прежде всего — в коммуникативных навыках. Их речь хотя и была правильной, но казалась сухой и неестественной. У детей полностью отсутствовало чувство юмора, и они почти не проявляли эмоций. Все, что им говорили, они понимали буквально. С другой стороны, почти все эти дети были чрезвычайно умны и уже в раннем возрасте могли запомнить наиболее сложные, но в то же время самые обычные вещи, такие как расписание всех трамваев в Вене или названия всех частей двигателя внутреннего сгорания.

Доктор Аспергер опубликовал результаты своего исследования в 1944 году, но только в шестидесятые годы на его диссертацию обратили внимание другие ученые, и лишь в 1981 году этот синдром был зарегистрирован официально. В настоящее время бытует мнение, что у Леонардо да Винчи и Альберта Эйнштейна тоже был синдром Аспергера.

* * *

Сестры-клариссы из приюта в Ля Шапели не имели понятия об этом синдроме. Термин «аутизм» был им также неведом. Они имели представление только об упоминавшихся ранее трех видах психических отклонений, где идиоты по коэффициенту умственного развития имели показатели между 0 и 20, имбецилы — между 20 и 50, а дебилы — между 50 и 70.

Виктора Хоппе, таким образом, определили в дебилы. Так как он не произносил ни слова, сестры исходили из того, что слов он не знает и не понимает. Вел себя он тоже соответственно. Почти никак не реагировал на то, что ему говорили, и не проявлял никаких эмоций. Казалось, интерес у него вызывал только звериный рык Эгона Вайса. Часами он мог неподвижно наблюдать за парнем и слушать его. Виктор был также единственным пациентом, который мог спать рядом с кроватью идиота, и при этом сам не сойти с ума. Поэтому сестры подозревали, что с Виктором Хоппе дело обстоит еще хуже и он сам имбецил или идиот, но мальчик был еще слишком мал, чтобы можно было утверждать это с уверенностью.

Когда ему исполнилось три года, Виктор все-таки заговорил. Внезапно. Это случилось душной летней ночью 1948 года. Почти тропическая жара, которая уже несколько недель не отпускала Европу, проникла даже за толстые стены монастыря в Ля Шапели, и зной поселился в обычно прохладном здании. За жарой последовали мухи и комары. Мух привлекал запах быстро портящейся пищи, комаров — запах пота пациентов, которых даже в этих условиях мыли всего раз в неделю.

Если пациентам удавалось заснуть, несмотря на жару, то их будили мухи и комары. Крики Эгона тоже невозможно было терпеть, а в этих обстоятельствах они только усиливались. Жара выдавливала пот из его тела, мухи заползали по рукавам и брючинам к подмышкам и паху, комары сквозь одежду сосали кровь. А он не мог ничего поделать. Он был привязан к кровати за запястья и лодыжки. Вонь от собственного тела, чесотка и зуд от мух и комариных укусов совершенно доводили его до исступления.

Ни один из пациентов не смыкал глаз. Они стали раздражительными. Беспокойными. Марк Франсуа, восемнадцатилетний имбецил, однажды сорвал с себя одежду и начал бегать по зданию в поисках места, где было прохладнее и куда не проникал бы голос Эгона. Понадобились усилия восьми сестер, чтобы схватить его и связать.

Фабиан Надлер, четырнадцати лет, тоже имбецил, выбил кулаком стекло и стал выгонять мух в направлении окна. Другие пациенты начали ему помогать. Они прыгали и бегали по всему залу за видимыми и невидимыми мухами. Анжело Вентурини, хромой дебил двадцати одного года, воспользовавшись переполохом, поднял осколок стекла и направился в сторону Эгона Вайса. Он, без сомнения, хотел вырезать демонов из его тела и выгнать их через окно вместе с мухами. Но споткнулся еще до того, как оказался у кровати Эгона, и порезал стеклом себе бедро.

Трехлетний Виктор оставался невозмутимым. Жара и шум, казалось, до него не доходили. Он даже не заметил намерений Анжело Вентурини. Мальчик сидел на стуле у кровати Эгона и следил только за насекомыми. Не за теми, которые ползали по нему самому, а за теми, которые были на лице его соседа. Когда муха или комар садились на Эгона, Виктор махал рукой, чтобы их согнать. Этим он занимался весь остаток дня. Эгон Вайс становился от этого чуть спокойнее и все чаще смотрел на малыша глубоко посаженными глазами. Взгляд его ничего не выражал, но то, что он вообще смотрел направленно, было победой над его звериной пугливостью. Если бы у Виктора был шанс, он, возможно, и приручил бы его.

Но вечером ему самому опять пришлось ложиться в кровать, бортики которой, как всегда, были подняты ночной сестрой, и он уже не мог просунуть руку настолько далеко, чтобы отгонять мух. В свете слабых лампочек, которые горели над каждой кроватью, он видел, как насекомые вьются над вспотевшей головой его соседа, чей голос опять превращался в звериный вой. Пациентам предстояла еще одна бессонная ночь.

Тогда Анжело Вентурини решился на вторую попытку принудить к молчанию демонов в теле идиота, попытку, которая на этот раз удалась. Впоследствии он ничего не мог вспомнить об этом, а так как парень с младенчества страдал сомнамбулизмом, сестры посчитали, что он действовал бессознательно, во время одной из многочисленных прогулок во сне.

Ерунда. Чтобы ходить во сне, сначала надо уснуть. А уснуть этой ночью никому не удалось. В том числе и Вентурини. Следовательно, когда он встал той ночью, сна у него не было ни в одном глазу. Проходя по узкому ряду между кроватей, он даже наклонил голову и прижал ее к подушке, которую держал на плечах, чтобы создать видимость того, что спит. Когда он действительно бродил во сне, то никогда не брал с собой подушку.

Сестра Людомира, которая дежурила всю ночь, посмотрела в тот момент в окошко своего закутка на конец коридора, узнала Анжело по его хромающей походке и снова сосредоточилась на молитвеннике, который лежал перед ней. Она по опыту знала, что мальчик должен пройти три раза взад-вперед, а потом сам снова ляжет в кровать.

Но на этот раз Вентурини не стал ходить туда-сюда. Он подошел только к кровати Эгона. Возможно, Эгон не видел тень Вентурини, который склонился над ним. Возможно, он не почувствовал опасности. Возможно, он просто хотел, чтобы прекратился зуд. В любом случае, когда Вентурини прижал подушку к его лицу, Эгон не оказал сопротивления. Он даже не замотал головой. Не попытался вырвать запястья и щиколотки из оков. Он только попробовал продолжать кричать. Но теперь его голос звучал приглушенно, как бывало иногда и без подушки. Рычанье его стало звучать так глухо, что казалось, оно идет из живота. Поэтому сестра Людомира не сразу обратила на это внимание.

Она подняла голову только тогда, когда Эгон Вайс замолчал. Анжело Вентурини убрал подушку с его лица, положил ее к себе на плечо, прижал ее опять головой и пошел по коридору обратно к своей кровати. На противоположной стороне зала на своей кровати приподнялся Марк Франсуа. Он весело раскачивался туда-сюда, хлопал в ладоши и заливался смехом, напоминающим лошадиное ржание. Сестра Людомира начала быстро действовать. Она зажгла в зале свет, дернула за веревочку, что разбудило колокол где-то в глубине монастыря, и поспешила к кровати Эгона. Вентурини забрался в свою постель, лег и мгновенно уснул, несмотря на гудение мух и комаров.

Сестра Людомира могла только констатировать смерть во впалых глазах Эгона, прежде чем закрыла их навсегда. Она перекрестилась и услышала сзади незнакомый голос. Монахиня обернулась, поднесла левую руку ко рту, а правой еще раз перекрестилась.

Виктор стоял в своей кроватке на коленях, его сложенные руки лежали на бортике, голова покоилась на руках. Он произносил беспрерывные звуки, сестра Людомира сначала подумала, что это просто бессмыслица, но потом вдруг почувствовала в звуках ритм. И тогда до нее стало доходить, что мальчик гулким голосом бормотал по-немецки:

Святой Иосиф, утешение несчастных, молись за нас. Святой Иосиф, надежда болящих, молись за нас. Святой Иосиф, покровитель умирающих, молись за нас. Святой Иосиф, гроза дьяволов, молись за нас.

В последнем отчете об Эгоне Вайсе было написано, что пациент умер в возрасте тридцати лет от удушья, которое последовало из-за того, что он проглотил свой язык.

В промежуточном отчете о Викторе Хоппе, который был написан примерно в это же время, значилось следующее: «Умеет говорить. К сожалению, нечленораздельно».

* * *

Две женщины приехали из самой Вены. У них была особая просьба, в которой им уже отказали другие врачи. Почти все говорили, что их желание невозможно исполнить, по крайней мере, в ближайшие годы. Сами они были уверены, что после рождения Луизы Браун возможно всё, и возражения докторов были скорее этического, чем практического порядка.

— Это потому, что мы — лесбийская пара? Из-за этого? По-вашему, мы этого не достойны? — постоянно спрашивали они докторов.

— Нет, это невозможно. Просто невозможно.

Один доктор сказал:

— Это запрещено.

Из-за этого их решимость только возросла.

В конце концов они поехали за границу. Может быть, в Германии подобное разрешалось.

Они записались на прием к доктору Хоппе 11 ноября 1978 года.

— Мы хотим ребенка, — сказала одна из них.

— От нас двоих, — пояснила вторая.

Обеим показалось, что доктор смотрел на них, будто они говорят на непонятном языке. Все надежды, которые они лелеяли во время путешествия на поезде до Бонна, в тот же миг улетучились. Они почувствовали себя смешными и наивными и уже почти поднялись, чтобы уйти, когда доктор вдруг сказал, что это возможно.

Они удивились и настойчиво повторили, что хотят, чтобы это был ребенок от них двоих. Как если бы они были мужем и женой. Чтобы он унаследовал физические качества их обеих.

— Это возможно, — повторил доктор, — но не сразу.

— У нас все с собой, — сказала одна женщина, а другая вытащила из сумки папку и стремительно сунула ее доктору под нос. — Результаты мазков, анализы крови, наши циклы. Сейчас у нас обеих благоприятный для зачатия период.

— У нас месячные в одно и то же время, — с гордостью заявила другая, обменявшись понимающим взглядом со своей подругой. — Это редкость, правда?

— В монастырях у монахинь менструальные циклы всегда совпадают, — сухо отреагировал доктор.

Женщины несколько оторопели. Доктор раскрыл папку и стал перелистывать страницы.

— Как велик шанс, что это получится, герр доктор?

— Я не занимаюсь прогнозами, — ответил он.

Женщины чувствовали себя в его присутствии неловко, это было первым, о чем они сказали друг другу, когда вышли от него. Но что значила неловкость по сравнению с такой хорошей новостью.

— Приходите завтра, — сказал он, после того как обследовал их обеих. — Завтра мы начнем.

Поначалу он хотел прогнать женщин. Он должен был прогнать их. Но все-таки сказал им не то, что хотел. Он сказал то, о чем подумал в порыве, но чего нельзя было говорить вслух.

— Это возможно, — сказал он.

Когда Виктор услышал свои собственные слова, было уже поздно. Его замечание о возможности получить результат, но «не сразу» женщины поняли неправильно. Или он сам неправильно выразился.

В тот момент, когда они объявили ему свое желание, он мигом сообразил, как можно его осуществить. Теоретически это было возможно. Ему надо было соединить ядра любых клеток этих женщин в оплодотворенной яйцеклетке, из которой он предварительно удалил бы ядро. Этот опыт он многократно проделывал во время учебы в университете, хотя тогда делал это с яйцами лягушек и саламандр.

— Это возможно, — так он сказал им.

Но уже в следующий момент перед ним встали практические сложности. Человеческие яйцеклетки в тысячу раз меньше, чем у амфибий. К тому же при опытах с последними получившийся эмбрион никогда не вырастал до размеров взрослой особи.

Поэтому-то он и добавил, что все возможно не сразу. Он имел в виду, что ему еще нужно время. Месяцы, а возможно, и годы.

Но его первая фраза вселила в женщин надежду, и они ухватились за нее. И тогда доктор Хоппе не посмел их разочаровать. Поэтому он снова сказал вещи, которые их удивили. А потом уже не мог вспомнить, что именно.

Он обследовал женщин. Одна из них предложила оплодотворить их обеих. Может быть, она сказала это в шутку, но доктор так не посчитал. Ее слова заставили его задуматься, и он понял, какой уникальный шанс могут предоставить ему эти женщины.

И тогда он решил, что начнет уже на следующий день, хотя и знал, что еще слишком рано. Ему еще надо было потренироваться. С другими животными клетками. С мышами. Или кроликами. Но этого он не сказал. Возможно, они передумали бы, если бы он попросил их вернуться только через полгода.

На другой день они пришли в назначенное время, и он провел операцию. Но с неоплодотворенными яйцеклетками. Они этого не знали. Таким образом, он в любом случае выигрывал месяц.

У обеих женщин месячные задержались на неделю. Все эти семь дней они явно чувствовали, что беременны, и возбужденно рассказывали ему об этом. Но потом плод, должно быть, незаметно покинул организм.

Для верности они спросили доктора, так ли это было на самом деле. Он ничего не отрицал, хотя и знал, что плода там никогда не было. Этим Виктор Хоппе вселил в них еще большую надежду. И снова подсадил обеим женщинам неоплодотворенные яйцеклетки, потому что в то время был еще очень занят экспериментами.

На тот момент ему удалось добиться следующего результата: он вырастил эмбрионы мышей из двух женских яйцеклеток, но ни один из них не вырос в живую мышь. С человеческими клетками доктор продвинулся не дальше слияния ядер. Тем не менее уже на этом этапе он достиг необычайно важных результатов.

Виктор работал над несколькими опытами одновременно и начинал один эксперимент, не успев закончить другой. Только иногда он что-то записывал. Честно говоря, слишком мало. Даже для него самого. «Успеется», — думал он, в то время как в голове уже был следующий этап эксперимента или совсем другой эксперимент. Его мысли были похожи на костяшки домино, выстроенные одна за другой: как только падала одна, другие падали за ней сами собой.

15 января 1979 года обе женщины опять появились у него. Он хотел бы отложить их приход, ему нужен был еще один месяц. Но они настояли, и Виктору пришлось сдаться, потому что в противном случае они, возможно, обратились бы куда-нибудь еще.

— Герр доктор, на этот раз все получится?

— Поживем — увидим. — Он ожидал этого вопроса и заранее подготовил ответ.

— А если не получится…

Он надеялся, что они зададут этот вопрос.

— Тогда я попробую еще раз. С вашего согласия, разумеется.

Женщины переглянулись. Одна из них произнесла:

— Значит, вы думаете, что опять не получится.

В ее замечании прозвучал упрек, но он, тем не менее, снова повторил:

— Поживем — увидим.

— Мы это уже слышали… — сказала женщина после короткой паузы. — Возможно, нам придется на этом остановиться. Мы…

— Вам не нужно ничего платить, — быстро сказал Виктор.

— Дело не в деньгах. Мы больше не верим в это.

Ее слова прозвучали так, как будто она хотела с кем-то расстаться. Ее девушка присоединилась к ней.

— Нам сказали, что это невозможно… То, что мы хотим.

— Кто вам сказал? — воскликнул он громче, чем хотелось.

Женщины испугались. Доктор понял: если они полностью потеряют надежду, то больше не вернутся. Ему надо было всего лишь вновь вселить в них уверенность. Поэтому он повел их в лабораторию.

— Иногда то, что кажется невозможным, просто сложно, — сказал он.

Он показал им троих мышей пяти дней от роду. Они были величиной с детский мизинец. Их кожа была покрыта волосками, у двух мышей — коричневыми, а у третьей — белыми. Они лежали в корытце с измельченной бумагой и сосали черную мышь.

— Это не их мать. Она их только вынашивала, — из другого корытца он вынул большую белую и большую коричневую мышь. — Вот это их матери. Мышата — результат их скрещивания. Ни один самец мыши в этом не участвовал.

От изумления женщины не смогли вымолвить ни слова.

На этот раз он их не обманывал. Он сказал, что ему надо провести еще несколько экспериментов на человеческих яйцеклетках. И он уверен, что после этого все получится. Виктор рассказывал им о своих исследованиях и планах целых полтора часа, и они не перебили его ни единого раза. Таким образом ему опять удалось перетянуть их на свою сторону и убедить подождать до следующей операции еще месяц. Женщины согласились. Ему показалось, что все получилось превосходно.

В тот же день он записал на бумаге то, что рассказал им. После того как женщины увидели мышей, новость должна была распространиться очень быстро. Нужно обнародовать методы работы, прежде чем другие ученые начнут кричать, что он всех обманывает. Самым лучшим было бы подождать, пока у женщин не родится ребенок, но выбора уже не оставалось.

Статья написалась сама собой. Лишь несколько раз ему пришлось заглянуть в свои скудные записи. Уже на следующий день он отправил статью в Science, где несколько лет назад были опубликованы отрывки из его диссертации. Он сделал фотографии мышат и их матерей и приложил изображения каждой фазы процесса деления, полученные при помощи микроскопа, а также свои зарисовки.

После этого доктор Хоппе снова заперся в лаборатории.

* * *

Лотта Гёлен пришла к сестрам-клариссам в Ля Шапель через год после окончания Второй мировой войны. Ее отец Клаас был родом из Фаалса и в 1928 году переселился в бельгийский Льеж в поисках работы на каменноугольных шахтах. Через год после этого он в какой-то больнице познакомился с медсестрой Марией Войчек, старшей дочерью эмигрантов-католиков из Польши. Марии было тогда девятнадцать лет. Провстречавшись полгода, они поженились. Это произошло в марте 1930 года. Мария была уже три месяца беременна Лоттой. Она спрятала свой слегка выросший живот под свадебным платьем при помощи корсета, и никто ничего не заметил. Так продолжалось шесть месяцев, пока те, кто попробовал посчитать, не стали хмурить брови. Но этим все и ограничилось. Даже ее родители молчали. Может быть, именно поэтому чувство вины у Клааса и Марии было так велико.

От этого чувства вины они освободились шестнадцать лет спустя, произведя на свет трех законнорожденных дочерей и сослав Лотту в монастырь Ля Шапели. Лотта не сопротивлялась. Она хотела стать учительницей и считала, что монастырь будет первым этапом на этом пути. Родители не сказали ей, что при монастыре не было ни одной школы. Об этом девушка узнала сама, когда сестры отправили ее работать в приюте. В качестве постулантки она должна была менять тряпичные подгузники ходивших под себя пациентов, а за остальными выливать и мыть ночные горшки. Кроме того, нужно было менять постельное белье и обрабатывать пролежни. Целый год, пока длился ее подготовительный срок, она не имела права разговаривать с пациентами.

Этот подготовительный год растянулся почти на двадцать один месяц. Тогда ее родители настояли, чтобы сестра Милгита допустила ее к посвящению в послушницы, потому что их дочь во второй раз отказалась возвращаться в монастырь после короткого пребывания дома.

Хабит, который Лотта могла носить как послушница, дал ей, наконец, чувство хоть какой-то значимости, несмотря на то, что в нем пришлось вынести изматывающую жару лета 1948 года. Ее обязанности остались прежними, потому что она все еще была самой молодой сестрой ордена. Но зато изменилось ее имя. Она стала называться сестрой Мартой, так решила за нее аббатиса. Святая Марта, как известно, была сестрой Марии Магдалины и занималась хозяйством, в то время как ее сестра уходила слушать Иисуса. Это имя, по мнению сестры Милгиты, было наградой за тяжелую работу Лотты в течение всех этих месяцев.

Но истинной наградой для Лотты стала возможность разговаривать с пациентами. Это произошло на следующий день после того, как Эгон Вайс замолчал навсегда. Несомненно, что-то здесь было не так, потому что, разрешив разговаривать с ними, Лотте тут же запретили распространяться о том, что говорили пациенты. «Плели пациенты» — вот какое выражение использовала сестра Милгита. Этой фразой она сразу же определяла любое их высказывание как полную ахинею. Как, например, то, что сказал Марк Франсуа. Этот имбецил пару дней назад поманил сестру Марту и прошептал, что Эгона убили. Он быстро провел указательным пальцем поперек горла. Она спросила его, кто же это сделал. Тем же самым указательным пальцем он украдкой показал на Анжело Вентурини. Когда она рассказала об этом аббатисе, та подвела ее к телу Эгона и показала, что с горлом умершего все в порядке.

— Видите, сестра Марта, — сказала она, — они плетут полную чушь. Поэтому опасно пересказывать другим подобные вещи.

Сестра Марта все поняла.

После смерти Эгона его рыдающий голос заменил певучий голосок Виктора. Как только в зале гас свет, мальчик принимался читать молитвы и продолжал до самого рассвета. В его голосе не было ни интонации, ни чувства. Это было просто непрекращающееся бормотанье, и поэтому никто из пациентов не обращал на него особого внимания. Напротив, от монотонного звука его голоса они сразу же засыпали, так успокоительно он на них действовал.

Днем Виктор спал или, может быть, просто притворялся. В любом случае, казалось, что он отгородился от всех стеной. До него не доходили ни голоса сестер, ни вопли пациентов. Сестры быстро прекратили попытки наладить с ним контакт, пациенты же, наоборот, продолжали пытаться, в основном потому, что тут же забывали свои предыдущие неудачные попытки. Жан Сюрмонт садился на прутья в ногах кровати Виктора и кричал, как ворона, Нико Баумгартен вставал у кровати и как будто трубил в трубу, а Марк Франсуа подкрадывался к Виктору и выпускал по нему залп из воображаемого пулемета.

Со дня смерти Эгона Виктор перестал есть. Он только пил. Тарелку с едой ставили рядом с его кроватью, и, если он так ничего и не съедал к тому времени, как другие пациенты съедали всё, тарелку убирали. Сестра Милгита говорила, что он обязательно поест, как только проголодается, но когда после трех дней голодания мальчик все еще не ел, она тоже забеспокоилась.

— Он тоскует по Эгону, — сказала сестра Мари-Габриэль.

— Он еще слишком мал для этого, — ответила сестра Милгита. — Это все капризы. Мы его быстро отучим.

С помощью трех других сестер она как-то днем набила ему рот едой и зажала нос, так что мальчику пришлось проглотить. Таким образом они скормили ему всю тарелку.

Не прошло и минуты, как его стошнило прямо на хабит сестры Милгиты.

В противоположном конце зала Марк Франсуа расхохотался, а аббатиса, чтобы поддержать свое достоинство и авторитет, отвесила Виктору крепкую пощечину.

Виктор, казалось, и не поморщился. И хотя все присутствующие видели, как на щеке проступает отпечаток руки сестры Милгиты, мальчик продолжал оставаться безразличным.

— В нем и в самом деле сидит зло, — проговорила тогда решительно аббатиса и решила, что надо посадить у его кровати сестер, чтобы те беспрерывно читали Библию. И днем и ночью. Она надеялась, что дьявол, который сидит в Викторе, лишится сна и наконец покинет его тело в поисках покоя.

Кровать Виктора перенесли в отдельное помещение, и сестры сменяли друг друга днем каждые два часа, а ночью — каждые четыре.

Сестре Марте выделили часть ночи, что ее вовсе не расстроило, потому что в этом случае на следующий день она имела право пропустить утреннюю службу, чтобы выспаться.

В первую ночь она изучала Виктора, который лежал в кровати на спине с закрытыми глазами. Она долго смотрела на шрам над его верхней губой, так грубо нарушающий симметрию лица, на плоский нос, форма которого была изуродована врожденным пороком: из-за шрама крыло носа с одной стороны задралось вверх, и правая ноздря была намного шире, чем левая.

— Это признак того, что он дебил, — объяснила ей сестра Ноэль.

Она разглядывала его волосы, их особенный рыжий цвет, и не находила в этом ничего дьявольского, хотя все другие сестры уверяли ее в обратном. Она даже осторожно прикоснулась к его волосам. И ничего не произошло. Она не обожгла руку. Ее не сразила молния. Ничего.

Или все-таки что-то случилось. В тот момент, когда она положила руку на его голову, мальчик замолк. Потом из его уст снова полился непрекращающийся поток слов, и ей, когда она читала Библию, приходилось напрягать голос, чтобы перекричать его. Получалось у нее плохо. Его голос увлекал ее. Ее внимание все время переключалось с Библии, лежащей у нее на коленях, на слова, которые он произносил.

Говорил он плохо. Звуки пытались пробиться через нос, что придавало его голосу нечто механическое. Но из-за того что он постоянно читал знакомые молитвы, внимательный слушатель мог соединить звуки в слова.

Кто-то из сестер заспорил об умственных способностях этого мальчика. Некоторые уверяли, что тот, кто выучил наизусть такие длинные стихи, не может быть дебилом. Другие говорили, что даже попугая можно обучить читать стихи. Сестра Милгита вмешалась в разговор и сказала, что звуки, которые мальчик произносит, это никакая не литания, а бред дьявола, засевшего у него внутри. Этими словами аббатиса и разрешила спор.

Но сестра Марта понимала его отчетливо. Она сразу же узнала литанию Святого Иосифа и литанию Святого Духа. Виктор без запинки читал все строки по-французски и по-немецки и делал это даже лучше, чем получалось когда-то у нее самой. Ей тогда пришлось немало потрудиться, чтобы выучить литании наизусть, но все же, когда приходилось читать их перед сестрой Милгитой, она сбивалась на половине или пропускала несколько строчек. Из-за этого сестра Милгита раз за разом откладывала выполнение ее просьбы о посвящении в послушницы. В конце концов ее все-таки посвятили, но аббатиса категорически предупредила ее, что она не может быть пострижена в монахини, если к тому времени не будет знать литании.

Поэтому сестра Марта в ту первую ночь стала повторять за Виктором. Она говорила шепотом, чтобы ее голос не был слышен в коридоре. А если она сама слышала где-то в здании монастыря какой-нибудь звук, то сразу же прекращала литании и продолжала дальше читать из Библии, как от нее и требовалось.

На следующий день после обеда она подменила сестру Ноэль и читала два часа подряд у кровати мальчика. Закончив, она быстро шепнула ему на ухо, что с нетерпением ждет, чтобы ночью читать вместе с ним литании. Но он никак не прореагировал.

Вторая ночь прошла так же, как и первая.

— Ду му-о-ти и а-ума, — говорил Виктор.

— Дух мудрости и разума, — одновременно говорила сестра Марта.

— Ду со-ета и ке-оти, — говорил Виктор.

— Дух совета и крепости, — повторяла сестра Марта. И на исходе ночи она опять погладила его рыжие волосы и спросила:

— Ты молишься об Эгоне?

Он кивнул. И дальше оставался безразличным.

— Это хорошо. Тогда он точно обретет покой, — сказала сестра Марта.

Мальчик никак не отреагировал. Но когда она чуть позже уходила от него, то почувствовала, что он провожает ее глазами. Она бросила на него взгляд через плечо и заметила, что он быстро посмотрел в другую сторону.

— Ты должен поесть, — сказала сестра Марта.

Она держала перед носом Виктора плитку шоколада.

Он резко отвернулся.

Это была уже четвертая ночь ее дежурства у постели мальчика. Предыдущая ночь была необычной. Виктор играл с ней в игру. По крайней мере, было на это похоже. Он то и дело прерывал литанию, которую читал, а она подхватывала и продолжала. Через несколько строк он снова продолжал. Так они повторили несколько раз. Но когда она ошиблась, он покачал головой и поправил ее. В этот момент сестра поняла, что мальчик экзаменует ее. Она, молодая двадцатилетняя женщина, была его ученицей. Он, трехлетний малыш, был ее учителем.

Так они продолжали два часа, три раза делая паузы по нескольку минут, когда Виктор нечаянно засыпал. Он не ел уже неделю, и голод начал брать свое. Аббатиса сказала, что, если он и дальше будет отказываться от пищи, ему начнут делать уколы — раствор глюкозы. Как проболталась сестра Ноэль, это было небезопасно, но в чем именно состоял риск, не уточнила. Поэтому сестра Марта твердо решила убедить Виктора хоть что-нибудь съесть.

— Ты должен, — попыталась она снова. Виктор продолжал плотно сжимать губы.

— Если ты не будешь есть, сестра Милгита опять сделает тебе больно.

Ни малейшей реакции. Как будто она говорила со стеной.

— Если ты не будешь есть, то умрешь.

И эта фраза тоже не вызвала ни одной эмоции на его бледном личике.

— А если ты умрешь, то не сможешь больше молиться за Эгона.

На мгновение Виктор нахмурил брови, на крошечное мгновение, но и этого ей было достаточно.

— И тогда никто не будет молиться за Эгона. Сестры не будут этого делать.

Тут Виктор стал нервно теребить пальцами простыню, которой был укрыт по грудь.

— И пациенты тоже не будут, — продолжала она. — Никто. Ни Марк Франсуа. Ни Анжело Вентурини. Ни Нико Баумгартен. Никто. Никто не станет молиться за Эгона, если тебя не будет.

Сестра увидела, как его голова слегка развернулась в ее сторону.

— Нет, я тоже не буду, Виктор. Потому что если ты умрешь, я должна буду молиться за тебя.

Логика сестры Марты была довольно странной, но, сама того не зная, она ухватилась за единственную логику, которую понимал маленький Виктор Хоппе.

Если. Тогда. Одно для него вело за собой другое. Цепная реакция.

Если. Тогда. Таким образом функционировал его мозг.

Сестра Марта отломила кусочек шоколада и поднесла его ко рту Виктора. Мальчик открыл рот и позволил ей положить шоколад себе на язык.

— Может, тебе лучше сесть, — предложила она. — Иначе ты можешь подавиться.

Он приподнял голову, растерянно оглянулся по сторонам, как будто только что понял, что находится не в большом зале, и потом сел в кровати. Сестра Марта с гордостью смотрела, как Виктор жует шоколад. Не говоря ни слова, он взял второй кусочек и положил в рот. Потом еще один и еще. Мальчик ел все с большей жадностью, как будто вдруг почувствовал, как сильно он проголодался.

— Теперь тебе, наверное, хочется пить, — сказала она, когда Виктор доел последний кусочек.

Он кивнул и сказал что-то, что она не поняла.

— Что ты сказал? — переспросила она.

Это был первый раз, когда он воспользовался голосом, чтобы установить с кем-то контакт.

— Да-сес-та, — прозвучало снова. — По-а-лу-та.

Она была поражена. Этому никто из сестер никогда его не учил. Собственно, его никогда ничему не учили, разве что ходить. Все то время, что он молчал, он, должно быть, постоянно наблюдал, и слушал, и накапливал всё в себе. Пока однажды ему не понадобилось заговорить. Или не захотелось.

— Тогда я принесу воды. Я сейчас вернусь.

Сестра Марта прошла в умывальный зал, чтобы набрать стакан воды. Больше всего ей хотелось пойти к сестре Милгите и рассказать новость. Она бы сказала: «Виктор ест!», а затем: «Виктор говорит!»

Но аббатису разрешалось будить только в случае крайней необходимости. А этот случай не казался таким. Вовсе нет. Это была хорошая новость. Не только для Виктора, но и для нее самой. Она сразу же зарекомендовала себя как послушница. Она, сестра Марта, в прошлой жизни Лотта Гёлен, смогла уговорить Виктора поесть. И она, она же смогла заставить его заговорить. Ей удалось то, что не удавалось всем остальным сестрам. И она по праву гордилась собой.

Когда сестра Марта вернулась со стаканом воды, Виктор снова лежал на спине. С его губ снова срывались звуки литании.

— Виктор, — тихонько позвала она. — Виктор, я принесла тебе воды.

Мальчик никак не отреагировал и продолжал молиться. Ей стало нехорошо. Может, всё это ей почудилось. Она бросила быстрый взгляд на обертку от шоколадки на столике у кровати и нахмурила брови.

— Виктор? Ты ведь хотел пить?

Она прислушалась к его голосу. Он читал литанию. Почти заканчивал. Сестра решила дочитать вместе с ним.

«…как не достойны мы этого блага, молим Тебя, даруй нам милость подчиниться указам Провидения Твоего на всем земном пути нашем, чтобы обрести блага небесные. Во имя Отца нашего, Господа. Аминь».

Она не успела перекреститься, как Виктор снова сел в кровати. Не глядя в ее сторону, он протянул руку за стаканом.

— Са-па-си-ба, — сказал он.

— Пожалуйста, — ответила она и, неслышно для Виктора, облегченно вздохнула.

— Давай вместе помолимся за Эгона? — предложила она.

Виктор кивнул. Она обратила внимание, что он по-прежнему старается не смотреть ей в глаза. Хоть мальчик и позволил ей в какой-то степени приблизиться к себе, но все-таки продолжал сохранять дистанцию.

Они вместе прочли литанию Святому Иосифу, а когда закончили, сестра Марта предложила Виктору немного поспать. Было четыре часа утра. Она заметила, что он засомневался.

— Я думаю, Эгон был бы не против, — сказала она тогда. — Я уверена.

И, похоже, мальчика это успокоило. Он закрыл глаза, а она стала тихонько петь:

— И цветочки все заснули, так устали пахнуть. Перед сном и мне сказали: «Ляг скорей в кроватку».

Потом остановилась и сказала:

— Это голландская песенка, Виктор. Мне ее всегда пела моя бабушка.

Но Виктор, похоже, уже заснул.

На следующее утро сестра Милгита смогла лично убедиться в том, как Виктор съел свои бутерброды. Сгорбившись и наклонив голову, он сидел на матрасе, поджав под себя ноги, и держал хлеб у самого рта, откусывая крошечные кусочки. Его зрачки все время бегали слева направо, как будто он боялся, что кто-нибудь может отнять у него еду.

Сестра Марта стояла рядом с аббатисой. Ее глаза сияли. В это утро она поднялась вместе с другими сестрами, хотя могла и выспаться, и сразу же сообщила аббатисе новость. Та отреагировала с недоверием и захотела убедиться лично. Как апостол Фома, который должен был потрогать раны Христа, чтобы убедиться в Его воскрешении, подумала сестра Марта.

Она немного боялась, что Виктор откажется есть в присутствии сестры Милгиты, но как только она протянула ему бутерброд, мальчик сразу же схватил его.

— Пожалуйста, — сказала она.

— Са-па-си-ба, — ответил он.

И теперь она вместе с аббатисой смотрела, как Виктор снова ест. Она чувствовала себя так, будто одержала триумфальную победу.

— Чтение Библии подействовало. Зло повержено, — сказала сестра Милгита. — Я знала, что это поможет. Сестры хорошо постарались.

Сестра Марта не поверила своим ушам. Она только заморгала и, когда увидела, что сестра Милгита смотрит на нее, не смогла скрыть разочарования.

— Вы в том числе, сестра Марта, — сухо добавила аббатиса. — Вы тоже хорошо поработали.

На мгновение она почувствовала руку сестры Милгиты у себя на плече. И всё.

Сестра Милгита решила, что следует продолжать читать Библию над Виктором по два часа в день. На случай, если дьявол вздумает вернуться. Это задание поручили сестре Марте. И не из-за ее хороших отношений с пациентом, а поскольку аббатиса посчитала, что так сестра заодно и сама выучит библейские тексты.

Сестре Марте было все равно, почему ей дали это задание. Она была рада, что сможет проводить с Виктором по два часа в день один на один. В десять часов утра и в три часа дня она забирала мальчика из большого зала, и они вместе уходили в маленькую комнатку в другой стороне монастыря, где им не мешали остальные пациенты. Сестра Милгита регулярно наведывалась к ним и бросала взгляд через витражное окошко в двери. Иногда она заходила в комнату, жестом показывала сестре Марте, чтобы та продолжала читать, и несколько минут неподвижно стояла в углу. Потом она уходила, не сказав ни слова.

— Она за мной следит, — сказала сестра Марта Виктору не только, чтобы его успокоить, но и поскольку была уверена, что это и на самом деле так.

Она послушно делала то, что от нее требовали, и целый час, не прерываясь, читала вслух Библию. Виктор сидел перед ней на высоком стуле, сложив на столе руки и слегка опустив голову, и в течение всего часа оставался неподвижен. Она не знала, увлекали ли его библейские сюжеты и понимал ли он высокопарный слог. «Это не важно», — сказала сестра Милгита. Но, во всяком случае, слушал он очень внимательно. Даже настолько внимательно, что, когда она спросила его, где они остановились в прошлый раз, он смог сразу же слово в слово прочесть наизусть последнее предложение. Этим он снова доказал, насколько особенной была его память. По мнению сестры Марты, это был признак ума, но сестры, с которыми она об этом говорила, утверждали, что тут нет никакой связи.

— Он дебил, сестра Марта, запомните это, — сказала сестра Ноэль.

— Как был дебилом, так и останется, — сказала сестра Шарлотта.

Сестра Марта отказывалась верить в это, но у нее, к сожалению, не было никаких других доказательств его умственных возможностей.

До тех пор, пока однажды мальчик сам не предоставил эти доказательства. С начала первых чтений прошло уже несколько недель, и сестра Марта дошла до двадцать пятой главы Эксода. Она спросила, где они остановились, и Виктор сказал:

— И-со-ок-ней-и-со-ок-отей-бы — Мои-ей-на-гар-ре.

— Моис-с-сей, Виктор, — поправила она. — Там есть «с». Как в слове «сестра».

Не рассказывая ничего аббатисе, Марта поправляла его произношение. Когда он неправильно выговаривал слово, она повторяла звуки и просила его произнести их еще раз. Он очень старался, но некоторые звуки так и не удавались ему. И все-таки Виктор быстро делал успехи, хотя она и сомневалась, может ли это считаться доказательством его ума.

— Мои-шей, — повторил Виктор.

— Так уже лучше, — сказала она, хотя это было еще совсем не хорошо.

Но она старалась не торопить его. Чтобы он не разочаровался в себе и не перестал стараться.

Она открыла Библию на месте, где лежала закладка, и положила ее на стол. В тот же миг Виктор протянул к ней руку. Пальцем он потрогал золотистый обрез книги.

— Красиво, правда? — сказала она.

— Мои-шей, — сказал Виктор.

Он ее не понял. Иногда он реагировал совсем не так, как она ожидала, и бывало, это отбивало у нее желание вкладывать в него столько энергии.

Мальчик придвинулся ближе и положил указательный палец на раскрытую страницу.

— Мои-шей, — снова сказал он.

— Правильно, Виктор, — кивнула она. — На этом мы остановились. На том, как Моисей сидел на горе.

— Мойи-шей! — с надрывом повторил он, передвинул палец по странице на другое место и судорожно держал его там.

Его палец указывал на имя «Моисей». Вдруг она это увидела. От пальца ее взгляд скользнул к глазам мальчика. Они тоже смотрели на это слово.

— Моисей, — произнесла она с легким волнением в голосе. — Там написано «Моисей». Правильно. Очень хорошо, Виктор. А где еще написано имя Моисей?

Палец снова передвинулся на другое место. Напряженность исчезла.

— Мои-шей, — повторил он.

И снова показал на имя Моисей, которое встречалось на этой странице еще два раза.

— Хорошо, Виктор, очень хорошо! А где еще?

И опять его палец подвинулся. И опять он показал на имя.

«Он умеет читать, — подумала она. — Слава Богу, он умеет читать!»

Вывод был преждевременным. Это она поняла, когда стала показывать другие слова на странице. Виктор не смог прочитать ни одного из них. Возможно, из-за короткой формы слова или из-за большой заглавной буквы «М», которая с его стороны, конечно, была, скорее, «W», он смог понять, какое именно слово обозначает имя Моисей. Но на этом все и заканчивалось. Тем не менее он, в любом случае, уже обнаружил, что каждое произнесенное ею слово соответствует комбинации знаков на странице. В ее глазах это было важным достижением, ведь ему едва исполнилось три года, и, чтобы убедиться, правильным ли было ее предположение, она решила проверить мальчика. На той же самой странице она показала ему слово «один» и одновременно произнесла его. Он тут же показал пальцем на все слова «один» на этой странице и с нетерпением стал ждать, пока она покажет ему новое слово. И тогда она приняла решение. Она научит его читать и докажет всем сестрам, что он не дебил.

* * *

14 февраля 1979 года — обе женщины были в восторге от этой даты и пребывали в твердой уверенности, что она принесет им удачу, — Виктор подсадил в матку обеих женщин реконструированные трехдневные эмбрионы. Из двух яйцеклеток анонимного донора он удалил ядро и перенес в каждую из них ядра из яйцеклеток самих женщин. После слияния ядер обе яйцеклетки начали делиться, и через три дня из них уже образовались эмбрионы, состоящие из шестнадцати клеток. Но даже сейчас они были меньше булавочной головки.

За два дня до этого он получил письмо из редакции Science.

Там в том числе было написано следующее: «Мы поздравляем вас с вашим новаторским исследованием и достигнутыми результатами, поразившими всех нас. (…) Ваши открытия могут стать началом новой эры. (…) Мы хотим как можно скорее приступить к публикации, но некоторые пункты статьи еще нуждаются в пояснениях. В приложении вы найдете несколько вопросов и замечаний (…)».

Качая головой, доктор Хоппе пролистал приложение. Большинство замечаний показались ему незначительными. Он должен был предоставить более подробное описание процессов и технологий, которые казались ему само собой разумеющимися. К совершенно логичным выводам должны были быть даны доказательства. Самым ужасным он посчитал вопрос об отзывах научных руководителей, который редакторы пояснили следующим образом: «…фамилии и имена коллег, которые присутствовали при проведении некоторых или даже всех экспериментов, либо названия (университетских) учреждений, под чьим научным руководством проходило исследование».

«Они не верят мне», — подумал Виктор. Он почувствовал себя обиженным. И униженным.

Разочарованно он отбросил в сторону и письмо, и приложение.

В тот же день в чашке Петри произошло слияние двух ядер, взятых из яйцеклеток двух женщин. Это событие помогло ему забыть свое разочарование.

Ключевой вопрос в приложении звучал следующим образом: «Удалось ли вам повторить ваш эксперимент?»

Он этого не делал. После рождения мышей он только применил свою технику к человеческим клеткам.

Предпоследний вопрос был: «Могут ли сами клонированные мыши размножаться?»

На него он никак не мог ответить. Все три мыши неожиданно умерли. Первая на десятый день, две другие — через три недели. Он провел вскрытие, но не нашел ничего необычного.

Одна из двух женщин забеременела. У другой эмбрион, видимо, не смог закрепиться на стенке матки. Радость была велика, боязнь выкидыша — еще больше. По его рекомендации женщины сняли на время беременности квартиру в Бонне, поблизости от его клиники. Первый ультразвук нужно было провести, когда эмбриону будет шесть недель. Когда уже будут видны бьющееся сердечко и позвоночник.

А за это время доктор Хоппе переписал статью для Science. Благодаря удавшемуся эксперименту с человеческими эмбрионами он решил, что ему следует сначала закончить свой предыдущий отчет и только потом заявлять о новых экспериментах.

Про мертвых мышей Виктор не написал ничего. Пока ничего. Сначала он хотел создать новых мышей, чтобы иметь возможность утвердительно ответить на вопрос о повторе эксперимента или о том, могли ли клоны размножаться. Но у него ничего не вышло. И хотя ему действительно удалось реконструировать несколько новых мышиных эмбрионов, ни один из них не развился в материнской матке в живого мышонка.

Он не понимал, что именно пошло не так. А может быть, понимал, но не хотел признаваться самому себе.

Везение. Вот в чем было все дело. Его техника вытягивать пипеткой ядро из клетки и вводить в нее новое требовала очень большой ловкости. Малейшее неточное движение могло повредить стенку клетки или ядро. Также вместе с ядром могло вытечь слишком много цитоплазмы. Может, он использовал не ту технику? Вовсе нет, ведь сейчас этой методикой пользуются ученые по всему миру. Правда, они работают на более точной аппаратуре, что исключает неверные движения. Но техника используется та же самая. То есть Виктор Хоппе опередил свое время. А из-за отсутствия современной высокотехнологичной аппаратуры ему просто требовалась большая доля везения.

Но Виктор не брал в расчет везение. Он списывал свои неудачи на невнимательность и потерю концентрации. Он не видел смысла продолжать эксперименты с мышами теперь, когда есть результаты с человеческими клетками.

В своей переработанной статье доктор не упомянул ни о повторении эксперимента, ни о способности клонированных мышей размножаться. Своих поручителей он тоже не назвал. На все остальные вопросы и замечания он ответил самым подробным образом и еще точнее описал свой метод. Большинство коллег в Science сочли эти материалы достаточно убедительными. Они аргументировали свое решение тем, что открытия доктора Хоппе были настолько революционными, что требовали немедленной публикации, даже ради того чтобы вызвать вокруг них дискуссию. Противники же хотели избежать именно этого. Они настаивали на том, что одна удачная попытка была случайностью, а не серьезным результатом, но в конце концов сдались перед аргументами большинства.

* * *

Сестра Марта научила Виктора читать зимой 1948 года. Чтобы никто об этом не знал, она занималась с ним только по ночам, во время дежурств. Когда все засыпали, она забирала мальчика с собой в отгороженную комнатку, которая выходила в большой зал. У себя в келье сестра заранее выписывала на листочках бумаги отдельные буквы и звуки. С их помощью она учила мальчика составлять первые слова. Он оказался ужасно любознательным, и ее подозрение, что он хорошо соображает, находило подтверждения на каждом уроке. Ей стоило дать ему лишь несколько примеров с буквами, и он моментально составлял ряд слов. Он учился настолько быстро, что ей приходилось почти на каждом уроке давать ему новый звук или букву, с которой он мог упражняться.

Также впервые у Виктора появился проблеск каких-то эмоций. Они выражались, прежде всего, в той невероятной жадности, с которой мальчик передвигал по столу буквы. Иногда сестра Марта поражалась скорее тому, с каким возбуждением он занимается, особенно после стольких лет пассивного поведения, нежели его невероятным успехам в чтении. Он не хотел прерываться, даже на короткие паузы. Часто ей приходилось заставлять его закончить урок, крепко взяв за запястье, но и тогда его глаза продолжали быстро бегать по буквам в поисках следующей комбинации.

Через час или полтора урок все равно приходилось прекращать, потому что на следующее утро Виктор должен был проснуться вместе с другими пациентами к утренней мессе. Он нехотя шел с ней за руку к своей кровати, где сначала читал литанию за упокой Эгона Вайса, пока она сидела рядом с ним на краешке матраса.

— Спокойной ночи, Виктор, — желала сестра Марта шепотом, когда он заканчивал. — Завтра мы выучим новую букву.

— Ка-о-ку-ю? — спрашивал он каждый раз.

— «Д» как в «дереве», — признавалась она тогда.

Или:

— «К» как в «кошке».

Уроки, которые сестра Марта давала Виктору, снова разбудили ее желание стать учительницей. То короткое время, которое она проводила с мальчиком, значило для нее гораздо больше, чем весь остаток дня. Виктор давал ей чувство, что она делает нужную работу, а его быстрые успехи убеждали ее в том, что профессия учительницы — ее призвание. Если бы она могла убедить в своем таланте и сестру Милгиту, та, возможно, поняла бы, что она способна на большее, чем менять подгузники и выносить горшки. Может быть, аббатиса даже позволит ей продолжить послушание в другом монастыре, где можно было получить эту профессию. А если бы у нее было разрешение аббатисы, родители точно не стали бы возражать.

Чтобы убедить аббатису, сестре Марте нужно было лишь дальше тренировать Виктора, и поэтому она увеличила нагрузку на уроках. Она брала ночные дежурства других сестер и иногда занималась с мальчиком по три часа подряд. Она учила его не только читать новые слова, но и заучивать простые стишки, которые писала на листке самым разборчивым почерком. А днем, во время чтения Библии, она продолжала тренировать мальчика, давая ему задания найти в тексте знакомые слова. Иногда у него получалось прочесть целое предложение.

Но интенсивность занятий повлияла на ее собственную осторожность. Однажды с ней вдруг захотела поговорить сестра Милгита.

— Сестра Марта, чем вы занимаетесь по ночам с Виктором в сестринской?

Она почувствовала, как ее щеки залились румянцем.

— Как вы сказали? — переспросила она, чтобы протянуть время.

Не иначе как кто-то из пациентов увидел, как Виктор занимается, и разболтал аббатисе. Но она ведь сама говорила, что словам пациентов никогда нельзя верить.

— Я знаю, что Виктор по ночам сидит у вас, — решительно отрезала аббатиса. — Могу я узнать, почему?

Она хотела рассказать правду, но тогда аббатиса могла немедленно проверить Виктора и он бы совсем замкнулся.

— Виктора мучают ужасные кошмары, — быстро ответила она.

Аббатиса взглянула на нее задумчиво.

— Если его не увести, — продолжила послушница, — он перебудит всех остальных своими криками.

— Что за кошмары?

— Я не знаю, сестра Милгита. Он не хочет ничего об этом рассказывать.

Сестре Марте показалось, что это прозвучало убедительно. Она почувствовала, как ей стало спокойнее, особенно когда она увидела, что взгляд аббатисы перестал быть осуждающим.

— Я беспокоюсь, — сказала сестра Милгита.

— Думаю, в этом нет необходимости. Виктор…

— Не о Викторе, сестра Марта. О вас.

Этого она не ожидала. Она удивленно подняла на аббатису глаза.

— В последнее время вы очень бледны.

— Я… — начала было она, но аббатиса тут же ее перебила.

— Возможно, вам стоит на некоторое время отказаться от ночных дежурств. И читать Библию по два часа в день тоже кажется мне утомительным. Сестра Ноэль возьмет на себя это ваше послушание.

Это был предлог! Она чувствовала, что это просто предлог. Сестра Милгита хотела отлучить ее от Виктора. Вот что она задумала!

— Я… Я хорошо себя чувствую, — сказала она дрожащим голосом. — Со мной все в порядке.

— Я думаю, так будет лучше. Тогда вы полностью сможете сконцентрироваться на других ваших обязанностях.

Она чувствовала, что ее загнали в угол. Она знала, что возражать бесполезно. У нее не было другого выбора.

— Виктор умеет читать, — робко сказала она.

Она всегда думала, что произнесет эти слова с заслуженной гордостью, но сейчас чувствовала себя так, будто сознавалась в дурном поступке.

— Виктор умеет что?

— Он умеет читать. Я научила его читать, сестра Милгита.

Ее голос звучал совсем тихо. То, что казалось ее заслугой, оказалось проступком.

— Сестра Марта, вы соображаете, что вы говорите? Мальчику нет и четырех!

Она на минуту замолчала. А потом подчеркнуто добавила:

— И он дебил.

Сестра Марта покачала головой:

— Он не дебил. Он, правда, не…

— Об этом не вам судить, сестра!

Аббатиса вздернула подбородок и развернулась, но тут сестра Марта вдруг воскликнула:

— Пусть Виктор это докажет!

Аббатиса не ответила, но и не ушла.

— Он может это доказать, — сказала сестра Марта, в этот раз с мольбой в голосе.

— Тогда ему придется сделать это немедленно! И мы сразу все выясним, не так ли, сестра Марта?

— Не немедленно. Нет…

Все оказалось еще ужаснее, чем она могла себе представить. Сестра Милгита не дала ему ни единого шанса. Они с сестрами столпились вокруг него впятером, как будто собирались запихнуть пациента в смирительную рубашку. Конечно, он испугался.

Ей пришлось встать у него за спиной, и она смогла заглянуть ему в лицо, только когда сестра Милгита отступила на шаг в сторону. Аббатиса показала на нее и сказала:

— Виктор, сестра Марта утверждает, что ты уже умеешь читать. Не могли бы мы это услышать?

У сестры Марты даже хватило смелости перебить аббатису. Она достала из рукава листок бумаги со стишком, который он прочитал прошлой ночью. С первого раза. И без единой ошибки.

— Сестра Милгита, вот…

Сестра Милгита одной рукой отмахнулась от нее, а другой взяла у сестры Ноэль Библию. Она раскрыла ее на первой попавшейся странице и сунула под нос Виктору.

— Ну-ка, читай, — сказала она.

«Это твой шанс, Виктор», — успела подумать сестра Марта. Она знала, что он это может. Хотя бы одно предложение.

Но Виктор молчал.

И сказал царь: «Подайте мне меч». И принесли меч к царю. И сказал царь: «Рассеките живое дитя надвое и отдайте половину одной и половину другой».

Вот что там было написано. Черным по белому. Его взгляд упал на эти строчки, и у мальчика так перехватило дыхание, что он не смог произнести ни слова.

* * *

— И мы сможем увидеть, что этот ребенок от нас обеих? — спросила одна из женщин.

Доктор смазал ее живот прозрачным гелем и собирался провести первый ультразвук. Он покачал головой.

— Не сейчас.

— Я имела в виду потом, когда он родится.

— Это точно будет девочка, — ответил он. — Пол определяется хромосомами. Женщины имеют тип хромосом XX, и поэтому…

— Но сможем ли мы увидеть это и по каким-то другим признакам? — перебила она его.

Однажды он уже дал им подробное объяснение по поводу пола будущего ребенка и сейчас начал все заново, будто сам не знал, что повторяется. Она и тогда поняла не слишком много, но запомнила: рождение девочки все-таки не дает полной гарантии, что она будет от них двоих. Эта неуверенность продолжала грызть ее, хоть доктор и показывал фотографии слияния ядер и деления яйцеклетки сначала на две, потом на четыре, потом на восемь и в конце концов — на шестнадцать клеток. В ее глазах это больше походило на мыльные пузыри, плывущие по воде. И ничто не убеждало в том, что этот ребенок будет от них обеих. Подруга сказала, что она слишком недоверчива, рассмеялась и спросила, неужели она ожидала, что на яйцеклетке окажется ее фамилия.

— Всё будет, как у обычного ребенка, — сказал доктор, включая монитор. — Она будет больше похожа на одну из вас, чем на другую. А возможно, даже на кого-то из бабушек или дедушек.

Этот ответ снова не удовлетворил ее. Ее продолжало преследовать чувство, что у нее в животе находится что-то странное и чужое.

Когда доктор прижал к животу холодный датчик, она сжала руку своей девушки. Хотя доктор сказал, что на этом ультразвуке будет видно пока немного, она все равно надеялась, что так или иначе, но у нее появится больше уверенности.

Доктор молча двигал датчик по животу. На мониторе появлялись белые, серые и черные пятна, но никакой структуры. Казалось, будто слабый луч карманного фонарика шарит по грубым стенам каменной пещеры.

Женщина перевела взгляд с монитора на свой голый живот. Он еще не увеличился. Ее даже ни разу пока не затошнило. Может, она и не беременна.

— Вот здесь, — сказал доктор.

Она вздрогнула и стала снова смотреть на монитор.

— Я ничего не вижу, — сказала она.

— Вот, — сказал он и показал пальцем в середину экрана. — Вот эта согнутая белая палочка. Это позвоночник.

Палочка была меньше его пальца. Это было единственным, что не двигалось на мониторе, словно зверь, в страхе застывший перед дулом охотничьего ружья.

— Семь целых и восемь десятых миллиметра, — сказал он. — Уже семь и восемь миллиметра. Теперь мы можем попробовать поискать сердце.

Доктор оставил датчик на том же месте и стал другой рукой работать на клавиатуре.

— Там!

Она не знала, куда ей смотреть и что она может там увидеть.

— Что? — шепотом спросила ее подруга, как будто боялась кого-то прогнать или кому-то помешать.

Колпачком ручки доктор показал на экран. Там был как будто маленький огонек, который вспыхивал и снова гас. Черно-белый мигающий огонек.

— Как будто она нам подмигивает, — услышала она голос подруги.

Вдруг ей стало спокойно. Сознание того, что в ней действительно что-то живет, моментально изменило ее отношение к происходящему. На все вопросы, которые она задавала сама себе, больше не требовалось ответов. У нее в животе рос ребенок. Это всегда было ее самой большой мечтой. И, может быть, он был даже от них двоих. Это было бы прекрасно, но вдруг это перестало быть таким уж важным. В ее животе была жизнь. Уже одно только это!..

Тихие всхлипы ее девушки отвлекли ее от этих мыслей. Увидев слезы в ее глазах и счастливую улыбку, женщина осознала, что вела себя как эгоистка. Она испугалась самой себя, но не подала вида и сжала ее руки обеими руками.

Доктор тщательно избегал встречаться с ними взглядом, будто боясь столкнуться с их чувствами, и продолжал нажимать кнопки на клавиатуре. Тихий шум, который слышался все время, при этом стал громче. Одновременно с ним появился и другой звук. Это был глухой и нерегулярный стук, как будто кто-то стучал пальцем по микрофону, проверяя его.

— Сердце, — сказал доктор. — Теперь вы слышите сердце.

Звук и в самом деле раздавался более или менее синхронно с миганием огонька на экране, но постоянно пропадал, а потом появлялся вновь.

Но было и что-то еще. Время от времени, совсем недолго, можно было разобрать еще какие-то удары. Было похоже на эхо от первого пульса, но это было не эхо, у него был другой ритм.

Женщина посмотрела на свою подругу и показала на мочку своего уха, чтобы та тоже прислушалась к этому звуку. Подруга кивнула, значит, тоже услышала.

— Мы слышим еще одно сердце, — сказала она доктору. — Такое может быть?

Он не ответил. Он не отрывал взгляда от экрана, все сильнее прижимая датчик к животу женщины. Его брови были насуплены и образовали рыжую колючую скобку над глазами.

Теперь двойной звук стал слышен еще лучше, но с экрана пропал мигающий огонек. Доктор быстро передвигал датчик по гелю на животе, его голова практически повторяла это нервное движение.

Пациентка снова бросила быстрый взгляд на свою подругу. Та повторила, на этот раз настойчивей:

— Герр доктор, мы слышим еще одно сердце!

Он все еще молчал. Датчик давил на живот все сильнее.

— Герр доктор! — крикнула уже она сама. Он вздрогнул.

— Там было еще одно сердце? — спросила она. — Мы точно слышали еще что-то.

Доктор покачал головой:

— Ваше собственное сердце. Это было ваше сердце.

Он сказал это нейтральным тоном, но она все равно почувствовала себя ужасно глупо. Она повела себя так несдержанно абсолютно на пустом месте.

Доктор убрал датчик и стал вытирать салфеткой гель с живота.

— Извините меня, — тихо сказала она. — Я подумала…

— Ничего страшного, — сказал доктор.

Там было ее сердце. Помимо всего остального, там было и ее сердце. Тут он не солгал. Но было и еще кое-что. Ему надо было об этом сказать? О том, что там было что-то странное? И заставить ее волноваться. Со всеми возможными последствиями.

Он слышал сердцебиение двух эмбрионов. Отчетливо. Но второе сердце найти на мониторе не смог. Как и сам второй эмбрион. Потом он подробно изучил все распечатки, и ни на одной из них не было второго позвоночника.

Второй эмбрион мог находиться точно за первым. Такое возможно. Но было бы очень необычным. Если там два эмбриона, то яйцеклетка должна была в любом случае уже в матке разделиться на две части, которые будут расти потом по отдельности. И тогда на свет появятся близнецы. Однояйцовые близнецы.

Второй ультразвук через две недели дал окончательный ответ. Беременная женщина выглядела очень спокойной, по крайней мере, она была намного спокойнее, чем в первый раз. Тогда ей хотелось узнать, действительно ли этот ребенок будет от них двоих. Она, похоже, думала, что доктор уже сейчас может сказать, как ребенок будет выглядеть при рождении. Только если у одной из этих двух женщин было бы какое-нибудь врожденное отклонение, он, возможно, мог бы доказать, что этот ребенок по крайней мере от одной из них. Но врожденных пороков ни у одной из них не было. Жаль, еще подумал он в порыве, ведь тогда он смог бы представить доказательство любому, кто засомневается в нем.

Доктор Хоппе решил рассказать женщинам, если второй ультразвук покажет два эмбриона. Спустя восемь недель они должны быть четко видны, несмотря даже на то, что предположительно были не более двух сантиметров длиной. Несмотря на такие крошечные размеры, эмбрионы уже должны иметь большинство человеческих черт. Можно увидеть голову, руки и ноги, а на лице уже есть глаза, рот и ноздри. То, что второй эмбрион по-прежнему полностью скрывается за первым, было бы уже невероятным. То есть доктор не стал бы снова вводить женщин в заблуждение.

На втором ультразвуке Виктор практически еле полз к матке. Вместо того чтобы сразу вывести на экран ее изображение, он пошел обходными путями мимо печени, желудка, поджелудочной железы, мочевого пузыря и аппендикса. Он петлял.

Женщины смотрели на монитор, затаив дыхание. Время от времени они бросали на него вопросительные взгляды. Но доктор молчал.

Он быстро нашел в матке первый плодный пузырь. Черное пятно размером с яблоко. Второго пузыря не было, хотя он ожидал его увидеть.

Эмбрион лежал на дне плодного пузыря как камешек.

Он увеличил изображение. Все-таки это были два эмбриона! Он сосчитал: две головки, четыре ручки, четыре ножки. И два бьющихся сердечка. Рядом друг с другом. А между ними как согнутый указательный палец — один позвоночник!

В этот момент его лицо побледнело и вытянулось.

— Что случилось, доктор? — воскликнули обе женщины.

Ему не сразу удалось сделать вид, что все в порядке. Но и всей правды он говорить не стал.

— Двойня. Будет двойня.

* * *

Однажды сестра Марта не вернулась в монастырь. Это произошло после того, как она съездила к родителям на пять дней, что ей как послушнице разрешалось делать раз в год. Когда аббатиса сообщила родителям дурную весть, они поначалу были очень удивлены и заявили, что лично посадили свою дочь в автобус, отправлявшийся в Ля Шапель. Только после того как сестра Милгита заявила о необходимости сообщить в полицию, отец признался, что у них произошла ссора, потому что Лотта захотела уйти из монастыря.

Это сообщение вызвало, в свою очередь, удивление сестры Милгиты. Она рассказала родителям, что никаких признаков других планов у Марты не было. По ее мнению, девушка выглядела абсолютно счастливой с тех пор как стала послушницей. Все это время она вела себя как полноправная монахиня, и если бы все шло так и дальше, то в самое короткое время она могла бы быть пострижена.

Аббатиса все-таки ожидала, что Марта вскоре вернется, и предложила пока никому не сообщать о ее исчезновении. Родители были того же мнения, поскольку боялись, как бы не пошли разговоры.

Сестра Марта вернулась. Но только через три месяца. За это время она лишь однажды дала знать о себе. Через неделю после ее исчезновения родители получили письмо с заверениями, что у нее все в порядке. И что ей нужно время. Чтобы подумать.

«Она вернулась и сожалеет», — было написано в телеграмме, которую сестра Милгита отправила родителям Лотты Гёлен 12 ноября 1949 года.

На первый взгляд могло показаться, что сестра Марта просто ненадолго отлучалась по делам. Хабит выглядел безупречно, черный капюшон сидел на голове как приклеенный. И золотой нагрудный крест не потерял своего блеска.

Сразу стало заметно, что она более загорелая, чем раньше. Ее лицо. Тыльная часть кистей.

Сестра Милгита моментально определила, что руки выше кисти и шея тоже загорели, но ничего не сказала об этом. Она только спросила, жалеет ли сестра Марта о содеянном, и та сразу же признала это. Тогда аббатиса сказала, что ей будут рады, и напомнила притчу о блудном сыне.

На этом сестра Милгита и остановилась. Ей показалось, что так будет лучше всего. А когда-нибудь потом она расспросит сестру с пристрастием.

Виктор сразу заметил, что в ее поведении что-то изменилось. Она ходила, расправив плечи и выпрямив спину, из-за чего ее обычно плоский живот приобрел мягкую округлость. В манере держаться появилась определенная уверенность. Эта картина сильно отличалась от того, что происходило в месяцы, предшествовавшие исчезновению. Тогда она почти постоянно ходила со склоненной головой и опущенными плечами, и ее шаги были такими вялыми, что казалось, будто на ее одежде кто-то повис и ей приходится таскать его за собой повсюду. Ведь сестра Марта почти не разговаривала с Виктором с тех пор, как сестра Милгита попросила его почитать. Мальчик думал, что она сердится на него. Он не видел ее ни ночью, ни во время дневных чтений, а потом вдруг она исчезла.

Но вот сестра Марта вернулась. И в самый первый день прошептала ему на ухо:

— Я скучала по тебе.

«Я тоже скучал», — хотел он ответить, но не смог ничего произнести.

Немного позже, когда у нее снова появилась возможность поговорить с ним, она сказала:

— Скоро я опять уеду. Теперь уже навсегда.

Он не знал, что ему сказать на это. От этих ее слов у него появилось такое гнетущее чувство, какого он никогда не испытывал раньше.

Тошнотворный запах появлялся, но всегда исчезал. Виктор понял это уже очень рано. Если запах появлялся, то им пахло сразу от всех сестер. Каждый раз, как кто-то из них склонялся над ним, запах подавлял все остальное. Он исходил от их одежды. От их рук. От их дыхания. Так пахло холодное топленое сало, которым иногда мазали его бутерброд.

Казалось, сестры сами его чувствовали, потому что пока они так пахли, они с трудом переносили пациентов. Как будто запах разъедал их мозг, и они теряли над собой контроль. Даже сестра Марта. Каждый раз, когда она так пахла, она во время чтения становилась более нетерпелива. Более раздражительна. Поймав себя на этом, она извинялась:

— Прости меня, Виктор. Это пройдет.

«И опять придет», — думал он.

Но с тех пор как сестра Марта вернулась, от нее больше не было такого запаха. Хотя другие сестры уже пахли так два раза. Виктор буквально испытывал наслаждение, когда она мыла его и укрывала одеялом.

Отсутствие этого запаха было для него просто констатацией факта, он не мог сделать никаких выводов. Новость, о которой она рассказала ему однажды, была для него полной неожиданностью.

В тот момент она вытирала его в ванной комнате полотенцем.

— Они скоро заметят, — начала она. — Можешь сам посмотреть. И потрогать.

Сестра Марта взяла его руку и положила ее себе на живот. Он почувствовал только мягкую ткань ее хабита.

— У меня в животе растет ребенок, — прошептала она. Она поводила его рукой вверх-вниз, и теперь он на самом деле почувствовал по округлости ее живота, что под хабитом действительно что-то скрывается.

— Как только сестра Милгита обнаружит это, мне сразу же придется уйти из монастыря, — продолжила она. — Сначала она еще изругает меня последними словами. Но я готова через это пройти, потому что потом у нее не будет другого выбора. И мои родители не смогут меня больше сюда отправить.

Она опустилась на колени и крепко схватила его за руки. Она посмотрела ему в глаза, но он отвел взгляд.

— Если будет мальчик, я назову его Виктор. Тебе нравится?

Ему понравилось.

Как только сестра Милгита что-то заподозрила, она при каждой стирке стала проверять белье сестры Марты на предмет пятен крови. Она взяла календарь и вычислила, когда это могло произойти и как долго длилась ее возможная беременность. Аббатиса стала следить за послушницей, и ей бросилось в глаза, что та часто проводит рукой по своему слегка увеличившемуся животу.

— У вас болит живот? — спросила она ее однажды и напряженно ждала реакции.

Но сестра Марта даже не испугалась. Она простодушно покачала головой и с недоумением взглянула на аббатису, как будто изумившись, как, во имя всего святого, ей могло прийти такое в голову.

В течение пяти недель не обнаружив пятен крови, сестра Милгита решила обследовать девушку. У нее самой не было опыта в этом деле, поэтому она обратилась к доктору Хоппе, когда он приехал навестить сына. Ей и прежде приходилось советоваться с ним, когда ей не хватало собственных знаний и знаний других сестер, но на сей раз она чувствовала себя неловко. Женщина промолчала о том, что действительно хотела узнать, и попросила его только проконсультировать сестру, у которой уже несколько недель болит живот.

Она отвела его в комнату сестры Марты, у которой в то время был час индивидуального изучения Библии. По пути доктор осведомился о здоровье сына.

— Нет никакого улучшения, — сказала сестра Милгита. — Увы.

Она услышала, как он вздохнул.

— Как вы думаете, он счастлив? — спросил он.

— Разумеется, герр доктор.

— Я так надеюсь на это, сестра. Я очень надеюсь, что так оно и есть.

Когда аббатиса и доктор вошли в комнату, сестра Марта подняла взгляд от лежащей перед ней на столике Библии. Она сразу же отодвинула стул, встала и вежливо поклонилась им обоим.

Сестра Милгита ожидала, что послушница откажется от всякого обследования или, по крайней мере, задаст вопрос, но та, к ее удивлению, воздержалась от комментариев и сразу же легла на кровать, куда доктор Хоппе указал приглашающим жестом. Также, когда он попросил ее поднять хабит над животом, она сделала это без колебаний.

Аббатиса стояла в углу комнаты и украдкой поглядывала на голый живот послушницы. Он явно округлился.

Доктор положил правую руку ей на живот.

— Скажите мне, когда почувствуете боль, — сказал он. Он провел рукой по всему ее животу, с нажимом ощупывая его кончиками пальцев.

— Не больно? — несколько раз спрашивал он. Она каждый раз качала головой.

И вот он начал ощупывать низ живота. Время от времени его палец уходил глубоко в тело. От аббатисы не укрылось, что он хмурил при этом брови.

— Можно стетоскоп? — спросил он.

Она дала ему стетоскоп, который принесла сама.

— Не дышите, — сказал доктор юной сестре. Аббатиса тоже невольно задержала дыхание. «Ну, теперь мы быстро все узнаем», — подумала она.

Доктор слушал очень внимательно, еще раз нахмурился, передвинул стетоскоп и стал слушать опять. Его взгляд несколько раз скользнул по лицу послушницы, но та продолжала лежать, уставившись в потолок. Наконец он глубоко вздохнул и убрал стетоскоп с ее живота. Без каких-либо эмоций на лице он попросил аббатису:

— Не могли бы вы оставить нас наедине?

Она взглянула ему в глаза, убедившись, что он имеет в виду именно это, и вышла из комнаты.

Сестра Марта с облегчением опустила хабит и села на край кровати. Доктор присел на стул, стоящий у столика, и взял в руки Библию. Нервным движением он стал крутить книгу в руках.

— Я хочу, чтобы вы узнали это прежде, чем я расскажу аббатисе, — начал он. — Возможно, вам понадобится время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Я сам не очень понимаю…

— Я уже знаю, герр доктор, — перебила она его. Она хотела облегчить его задачу. — Боли в животе — это выдумки сестры Милгиты. Если я что и чувствую, это как толкается в животе мой ребенок. Он довольно… Как вы называете это? Активный?

Доктор слегка кивнул головой и выпятил губы. Шрам над правым углом его рта был припухшим.

— И какой уже срок? Вы знаете? Примерно?

— Четыре месяца.

— Я так и предполагал. Иначе вы бы не чувствовали, как он толкается. — Он бросил взгляд на Библию и вновь взглянул на Марту.

— Сколько вам лет?

— Двадцать.

Он кивнул.

— Двадцать с половиной, — добавила она.

— Вы хотите оставить ребенка?

Теперь кивнула она.

— Очень хочу, герр доктор.

— Вы, конечно, понимаете, что в таком случае вам придется покинуть монастырь. Я подозреваю, что сестра Милгита больше не потерпит вашего присутствия здесь.

— Я понимаю это. Могу я попросить вас на некоторое время остаться после того, как вы сообщите ей эту новость? Я не знаю, как она…

Он понимающе кивнул.

— Я сообщу ей эту новость при вас. Так вы хотите?

— Да, герр доктор, спасибо.

Он положил Библию обратно на стол, провел пальцами по переплету и поднялся.

— Доктор Хоппе?

Он повернулся к ней.

— Вы ведь отец Виктора? Виктора Хоппе? Вы… Я несколько раз видела вас у него.

Она чуть было не сказала, что он очень похож на него, но вовремя остановила себя.

— Да, верно. Я отец Виктора.

Стараясь не встречаться с ней взглядом, он уставился на какую-то точку у девушки над головой.

— Герр доктор… — Она замялась. — Герр доктор, Виктор не дебил. Он совсем не дебил.

Аббатиса спросила, не сможет ли он избавить ее от ребенка, если так захотят родители. Он не сразу расслышал ее просьбу, так как сидел, погруженный в свои мысли. Было ли правдой то, что сказала ему сестра Марта? Что Виктор умеет говорить. Что Виктор умеет читать.

Ступая по гулким коридорам монастыря, на пути к кабинету аббатисы, он размышлял, не обманывала ли его эта девушка. Он пришел к выводу, что у нее не было причин лгать, тем более сейчас, когда она была готова к тому, что ее выгонят из монастыря. Он спросил ее, почему же тогда он сам ничего не замечал, и она объяснила, что душу Виктора трудно понять. Что дело здесь в доверии. Этими словами она как будто вонзила нож ему в сердце.

Когда аббатиса повторила свою просьбу, и до него, наконец, дошел ее смысл, он сразу же выразил свое возмущение:

— Она хочет сохранить ребенка. Невзирая на последствия.

— Она еще слишком молода, чтобы самой принимать такие решения.

— Ей двадцать лет! — закричал он неожиданно громко.

— Она еще только послушница, герр доктор. Ее родители очень хотели бы видеть ее монахиней. Поэтому я еще раз спрашиваю вас, можете ли вы нам помочь.

Он покачал головой, сначала слегка, потом все сильнее. В тот же момент он решил промолчать о том, что ему рассказала сестра Марта о сыне.

Доверие. Это слово опять пришло ему на ум. Аббатисе так же, как и ему самому, так и не удалось завоевать доверие Виктора. Он осознал это, глядя на нее сейчас. Слушая, что она говорит. Вот почему Виктор все время молчал. И именно потому что он молчал, его объявили дебилом. Только поэтому.

Доктор отодвинул свой стул и встал, все еще качая головой. Чтобы выразить быстро нараставший гнев, он хотел высказать аббатисе все свои упреки, но не произнес ни слова, потому что гнев его был направлен прежде всего на самого себя. Как же, во имя всего святого, он мог так ошибиться и причинить своему сыну такую боль?

Серая женщина и ее помощница приехали из Ахена. Им было велено не задавать вопросов и делать свое дело. Так с ними договорилась сестра Милгита. За молчание им заплатили даже больше, чем за работу.

Лотта Гёлен не догадывалась ни о чем и сидела в одном белье в своей комнате. Незадолго перед этим ей было велено снять хабит и отдать его аббатисе. Было ощущение, что она освободилась от тяжелого ярма. «Наконец-то все это закончилось, — подумала она. — Сестра Марта умерла, и воскресла Лотта Гёлен». Сестра Милгита вышла из комнаты, не сказав ни слова. Лотта подумала, что аббатиса ушла, чтобы принести ее мирскую одежду, и подумала, не окажется ли та теперь ей мала.

Когда аббатиса вернулась, она была не одна. Ее сопровождали две женщины, одна из которых была вся абсолютно серой. Фартук. Глаза. Волосы. Лицо. Как будто женщина перед этим намазала кожу пеплом.

Лотта увидела серую женщину и все поняла. Она пронзительно завизжала, но сестра Милгита тут же заглушила ее, зажав рот рукой. Другой рукой она опрокинула ее навзничь, и Лотта оказалась распростертой на кровати. Две женщины привязали ее кожаными ремнями. Она еще пыталась сопротивляться, но силы были слишком неравны. Запястья ее тоже были привязаны, и, после того как серая женщина раздвинула ей ноги, а помощница привязала щиколотки к краям кровати, под нее запихнули несколько круглых подушек, и таз оказался приподнятым. Трусы разрезали ножницами. Тогда девушка закрыла глаза. Поэтому она не увидела длинной иглы, которую серая женщина достала из сумки.

— Давайте побыстрее, — сказала сестра Милгита серой женщине.

Когда вводили иглу, Лотта от боли вцепилась зубами в полотенце, которым был завязан ее рот. Ногти аббатисы глубоко впились в ее правую щеку.

Одной рукой серая женщина раздвинула срамные губы, другой рукой стала двигать иголку взад-вперед. Ей повезло. Уже после нескольких движений она попала в цель и кивнула помощнице, которая держала наготове полотенце для плода.

Всего мгновение сестра Милгита видела плод, который оказался намного больше, чем она ожидала. Но еще больше ее ужаснуло то, как сильно он уже был похож на человека. Увидев, что серая женщина подняла на нее глаза, она быстро отвернулась.

— Заберите с собой и похороните где-нибудь, — сказала аббатиса.

В конце дня Лотта еще раз зашла проведать Виктора. На ней снова был хабит, и она прошептала ему на ухо несколько фраз. Потом она прижалась губами к его темени и сказала еще что-то. И после этого ушла, больше ни разу не оглянувшись.

— Его нет, Виктор. Ребенка больше нет. Прости меня.

Вот что она сказала сначала. А потом, после поцелуя, она сказала:

— Бог дает, и Бог забирает, Виктор. Но не всегда. Иногда мы должны делать это сами. Запомни это, Виктор.

Это были последние слова, которые он от нее услышал. На следующее утро отец забрал его из приюта. Это было 23 января 1950 года.

* * *

Он создал две жизни? Или забрал две жизни? Эту дилемму Виктор Хоппе решал в апреле 1979 года, когда на него посыпались поздравительные письма и телеграммы от других ученых, прочитавших его статью в журнале Science.

Дать ли эмбрионам шанс вырасти или досрочно прервать беременность? Последнее он никогда еще не проделывал. Еще никогда не отнимал жизнь. Поэтому доктор был в отчаянии. С того самого момента, как он начал исследования для своей диссертации, он собирался дарить жизнь. Это было для него вызовом. Возможность решать вопросы жизни. А не вопросы смерти.

Его внимание привлек конверт с эмблемой Ахенского университета. В конверте оказалась карточка от незнакомого профессора, некоего Рекса Кремера, врача-ординатора факультета биомедицины. Он тоже поздравлял Хоппе, но не так, как другие. Там была фраза, на которой взгляд доктора задержался:

Вы обошли самого Господа Бога.

Рекс Кремер написал это в шутку. Сравнением с Господом Богом он хотел только обратить на себя внимание. Он рассчитывал, что доктор Хоппе поймет его легкую иронию, и на минуту не мог представить себе, что он воспримет это по-другому.

Телефонный разговор, который произошел между ними 15 апреля 1979 года, придал делу новый оборот.

— Доктор Хоппе, это Рекс Кремер из Ахенского университета. — Он сознательно затянул паузу, чтобы доктор понял, кто это. Тот, однако, отреагировал немедленно.

— Доктор Кремер, спасибо за вашу открытку.

Доктор Кремер был приятно удивлен.

— Поздравления от чистого сердца. Вы это заслужили.

— Но это не так. — В ответе доктора Хоппе прозвучали нотки упрека.

— Что не так?

— То, что вы написали. Что я обошел Господа Бога.

— Так вот о чем вы. Но это было просто…

— Бог никогда бы не сделал того, что сделал я.

Кремер ничего не мог понять. Казалось, их неверно соединили, и человек на другом конце провода не понимает, о чем идет речь.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать.

— Ваше сравнение в данном случае не годится. Вы сделали неправильный вывод.

Доктор проговорил это тоном раздраженной няньки, из-за чего у врача появилось ощущение, что он опять превратился в студента. Да к тому же в нерадивого. Это ощущение впоследствии Виктор вызывал у него довольно часто.

— Господь Бог никогда не стал бы заниматься подобными вещами, — продолжал Виктор Хоппе тем же тоном. — Он никогда не позволил бы родиться потомству от двух женских или двух мужских особей. Так что я никак не мог обойти Его.

В голосе не было слышно ни малейшей иронии, и это тоже раздражало Кремера.

— Я не рассматривал это с подобной стороны, — проговорил он, ничем не выдавая своего раздражения. — Но вот для чего я звоню вам…

— Мы, разумеется, никогда не сможем Его переоценить, — резко перебил его доктор Хоппе.

Он сказал это так категорично, что его фраза прозвучала как предостережение.

— Конечно, нет, — дипломатично ответил Кремер, думая про себя, уж не пьян ли доктор Хоппе.

— Ибо, если бы мы переоценивали Его, мы бы недооценивали самих себя, — невозмутимо продолжали на том конце провода. — Это заблуждение, в которое впадают многие из нас. Люди накладывают на себя ограничения. Они заранее определяют, что возможно и что невозможно. И мирятся с невозможным. Но иногда то, что кажется невозможным, на самом деле лишь сложно сделать. И в этом случае это лишь вопрос упорства.

— И, к счастью, вы это сделали. — Наконец ординатор дождался паузы в речи, чтобы начать разговор на тему, которую хотел затронуть с самого начала. — Кроме того, я хотел бы обсудить с вами еще кое-что. Университет хочет предложить вам бессрочный контракт на работу во главе действующей кафедры. Нам бы очень хотелось, чтобы вы продолжили свои исследования в отделении эмбриологии, где вы защищали диссертацию.

На другом конце провода повисла тишина.

— Ваши бывшие профессора до сих пор нахваливают вас. Они очень хотят, чтобы вы к ним вернулись. Мы, кроме того, заполучили к себе нескольких новых прекрасных микробиологов, с которыми вы, безусловно, сможете плодотворно сотрудничать.

— Я предпочитаю работать один, — прозвучал короткий ответ.

Кремер задумался.

— Это можно обсудить. Главное — чтобы вы пришли к нам работать. Может быть, договоримся как-нибудь встретиться?

— Сейчас ничего не получится. Дайте мне время подумать. Я позвоню вам на неделе. Хорошо?

— Хорошо. Я дам вам мой прямой номер. — Он два раза продиктовал свой номер и закончил разговор, хотя вдруг потерял всякую уверенность в том, что доктор ему позвонит.

Она думала, что речь идет об анализе околоплодных вод. По крайней мере, так объяснил ей доктор Хоппе. С помощью этого теста он сможет определить, нет ли у близнецов синдрома Дауна. Женщина никогда не слышала об этом тесте. Доктор сказал, что это достаточно новое исследование, которое вскоре получит широкое распространение. Из-за его большой надежности, добавил он.

Доктор Хоппе тщательно объяснил ей и даже нарисовал, как будет вводить инструмент через влагалище и зев матки, чтобы взять на анализ ткань плаценты. Возможно, будет ощущаться небольшая боль, но он облегчит ее, используя местную анестезию. При помощи хромосом ткани он сможет определенно выяснить, здоровы дети или нет.

И если нет…

Вот это мы и выясним, ответил доктор и быстро начал говорить о чем-то другом. Об опасности, с которой связан тест. Был небольшой риск выкидыша. После него. Минимальный. Ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться.

Обо всем этом женщина стала думать, когда легла на стол и положила ноги на подставки. По просьбе доктора, ее подруга оставалась в приемной. Это займет немного времени, успокоил ее доктор. Они предпочли бы быть вместе во время обследования, но ни одна из них не посмела возразить доктору.

— Вы можете почувствовать только маленький укол, — раздался его голос.

Ей было не видно его. Живот и нижняя часть тела были накрыты зеленой простыней, под которой он, сгорбившись, спрятался, сев на стул.

Боль от укола легкой судорогой прошла по всему телу. Как только судорога закончилась, женщина облегченно выдохнула. И тут почувствовала у себя на животе что-то холодное. Гель для эхографа, сразу же догадалась она. Монитор тоже находился вне ее поля зрения. Ничего страшного. Она и не хотела видеть, что происходит у нее в животе. На нее и так наводили страх звуки вокруг: жужжание и щелканье эхографа, громыхание металлических инструментов в лотке, скрипение стула, на котором сидел доктор, его учащенное дыхание.

Он стал водить сенсором по ее животу. Когда датчик остановился, она хотела спросить, видит ли он их. Ее близнецов. И все ли с ними в порядке. Но прежде чем она смогла что-то сказать, доктор попросил:

— Не могли бы вы задержать дыхание? Ненадолго.

Она еще раз глотнула воздуха и сжала губы. Несмотря на местную анестезию, женщина чувствовала, как внутрь ее тела проникает что-то холодное. Она сжала кулаки и впилась ногтями в ладони.

Он снова стал двигать сенсором по ее животу. Короткими круговыми движениями. Его дыхание сбивалось, он дышал ртом, и из-за этого иногда казалось, что он запыхался после большой нагрузки. И вот его рука опять замерла.

Сейчас он это сделает, подумала она и сжала зубы.

Однако ничего не произошло. Может быть, она просто ничего не почувствовала, подумала женщина сначала, но спустя несколько мгновений, когда она больше не могла не дышать и стала хватать ртом воздух, то обнаружила, что больше не слышит даже дыхания доктора. Она выждала еще несколько секунд, опасаясь испугать его, и только потом спросила хриплым голосом:

— Герр доктор, что-то случилось?

Никакой реакции.

— Герр доктор?..

И тут все вдруг стало происходить очень быстро. Она услышала, как заскрипел стул, в то же мгновение сенсор был убран с ее живота, а холодная штуковина вышла из ее тела. Послышался звон лотков с инструментами, и затем она увидела, как доктор поспешно вышел из комнаты.

Он не смог сделать этого. Не сделал всего одно последнее движение. В тот момент, когда хотел разрезать посередине два сросшихся друг с другом зародыша, чтобы потом вытащить их из матки по отдельности, что-то удержало его. Как будто кто-то схватил за запястье, и его рука со щипчиками ослабла и потянулась назад.

Виктор сконфуженно выбежал из комнаты, оставив женщину в столь неудобном положении. Он вошел в ванную комнату, стащил резиновые перчатки и стал долго мыть руки. Он посмотрел в зеркало. Так как уже целую неделю у него не было времени побриться, на подбородке появилась небольшая бородка. Ему снова бросилось в глаза, как он похож на отца, которого знал не иначе как с бородой.

Доктор Хоппе продолжал смотреть в зеркало. На свои рыжие волосы. На свой нос. На шрам над верхней губой.

И тогда, именно в тот момент, у него родилась идея. Это была не более чем искра, но ее было достаточно, чтобы разжечь огонь, который вскоре вспыхнул ярким пламенем.

Вернувшись в операционную, он совершенно не помнил, сколько времени отсутствовал. В любом случае, женщина продолжала лежать в том же положении, как будто боялась, что малейшее движение нанесет вред двойняшкам в ее животе.

Она сразу же спросила, что случилось. Он ответил, что ему стало душно. Это даже не было ложью.

Потом она спросила, все ли в порядке и успешно ли прошло обследование. Виктор дважды солгал.

Он помог ей встать со стола и сообщил, что результаты будут готовы через неделю. Для себя он решил, что тогда-то и сообщит ей правду о том, что растет у нее в животе. Но не о том, что планировал. Это уже ничего не меняло. Мысли его были уже далеко. Намного дальше.

Через три дня женщины опять появились у него, чем-то явно напуганные, и после ультразвука доктор Хоппе только подтвердил их худшие опасения. Одна из них разрыдалась и без остановки, едва переводя дыхание, выпалила всю свою историю, чтобы доктор понял, что она ничего не могла с этим поделать.

Все началось с сильной боли в животе, и она пошла в туалет и стала тужиться, рассказывала она. У нее уже несколько дней не было стула, и вдруг кишечник опорожнился одним длинным спазмом, она зажала уши руками, чтобы не слышать звуки, издаваемые собственным телом. Стояла такая вонь, какой она от своего организма не ожидала, из-за этого ей стало дурно, и она сразу спустила воду в туалете, чтобы скорее избавиться от того, что сидело внутри нее и с такой силой вырвалось наружу.

Понял ли он?

Потом она вытерлась и вновь спустила воду, два раза, не глядя, зажмурившись, так противна она была самой себе. Потом поднялась на ноги, но боль в животе осталась такой же сильной, так что она подумала, что кишечник опорожнился не полностью, и снова села и стала тужиться, потому что решила, что боль наверняка пройдет, если ей удастся еще раз…

Понимает ли доктор?

И у нее еще раз был стул, и опять с ужасными звуками и этой отвратительной вонью, а потом, после всего этого, ей показалось, она почувствовала, что из ее тела выходит что-то другое, другим путем. Но потом, потом что-то внизу заболело так сильно, что она уже и не знала, что откуда выходит, и поэтому снова спустила воду, ведь она и подумать не могла, что там окажется…

— Вы понимаете меня, герр доктор?

Она опять привела себя в порядок, отрывая от рулона много, очень много бумаги, в три, в четыре слоя, складывая еще раз вдвое, и всю эту бумагу тоже спустила в несколько приемов, отвернувшись и все еще испытывая тошноту от самой себя. А потом она встала, чтобы надеть трусы, и тут заметила, что боль совершенно прошла, и только тогда, только тогда она увидела струйку крови на внутренней стороне бедра и, оглянувшись, посмотрела вниз, где навсегда исчезло то, что было извержено из нее с такой неудержимой силой.

Может ли он…

Он все понял, успокоил женщину доктор Хоппе.

Кто же все-таки их забрал?

Виктор не задавался этим вопросом. Это больше не было важно. Едва женщины ушли, как он сделал первый шаг к выполнению своего плана. Он взял телефон и позвонил Рексу Кремеру.

— Доктор Кремер, это Виктор Хоппе. Я обещал вам перезвонить.

— Рад слышать вас, доктор Хоппе.

— Помните, мы в прошлый раз говорили о Боге? Вы сказали, что я обошел Господа Бога.

— Да, конечно, помню.

— Я передумал.

— Значит, это действительно так?

— Я имею в виду, что хочу попробовать кое-что другое.

— Другое, чем что?

— Чем получать потомство от исключительно женских или исключительно мужских родителей. Если человек решится обойти Господа Бога, он должен отважиться попробовать свои силы в других областях.

— Что вы имеете в виду?

— Бог создал человека по своему образу и подобию.

— Да, и из ребра Адама Он создал ему жену…

— Это возможно. Из ребра мужчины сделать женщину. Это прекрасно получится. И не кажется мне особенно трудным. Если вынуть ядро из костных клеток и поместить туда ядро…

— Доктор Хоппе, я пошутил. К чему вы клоните?

— …

— Доктор Хоппе?

— Клонирование.

— Клонирование?

— Клонирование. Создание генетически идентичной копии…

— Я знаю, что это означает, но кого именно вы хотите клонировать?

— Мышей, например.

— Это невозможно. С биологической точки зрения невозможно клонировать млекопитающих.

— Это вопрос техники. С правильными средствами должно получиться. В принципе это даже проще, чем мои предыдущие эксперименты.

— Даже не знаю. Вы меня ошеломили. Давайте обсудим это в другой раз. Когда вам будет удобно? Может быть…

— Завтра. Я приеду завтра.

— Как вам угодно. В десять часов? Вам подходит?

— В десять часов.

* * *

Однажды Йоханна Хоппе не встала с постели. Она ничего не ела и вставала, только чтобы сходить в туалет. Она осталась лежать и на другой день, и все последующие дни. Муж несколько раз пытался уговорить ее, но каждый раз оказывался изгнан из комнаты гневным движением руки и в конце концов сдался, а две подруги, заходившие уже третий день, вновь ушли, качая головой. Поначалу у Йоханны регулярно происходили истерики, но постепенно они прекратились, и в ее глазах начал меркнуть блеск. Единственным оставшимся проявлением жизни были приступы гнева, во время которых она несколько минут била себя кулаками по голове. Вскоре наступило ухудшение. С ее лица исчезли все проявления чувств, из тела ушло всякое движение, кроме биения сердца.

В Вольфхайме это никого не удивило.

— Она с тех пор так и не оправилась.

— Безумие ребенка давно засело и у нее в крови.

— После родов она так больше и не разрешила доктору Хоппе даже притронуться к себе.

— Она по пять раз в день принимала ванну.

— Она никогда не гасила свет по ночам.

— Как с чертом поведешься, так и жди беды.

— Давайте помолимся.

Жителей деревни еще меньше удивило то, что доктор сам ухаживал за женой, вместо того чтобы отправить ее в больницу. Он лучше всех знал, в каком состоянии она находится, и мог сам давать ей лекарства и, если надо, ставить капельницу.

— Для нее так лучше, — повторял он настойчиво, как раньше то, что его сыну будет лучше в приюте у сестер-кларисс.

Многие жители были, однако, немало изумлены, когда однажды стало известно, что доктор забрал ребенка из монастыря и поселил у себя в доме.

— Ему и так тяжело с женой.

— Она бы ни за что этого не допустила.

Несмотря ни на что, доктор Хоппе не предпринимал никаких усилий, чтобы скрыть сына от жителей деревни, что некоторым казалось даже вызывающим. Он брал мальчика с собой, когда ходил за покупками, оставлял его ждать в машине, когда посещал больных, и время от времени ходил с ним на прогулки по деревне, при этом здороваясь со всеми как ни в чем не бывало.

Все, естественно, сразу же заметили, как похожи отец и сын — волосы, рот, глаза. Но еще больше, чем сходство с отцом, жителям деревни бросалось в глаза, что с мальчиком что-то не так.

— Он ничего не говорит.

— Он не смеется.

— Он туповат.

Большинство жителей так и не смогли понять, почему доктор забрал Виктора из приюта, особенно после того как пастор Кайзергрубер, принявший год назад приход в Вольфхайме, обмолвился, что в теле мальчика все еще обитает зло. Он сам слышал это от аббатисы. Если же кто-то из соседей осторожно осведомлялся у доктора о его сыне, то в ответ раздавалось только одно:

— Это была ошибка. Виктору там было совсем не место.

В лицо ему понимающе кивали. Но никто ему не верил. И чем чаще люди видели мальчика, тем чаще у них возникало убеждение, что с ним действительно что-то не так и это явно не к добру.

Карл Хоппе знал об этих разговорах, и поэтому ему хотелось показать всем, что с его сыном все в порядке, но показывать, к сожалению, было практически нечего. Виктор не только не говорил ни слова, но и редко проявлял эмоции. И все-таки доктор повсюду брал его с собой в надежде, что контакт с обычными людьми разбудит мальчика. Все сводилось к тому, что Виктор должен был пережить второе рождение. Так себе это представлял его отец.

О чтении, про которое говорила сестра Марта, пока не было и речи. Виктор листал детские книжки, но не более того. А в ответ на вопросы, которые задавал отец, мальчик чаще всего пожимал плечами или вообще никак на них не реагировал.

Тем не менее доктор продолжал верить, что однажды все изменится. Должно возникнуть доверие, повторял он себе снова и снова. В этом убедила его сестра Марта. Как мальчик может сразу взять и забыть то зло, что он причинил ему за эти почти пять лет? Поэтому он продолжал как ни в чем не бывало разговаривать с сыном. Как и со своей женой, хотя она впала в состояние сна, из которого ее уже нельзя было вывести. Не получая ни слова в ответ, Карл Хоппе вел с ней долгие беседы и за короткое время рассказал больше, чем за все годы до этого.

Но о том, что он забрал домой Виктора, доктор промолчал. Он не солгал, он просто не стал ничего рассказывать, испугавшись, что жена навеки проклянет его. Поэтому, да и не только поэтому, было даже лучше, что Виктор никогда не подавал голоса.

Однажды появилась надежда. На время приема пациентов он оставил сына в бывшем ателье своей жены и усадил мальчика перед собранным наполовину пазлом, который начала складывать его жена за несколько дней до того, как окончательно слегла.

— Складывай дальше, — сказал он Виктору, показав на двух кусочках, что надо делать.

Он не строил никаких иллюзий, потому что в пазле, изображавшем Вавилонскую башню, было две тысячи деталей. Просто в тот момент в доме не нашлось ничего, чем можно было занять мальчика. А в приюте он иногда видел, как пациенты собирали пазлы. Сестра Марта говорила, что это хорошая терапия, она помогает внести структуру в беспорядок, царивший у них в головах.

Когда Йоханна почти полгода назад вдруг притащила домой этот пазл, хотя раньше у них дома никогда не появлялось ничего подобного, он был немного озадачен. Может быть, она впадала в детство или хотела таким образом возродить к жизни своего потерянного ребенка? Один из его коллег, впрочем, сделал вывод, что Йоханна пыталась по кусочку заполнить пустоту. Ему это объяснение до сих пор казалось маловероятным, но складывание головоломки со временем показалось действительно хорошей терапией, потому что его жена стала гораздо спокойней. Слишком спокойной, как оказалось в конце концов.

Закончив прием, доктор вернулся в ателье и некоторое время наблюдал за сыном. Он увидел, как сосредоточенно мальчик ищет нужный кусочек, находит его и моментально кладет на соответствующее место, даже не делая пауз, чтобы сориентироваться. Карл Хоппе подошел к столу и, к своему удивлению, обнаружил, что Виктор меньше чем за полтора часа сложил пазл почти на три четверти.

«Значит, он все-таки не дебил», — взволнованно подумал отец.

Но чуть позже ему пришлось пересмотреть свое мнение. В течение четверти часа он смотрел на сына, пока тот, не замечая ничего, продолжал собирать пазл. Совершенно невозмутимо, вот что бросилось в глаза доктору. В действиях Виктора было что-то автоматическое. Мальчик скользил взглядом по кусочкам головоломки, выбирал один и клал его на место. Потом снова. Тот же взгляд, то же движение. И опять. Посмотрел, выбрал, положил. Все это время лицо Виктора оставалось неподвижным и пустым.

Монотонные движения. Вот о чем подумал Карл Хоппе и получил подтверждение своим мыслям, когда выхватил кусочек головоломки из руки Виктора. Виктор даже не сопротивлялся. Он не проявил никакого возмущения. Никакого непонимания или злости.

Скажи же хоть что-нибудь! Ради Бога, реагируй! Вот что хотелось закричать доктору, но он промолчал и сдержал свою злость, качая головой и глядя на сына, который будто застыл, продолжая держать перед собой вытянутую руку со сжатыми большим и указательным пальцами: мальчик словно все еще держал кусочек пазла. Виктор дождался, пока отец отдал ему детальку, тут же положил ее на нужное место и невозмутимо продолжил манипуляции уже со следующим кусочком.

Монотонность. Это слово вертелось в голове у доктора, и, сам того не желая, он с досадой подумал о заведении, откуда вернулся его сын.

Карл Хоппе заметил, что люди стали избегать его дом с тех пор, как он забрал Виктора. Первое, на что он обратил внимание, было отсутствие пастора Кайзергрубера, хотя до этого пастор заходил к ним почти каждую неделю, чтобы почитать Библию у постели Йоханны. Эту обязанность доктор взял на себя, потому что ему показалось, что жене этого хотелось. Сам он никогда не взялся бы за чтение Библии, так как был гораздо менее благочестивым, нежели его супруга. Менее фанатичным, думал он про себя, но никогда не говорил этого вслух.

Постепенно он понял, что и пациентов становилось все меньше. Еще недавно в приемной было полно людей, но с момента возвращения Виктора такого больше не случалось. Неделю за неделей пациентов становилось все меньше, и однажды на прием не пришел никто.

Доктору вспомнились его первые месяцы в Вольфхайме, примерно лет десять назад. Только что закончивший учебу врач приехал со своей женой из соседней деревни Пломбьер, где уже было два домашних терапевта. И хотя жителям Вольфхайма несколько лет приходилось мириться с отсутствием доктора, они вначале не спешили к нему на прием. Недоверие к чужим людям было велико, и прошло несколько месяцев, пока местные жители признали его и его жену. О том, что в отсутствии пациентов, возможно, виновата его внешность, доктор даже не подумал, но тот факт, что Йоханна оказалась глубоко верующей и совершенно бескорыстно бросилась помогать церкви, гораздо больше повлиял на переменившееся отношение к ним местных жителей, чем его врачебные заслуги.

Каким образом он сейчас без помощи жены мог изменить эту ситуацию, Карл не знал. На самом деле, конечно, знал, и выход был очень простым, но он твердо решил не возвращать Виктора туда, где он находился раньше. Ему нужно было убедить жителей деревни и, разумеется, пастора Кайзергрубера, что в Викторе нет ни зла, ни глупости, а зло и глупость на самом деле скрываются в их предрассудках, с которыми доктору так часто приходилось бороться. Но на этот раз борьба будет совсем другой. Тяжелой. В этом он был уверен.

Несмотря на усилия отца, Виктор часто вспоминал приют. Дело в том, что слишком многое в его новом доме напоминало ему о том месте: распятие на стене в каждой комнате, чаша со святой водой в прихожей, статуэтка Девы Марии и высушенные пальмовые ветки на камине, а также висящие в самых разных местах в доме картинки с напечатанными изречениями вроде: «Господь всё видит» и «Здесь не бранятся». Запахи, которые доносились из кабинета и приемной, тоже вызывали воспоминания. Иногда он узнавал запах эфира или дезинфицирующего спирта, а в другой раз запах пота и немытого тела.

Но больше всего его уносили назад в монастырь слова, которые он слышал каждый вечер, когда ложился в постель. В соседней комнате его отец читал Библию. Голос был приглушенным, но он так хорошо знал текст, что мог легко повторять его. Часто он вспоминал сестру Марту.

В соседней комнате лежал пациент. Так сказал отец. Отец также сказал ему, что заходить туда нельзя. Что это запрещено. Но Виктор этого не понял. Запрещено было только заходить в комнаты к сестрам. Это он выучил. Пациентам нельзя заходить в комнаты к сестрам. Но пациентам можно заходить к другим пациентам. Так было всегда.

И поэтому он все-таки зашел к этому пациенту. Один раз. И еще один раз. И много раз потом. Каждый раз, когда он слышал, что отец заснул, то есть начал издавать громкие храпящие звуки, которые часто издавали и другие пациенты.

В первый раз, когда он зашел к пациенту, он издалека увидел четки в сложенных руках, такие же, как у сестер. Может, эта пациентка была сестрой, и поэтому к ней запрещалось входить?

Он тихонько подошел поближе и в свете зажженной свечи, которая всегда горела здесь, разглядел лицо пациентки. Оно было похоже на лица сестер. Но чепца на ней не было, значит, это не монахиня. Все-таки это была пациентка. Как Эгон Вайс. Или даже как Дитер Леберт. Он тоже всегда лежал в кровати, и только его грудь двигалась. Вверх-вниз. Леберт — растение, сказал однажды Марк Франсуа, но Виктор ему не поверил.

Когда Виктор навещал пациентку в этой комнате, он садился у кровати и смотрел, как двигалась вверх-вниз ее грудь. Иногда он читал Библию, которая лежала на тумбочке у кровати. Чаще всего мальчик оставался здесь все то время, пока спал его отец. Как только грохочущий звук прекращался, он потихоньку проскальзывал в свою комнату.

Но однажды пациентка оказалась мертвой. Он сразу это понял, потому что грудь больше не двигалась вверх-вниз. А еще он почувствовал запах. Он узнал этот запах. Как будто кто-то наделал в штаны. И другой запах, который он не мог описать.

Если кто-то умирал, за него надо было молиться. Так было положено. Чтобы душа умершего обрела покой, так говорили сестры. Поэтому он сложил ладошки и начал читать литанию Святого Духа. Громко. Потому что сестрам должно было быть хорошо слышно, когда пациенты молились.

Сначала Карлу Хоппе показалось, что ему это снится. Потом он решил, что кто-то пробрался к ним в дом. Но как только он сообразил, что это детский голос, он подумал о Викторе и вскочил с кровати.

Он поспешил к комнате сына и остановился у двери, чтобы не напугать Виктора и послушать, действительно ли это его голос.

— Дух милости и сострадания… Дух Святой, помогающий нам в слабости нашей… Дух Святой, усыновивший нас Отцу…

Доктор Хоппе прислушался не столько к словам, сколько к тому, как они произносились. Он слышал носовые звуки. И еще он обратил внимание, что звуков «п» и «б» практически не слышно. Дефект речи. Это мог быть только голос Виктора. Он говорил! Радость, охватившая отца от этой мысли, тут же улетучилась, когда он понял, что голос доносится не из спальни Виктора, а из комнаты, в которой лежала Йоханна.

— Дух Святой, не дай нам сойти с пути праведности. Дух Святой, будь нашей небесной наградой…

По спине пробежала дрожь. В два прыжка он оказался у спальни и увидел, что его сын сидит у кровати жены. Пламя свечи сделало похожими на зарево рыжие волосы Виктора, который, склонив голову и сложив руки, монотонно произносил над Йоханной слова.

«Она не должна об этом знать!» — подумал Карл Хоппе и в панике бросился вперед. Одной рукой он схватил сына чуть выше локтя и резким движением сдернул со стула. Мальчик завизжал, и в этот момент доктор бросил взгляд на жену и сразу понял по цвету лица и полуоткрытому рту, что смерть уже вступила в свои права. Он механически выпустил сына, приложил два пальца к вене на шее жены, ощутил холод ее тела и молчание ее сердца и, сам не зная почему, несколько раз выкрикнул ее имя.

Тут мужчина посмотрел на своего молчавшего три месяца сына, который только что снова заговорил. А потом на свою мертвую жену. И тут же понял, что речь сына и смерть жены связаны между собой. Что одно повлекло за собой другое. И хотя он всегда ставил под сомнение историю о том, что в его сына вселился дьявол, в этот момент, когда пламя свечи рисовало на стене огромные тени, он поверил в нее. И этот вывод, такой болезненный, нарушил что-то у него в голове. Как будто кто-то повернул рукоятку, и вся злость и печаль, все разочарования, которые годами копились внутри, должны были вырваться наружу, но не проклятиями с губ и не слезами из глаз, а через правую руку, которая замахнулась, сильно замахнулась и тяжело обрушилась на щеку его сына.

Карл Хоппе поклялся себе никогда не делать того, что все-таки сделал. С тех пор как он был подростком и осознал, что в один прекрасный день у него, возможно, появятся дети, он решил никогда не делать со своими детьми того, что делал с ним его собственный отец. Но в пощечине, которую он дал Виктору, доктор с ужасом увидел ту самую агрессию, которую так проклинал когда-то и надеялся, что она не пробралась и в его кровь.

Насколько стыдно ему должно быть, чтобы он это признал? Это вопрос всегда задавала себе Йоханна о своем муже. Когда они ссорились по мелочам, и он потом молчал несколько дней, хотя для этого не было уже никаких причин. Когда он не мог что-то найти и обвинял ее, хотя позже выяснялось, что он сам переложил эту вещь в другое место. Он никогда не извинялся, даже спустя время. Он никогда не говорил, что сожалеет. Да, он давал это понять: убирал со стола и помогал вымыть посуду, читал ей газету вслух и массировал по ночам поясницу. Но ни разу он не сказал вслух «прости меня». И этим ужасно ее раздражал.

Это было сильнее его. Если дьявол и сидел в ком-то, то в нем самом, когда он ударил Виктора. Карл ужасно сожалел об этом, но время уже нельзя было прокрутить назад. А какой смысл тогда в извинении? Он сам, в любом случае, не слышал и намека на то, что его отец сожалел о своих действиях, когда от его побоев все еще болело тело. И Карл знал, что, несмотря на сожаление, однажды побои повторятся снова.

Он, конечно, думал над тем, как загладить вину. Что он мог сделать, чтобы Виктор его простил? Как ему теперь вернуть доверие мальчика?

Новые пазлы стали хорошим началом. В перерыве между соболезнованиями — жители деревни вдруг снова вспомнили дорогу к его дому — доктор сбегал в магазинчик на Галмайштрассе и купил все три пазла, которые у них еще остались. Он боялся, что Виктор ничего больше не возьмет из его рук, но мальчик спокойно открыл коробку и сразу начал собирать картинку в ателье, подальше от многочисленных посетителей.

К вечеру этого же дня он собрал все три пазла. Честно говоря, доктор надеялся, что его сын проведет за головоломками все время от смерти до похорон. Но, закончив пазл, Виктор отказывался разбирать его и начинать все сначала.

И тогда Карл Хоппе принял решение.

— Вот, — сказал он. — Я думаю, ей бы этого хотелось.

Он имел в виду свою жену, но, положив в руки Виктора Библию, вспомнил о сестре Марте. Во время их короткой беседы в монастыре она сказала, что Виктор с удовольствием читал Библию. Но доктор Хоппе так сильно хотел, чтобы его сын как можно скорее забыл годы, проведенные в приюте, что сознательно спрятал от него эту книгу. И то, что его сын молился за Йоханну, хотя он и понял это только потом, тоже подтолкнуло его к этому решению. Возможно, так у него получится завоевать доверие. Он делал это не только для Виктора, но и ради жены, потому что действительно был уверен, что ей бы этого хотелось. И, в конце концов, хоть он и не желал себе в этом признаваться, он делал это и ради себя, ради успокоения своей совести. Это принесло ему облегчение, как человеку, который наконец-то избавился от старых грехов.

Карл Хоппе не питал никаких надежд и был очень удивлен, когда Виктор сразу же начал читать Библию, только взяв ее в руки. И хотя он читал про себя, доктор был уверен, что он на самом деле читает. Он понял это по тому, как Виктор водил по строчкам пальцем, слева направо, а в конце строчки возвращался к началу новой. Стих 1. Стих 2. Стих 3. Стих 4. Стих 5.

— Почитай вслух, Виктор.

Сказав это, Карл Хоппе думал, что хочет слишком многого.

Но Виктор прочел. Вслух.

— И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро.

Доктор оторопел. «Ну вот, — подумал он. — Я же всегда это знал».

— Продолжай, продолжай, Виктор.

— И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды.

Он слушал вполуха. Он думал о том, что сказала бы его жена. У Карла возникло двойственное чувство: с одной стороны, он был удивлен, что его сын умеет читать, а значит, он умный мальчик, даже очень умный — ведь какой ребенок умеет читать в этом возрасте? — но с другой стороны, отец осознавал, что для него самого и для его жены было бы гораздо спокойней, если бы Виктор все-таки оказался дебилом, потому что тогда не надо было терзаться чувством вины за все, что они причинили ему. К счастью, ей уже не пришлось этого пережить.

Он снова попытался сосредоточиться на словах Виктора.

— И сказал Бог: да собе-дётся вся вода, которая под небом, в одно…

— Соберётся, — машинально исправил он, и тут же пожалел об этом, потому что снова с ужасом узнал поведение собственного отца. Хуже того, ему показалось, что он услышал его голос.

— Собедётся, — повторил мальчик.

— Соберётся, Виктор, собе-рётся, — поправил он, хотя на самом деле хотел сказать, что и так хорошо.

Спустя несколько дней после похорон Йоханны к пастору Кайзергруберу зашел Карл Хоппе. Доктор заплатил ему за мессу и, уже уходя, вдруг спросил:

— Вы все еще считаете, что моему сыну место в приюте?

— Мне кажется, для него это лучше всего, — честно ответил пастор.

— Но он не дебил.

«Это не единственная причина», — подумал пастор, но ничего не сказал.

— Я могу доказать вам, что он не дебил, — продолжал доктор. — Виктор может доказать. Сам.

— Я заинтригован, — ответил пастор, хотя это было вовсе не так.

— Не сейчас. Пока он еще упражняется. Скоро. Вы будете поражены.

Пастор Кайзергрубер уже тогда подумал, что Карлом Хоппе движет отчаяние. А через несколько недель он убедился в этом у доктора дома. Все попытки уклониться от приглашения оказались напрасными.

Сначала доктор привел его в небольшую комнатку, где на полу и на столе были разложены пазлы.

— Это всё сделал Виктор. Всё. И совершенно один. Без чьей-либо помощи, — гордо сообщил он.

Пастор кивнул и спросил себя, неужели его позвали только ради этого. Но потом доктор проводил его в гостиную. Там во главе большого обеденного стола сидел Виктор.

Доктор пригласил пастора тоже занять место за столом, сбоку. Доктор сел, оставив между собой и мальчиком пустой стул.

В последний раз он видел Виктора в приюте для умалишенных, за несколько дней до того, как доктор Хоппе забрал его. Потом сестра Милгита рассказала, что доктор устроил сцену, поставив под сомнение доброе имя их учреждения.

Он, как духовный наставник Вольфхайма, попытался оправдать доктора. Он сказал, что его жена совсем плоха, и доктор чрезвычайно переживает.

— Тогда пусть сам сходит к доктору! — в гневе прокричала сестра Милгита. Такую причину она сочла недостаточной.

Аббатиса спросила его, не стоит ли некоторое время игнорировать доктора. Не в качестве наказания, а чтобы дать ему возможность одуматься. Ответ на ее вопрос содержался в самом вопросе.

Это было четыре месяца назад. С тех пор пастор больше не видел Виктора. Но мальчик совершенно не изменился. Пастор сразу это заметил. Поведение. Внешность. Взгляд. Как будто поменялись только декорации вокруг, а Виктор остался сидеть на прежнем месте.

Перед мальчиком лежала раскрытая книга, пастору показалось, что это была Библия. Его предположение подтвердил доктор Хоппе, севший напротив, по другую сторону стола.

— Виктор читает Библию, — сообщил он.

Мальчик не пошевелился, а его отец, похоже, сильно нервничал. Он все время тер одной рукой другую, а когда пастор смотрел на него, быстро отводил взгляд.

— Это хорошо, — сказал пастор.

Он взглянул на Виктора, который и в самом деле смотрел в книгу, но при этом сидел так, будто отец запретил ему шевелиться. Сколько же ему сейчас лет, подумал пастор. Почти шесть?

— Но он может гораздо больше, — сказал доктор, сделав ударение на последнем слове. — Не так ли, Виктор?

Мальчик не отреагировал, и пастор даже не знал, кому сейчас больше сочувствовать.

— Виктор, закрой-ка Библию, — велел доктор.

Тот послушался, хотя пастору хотелось, чтобы он немного почитал вслух.

— Господин пастор, назовите какой-нибудь стих из Ветхого Завета.

— Что вы имеете в виду?

— Просто две цифры. Глава двенадцать, стих седьмой, к примеру.

Пастор пожал плечами.

— Может, глава седьмая, стих шестой?..

Ему самому сначала надо было вспомнить, что сказано в той главе, но доктор не дал ему такой возможности и кивнул, показав, что надо обращаться к Виктору. Он посмотрел на мальчика и повторил:

— Глава седьмая, стих шестой.

Пока он произносил эти слова, ему вспомнился сам стих. Ной же был шестисот лет, когда потоп водный пришел на землю.

В комнате повисла тишина. Было слышно только, как тикают часы на камине. Доктор отвел взгляд. Рядом с часами под стеклянным колпаком стояла статуэтка Девы Марии, а над ней висели засушенные пальмовые ветки с прошлогодней Пасхи.

— Виктор, глава седьмая, стих шестой, — раздался голос доктора.

Краем глаза пастор взглянул на мальчика. Он ни разу не слышал, чтобы тот говорил, и сейчас, судя по поведению, от него тоже не следовало этого ждать. Доктор снова повторил настойчивым тоном:

— Виктор, пастор Кайзергрубер о чем-то спросил тебя.

«Надо заканчивать это мучительное представление», — подумал пастор.

— Может, попросить мальчика просто почитать из Библии? — предложил он. — Это ведь тоже…

— Нет-нет, он может! Он делал это уже сотни раз. Он просто упрямится! Глава седьмая, стих шестой, Виктор!

Он тоскует по жене, понял пастор. Ему надо за что-то ухватиться.

— Герр доктор… — начал он.

— Вы ведь не верите мне, да? — резко перебил его доктор. — Вы думаете, я все это придумал. Вы думаете, что Виктор дебил, ведь так?

— Герр доктор, нет ничего страшного в том, что ваш сын дебил. Вам нечего…

— Покажи же ему, Виктор! Докажи, что он не прав!

— Ему не нужно…

— Молчите!

Пастор явно испугался, и, увидев это, доктор понял, что перегнул палку.

— Виктор должен заговорить, — сказал он уже спокойнее.

Он мог спрятать свою злость, но не отчаяние.

Однако Виктор ничего не говорил, и пастор видел по налившемуся краской липу доктора, каких сил ему стоит сдерживаться. Пастор еще подумал, не стоит ли сказать, что для Виктора, возможно, все-таки найдется место в Ля Ша-пели, хотя он и не был в этом уверен. Но он решил, что разумнее будет промолчать. Он отодвинул стул и поднялся.

— Мне действительно пора идти, герр доктор. Мне очень жаль.

Доктор даже не встал, чтобы попрощаться. Он только сдержанно кивнул. Пастор Кайзергрубер не знал, нужно ли еще что-нибудь сказать. Напоследок он еще раз взглянул на Виктора и подумал: «Я пытался его спасти, но больше ничего не могу поделать».

— Аминь.

Это говорили все пациенты, когда получали что-то от пастора Кайзергрубера. Марк Франсуа иногда говорил: «Аминь, и пошел вон!», но это было неправильно. В этом случае сестра Милгита его потом наказывала. Они говорили так, когда получали от пастора тело Христово. А тот, кому пастор ничего не давал, должен был молчать. Так велела сестра Милгита.

«Разве мой отец этого не знает? — думал Виктор. — Разве сестра Милгита ему не объяснила?»

Карл Хоппе думал, что до этого дня все шло хорошо. С тех пор как он дал сыну Библию, мальчик переменился. Как будто, раскрыв Библию, раскрылся он сам.

Иногда он думал, что это произошло из-за пощечины. Что удар разбудил то, что все это время скрывалось в мальчике. Но такие мысли он предпочитал гнать от себя. Да, причиной была Библия. Этим подарком он завоевал доверие сына. Он дал мальчику точку опоры, хотя сам все время думал, что воспоминания о монастыре надо скорее стереть.

Нет, они не начали вести друг с другом задушевные беседы, он и Виктор, нет, скорее, они обменивались словами. Отец что-то спрашивал, а Виктор отвечал: «да», или «нет», или «не знаю». О чем мальчик думал на самом деле, можно было только догадываться. Даже когда доктор рассказывал важные вещи, Виктор не реагировал.

— Женщина, которая лежала наверху, ты ее помнишь? — начал он однажды.

Виктор кивнул.

— Это была твоя мать.

Виктор даже не взглянул на него. С тем же успехом он мог сказать, что сегодня хорошая погода. Тогда он добавил:

— Она была больна.

И это было все, что он когда-либо рассказал мальчику о ней. Виктор никогда и не спрашивал. В вопросах он был так же скуп на слова, как и в ответах.

Однажды Виктор спросил:

— Как мне стать доктором?

— Надо много учиться и много читать.

— И всё?

— Еще надо быть добрым к людям. И делать добро.

— Быть добрым. Делать добро, — повторил Виктор.

Это был ничего не говорящий ответ, но Виктору его было достаточно, он кивнул и продолжил делать то, чем в тот момент был занят. Чаще всего он читал Библию.

Виктор читал вслух, а его отец исправлял ошибки. Как только Виктор научится читать без ошибок, он покажет его пастору Кайзергруберу. Так доктор решил спустя еще несколько дней после похорон и поэтому хотел заранее заинтриговать пастора. Это был вызов.

А когда он однажды заметил, что Виктор не только умеет читать, но и может пересказывать наизусть большие куски текста, то поднял планку еще выше. Пастор Кайзергрубер потеряет дар речи от изумления.

Для Виктора это, казалось, не составляло труда. Вероятно, он видел в этом игру, хотя никогда не подавал вида, что ему нравится. Он вообще никогда не показывал своих эмоций. Это в нем не изменилось. И это продолжало злить доктора. Впрочем, для того чтобы лишить пастора дара речи, у Виктора ума было достаточно.

Но то, что должно было стать победой, в результате оказалось унизительным поражением. И как только пастор покинул их дом, доктор вбил в Виктора нужный стих слог за слогом.

Ной. Был. Ше. Сти. Сот. Лет. Ког. Да. По. Топ. Вод. Ный. При. Шёл. На. Зем. Лю.

Если бы Виктор заплакал, если бы он сам пролил этот водный потоп слез, тогда, возможно, его отец пришел в себя на какое-то время. Но Виктор стойко снес все удары. До последнего слога.

* * *

Когда Рекс Кремер в 1979 году попытался найти Виктора Хоппе, в университете еще преподавали многие из его бывших профессоров. Врач, который сам вступил в должность только в 1975 году, заранее расспросил о Викторе Хоппе многих своих коллег. Некоторые профессора, особенно те, что вели обширные теоретические дисциплины, такие как обществоведение и профессиональная этика, говорили, что не могут припомнить, чтобы Виктор часто появлялся на их лекциях — он запоминался, в основном, благодаря своей внешности, — но на экзамене всегда доказывал, что основательно изучил материал. Профессора, которые руководили практическими занятиями в лаборатории, прекрасно помнили Виктора Хоппе. Они тоже говорили о том, что им запомнились его внешность и голос, но больше всего он обращал на себя внимание своей одержимостью. Он мог часами проводить один и тот же опыт без тени раздражения или нетерпения, что часто приводило к блестящим результатам.

— Он был одним из самых одаренных студентов, которые у меня когда-либо были, — звучали в унисон многие голоса.

Кто-то из профессоров добавлял, что его одаренность касалась исключительно его умственных способностей, чего никак нельзя было сказать о социальных или коммуникативных навыках.

— Одиночка, — сказал один из профессоров. — Я не думаю, что он общался с другими студентами.

По словам его бывшего научного руководителя, доктора Бергмана, который к тому времени уже вышел на пенсию, Виктор обладал невероятными теоретическими знаниями, которые позволяли ему развивать передовые идеи, непригодные к осуществлению на практике, по крайней мере, в этом веке.

На собрании, где принимали решение о назначении доктора Хоппе, другой профессор, доктор Мазерат, сказал:

— Иногда он напоминает мне Жюль Верна. Тот тоже писал о ракетах, когда еще не был изобретен двигатель внутреннего сгорания.

— Разница лишь в том, — осторожно добавил доктор Жене, бывший преподаватель Виктора по генетике, — что Жюль Верн ограничивался написанием книг и никогда не пытался осуществить свои идеи на практике.

Это свое замечание он вспомнил, когда Рекс Кремер рассказал ему, что Виктор хочет попытаться клонировать мышей.

— Вот о чем я говорю! — воскликнул доктор Жене. — Мы только что научились стоять, а ему уже надо бежать со всех ног!

— Он действительно очень высоко ставит планку, — сказал доктор Мазерат, — но я не знаю, что в этом такого плохого.

— Это как раз то, что он сказал по телефону, — подхватил Кремер, — что мы сами создаем себе границы. Что многие из нас совершают эту ошибку.

Доктор Жене отреагировал так, будто задели его лично.

— Между прочим, это наша обязанность, оставаться реалистами! В данный момент это полная чепуха! Вы-то должны это понимать!

— Чепуха привела ко многим открытиям, — непринужденно заметил доктор Мазерат, но когда он увидел, что доктор Жене рассерженно отвернулся, то немедленно добавил, что для таких экспериментов еще, и в самом деле, слишком рано.

— Вы судите о человеке, не выслушав его самого, — немного обескураженно заметил Кремер. — Возможно, он ушел уже гораздо дальше, чем мы предполагаем. Своим прошлым экспериментом он тоже всех удивил. Именно поэтому мы, кстати, и захотели перевести его сюда. А теперь вы вдруг хотите его затормозить.

— Меня удивило, что теперь он согласился взять кафедру, — холодно заметил доктор Мазерат. — Он получил это предложение сразу после защиты диссертации, но тогда отказался.

— Он получил выгодное предложение от одной клиники в Бонне, которая занималась бесплодием, — сказал доктор Жене. — Там у него была возможность работать самостоятельно.

— Он хотел, прежде всего, перенести теорию на практику, — добавил доктор Мазерат. — Как он сказал сам?

— Я хочу давать жизни, — подсказал доктор Жене. — Мы еще смеялись потом. Особенно над тем, как он это произнес. Без тени иронии. А теперь, значит, он хочет пойти еще дальше. Я не знаю…

— Давайте подождем и посмотрим, что он расскажет нам завтра, — перебил его Кремер.

— Интересно, — сказал доктор Жене. — Мне правда ужасно интересно.

Виктор Хоппе говорил три часа, практически не останавливаясь. У него было чувство, будто ему снова надо сдавать экзамен. За столом сидели пятеро биологов. Среди них было двое бывших его преподавателей. Он дважды перепутал их имена, когда отвечал на вопросы. Это получилось у него не нарочно.

Одним из пятерых был Рекс Кремер. Врач был приветлив. Не назойлив. Не подозрителен. И не льстил.

Двое других неизвестных профессоров вежливо пожали ему руку. Они не задавали ему вопросов и слушали, почти затаив дыхание.

Его бывшие преподаватели, напротив, были настроены даже критически, но это нисколько Виктору не мешало. Он мог подробно ответить на любой вопрос и детально объяснить, как именно собирался клонировать мышей, — в течение этого года, смело добавил он. Он заметил, что сегодняшняя методика слияния клеток при помощи вируса Сендай, на его взгляд, является отсталой, а его метод имеет гораздо больше шансов. Это просто дело техники, подчеркнул он.

Когда доктор Хоппе закончил, у одного из его преподавателей остался один вопрос. Доктор ожидал такого вопроса.

Планирует ли он, если это когда-нибудь станет возможным, собирается ли он клонировать человека?

У него был готовый ответ, который оставил биологов в полном замешательстве:

— Давайте лучше создадим себе Бога, который нам это предоставит.

Эта фраза всегда ему нравилась. А потом он поднялся.

Проект Виктора Хоппе был одобрен тремя голосами за при двух против. С 1 сентября 1979 года он вступил в должность в университете Ахена. Он получил собственную лабораторию и солидный бюджет, которым мог свободно распоряжаться для приобретения технических средств. Кроме того, ему выделили кабинет с письменным столом и диван, чтобы не нужно было каждый день ездить из Бонна в Ахен. Раз в неделю доктор Хоппе должен был предоставлять ординатору отчет, а раз в месяц устраивалось собрание с другими биологами, которым он должен был рассказывать о ходе экспериментов.

В первые месяцы у Виктора оказалось не много новостей. Он говорил, что отрабатывает технику. Яйцеклетки при введении пипетки все еще слишком часто повреждались, что могло повлечь тяжелые последствия. Его спросили, о каких именно последствиях идет речь. Он ответил, что яйцеклетка может разорваться дальше от раны, так что могут образоваться два отдельных тела, не до конца разделенных между собой. Кто-то из биологов употребил термин «сиамские близнецы».

— Вот именно, — ответил Виктор Хоппе без намека на какие-то эмоции.

К концу года проект не принес никаких конкретных результатов. Доктор Жене укрепился в своем мнении о том, что университет мог с большим успехом потратить деньги на что-нибудь другое.

Через три месяца Рекс Кремер сделал очень важное для эксперимента Виктора Хоппе открытие. Из одного вида грибка он получил цитохалазин В. Это вещество препятствовало размножению молекул белка, которые формировали цитоскелет клетки, так что цитоплазма вокруг ядра оставалась мягкой. В результате этого яйцеклетки, которые протыкались пипеткой, страдали меньше, из-за чего их шансы выжить значительно возрастали.

На следующем собрании Виктор Хоппе сообщил, что вещество, открытое доктором Кремером, действительно означало большой шаг вперед, и поэтому главный прорыв не заставит долго себя ждать. И тем не менее до рождения мышей прошло почти восемь месяцев. Дело в том, что Виктор постоянно упускал один фактор. Хоть шансы и увеличились довольно значительно, но они по-прежнему оставались такими ничтожными, что им просто необходима была доля везения.

Вкратце вывод оказался следующим:

542 клетки были подвергнуты микрохирургическому вмешательству и получили новое ядро.

253 клетки после этого выжили.

48 клеток слились с новым ядром.

16 клеток развились в эмбрион.

3 эмбриона выросли в клонированных мышей.

* * *

31 августа 1951 года доктор Карл Хоппе привез своего сына в интернат Братства христианских школ в Эйпене, это был городок километрах в двадцати к юго-востоку от Вольфхайма.

— Для тебя так будет лучше, — сказал он Виктору, когда они стояли перед деревянными воротами монастыря.

Мысль о том, что так, возможно, будет лучше для него самого, уже давно не приходила ему в голову. Окончательно приняв решение, он убедил себя, что делает это для Виктора. Кроме того, так хотела Йоханна, повторял он неоднократно и таким образом сводил на нет свое участие в этом решении. Поэтому до поры до времени доктор Хоппе не испытывал чувства вины. Собственно говоря, он ничего не чувствовал и тогда, у ворот монастыря. Точно так же он мог бы доставить в монастырь посылку.

Отец ничего не сказал Виктору заранее. Ему показалось, что так тоже будет лучше. Было сообщено, что мальчик пойдет в школу. И только по дороге, уже в машине, он сообщил сыну, что тот некоторое время поживет в интернате.

В результате «некоторое время» растянулось на десять лет. Только рождественские, пасхальные каникулы и июль месяц Виктор проводил дома.

— Я буду тебе писать, — таковы были последние слова, сказанные Карлом Хоппе своему сыну прежде, чем он впервые скрылся за воротами монастыря.

Доктор не написал ни разу.

В конечном счете в интернате Виктору действительно было лучше всего. Жизнь, которая большинству мальчиков казалась адом, стала для него облегчением после полутора лет, проведенных в доме отца. Строгие правила и четкое расписание давали опору, которой ему недоставало дома, а именно это и было так необходимо мальчику для функционирования. Песнопения и молитвы, священники в их одеяниях, гулкие коридоры, большой спальный зал и ночной плач его соседа, мучимого тоской по дому, — все это было знакомым и привычным, к этому не нужно было приспосабливаться. Виктору казалось, что он снова смог надеть сшитый по его мерке костюм, после того как некоторое время походил в одеждах, которые на нем висели. В первый день буквально так и произошло: он должен был сменить свою одежду на униформу. Вместе с ним другие мальчики-первоклассники получили для примерки такую же одежду, и, пока все они нюхали новый материал, натягивали на себя форму и жаловались, что она неудобна, мальчик спокойно сидел в сторонке. У него было такое чувство, что он опять оказался дома. Время от времени он поглядывал на дверь большого зала, в любую минуту ожидая увидеть там сестру Марту.

Виктору посчастливилось попасть в класс молодого брата Ромбу, который меньше чем за год до того принял первоклассников и второклассников у брата Лукаса. Для брата Лукаса каждый ученик был куском глины, который под его твердой рукой должен был приобрести форму, которую брат Лукас рисовал у себя в голове, в то время как брат Ромбу исходил из индивидуальных талантов каждого мальчика и пытался их развивать.

У юного брата были мягкие черты лица, что, вместе с длинными ресницами и тонкими бровями, придавало его облику что-то женское. Еще он обладал приятным голосом, который все смогли услышать в первое же утро нового школьного года, когда он читал «Отче наш», а потом рассказал историю из Библии. Его внешность и голос, «Отче наш» и библейская история — все это Виктору очень понравилось. И когда брат Ромбу спросил, умеет ли кто-нибудь читать, и справа и слева от Виктора стали подниматься вверх пальцы, он тоже после короткого замешательства поднял палец. Это стало началом.

Помимо личностных качеств брата Ромбу, его методы обучения также сыграли большую роль в развитии Виктора Хоппе. Еще в годы учебы брат Ромбу работал над созданием собственной методики обучения, которую стал проверять на своих учениках с самого начала карьеры. Его метод, у которого позже появилось много последователей, заключался в том, что математику и физику преподавали, следуя жесткой формуле — от наглядного через схематическое к абстрактному. Этот метод был близок к способу, с помощью которого мозг маленьких детей накапливает информацию. В случае Виктора Хоппе это метод как нельзя лучше соответствовал особенностям работы его мозга. На примере Виктора брат Ромбу видел, что метод подходит для работы с детьми, но на самом деле все было наоборот: это Виктор идеально подходил к его методу.

На попечении брата Ромбу в 1951–1952 учебном году были ученики первого и второго классов. Там учились мальчики от шести до восьми лет. Каждый новый школьный год брат Ромбу забирал с собой лучших учеников в следующие два класса, и таким образом его учебный метод непрерывно развивался, а теории проверялись на практике. Виктор Хоппе стал единственным учеником начальных классов, который через три года был уже в седьмом, самом старшем классе. Брат Ромбу каждый раз переводил его в следующий класс, хотя разница в возрасте между Виктором и старшими мальчиками в классе становилась все больше. Когда через три года Виктор оказался в седьмом, самым старшим ученикам было по тринадцать.

Через год, 30 июня 1955 года, Виктор получил свидетельство о начальном образовании. Он получил начальное образование за четыре года, в то время как у других детей это заняло шесть или семь лет.

Эти данные, сохранившиеся в анналах Братства христианских школ в Эйпене, свидетельствуют об умственных способностях Виктора Хоппе, который в начале своей жизни был признан дебилом. Но в документах не было отражено, как в этой школе у Виктора формировался или, вернее, реформировался образ Бога. Впрочем, об этом можно отчасти составить представление из сохранившихся школьных отчетов, в которых брат Ромбу изящным, почти каллиграфическим почерком фиксировал результаты успеваемости учеников. По каждому предмету Виктор из года в год неизменно получал 10 или 9, очень редко 8 баллов. По всем предметам, кроме Закона Божьего. За первый год обучения он, что вполне логично, получил оценку 10. Мальчик удивил многих братьев своим знанием Библии. Но это было не больше, чем просто знание. Он не доходил до понимания того, что сам читал или декламировал наизусть. За второй школьный год Виктор получил оценку 8, а за следующий — только 7. В последний год, наконец, брат Ромбу поставил ему только 4, единственную неудовлетворительную оценку за все эти годы. В качестве примечания он написал: «Виктор никогда не станет священником». Возможно, он написал это с иронией, потому что если бы знал, что творилось в голове Виктора на самом деле, то никогда бы не допустил подобной вольности.

Дисциплину создавал страх. Так было заведено тогда в школе Братства в Эйпене, да и во многих других руководимых священниками католических школах. Страх формировался с помощью телесных наказаний, а также представлением о Боге как о Всемогущем карателе грешников.

Гнев. Это слово употреблялось очень часто. Гнев Господень коснется грешников.

Грешниками были ученики, а большинство священников вели себя как надлежало Богу или мнили себя наместниками Бога на земле.

Брат Ромбу был среди них исключением, но все же и он, косвенно и неосознанно, внес свой вклад в неприязненное отношение Виктора к Богу. И пока другие ученики группы по пять часов в неделю знакомились с Библией при помощи простых рассказов и картинок в теплых акварельных тонах, Виктору разрешалось, сидя за последней партой, спокойно читать «Библию для взрослых», как выразился брат Ромбу. В его учебном методе это называлось «дифференциацией»: задания подбирались в соответствии с индивидуальным уровнем каждого ученика.

И Виктор читал. Конечно, Виктор читал. Он зарывался в чтение, погружался, совершенно растворялся в величественном языке, и по мере того как становился старше, он начинал все больше понимать этот язык. И чем больше Виктор понимал, тем больше осознавал, что тот образ Бога, который передавали большинство братьев ему и другим ученикам, этот образ соответствовал тому, что написано о Боге в Библии. И был, мягко выражаясь, не очень позитивным.

Лет до четырех дети в основном могут различать в людях только добро и зло. И с Виктором было так же, кроме того, что у него это качество осталось навсегда. Другие дети постепенно начинали видеть оттенки добра и зла. Они открывали, что в каждом человеке добро уживается со злом в постоянно меняющемся соотношении, эта пропорция колеблется не только от человека к человеку, но и внутри каждого человека, в зависимости от ситуации, в которой он оказывается.

Виктор едва ли мог распознавать нюансы. Он сам умел проявлять мало эмоций и так же мало мог различать их в других. Все для него было либо белым, либо черным. Оттенки между двумя цветами никогда не существовали. Он ничего не мог с этим поделать, потому что и не знал, что бывает по-другому. Синдром Аспергера заставлял его видеть мир именно под таким узким углом.

Если бы кто-нибудь занимался с Виктором более индивидуально, как делают это с детьми отец или мать, тогда он, пожалуй, смог бы постепенно выучить или открыть для себя, что в каждом человеке скрывается целая палитра чувств. Может быть, тогда он и сам бы расцвел, в самом широком смысле этого слова, потому что в итоге Виктор так и не преодолел стадию цветка в бутоне. Но в интернате его представление о том, что существуют только хорошие и только плохие люди, еще более упрочилось. Поверхностные контакты играли в этом конечно же большую роль, как и сами братья. Они мастерски владели искусством скрывать свои истинные чувства, как друг от друга, так и от учеников, или, в любом случае, считали, что так следует поступать. Виктор не умел показывать свои эмоции, а братьям это не разрешалось, и они не делали этого. Даже брат Ромбу. Он проявлял доброту, это — пожалуйста, в любое время, но большего он не мог себе позволить. А то, что происходило внутри него, что в нем зрело и росло, что он чувствовал и чего желал, все это не было открыто для других. Как же тогда Виктор мог осознать, что существуют более сложные вещи, чем просто добро и зло?

По мере того как Виктор приобретал больше опыта, он стал все больше соединять добро и зло с голосами, которые слышал, и с прикосновениями, которые видел или чувствовал. По лицам людей он ничего не мог понять.

Сначала голос. Он состоял из громкости и вибрации. Большая громкость сопровождалась обычно большой вибрацией. В этом заключалось зло.

Брат Ромбу говорил всегда тихо, а когда он пел, он пел высоким голосом. Не с глухим рокотом, как многие другие братья. Слушать брата Ромбу было большим удовольствием.

У брата Лукаса, который вел третий и четвертый классы, и брата Томаса, преподававшего в первом, голоса были как самые низкие регистры органа в часовне. Но они могли то, чего не может орган: их голос мог вибрировать, и все другие регистры были открыты. Их голоса никогда не оглушали Виктора, но он слышал их сквозь стены класса.

Как будто поблизости проносилось грозовое облако, и Виктор представлял себе, как Господь Бог мечет с этого облака громы и молнии в учеников, потому что, когда братья повышали голос, они делали это от имени Бога.

— Гнев Божий тебя не минует!

— Бойся Судного Дня, ибо Господь сыщет тебя везде!

— Ты не сможешь избежать отмщения Господня!

У отца Норберта, который чаще других вел вечерние занятия, тоже был голос, в котором пряталось зло. Это Виктор уже знал по собственному опыту. Он не знал, по какой причине, но отец Норберт однажды крикнул на него. Собственно, он кричал всегда и на всех, но на Виктора — никогда.

— Берите пример с Виктора.

Это он часто кричал другим. Но тогда, единственный раз, он крикнул на него.

— Виктор Хоппе, смотри на меня! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Но Виктор не мог. Он не поднимал глаза на отца Норберта. Он и хотел бы, но никак не получалось. Мальчик не мог двинуть головой, как будто она была прибита. И тогда получил за это оплеуху.

— Бог покарает тебя за это, Виктор Хоппе.

Прикосновения. В них тоже проявлялось зло и добро. В затрещине сидело зло. Кроме затрещин, у отца Норберта был еще один способ причинять зло: он зажимал ухо воспитанника большим и указательным пальцами и крутил до тех пор, пока у мальчика на глазах не появлялись слезы. Виктор часто видел это. В ударах деревянной линейкой по пальцам тоже было зло. Так делали брат Лукас и брат Томас. Ученики, которые были в их классе, рассказывали об этом и показывали синие полоски на пальцах.

В прикосновениях брата Ромбу Виктор чувствовал добро. Его прикосновения были нежными. Как он кладет руку на плечо. Как гладит по волосам. Как наклоняется над ним и придерживает его руку, чтобы помочь при письме. Всё это было добро.

А Бог? В образе, который сложился у Виктора, слова брата Томаса, брата Лукаса и отца Норберта играли большую роль. Из-за того, что они раз за разом представляли Бога как существо угрожающее, того, кто судит и наказывает, кто всемогущ, всеподавляющ, всеуправляющ, Виктор, сам еще не обладавший способностью к сомнениям и едва умевший отличать абстрактное от существенного, понял, что Бог является источником всех зол.

И этот образ Бога, этот внушающий страх образ Виктор видел закрепленным в Библии, которую брат Ромбу вволю давал читать ему, не осознавая, что именно из прочитанного Виктор запоминал. А он запомнил: Бог развязывал войны, Бог разрушал города, Бог насылал стихийные бедствия, Бог наказывал, Бог убивал.

Бог дает и Бог забирает, Виктор. Запомни это.

Бог давал, это правда, но за все, что Бог дал, он так много брал! Вот что Виктор запомнил в конце концов.

Иисус был хорошим.

Виктор открыл для себя Новый Завет, когда учился в пятом и шестом. До того он однажды уже читал эту книгу, но еще не имея тех представлений, которые приобрел за два с лишним года, проведенных в интернате.

Виктор читал, как Иисус накормил голодных. Как Иисус усмирял бурю. Как исцелял больных. Воскрешал мертвых.

Виктор узнал, что Иисус не повышал голоса и никого не бил и не наказывал.

Значит, Иисус был хорошим.

Для Виктора это было не только откровением, но также и успокоительной мыслью. Все-таки Иисус был Сын Божий. Отец делал зло, Сын творил добро. Это было так знакомо, и это так успокаивало. Без преувеличений можно было сказать, что мальчик видел в Иисусе друга. Иисус был также материальней, чем Бог. В физическом отношении. В человеческом. В этом смысле Виктору было легче представить себе Его образ.

Кроме друга, Иисус очень скоро стал для Виктора и товарищем по несчастью; это не происходило постепенно, а случилось внезапно, когда Виктор был почти в конце Евангелия от Матфея.

Eli, eli, lama sabaktani? Что значит: Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?

Эти слова настигли его как удар молнии. Бог оставил своего собственного Сына. Он предоставил Его своей участи. Это тоже было слишком хорошо знакомо Виктору. Его отец тоже бросил его на произвол судьбы. В этом смысле Иисус и Виктор были буквально товарищи по несчастью.

Воображал ли Виктор иногда себя самого Иисусом? Нет, потому что, во-первых, у него не было воображения. И, во-вторых, он осознавал, что Иисус и он были два разных человека. Вернее будет сказать, Виктор тогда думал, что он как Иисус. У них была одна и та же судьба, и они оба были хорошие. Иисус, правда, делал больше добра, чем Виктор, но у того еще было время в запасе. Если он станет врачом, тогда он в любом случае сможет лечить больных. Так он думал. Если. Тогда.

Единственную вещь он не мог понять все это время: как его отец мог стать врачом? Ведь врач обязан творить добро. Всегда.

Между тем с практикой у Карла Хоппе дела со временем стали идти все лучше. Доктор осознал свое заблуждение. По крайней мере, так решили жители деревни. Правда, они задавались вопросом, что же, во имя всего святого, такому мальчику делать в школе. Но еще важнее, чем этот вопрос, была констатация факта: в интернате Виктор в любом случае оказывался в руках Божиих. Это подчеркивал пастор Кайзергрубер.

Доктор стал не таким, как раньше. Это заметили его пациенты. Его трудно было разговорить. Смеялся он еще реже. Похудел. Свою работу он, к счастью, продолжал делать хорошо, а ведь это было самым важным, считали жители деревни.

«Он даже не осмеливается смотреть на меня. Вот до чего дошло. Вот до чего я его довел». Так всегда думал Карл Хоппе, когда его сын несколько раз в год приезжал на несколько дней домой.

В то же время бросалось в глаза, что Виктор становится все сообразительней. Упражнения, которые он делал как по языку, так и по арифметике, постоянно усложнялись.

Это подтверждал и брат Ромбу. Он говорил, что Виктор его лучший ученик. Что он выше других на две головы.

Доктор всегда вздыхал, когда слышал это. Он умалчивал о том, что Виктора когда-то считали дебилом.

Еще он хотел узнать, вел ли себя его сын в классе так же тихо, как и дома.

Виктор очень погружен в себя, подтвердил брат Ромбу. В него много входит, но мало выходит во внешний мир. И вот о чем еще рассказал брат Ромбу: Виктор не умеет заводить друзей.

«Этого ни Виктор, ни я никогда не сможем», — подумал доктор. Потом, задним числом, он опять пытался понять, за что же все-таки сын мог на него обидеться.

Иногда ему хотелось поговорить с мальчиком об этом. Он хотел объяснить ему какие-то вещи. Хотел рассказать, какой была его мать и почему они решили отправить его в приют. Он хотел показать сыну досье, которое завели на него сестры и которое он никак не мог выбросить. Возможно, потому, что не так уж хотел делать вид, будто этого периода в жизни Виктора никогда не существовало. Он собирался когда-нибудь попытаться объяснить ему, почему тогда ударил его. Хотел сказать ему, что не смог совладать с собой. И наконец, он хотел бы спросить Виктора, сможет ли тот его простить.

Но столько же раз, сколько он намеревался это сделать, столько же раз думал, что было бы лучше, если бы Виктор просто забыл обо всем, вместо того чтобы простить. Скорее всего, самым трудным будет стереть из памяти затрещины, которыми он его наградил, но годы, проведенные мальчиком в приюте, должны были постепенно стереться из его памяти. В конце концов, он был тогда слишком маленьким. Да и кто вообще помнит, что происходило в его жизни до пяти лет?

* * *

Утро 17 декабря 1980 года.

— Они здесь.

— Виктор?

— Да, это Виктор.

— Виктор, сейчас четверть пятого.

— Они здесь, — прозвучало вновь.

— Да кто это — они? — раздраженно спросил Рекс Кремер.

— Мыши. Клонированные.

— Что ты сказал?

— Я клонировал мышей.

Врач-ординатор был ошеломлен. Ровный тон Виктора, как будто он сообщал всего лишь мелкие новости, только разжигал его любопытство.

— Виктор, да понимаешь ли ты, что говоришь?

— Да.

— В самом деле получились? И сколько их там?

— Три.

— Где ты? Ты сейчас в университете?

— Да, я здесь.

— Я иду к тебе. Сейчас буду.

По пути в университет Рекс Кремер попробовал привести в порядок свои мысли. Прошло уже пятнадцать месяцев с тех пор, как он пригласил Виктора на работу, и за все это время тот не показал каких-либо более или менее заметных результатов. Другие биологи настаивали на том, чтобы прекратить эксперимент, но он до сих пор продолжал поддерживать Хоппе. Его отношение было продиктовано не столько надеждой на успех, сколько тем фактом, что он сам не хотел признать, что ошибся в Викторе. Кремер провел эту неделю в отпуске и накануне отъезда еще раз говорил с ним. Если то, о чем Хоппе сейчас сказал по телефону, правда, значит, он уже тогда имплантировал эмбрионы и ждал рождения мышей, но все-таки промолчал об этом. Значит, он не хотел ничего говорить до тех пор, пока не получит сколько-нибудь ощутимых результатов.

Прибыв в университетский кампус, ординатор сразу же пошел в лабораторию, где застал Виктора, склонившегося над микроскопом.

— Виктор, где они?

Не поднимая головы, Виктор показал на стол в углу лаборатории. На нем стояло корытце из плексигласа, до половины наполненное обрывками бумаги. Рекс наклонился над ним и насчитал семь мышат и одну взрослую белую мышь. Он сразу же заметил, что едва покрытым шерстью мышатам было уже несколько дней, хотя раньше думал, что они родились только что. Значит, Виктор молчал еще дольше, чем он предполагал.

— Сколько им уже?

Виктор поднял над головой четыре пальца.

— Почему же ты только сейчас позвонил мне?

— Потому что я не был уверен, пока не смог определить их цвет, — ответил Виктор, поднося под микроскоп другое стеклышко. — Я должен был дождаться, пока появятся первые шерстинки.

Ординатор наклонился поближе к корытцу с мышами и заметил едва различимую разницу в цвете.

— Белые и коричневые?

— С коричневой шерстью — клоны, — сообщил Виктор. — Белые — это обычные мыши. Клоны получены из яйцеклеток черной мыши, ядра которых заменены ядрами пятидневных эмбрионов коричневой мыши. А вынашивала их белая мышь.

Слова Виктора не сразу дошли до Рекса. Он попытался повторить их для себя. Значит, из яйцеклеток черной мыши Виктор удалил ядро и заменил его донорскими ядрами из подросших эмбрионов коричневых мышей. Возникшие в процессе эмбрионы он подсадил белой мыши. То есть три коричневые мыши в стеклянном корытце были клонами мышиных эмбрионов, возникшими не путем простого деления, а действительно при помощи трансплантации клеточных ядер. Виктору, таким образом, удалось впервые в истории науки клонировать млекопитающих. Рекс был поражен. Он чувствовал, как его охватывает восторг.

— Черт возьми, у тебя получилось! — воскликнул он.

Виктор на это никак не прореагировал. Левой рукой он настраивал микроскоп, а правой чертил на листке бумаги какие-то линии. Врач-ординатор снова посмотрел на мышей.

— Виктор, это мировая сенсация, — сказал он со значением. — Ты хоть понимаешь это?

— Мир скоро узнает об этом, — сказал Виктор просто.

— Каким образом?

— Я уже написал статью и отправил ее главному редактору журнала Cell.

— Это невозможно. Так нельзя. Я имею в виду… Ты сначала должен доложить об этом руководству или, по крайней мере, мне. Так не поступают. А уж в твоем случае — и подавно.

У него было такое чувство, как будто нужно напомнить студенту-первокурснику о его обязанностях.

— Надо было действовать быстро, — ответил Виктор. Затаив дыхание, Рекс уставился на склоненную спину своего коллеги.

— А почему именно в Cell? — спросил он. — Свою прошлую статью ты ведь отдал в Science. Это же более влиятельный журнал.

— Они задают слишком много вопросов.

— Но таков порядок! Поэтому они и…

— Некоторые вещи надо просто принять.

— Виктор, ты очень талантливый человек, но это не значит, что тебе не надо ни перед кем отчитываться.

— Я не собираюсь отчитываться ни перед кем, — уязвленно отреагировал Виктор.

Он отодвинул табурет и встал. Большими шагами подошел к столу с плексигласовым корытцем и вытащил из него одну из клонированных мышей. Посадив зверька на ладонь, он протянул его Кремеру:

— Вот мой отчет.

Тот округлил глаза. Его удивили даже не слова Виктора, не его злоба, а внешность, так изменившаяся за несколько дней. Виктор отрастил рыжую бороду, с которой Рекс его никогда не видел, под глазами у него появились синие мешки, резко выделявшиеся на фоне бледного лба и скул. Должно быть, он всю эту неделю не брился и почти совсем не спал.

— Виктор, как долго ты уже работаешь?

Доктор Хоппе посмотрел на часы, потом отвел взгляд, как будто попытался подсчитать, сколько часов бодрствует. Покачал головой:

— Не знаю.

По его взгляду Рекс понял, что тот действительно не знает.

— Виктор…

Приятель рассеянно почесал бороду.

— Виктор, — повторил Рекс, — может, тебе стоит пойти отдохнуть пару часов? Я пока побуду здесь.

Виктор кивнул и уставился на мышь в своей ладони. Несколько раз он осторожно провел пальцем по ее спинке, как будто хотел успокоить перед тем, как уйдет. Потом он посадил ее обратно в корытце к другим мышам, развернулся и направился к двери.

— Виктор, где твой отчет о работе? — спросил Рекс. — Я хотел бы его почитать.

— Посмотри среди отправленных факсов, — ответил тот и махнул куда-то в сторону.

Рекс Кремер никак не мог понять, к чему нужна вся эта суета. Ведь статья была предельно ясной и подробной. Виктор скрупулезно, шаг за шагом описал свой метод работы. Кроме того, по завершении каждого этапа он давал оценку достигнутым результатам, а в конце статьи поставил ряд критических вопросов, которыми, собственно говоря, побуждал других исследователей к поиску ответов. Наряду с этим он подчеркивал важность использования в своей работе цитохалазина В, о котором писал также и Кремер, и все это ему удалось подкрепить выкладками из своей работы, которые до сих пор могли относиться только к области воображения.

Когда врач сообщил новость своим университетским коллегам-биологам, те поначалу отреагировали на нее с возмущением, однако и они, ознакомившись с отчетом, вынуждены были признать, что описанный метод является действительно революционным и кажется на первый взгляд настолько простым, что даже удивительно, что никто до сих пор до этого не додумался. После опубликования статьи все с нетерпением ждали реакции других ученых.

Статья вышла 10 января 1981 года. Во всю обложку журнала Cell была напечатана фотография клонированных мышей, а номер открывался статьей Виктора Хоппе. Реакция была ошеломляющей. Выдающиеся ученые всего мира были несказанно удивлены и вместе с тем очень хвалили результаты — постоянно звучало слово «гениально». Даже журналисты, в том числе из-за рубежа, уделили этой новости внимание. Виктору Хоппе стали поступать просьбы об интервью, но он избегал говорить на эту тему и точно так же отказывался позировать со своими мышами перед фотографами. После настойчивых просьб он разрешил администрации университета опубликовать фотографию, которую ему сделали для пропуска при приеме на работу. На этой фотографии он был еще без бороды, которую отрастил за это время и больше не хотел сбривать.

Рекс Кремер выступал как представитель университета, и, разумеется, его спрашивали, возможно ли сейчас клонировать человека и отважится ли на это доктор Хоппе или кто-то из его коллег. Рекс Кремер отвечал, что науке пока рано бегать, она едва научилась ползать. Он подчеркивал также то, что клонированы были только эмбрионы, а клонирование взрослого животного — дело совсем другого порядка. В этом случае надо будет использовать ядра из клеток организма, а у них развиваются свои специфические функции. Клонирование взрослого животного не может произойти в нашем столетии, твердо заявлял он, потому что и сам был в этом уверен.

По всей логике, Виктор должен был хотя бы один раз повторить свой эксперимент, потому что в возможности повторения эксперимента заключается сущность науки. Но у Виктора была другая логика. Она подсказывала ему, что он должен сделать следующий шаг. Если ему удалось одно, то он должен приниматься за другое. Если — то. Это он знал. А не если — если. Но как раз об этом не знал Рекс Кремер, и он снова указал Виктору то, на чем уже напрасно настаивал раньше.

— Виктор, ты должен повторить эксперимент. Нельзя так просто посчитать его удачным. Кроме того, есть еще много вопросов, которые требуют ответа. Будут ли клонированные мыши жить так же долго, как другие? Смогут ли они иметь потомство? Будет ли их потомство способным размножаться? Все эти вопросы уже задавали другие ученые, Виктор, и я не смог на них ответить.

— Время покажет, — сказал Виктор.

— Но и тогда тебе придется доказать, что твой эксперимент не был случайностью, — сказал Рекс громче обычного. — Ты никуда от этого не денешься.

— Только звери в цирке повторяют свои фокусы.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Клонировать взрослых млекопитающих.

Ординатор вздохнул.

— Если мне это удастся, — продолжал Виктор, — то у меня будет доказательство того, что мой метод работает. Это как раз то, чего они хотят.

— Но они не будут ждать годами.

— Мне годы и не нужны.

— Виктор, будь хоть раз реалистом. Я ведь знаю твои возможности, но…

— Это возможно, если перепрограммировать донорские клетки, — прервал его Виктор. — Если мы снова вернем их в изначальное положение. В G0. Еще одна возможность — перевести клетки-реципиенты в другое состояние. Это можно сделать при помощи электрической стимуляции. Циклы должны быть в любом случае синхронизированы в момент слияния, потому что в противном случае возникнут отклонения в хромосомах.

В этот момент Рексу хотелось бы сказать, что Виктор не прав, но это было не так. То, что говорил Виктор, звучало логично, кроме того, он преподносил это в такой несложной манере, что казалось, будто ему просто нужно налить какие-то жидкости в бутылку и потрясти ее, чтобы получить желаемый результат.

— Виктор, администрация никогда не одобрит то, что ты…

— И все же я сделаю это.

— Здесь так не работают. Я уже тебе…

— Если здесь так нельзя…

— Черт возьми, Виктор, ты опять ставишь меня в дурацкое положение! Тебе еще повезло, что я всегда тебя поддерживаю, ты хоть понимаешь это?

— Я никогда об этом не просил.

— Согласен, — вынужден был со вздохом признать ординатор.

Он понял, что стоит перед дилеммой. Если он заставит Виктора работать по правилам, тот конечно же уйдет. Это, безусловно, будет большой потерей для его отделения, которое только что получило от университета значительную сумму на продолжение исследования. Если же он предоставит Виктору карт-бланш, поднимется протест среди других биологов, которые должны отчитываться перед начальством. Это еще было бы возможным, если бы Виктор проявил чуть больше коллегиальности и открытости, но ничего подобного в нем не было. Он меньше всего подходил для того, чтобы работать в команде. Он не признавал никаких авторитетов, не считался ни с чьим мнением и ни перед кем не выказывал восхищения. Его талант оправдывал все, но как долго это будет продолжаться?

— Виктор, дай мне время. Мне надо подумать.

— Времени нет.

— Да что изменят несколько дней?

— Бог за несколько дней сотворил мир.

— Виктор, ты сведешь меня с ума! Послушай…

Вдруг Рекс решил сдержаться. То, что Виктор вновь заговорил о Боге, вновь заставило его задуматься. Прежде он рассматривал намеки на Бога как шутку, но сейчас начал в этом сомневаться. За те пятнадцать месяцев, что они были знакомы, Виктор ни разу не пошутил и никого не разыграл. Он даже не смеялся шуткам других, воспринимая все всерьез. До сих пор ординатор не задумывался над этим, но то, что Виктор сказал о Боге, могло быть сказано всерьез. Сам Рекс в Бога не верил. Его не воспитывали в религиозных традициях. Родители не были религиозными людьми и ему также предоставили самому сделать свободный выбор. Это было для него знамением, и это он осознал в полной мере, когда позже решил стать ученым.

— Ты можешь не отвечать, но… — начал Рекс, возможно, в надежде, что ответа не последует, — …но ты в Бога-то веришь?

— Если как в создателя всего живущего, то да, — ответил Виктор, как будто это разумелось само собой.

— А кто же тогда создал Бога?

— Человек.

Ординатор был немного сбит с толку, не только откровенным ответом Виктора, но и его реакцией. Бог создал человека, а человек создал Бога, вот к чему все, собственно говоря, сводилось. Первое включало второе, и второе не исключало первого. Это было так же невероятно просто, как и все объяснения Виктора. Это напомнило Рексу змею, которая кусает свой собственный хвост и таким образом съедает себя до тех пор, пока от нее ничего не остается. Логически так и получалось, но практически было невозможно. На уроках генетики он использовал этот пример, чтобы показать разницу между религией и наукой. Для религии не требовалось доказательств, в науке учитывались только доказательства. Кремер сам всегда рассматривал науку и религию отдельно друг от друга. Между ними лежала непреодолимая пропасть. Но для Виктора это происходило, очевидно, по-другому. В его понимании между религией и наукой не было пропасти, но даже если и была, то он словно стоял на мосту над нею. Это объясняло и его манеру поведения, и его образ мыслей. Как говорил сам Виктор, некоторые вещи надо просто принимать. Это в нем говорил верующий, а не ученый. В этом смысле для того, чтобы что-то принять, Виктору надо было иметь просто на одно доказательство больше. Поэтому дальнейшие доказательства были в его глазах излишними.

— Думаю, что начинаю понимать тебя, но это еще не значит, что я могу с тобой согласиться. Мне нужно все обдумать.

Виктор кивнул. Лицо ни на мгновение не выдало его мыслей.

— Я сообщу тебе обо всем как можно скорее, — заключил Рекс и добавил: — если мир за это время не перестанет существовать.

Теперь уже Виктор нахмурил брови. Рекс встал и с улыбкой слегка коснулся рукой плеча Виктора.

— Это шутка.

Рекс Кремер полагал, что понял Виктора Хоппе. Но если представить себе, что внутренний мир Виктора состоял из нескольких слоев, то Рексу удалось лишь отшелушить несколько чешуек с самого верхнего слоя. Пример змеи, которая пожирает сама себя, был удачной находкой, но дальше не нужно было ничего искать. В своих рассуждениях он исходил из того, что Виктор действовал сознательно, но это было не так. Собственно говоря, все было намного проще. Логичнее. Потому что это он сидел в змее. Виктор был и ее головой, и ее хвостом одновременно. Он и сам и ел, и был съедаемым. Вот так. И выбора у него не было.

Виктор не стал дожидаться решения Рекса Кремера. Он уже начал опыты с клетками взрослых млекопитающих. Одним из этих взрослых млекопитающих был он сам. Виктор сделал соскоб с одного квадратного сантиметра верхнего слоя кожи на своем бедре и поместил еще живые клетки в различные субстанции для размножения. То же самое он сделал с клетками печени взрослой мыши и с клетками желудка быка. Он не знал, надо ли ему сообщать ординатору о своих конкретных планах, и решил, что это еще преждевременно. Он расскажет только, что собирается клонировать взрослых животных. И не более. Тогда в любом случае ему не придется лгать. Решение проблемы, которое нашел Рекс Кремер и которое одобрило руководство университета, заключалось в том, что сам Кремер должен повторить эксперимент с клонированными мышами. Таким образом, для Виктора Хоппе открывалась возможность к продолжению собственных экспериментов. Кремер также договорился и о том, что Виктор будет отчитываться только перед ним, а уже он сам в свою очередь будет отправлять регулярные отчеты другим исследователям отделения. Врач-ординатор думал, что таким образом сможет держать все под контролем, но на самом деле получилось так, что он сам поднялся на борт корабля, курс которого определял Виктор.

* * *

В последний год учебы в начальной школе Виктор получил «удовлетворительно» по Закону Божьему, и на самом деле брат Ромбу был еще слишком снисходителен. В том году Виктор практически не интересовался ничем, что было связано с этим предметом. По крайней мере, так брат Ромбу интерпретировал тот факт, что Виктор не хотел читать Библию, а на контрольных работах оставлял свой листок просто чистым. Брат попытался наставить своего подопечного на путь истинный, но все разговоры ни к чему не привели. Ему было обидно, поскольку он хотел послать Виктора в начальную семинарию, где мальчик смог бы готовиться к дальнейшему духовному обучению.

Но Виктор хотел стать врачом. Он несколько раз обмолвился об этом и подтверждал свое намерение, проявляя все больший интерес к естественным наукам.

«Он оставил позади теорию и догмы Отца, — думал брат Ромбу, — и выбрал практические законы матери-природы». Сохраняя верность своей методике, учитель стимулировал желание Виктора, предлагая ему книги и давая задания, которые совпадали с интересами мальчика.

Итак, Виктору удалось избежать семинарии. Это уже не имело большого значения, так как он был с трудом допущен даже в гимназию Братства христианских школ в Эйпене. И его умственные способности были тут ни при чем, все решила одна его выходка за неделю до окончания начальной школы.

Выходка. Так назвали это ученики, которые все никак не могли перестать обсуждать случившееся и неустанно повторяли, что никак не ожидали ничего такого от тихого и образцового Виктора.

Богохульство! Так описал поступок Виктора аббат монастыря. Это было неправильное слово, потому что о богохульстве на самом деле и речи не было, как считал брат Ромбу, хоть он и не использовал этот аргумент, чтобы предотвратить угрозу отчисления своего лучшего ученика. Он делал упор на умственные способности Виктора. Сказал, что было бы очень жаль погубить талант Виктора из-за одной-единственной ошибки. Он признавал, что была совершена ошибка, но только потому, что не смог сразу подобрать подходящее слово. Ему в голову