Пробуждение сердца

Брэнтли Пейдж

Юная Санча, фрейлина королевы, случайно узнает страшную тайну о смерти короля Ричарда II. Чтобы заставить ее замолчать, девушку опаивают и выдают замуж за бедного рыцаря. Но она помнит убийц, и они не забыли о ней. Вовлеченные в клубок кровавых интриг, мужчина и женщина, волей судьбы оказавшиеся вместе, вынуждены бороться за свою любовь, соединившую их крепкими узами.

 

1

Год от Рождества

Христова 1400

– Туфу! Туфу! – наперебой взывали к игривому щенку с длинной вьющейся шерстью три девичьих голоса, но тот, не выпуская из зубов разноцветный тряпичный мяч, весело носился по спальне, виляя хвостом и ловко увертываясь от смеющихся девушек. Наконец песик вспрыгнул на алое бархатное покрывало, прямо в руки своей улыбающейся хозяйке, королеве Англии.

– Что тут творится? – резко, как щелчок хлыста, прозвучал строгий голос госпожи де Куаси. Решительно подойдя к кровати, она наклонилась и выхватила болонку из рук юной королевы.

Утопавшая в подушках маленькая Изабелла, чье лицо пылало от жара, вздрогнула и молча смотрела на даму испуганными глазами. Госпожа де Куаси захватила девушек врасплох. Смех замер у них на губах. Они стояли с виноватым видом, словно напроказившие дети, чьи проделки вышли наружу.

– А ну, марш отсюда! – Голос госпожи де Куаси напоминал карканье вороны. – И захватите с собой мерзкую собачонку! – С гримасой отвращения она сунула вырывавшегося щенка Доминик де Северье. – Мадам нужен покой, а не глупые забавы! – язвительно выговаривала госпожа де Куаси трем перепуганным фрейлинам. – Марш! – шикнула она и жестом, каким крестьянки прогоняют кур, стала выпроваживать девушек из покоев.

Направляясь к двери, светлокудрая Мари д'Ормонд, которой недавно минуло шестнадцать, споткнулась, наступив на длинный подол своего платья. Ее лицо с молочно-белой кожей, усеянной веснушками, исказилось от гнева.

Круглолицей Алине де Канневиль, следовавшей за подругой с недовольно надутыми губками, едва исполнилось пятнадцать. Она была невысокой и пухленькой, с каштановыми волосами того же мягкого оттенка, что и карие глаза.

Третьей девушке, Доминик де Северье – для подруг просто Санча, – вскоре предстояло встретить шестнадцатилетие. Госпожа де Куаси не слишком ласково называла ее «маленькой сиреной», может быть, потому, что своей обворожительной улыбкой она притягивала взоры. Хотя она не относилась к типу классической золотоволосой красавицы, ею нельзя было не залюбоваться – в любом окружении она затмевала всех благодаря сияющим глазам, пышным черным вьющимся волосам и лицу, в котором белизна снега соседствовала с нежным румянцем розового бутона.

Дойдя до середины комнаты, девушки замедлили шаг и, проявляя характер, обернулись к королеве. Но де Куаси налетела на них, не дав сказать ни слова, вытолкала прочь и захлопнула дверь.

– Ненавижу ее! – забывшись, горячо зашептала Мари, даже не посмотрев по сторонам. Хорошо, что в передней не было слуги, который мог услышать ее слова.

Более сдержанная и осторожная Алина огляделась, прежде чем сказать:

– Эта ведьма де Куаси много мнит о себе! Настоящая тюремщица!

Тем не менее, вынося свой вердикт, Алина понизила голос, а когда они входили в свою комнату, расположенную в верхней части замка, снова огляделась, нет ли поблизости любопытных ушей.

Дневной свет проникал в комнату через узкие сводчатые окна, и сейчас косые лучи солнца с пляшущими в них пылинками падали на огромные гобелены, на которых были изображены мужественные охотники и своры гончих, преследующие оленя в причудливом лесу сверкающих золотых деревьев.

Санча, задумавшись, шла между Мари и Алиной. Песик лежал у нее на руках, и она нежным голосом успокаивала его, поглаживая шелковистую шерстку.

– Бедняжка Туфу, – вздохнула она. – Бедняжка королева. Может быть, нам разрешат увидеть ее завтра? Сыпь у нее уже проходит. – Заставив себя улыбнуться, она ободряюще взглянула на подруг. – Думаю, королева скоро поправится. Нам надо придумать, как развлечь ее. Можно, например, отгадывать загадки. Мадам это любит.

– Как ты можешь думать о развлечениях, когда нас окружает измена! – упрекнула ее Мари.

Санча ответила не сразу, сознавая правоту Мари. Королева и ее фрейлины были, по сути дела, пленницами в этом уединенном замке. О, обращались с ними великолепно, и все же они оставались пленницами, окруженными тюремщиками и шпионами Генри Болинброка. Так было с того самого дня, когда король Ричард оказался в его руках. Теперь Ричард содержался в заточении, и никто не знал где. О его судьбе ходили самые невероятные слухи. Болинброк позаботился о том, чтобы королева не имела о нем никаких известий. Исполнить это было довольно просто. Многочисленную свиту юной королевы отправили восвояси, разрешив остаться только трем, самым молодым – поскольку проследить за ними было куда легче – фрейлинам, и то лишь потому, что одиннадцатилетняя королева так горько рыдала, умоляя не разлучать ее с ними.

– Что еще нам остается делать? – наконец проговорила Санча, прижимая к груди собачку. – Если мы можем подарить Мадам хоть миг веселья, это будет ей только на пользу. Она видела так мало радости в жизни.

– Ты права, – согласилась Мари, забыв на минуту, какая им угрожает опасность. Она нерешительно улыбнулась. – Я могла бы играть на лютне, Алина – петь, не правда ли, Алина?

– О да! – На округлом лице Алины расцвела улыбка. – А Санча могла бы рисовать что-нибудь смешное, вроде того, что она рисовала в Лондоне. Мадам любит это больше всего.

Санча хихикнула, вспомнив свои прежние рисунки, на которых самые разные животные в пышных придворных костюмах изображали приближенных Болинброка. Свиньи, гуси, коровы казались еще смешней из-за издевательских историй, которые она, Мадам, Мари и Алина придумывали о них.

Так, в уединении своей комнаты, Санча, Мари и Алина провели остаток дня, строя подробные планы на грядущий день. Ужин им, как обычно, принесли довольно рано. Весенние сумерки еще не успели поглотить розоватый отблеск закатного неба, когда явились служанки, чтобы приготовить их ко сну. Долговязый паж, в чьи обязанности входило выгуливать собачку, вывел Туфу и привел его назад, после чего свечи в комнате были погашены…

Как ни крепко спала Санча, среди ночи ее разбудили какие-то странные звуки. Она резко села в постели и, напряженно прислушиваясь, уставилась во тьму. Непонятный звук раздался опять, как будто кто-то тихо скребся, однако на мышь было не похоже. Ничего не понимая, полусонная Санча посмотрела туда, где у другой стены спокойно спали на своих кроватях Мари и Алина. И тут Санча обратила внимание на то, что Туфу, обычно устраивавшегося у нее в ногах, нет на месте.

Снова послышалось, как кто-то завозился, тихонько поскуливая. Быстро обернувшись, она увидела Туфу, который скребся в дверь.

– Туфу! – шепотом позвала она. Песик перестал кидаться на дверь и посмотрел на нее, но тут же вновь принялся яростно скрестись; временами он замирал и, поскуливая, принюхивался к щели под дверью.

– Туфу, иди сюда! – ласково, чтобы успокоить собачку, позвала Санча. – Иди ко мне! – терпеливо повторила она. Но тот не только не обращал внимания на ее призывы, но скребся с еще большим усердием. Раздосадованная Санча выбралась из постели, сунула ноги в комнатные туфли, не сразу нашарив их в темноте, и подошла к двери.

Наклонившись, чтобы взять Туфу на руки, она заметила, как в щели под дверью промелькнул свет, и услышала мелодичный звон колокольчиков. Ей показалось, что он похож на звон маленьких колокольцев, какие привязывают к лапе охотничьих соколов, а может быть, она ошибалась: серебристый звон был таким необычным, что она не была в этом уверена. Санча выпрямилась и напрягла слух, но больше ничего не было слышно, только Туфу продолжал упорно царапать дверь и поскуливать. Сгорая от любопытства, она протянула руку к задвижке, слегка приотворила дверь и почувствовала, как потянуло сквозняком. За дверью было темно, как в преисподней, но гулявший по коридору ветерок еще хранил запах смоляного факела. Глаза ее быстро освоились в кромешной тьме, и Санча разглядела, что слуги, который обычно стерег их, нет на привычном месте.

Пока девушка в нерешительности стояла у приоткрытой двери, Туфу проскочил в щель и проворно, как черт от ладана, помчался по коридору.

– Туфу! Назад! – сдавленным шепотом крикнула она и бросилась вдогонку за шустрым мохнатым песиком. Санча знала, что ей, как всем им – и королеве в том числе, запрещалось самовольно покидать отведенные покои и разгуливать по замку, но не могла сейчас думать ни о чем другом, кроме любимой собачки королевы. Что она скажет Мадам, если Туфу убежит? Из всех, кого любила королева, он один остался у нее.

Подобрав подол ночной рубашки, Санча бежала за Туфу. Тот, не слушая ее приглушенных призывов, стремглав несся вперед по темным коридорам, мимо многочисленных дверей. Как блуждающий огонек, белый песик скатился по крутой лестнице, спускающейся в мрачную галерею, стены которой были увешаны оружием. Здесь Санча едва не поймала его. Ее пальцы уже коснулись шелковистой шерсти, но щенок метнулся в другой коридор и сквозь сводчатые двери вбежал в тускло освещенный зал.

Санча в нерешительности остановилась, не зная, на что решиться. Вид зала заставил ее поежиться. В неверном свете факелов, укрепленных на стенах, она разглядела длинный стол возле очага, уставленный серебряными блюдами с мясом и фруктами, рядом поставец, на котором поблескивали кувшин для вина и кубки. Санча опасливо осматривала зал. Ни души, лишь пылали факелы, да щенок бегал, обнюхивая незнакомые вещи и виляя коротким хвостиком. Заметив, что Туфу поднял заднюю лапу у отдельно стоящего небольшого стола, покрытого расшитой золотом скатертью, Санча бросилась вперед, но песик оказался проворнее.

– Ах ты, негодник! – упрекнула она щенка, поспешно схватила Туфу на руки, надеясь исчезнуть прежде, чем кто-нибудь их заметит.

В этот момент раздался отдаленный перезвон колокольчиков, тот же необычный серебристый перезвон, что она слышала недавно наверху, и сердце у нее оборвалось. Послышались смутные голоса, определенно мужские, но слов было не разобрать. Шаги доносились от галереи и с каждым ударом ее сердца становились все громче, ближе.

У Санчи перехватило дыхание – спасаться бегством было поздно! Что произойдет, если ее застанут здесь? Она всхлипнула, отчаянно обшаривая глазами зал в поисках укромного места, где можно было бы спрятаться. Но безжалостный свет факелов проникал в каждый уголок. Оставался только небольшой стол, который недавно облюбовал Туфу. Быстро, как преследуемый кролик в нору, Санча нырнула под длинную парчовую скатерть. Забившись подальше, она сжалась в комок у стены, крепко прижимая к себе извивавшегося в ее руках песика, и натянула подол ночной рубашки на колени. Под столом пахло плесенью, к лицу прилипла паутина, но Санча была рада и этому укрытию.

Громкие голоса, грубый смех и топот ботфортов возвестили о том, что мужчины вошли в зал. С перепугу Санча не разбирала их слов, звучавших уверенно, угрожающе и хвастливо. Однако ошибки быть не могло: один из голосов, перекрывавший остальные, был ей знаком. Это был голос Болинброка, который прилюдно вынудил Ричарда, своего кузена, отдать ему корону.

Мужчины остановились у пылающего очага и оказались совсем близко. Санче достаточно было лишь немного вытянуть шею, чтобы край златотканой скатерти не мешал ей все видеть. Конечно, подглядывать нехорошо, этот урок она усвоила с детства. Но зато она убедилась, что была права: это в самом деле был Болинброк – широколицый, выделяющийся своей мощной фигурой даже среди рослых приспешников. Некоторых из них Санча узнала – они принадлежали двору Ричарда, других видела впервые.

Неожиданно внимание присутствующих переключилось – все столпились у стола и принялись что-то разглядывать. Санча напряженно пыталась понять, что они разглядывают с таким сосредоточенным вниманием. Однако все было напрасно, пока один человек не отошел в сторону, а другой не подступил ближе к столу. То, что Санча увидела в образовавшийся просвет, потрясло ее. Она закрыла глаза и закусила губу, чтобы не закричать от ужаса.

Вдруг раздался звон колокольчиков. Санча вздрогнула, и Туфу вырвался у нее из рук.

* * *

Когда Мари проснулась, то с удивлением обнаружила, что кровать Санчи пустует. Она быстро оглядела комнату: ни Санчи, ни любимца Мадам, Туфу. Мари была существом нервным, всегда ожидала самого худшего, и предчувствия редко обманывали ее. Она кинулась к другой кровати.

– Алина! Алина! – принялась она звать подругу, тряся за округлое плечо, высовывавшееся из-под одеяла. – Санча пропала! – воскликнула она. – Случилось что-то ужасное, я это чувствую!

Алина относилась к числу тех, кто долго раскачивается. Она забормотала что-то бессвязное, ничего не соображая спросонья, и, широко зевая, села в постели. Когда до полусонной Алины наконец дошло, о чем ей взволнованно твердит Мари, она откинула свесившиеся на глаза волосы и вяло спросила:

– Куда она подевалась?

– Не знаю! Туфу тоже пропал, – беспомощно вздохнула Мари.

– Но как? Когда? Нас же постоянно охраняют…

Мари в ответ лишь пожимала плечами, не находя правдоподобного объяснения. Вскоре и Алина была в таком же смятении. Девушки испуганно шептались, склонившись голова к голове: воображение рисовало им самые страшные картины случившегося. К счастью, им недолго пришлось оставаться в неведении.

Прежде чем служанки явились одевать их, в дверях возникла госпожа де Куаси. Позади нее виднелся долговязый юный паж, крепко прижимавший к себе своенравного щенка. Де Куаси стремительно вошла в комнату, велев пажу оставить собачку и удалиться.

– Где Санча? – тут же спросила Мари.

Де Куаси холодно взглянула на нее, словно не расслышала вопроса, и сказала:

– Смотрите, чтобы эта отвратительная собачонка снова не сбежала. Ее взбалмошность уже привела к довольно печальным последствиям.

Перепуганный песик поскуливал и жался к ногам Алины. Девушка наклонилась и взяла его на руки.

Госпожа де Куаси направилась к двери, но тут Мари, забыв о почтительности, с какой подобало обращаться к столь важной даме, как де Куаси, забыв вообще о всяких приличиях, выкрикнула:

– Что вы сделали с Санчей? Я расскажу королеве, как вы…

– Я уже сообщила Мадам о несчастном случае с леди де Северье, – раздраженно, почти грубо ответила де Куаси.

– Несчастном случае? Не было никакого несчастного случая! – воскликнула Мари таким тоном, словно уличала ее во лжи.

Госпожа де Куаси ядовито ухмыльнулась:

– Ошибаетесь, был, и виной всему эта мерзкая собачонка.

– Я вам не верю! – закричала Мари.

– Я тоже не верю, – поддержала ее Алина, чьи глаза сверкали гневом.

– Хотите верьте – хотите нет, это ничего не меняет, – с высокомерным видом ответила де Куаси и добавила: – Этой ночью леди де Северье упала с лестницы и сильно расшиблась. За ней ухаживает врач Болинброка.

Проговорив это, де Куаси проворно подошла к двери, впустила служанок и поспешила прочь, словно ее ждали неотложные дела.

В обществе юной королевы Мари и Алина не подавали виду, что чрезвычайно встревожены. И без того у нее тяжело было на сердце. Но со свойственной детям чуткостью Изабелла быстро поняла, что скрывается под их напускной бодростью. В этот день она провела намного больше, чем всегда, времени в часовне за молитвой, а потом долго бродила с печальным видом по покоям. Маленькая Изабелла очень переживала за свою милую фрейлину. Как ни старались Мари и Алина развеселить ее играми и пением, им не удалось вызвать улыбку на ее лице. Даже уморительные выходки любимой собачки не могли заставить ее рассмеяться.

 

2

Миновало несколько дней – словно растворились в сумраке, неизменно царившем в покоях громадного Виндзорского замка. Под его высокими стенами пролегала древняя немощеная дорога. Там, где она пересекала небольшую речку – приток Темзы, стоял деревянный мост на опорах из камня и бревен, и неторопливая темная река крутила вокруг них медленные водовороты. В ярком свете весеннего утра расплавленным золотом казалась кромка песчаных отмелей близ берега. Ниже по течению зеленели молодой листвой поросшие ивами крохотные островки.

Под мостом, вдоль обрывистых берегов, тянулись густые заросли камыша и осоки. Здесь, на песке у самой воды, играли дети, а крестьянки, подоткнув длинные юбки и зайдя по колено в реку, полоскали белье.

От звонкого смеха детей, солнечных бликов на воде, болтовни стирающих женщин тихое утро казалось еще безмятежней. Однако странное происшествие нарушило этот покой.

Под деревьями появилась бегущая без оглядки Доминик де Северье. Сердце у нее готово было вырваться из груди, ноги дрожали от усталости; лучи солнца, пробивавшиеся сквозь узорчатый полог листвы, слепили глаза. Колючие кусты царапали кожу девушки, цеплялись за ночную рубашку. Она то и дело спотыкалась об узловатые корни, пересекавшие тропинку, комнатные туфли спадали с ее ног.

Позади послышались треск кустарника и тяжелый топот преследователей. Она повернулась, вдела ногу в туфлю и снова бросилась бежать, словно загоняемое охотниками животное. От смятения и ужаса она плохо соображала. Что-то ей надо было сделать. Но что? Она никак не могла вспомнить. Единственное, что она знала, – нельзя попадаться в руки людей, гнавшихся за ней.

Покрытая мягкой травой и мхом тропинка расширялась впереди и сворачивала вниз, к реке. Санча помчалась напрямую, неловко оскальзываясь на влажной земле. Ее преследователи были уже совсем близко. Она слышала глухой топот их сапог, злобные голоса и тяжелое дыхание.

Наконец она оказалась на опушке и увидела перед собой ровную дорогу и мост. В ней вспыхнула надежда на спасение. Девушка бежала из последних сил, но, оказавшись на середине моста, заметила скачущего навстречу всадника. На нем была алая с белым ливрея слуг замка. Путь вперед был отрезан. Санча замерла на месте и, оглянувшись, к ужасу своему, увидела еще троих мужчин, бежавших от леса к мосту. Она стояла обессиленная, с трудом переводя дыхание. Ноги ей не повиновались; в голове помутилось от страха, из груди рвались рыдания: «Нет, нет, я не дам им схватить меня!»

Женщины и дети на берегу речки увидели только, как на перилах моста появилась молодая девушка, помедлила немного и бросилась вниз. Темная вода сомкнулась над ее головой.

Пронзительные вопли взорвали умиротворенный покой сияющего весеннего утра. Женщины и одетые в лохмотья ребятишки метались вдоль берега, зовя на помощь. Неизвестно откуда, словно по волшебству на берегу появились двое мужчин и, преодолев заросли камыша, нырнули в воду. Мгновение спустя за ними, вздымая брызги, последовал еще один. Мужчины выныривали, жадно хватали воздух, перекликались и ныряли вновь, ища в темной воде девушку в порванной ночной рубашке.

Всадник на мосту спешился и перегнулся через перила, чтобы лучше видеть разыгрывавшуюся драму. Спустя несколько мгновений, показавшихся вечностью, самый настойчивый из ныряльщиков, в очередной раз показавшийся на поверхности, закричал:

– Есть, есть! Я нашел ее! Помогите мне!

Человек на мосту, не отрываясь, внимательно наблюдал за тем, как пловцы повернули обратно к берегу, поддерживая девушку. Люди на берегу с радостными воплями бросились им навстречу и столпились вокруг, когда спасенную Санчу, бывшую без сознания, положили на топком берегу.

Придя в себя, Санча долго кашляла и никак не могла отдышаться. Дрожа от холода, она непонимающим взглядом обводила чужие лица, склонившиеся над ней. Чьи-то руки подхватили и подняли ее; Санча слабо шевелила губами, но голос ей не повиновался. Казалось, она видит перед собой холодную тьму, которая сомкнулась вокруг нее, и, так и не произнеся ни слова, девушка снова потеряла сознание.

– Бедное дитя, – тихо сказала одна крестьянка другой, глядя, как мужчины с беспомощной Санчей на руках взбираются на крутой берег.

– Они говорят, что она сошла с ума, – сообщил собравшимся скатившийся с откоса мальчишка, присоединяясь к толпе у воды. – Что в нее вселился дьявол, – добавил он, корча дурацкую рожу и приплясывая, приставив пальцы к голове, будто рожки.

Полная женщина наградила его увесистой оплеухой:

– Замолчи, варвар, пока дьявол тебя не услышал!

– Твоя правда, соседка, – поддержала ее другая. – Нечистый любит балаболов и бестолочей!

Вскоре после событий, разыгравшихся у моста, Томас Суинфорд услышал в тесном дворе Виндзорского замка, окруженного высокими стенами, цоканье копыт. Он подошел к узкой амбразуре окна, чтобы узнать, кто приехал. Солнце золотило мощный камень амбразуры, в которую вливался прохладный, напоенный ароматами весны воздух. Внизу слуги столпились вокруг Бернарда, который сидел на лошади, поддерживая одной рукой обмякшее тело девушки. Кто-то из слуг поспешил прикрыть ее плащом.

Вздох облегчения вырвался из широкой груди Суинфорда.

– Слава Богу! – воскликнул он. – Ее все-таки нашли!

Бывший тут же в комнате Маркус Кроул, знаменитый лекарь, состоявший на службе у Генри Болинброка, быстро подошел к окну. Взглянув на девушку, он нахмурился.

Санча была без сознания. Ее безжизненное тело на руках Бернарда встревожило лекаря.

Суинфорд тоже не понял, что произошло. Он сдвинул густые брови и пробормотал себе под нос:

– Что это с ней?

Кроул не стал тратить времени на разговоры, резко повернулся и поспешно покинул комнату. Суинфорд последовал за ним.

Внизу у дверей стояли и перешептывались служанки, испуганно расступившиеся при их приближении. Вошли мужчины; впереди ступал Бернард с Санчей на руках. Служанки смолкли, глядя на ее мокрую, испачканную в глине ночную рубашку, с которой капала вода, на всегда сиявшее свежестью, а теперь серое, без кровинки лицо. Вьющиеся черные волосы Санчи спутались, губы посинели от холода.

– О Господи! Да она никак умерла! – прошептала одна из служанок.

– Попридержи язык! – строго прикрикнул Кроул, оттолкнул ее и коснулся пальцами шеи Санчи, нащупывая пульс.

Мужчины виновато переминались у дверей.

– Мы ничего не могли поделать, – оправдывались они, теребя шапки. – Она бежала так, словно ей черти пятки поджаривали.

Бернард с бесчувственной Санчей на руках кивнул головой.

– Это чистая правда, – проговорил он скрипучим голосом. – Мы уж было поймали ее, так она возьми и прыгни с моста. – Руки у него начали затекать под тяжестью Санчи, и он перехватил ее поудобней. – Мы ее сразу вытащили, – бормотал он, заикаясь и со страхом глядя на хозяина, как провинившийся пес.

Суинфорд не слушал, что говорят ему слуги. Он видел только девушку. Кажется, она дышала, но была белой как мел. Он ошеломленно смотрел на врача, который длинным костлявым пальцем приподнял ей веко.

– Она не умерла? – с тревогой спросил он.

– Нет, конечно же, нет, – раздраженно ответил Кроул. – Дельфина! – кликнул он толстую служанку. – Принеси кувшин горячей воды и полотенца. – Потом приказал Бернарду: – А ты ступай за мной. – И пошел по коридору.

Санча очнулась, но сознание ее еще окончательно не прояснилось. Она не помнила, как ее вытащили из воды, как она оказалась в замке, в этой комнате. Она вспомнила только мост и ледяную давящую тяжесть воды, но дальше в памяти был провал. Она не узнавала людей, склонившихся над ней, и человека, поднесшего чашку к ее губам.

Санча послушно выпила, едва ли сознавая, что делает. Жидкость была густая, приторно-сладкая и пахла фиалками. С последним глотком время словно остановилось для нее. Лица людей, окружавших ложе, стали расплываться, голоса слились и зазвучали странно, как если бы люди говорили на каком-то неведомом наречии. Стены комнаты поплыли у нее перед глазами. Санча привстала на локтях, но тут же рухнула назад и провалилась во тьму.

Прежде чем покинуть комнату, Кроул строго наказал служанкам:

– Давайте ей эликсир дважды в день и не вздумайте забыть. Один раз утром и один – вечером. Смотрите же, не забудьте, – сурово повторил он. – Поняли меня? – Служанки стояли, виновато опустив головы. – Поняли? – переспросил он еще суровей.

Женщины, не смея сказать слово в свое оправдание, утвердительно забормотали, что не уследили за своей подопечной. Никто не предупредил их, что она может сбежать, а они и оставили-то ее без присмотра всего на какую-то минуту.

Кроул повернулся, чтобы уйти, но тут почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука.

– Нам надо поговорить, – сказал Суинфорд вполголоса и повел Кроула в гостиную наверху, где слуги не могли их услышать. Едва войдя в гостиную, Суинфорд набросился на лекаря:

– Вы говорили мне, что она будет в таком состоянии, что не сможет выйти из комнаты без посторонней помощи! Как же она убежала?

– Я недооценил способность ее организма сопротивляться наркотическому снадобью, – пожал плечами Кроул. – Больше такого не случится. – Его хитрый взгляд следовал за Суинфордом, который подошел к буфету, достал кувшин с вином и налил себе в оловянный кубок.

– А вы не желаете? – предложил Суинфорд. Кроул отказался.

– Я увеличил дозу наркотика, – как бы между прочим сказал он.

Суинфорд порывисто повернулся, пролив несколько капель из кубка.

– Но она не должна умереть! – воскликнул он.

– Это не опасно. Во всяком случае, для жизни. Другое дело – рассудок, но помутнение ее разума будет вам только на руку.

Суинфорд отпил глоток, но не проглотил сразу, а подержал во рту, наслаждаясь букетом. Потом спросил:

– Вы уверены в этом? И она не вспомнит ничего из того, что увидела, совершенно ничего?

– Ничего, – утвердительно кивнул Кроул, – это так же верно, как то, что завтра наступит утро. Но нужно давать ей эликсир дважды в день, не пропуская ни одной дозы, это чрезвычайно важно.

– Я прослежу за этим. – Суинфорд сделал большой глоток. – Господи, скорей бы все это кончилось! – воскликнул он. Нервы его были на пределе.

– Все уже позади, – успокаивающе сказал врач. – Даже дядя девушки верит, что она потеряла рассудок. Он боится только одного: как бы из-за этого не расстроился предстоящий брак его дочери. И он не захочет, чтобы открылось, что на той ветви семейного древа Валуа, к которой он имеет честь принадлежать, притаилась коварная змея «мозговой лихорадки». Он приложит все силы, чтобы уговорить королеву содействовать этому браку.

– Какая чушь! Королева еще дитя. Разве можно убедить одиннадцатилетнюю девчонку?

– Не надо недооценивать де Северье. Он соотечественник королевы, и, что еще важнее, на карту поставлено будущее его дочери. Он найдет способ повлиять на королеву. Кроме того, как я уже говорил, королева любит его. Разве не он привез ей из Франции болонку? Подарок ее матери, французской королевы.

– Чертова собачонка! – пробурчал Суинфорд, поднося ко рту кубок. – Всему виной ее дурацкая прыть.

– Скоро все устроится наилучшим образом, – напомнил Кроул. – Разве внебрачный сын Кенби не согласился жениться на нашей юной пациентке?

– За ним послали человека в Лондон, – сказал Суинфорд, вертя кубок в пальцах. Он бросил тревожный взгляд на врача и добавил с усмешкой: – Если верить Кенби, парень готов жениться хоть на кривой старухе, лишь бы получить поместье! – Суинфорд осушил кубок и вновь направился к буфету. Видно было, что он нервничает. Беспокойно проведя рукой по волосам, он заговорил снова: – Меня мало волнует, готов он жениться или не готов. Проклятие! – стукнул он кулаком по дубовой дверце буфета. – На карту поставлено все. Многие могут лишиться своих голов. Если в Лондоне узнают о наших делах, болтаться всем нам на виселице!

– Успокойся, Томас. Пожалуй, и тебе не помешает мой эликсир, могу оставить флакон. Добавишь чуточку в вино и выпьешь на ночь.

– Нет уж, трави им своих доверчивых пациентов.

– Как хочешь, – хмыкнул Кроул. – Мне пора, нужно еще поставить в известность де Северье о том, что произошло утром. Прощайте, мой друг. – В дверях врач задержался: – Не забудьте: дважды в день. Она должна принимать эликсир утром и вечером.

– Помню, помню. Я ведь в своем уме!

 

3

На другое утро в отряде герцога Йоркского, расположившегося лагерем под Лондоном, появился Мартин Симз, молодой солдат, состоявший на службе у лорда Уильяма Кенби. Рассвет едва занимался, когда он легким галопом подскакал к шатрам, расположенным на обширном лугу. Одни солдаты раздували едва тлеющие угли, другие еще досматривали последний сон. В прохладном утреннем воздухе приятно пахло горьковатым дымком костров.

Мартин битый час потратил на поиски Хью Локстона и в конце концов узнал, что того нет в лагере. Держа коня под уздцы, Мартин шел мимо шатров, выстроившихся в два ряда, когда навстречу ему попался совсем еще зеленый солдат, ведший нескольких лошадей на водопой. Паренек оказался словоохотливым и поведал ему, что Локстон еще с вечера отправился с друзьями в Лондон.

– Наверняка найдешь их в какой-нибудь таверне, где они хлещут эль и волочатся за молоденькими служаночками, – рассмеялся солдат, старавшийся казаться старше и опытней, чем был на самом деле. – Загляни в «Золотой баран» или в «Лунный серп», – посоветовал он.

Когда Мартин вскочил в седло и повернул коня, чтобы ехать в Лондон, парнишка крикнул вдогонку:

– Эй, попробуй поискать еще в «Слепом граче».

В свои семнадцать лет Мартин Симз был крепким плечистым юношей, обладающим здравым умом, чуждым пустой мечтательности и праздного любопытства. Однако в Лондоне он никогда не бывал, и большой город произвел на него ошеломляющее впечатление. Тараща глаза, Мартин озирался вокруг. Все поражало его воображение: огромные прекрасные дома, толпы людей, великолепный мост через Темзу. Впрочем, он также заметил изможденные, угрюмые лица бедняков, нищих и калек, почувствовал зловоние улиц, где под открытым небом гнило все, что исторгало чрево города.

От лавочников и уличных торговцев он узнал, как добраться до таверн, названных солдатом. Они рассказали Мартину, что в городе свирепствует мор. Одни видели причину его в долгом отсутствии дождей, которые смыли бы нечистоты с улиц, другие – в гневе Господнем.

Мартин заметил в самых оживленных местах людей, которые продавали лепестки бархатцев – якобы верное средство против морового поветрия; от покупателей не было отбоя.

Когда он наконец нашел «Золотой баран», в таверну нельзя было зайти из-за едких паров уксуса, встречавших посетителей у входа. Внутри таверны кипел на очаге огромный котел, до краев наполненный уксусом. У Мартина, вошедшего с улицы, запершило в горле; он едва мог дышать.

– Уксус очищает воздух, – пояснил хозяин. – Ужасная болезнь эта черная оспа. Много жизней уже унесла. Одна от нее польза – дочка помешанного французского короля покинула из-за нее город. Сбежала в Виндзор со всей своей никчемной свитой!

Мартин терпеливо слушал хозяина, который честил на все корки то, что творилось в Англии.

– Болинброк ничуть не лучше Ричарда, – неприязненно скривился хозяин.

Подобно многим, кто поначалу был на стороне Болинброка, незаконно присвоившего власть, он по прошествии времени разуверился в нем. И при новом короле подати не уменьшились, больше того, поговаривали, что поборы еще возрастут. Видно, нельзя захватить корону, не обирая народ. А тут еще отставная королева, дочка Карла, сумасшедшего французского короля.

Многих это раздражало еще больше, и хозяин таверны не был исключением.

– Она купается в роскоши, когда люди подыхают с голоду, – зло продолжал он.

Дождавшись, когда хозяин несколько поостынет, Мартин спросил:

– Как мне найти таверну «Слепой грач»?

– Там не предложат ничего, кроме разбавленного эля, – предупредил хозяин. – Но если тебе нравится такое пойло, иди, эта вонючая забегаловка через две улицы отсюда. Как почуешь, что тянет кислятиной, можешь быть уверен – это она и есть. Не ошибешься!

Тем не менее Мартин не скоро нашел «Слепой грач». Бродя по закоулкам среди убогих домишек, он не раз с раздражением повторял про себя приметы, которые сообщил ему хозяин «Золотого барана». Наконец среди множества вывесок он увидел нужную. На болтавшейся, скрипевшей от ветра доске была изображена черная птица, сидящая на черепе. В отличие от большинства крестьян – а Мартин происходил из крестьянской семьи, – он умел кое-как читать и, хоть и не без труда, разобрал намалеванные красной краской буквы: «Слепой грач».

Мартин повернул коня, обогнул таверну и очутился в проулке. Тут было тише, чем на людной улице. Из сапожной мастерской справа доносился ритмичный стук молотка. Между домами лежала прохладная тень.

Мартин снова выехал на солнце и увидел вытоптанную копытами землю и приоткрытую дверь ветхой конюшни при таверне. Рядом была дверь кухни, откуда доносились громкие голоса. За конюшней высилась куча навоза; чуть подальше начинался овраг, на краю которого стояли два столетних дуба. В зеленой траве под ними яркими пятнами пестрели цветы, а на той стороне оврага виднелись лавки и мастерские, выходившие на другую улицу.

Мартин спешился и только теперь заметил помощника конюха. Одежда мальчишки была под цвет земли, на которой он сидел, скрестив ноги, не обращая внимания на начинавшее припекать солнце, и с сосредоточенным видом строгал палочку. Прежде чем Мартин успел кликнуть мальчишку, его внимание привлек шум, донесшийся из таверны.

Дверь распахнулась, и во двор, громко переговариваясь и смеясь, вывалилась группа молодых людей. Следом выпорхнули три молоденькие белокурые девушки, прислуживавшие в таверне, которые выглядели так, словно только что выбрались из постели. Они побежали по траве, визжа и хохоча, сверкая голыми плечами и ногами, придерживая рубашки, – зрелище, которое могло бы смутить скромный взгляд, тем более что все происходило при ярком свете весеннего солнца.

Молодые люди с виду были солдаты, хотя и не из простых. Мартину подумалось, что они более походят на рыцарей, судя по красивым большим лукам, кожаным ботфортам и серебряным шпорам. По их громким хвастливым речам можно было заключить, что выпили они немало и что начали это занятие не нынче утром. Все были без кожаных камзолов, а некоторые и без рубах. Они шли по поляне, шутливо толкая друг дружку большими луками, обмениваясь такими же шутливыми тумаками и громко смеясь. Во главе нестройной процессии шагал, пританцовывая, толстяк с короткими желтыми, как цыплячий пух, волосами. Живот его колыхался, когда он весело подпрыгивал, размахивая перед собой луком, на конце которого развевалось что-то белое.

Когда молодые люди подошли ближе, Мартин разглядел, что развевавшаяся наподобие флага тряпица была не что иное, как женская сорочка, и ему стало любопытно, которой из девушек она принадлежала.

– Самый меткий стрелок покроет себя неувядаемой славой! – провозгласил толстяк, останавливаясь под ближайшим дубом и поднимая свой трофей. Он подпрыгнул раз, другой и третий, наконец ему удалось подвесить изящную принадлежность дамского туалета на ветку повыше.

Со смехом и фривольными шуточками молодые люди вернулись к таверне и, собравшись у пустых бочек из-под эля, принялись готовить луки к стрельбе и заключать пари. Полуодетые возбужденные девушки столпились в стороне.

Конь дернул поводья, пытаясь дотянуться до клочка травы, уцелевшего на голом дворе, и засмотревшийся на необычное зрелище Мартин вспомнил, с какой целью он здесь. Он оглянулся и увидел, что тощий, в спустившихся драных чулках мальчишка-конюх слишком увлечен происходящим, чтобы заниматься своими обязанностями. Мартин сам завел коня в конюшню и нашел свободное стойло. Он не долго пробыл внутри, и, когда снова вышел на солнце, молодые люди только собирались приступить к шутливому состязанию.

Мальчишка сидел на прежнем месте и не отрываясь смотрел на стрелы, которые молодые люди передавали первому стрелку. Мартин тоже обратил внимание на стрелы. Они были тонкие, с хвостом из серых гусиных перьев и длиной чуть ли не в ярд – красивые, глаз не отвести. Хотя, как показалось Мартину, даже самые дивные стрелы не могут соперничать в красоте с полунагими девушками, что порхали среди молодых людей, дразня и теребя их.

Взгляду трудно было оторваться от смеющихся алых губ и приподнимающих тонкую ткань грудей, норовящих вырваться на свободу. Как ни манило Мартина это зрелище, он помнил о деле: послании, которое он должен был срочно передать. Он с неохотой покинул задний двор, повернул за угол и вошел в таверну.

Внутри небрежно одетый солдат, взобравшись на стол, обрушивался с гневной речью на узурпатора Генри Болинброка; вокруг собралась толпа слушателей. Виду солдат был самого неказистого, но говорил как заправский оратор.

– Братья! – с жаром восклицал он. – Генри Болинброк въехал в Лондон на наших спинах, и чем он отплатил нам? Новыми поборами и пустыми посулами! Он умертвил Ричарда, нашего законного короля, данного нам милостью Божьей, и отправил его бездыханное тело в Лондон в простой телеге!

Вскидывая голову, отчего длинные сальные пряди рассыпались по его плечам, проходимец продолжал:

– Болинброк утверждает, что получил корону по праву. По какому праву, братья? Он нагло клянется, что Ричард передал ему трон добровольно, без принуждения.

Всякий раз, когда солдат делал паузу, среди слушателей раздавались ропот возмущения и одобрительные возгласы оратору.

– Все его слова – ложь от начала и до конца! Мы своим потом и кровью оплатили его корону! И вот наши жены и дети страдают от голода, а он лебезит перед дочкой французского короля. Скажите мне, кто заплатил за шелка и драгоценности для нее? Мы заплатили, братья, вы и я!

Протискиваясь сквозь толпу, Мартин спрашивал себя: доволен ли теперь Генри Болинброк, добившись того, что так стремился заполучить? Год назад все пели ему дифирамбы; ныне же его поносят в каждой таверне, на каждом углу.

Некоторые даже поговаривали, что Ричарду удалось бежать, а народу показали тело совсем другого человека. Повсюду ходили слухи, что Ричард готовится к борьбе за возвращение своей короны.

В дальнем углу помещения, за неким подобием стойки, где отпускались вино и эль, Мартин нашел хозяина, который сидел, подперши щеку кулаком, и слушал оратора. Окликнув хозяина, Мартин спросил его, не видел ли тот здесь рыцарей с эмблемой герцога Йоркского. Хозяин бросил на него внимательный взгляд и едва заметно кивнул в сторону кухни.

Мартин пробрался сквозь толпу слушателей к указанной двери. В кухне никого не было, только неизбежные мухи носились тучами среди пара, чада и вони от прогорклого жира и тухлого мяса. На улице, у дверей, стояли повар и несколько стряпух, глазевшие на состязание стрелков, проходившее на заднем дворе.

В тот момент, когда Мартин протиснулся между любопытными, один из молодых людей пустил стрелу. Послышались звон тетивы, свист стрелы, и, подняв глаза, Мартин увидел, как она вонзилась в ветку немного левее развевавшейся на ветерке сорочки. Из рядов зрителей раздались дружные возгласы разочарования, среди рыцарей – смех и громкие добродушные насмешки в адрес промахнувшегося товарища.

Но вот смех и подтрунивания стихли: вышел другой рыцарь. Он отвесил изящный поклон друзьям, долго готовился, испытывая их терпение, и наконец начал натягивать тетиву.

Мартин, не желая дожидаться нового взрыва смеха и издевок, воспользовался наступившей тишиной и, стараясь говорить басом, спросил:

– Нет ли среди вас человека по имени Хью Локстон? – И оглядел рыцарей.

Большинство молодых людей сидели на сучковатых колодах, позаимствованных ими из дровяной кучи возле кухни. Услышав обращение Мартина, все повернули головы.

– Я Хью Локстон, – раздался голос справа от Мартина. – Кто меня спрашивает?

Мартин оглянулся и увидел молодого человека с приветливым лицом, широкоплечего и светловолосого, который, как все, сидел на колоде. Если быть точнее, Мартин смотрел не столько на Локстона, сколько на полуобнаженную грудь девушки, склонившейся над молодым человеком и с видом собственницы обнимавшей его мускулистые плечи, обтянутые мятой льняной рубахой.

Мартин не без труда перевел взгляд на лицо Локстона.

– Я всего лишь посыльный, сир, и должен передать вам письмо от вашего отца.

– От моего отца? – от души рассмеялся Хью Локстон. – Хотел бы я знать, кто этот человек, что называет себя моим отцом?

Его слова вызвали взрыв смеха, ибо все товарищи знали, что Хью был незаконным сыном Уильяма Кенби, лорда Редесдейла.

Девица с лентами в растрепанных волосах смерила Мартина неприязненным взглядом, а стрелок, приготовившийся было пустить стрелу, опустил лук, заинтересованный происходящим.

Мартин смутился и сказал, запинаясь:

– Это Уильям Кенби, лорд Редесдейл.

Хью криво усмехнулся и обвел взглядом товарищей.

– Если это шутка, клянусь, кто-то дорого заплатит за нее.

Мартин достал из кармана потрепанного кожаного камзола письмо и подошел к молодому человеку.

– Даю слово, сир, это не шутка, – сказал он, протягивая в качестве доказательства письмо.

Хью распечатал плотный пакет и быстро пробежал глазами густо исписанный мелким изящным почерком лист.

– Что в письме? – спросил один из друзей Хью.

– Да, поделись с нами, – зашумели остальные.

Девушка из таверны, стоявшая за спиной Локстона, обняла его за шею и, наклонившись, что-то зашептала ему на ухо.

Хью, словно докучливого ребенка, рассеянно отстранил ее, встал и, держа письмо перед собой, провозгласил с шутливой важностью:

– Здесь говорится, что мой дражайший родитель жаждет лицезреть меня. – Он остановился, посерьезнел и голосом, полным сарказма, продолжал: – Тот, кто никогда всерьез не заботился о моем благополучии, теперь желает признать меня перед Богом и королем. Ах да, мне ставится одно условие: меня примут в лоно семьи, только если я без промедления явлюсь в Виндзор.

– Так не мешкай, отправляйся прямо сейчас! – закричал толстяк, которого звали Дарси.

– Не слушай этого шута! – посоветовал юноша с длинными усами. – Разве тебе плохо с нами?

Все дружно засмеялись.

– Дарси вознамерился выиграть пари, вот и уговаривает тебя уехать, Хью, – заметил худощавый юноша в распахнутой на груди рубахе. – Он хитер, как змея!

Сидящий рядом с ним черноволосый молодой человек с девицей на коленях предложил:

– Если дело действительно обстоит так, как сказано в письме, то стоит поехать. Обладая громким именем, ты сможешь подцепить богатую вдовушку, может быть, даже с поместьем.

Шутки были позабыты, и все наперебой принялись давать советы.

Хью перевел взгляд на посланца:

– Ну-ка, отвечай, кто вручил тебе это письмо?

– Лорд Кенби, собственноручно, – стоял на своем Мартин. – Как перед Богом клянусь!

Хью решил поверить ему на слово. Он не мог представить, чтобы кто-нибудь был способен на столь жестокую насмешку, но терялся в догадках, что кроется за предложением Уильяма Кенби.

Не прошло и часа, как Хью собрал свои вещи и расплатился с хозяином таверны. Внизу, в зале, политическая баталия была в самом разгаре. На заднем дворе стрелки с азартом продолжали состязание по изящной мишени. Хью простился с друзьями и отправился с Мартином в конюшню. Было далеко за полдень, когда они миновали городские ворота и повернули коней на запад, вслед за солнцем.

В Виндзоре наступило пасмурное утро; низкие тучи обложили все небо. Даже в полдень в замке еще горели лампы. Полумрак царил и в покоях юной королевы Изабеллы.

Сэр Чарльз Грейнджер, гофмейстер новоиспеченного короля Генри Болинброка, в почтительной позе стоял перед королевой и в который раз вкрадчиво повторял, что он очень сожалеет, но посещение несчастной фрейлины невозможно, ибо чрезмерно расстроит Мадам.

Никакие доводы и просьбы маленькой королевы не могли повлиять на Грейнджера – он оставался непреклонен. Пришлось снимать бархатные перчатки и забывать все тонкости дипломатии: Изабелла Французская убедилась, что на деле она не более чем пленница Генри Болинброка.

Грейнджер, плотного сложения мужчина с седеющими волосами, старался не слишком подчеркивать это обстоятельство.

– Наш знаменитый врач, мессир Кроул, убежден, о чем и поведал мне, что юная леди слишком серьезно повредила голову и уже никогда не выздоровеет. Как уже докладывали Мадам, леди де Северье обнаружили у нижней ступеньки лестницы. Мессир Кроул считает, что ушиб головы стал причиной потери рассудка. Он находит, что у нее развилась мозговая лихорадка. Он пользовал нескольких таких больных, и исход был одинаково печален: все они оказались неизлечимы. От этой болезни нет лекарства, остается лишь уповать на бесконечное милосердие Господа и помощь святых.

Изабелла Французская сидела неподвижно, как статуя, сложив на коленях маленькие ручки, унизанные тяжелыми перстнями. Она любила пользоваться косметикой, но сейчас ее напудренное личико с подведенными глазами и ярко-алым ртом выглядело еще более детским и несчастным. Она плохо понимала, что говорит ей гофмейстер. Несмотря на то что прошло уже четыре года, как она жила в Англии, английским она владела плохо.

Неожиданно она повернулась к двум своим фрейлинам, стоявшим позади ее кресла, и о чем-то стала шептаться с ними.

Она не доверяла гофмейстеру Генри Болинброка, хотя то же, что и он, почти слово в слово, ей говорил придворный ее матери, граф де Северье. У Изабеллы не было причин подвергать сомнению его слова или подозревать его в злом умысле. К тому же он приходился дядей ее несчастной фрейлине, Доминик де Северье. И тем не менее Изабелла не собиралась так легко отступать. Пошептавшись с фрейлинами, она повернулась к Грейнджеру и недовольно произнесла:

– Я так и не поняла, что вы там говорили о Доминик де Северье.

Грейнджер глубоко вздохнул и начал сызнова. Госпожа де Куаси, которую Болинброк приставил к юной королеве, чтобы следить за ней, сидела у противоположной стены под гобеленом, изображавшим Иоанна Крестителя. Она прервала Грейнджера и с улыбкой предложила:

– Нельзя ли разрешить фрейлинам королевы навестить леди де Северье? Я могла бы проводить их.

Единственное, что нужно было госпоже де Куаси, это успокоить королеву и как можно быстрее разрешить щекотливую ситуацию. В конце концов, упомянутые фрейлины всего лишь очень впечатлительные юные особы. Они увидят, в каком жалком состоянии пребывает больная, и расскажут об этом королеве, наверняка добавив от себя ужасные подробности. Но самое главное – им Изабелла поверит.

Грейнджер мгновенно смекнул, куда она клонит. Тем не менее он испытывал глубокую неприязнь ко второй жене лорда де Куаси. Она была высокомерна и во все без исключения совала свой длинный нос. Грейнджер холодно взглянул на нее, желая поставить на место, но было уже поздно. Изабелла ухватилась за предложение госпожи де Куаси. Теперь девочка знала, что ей делать.

Никакие самые хитрые доводы Грейнджера не могли ее переубедить. Она несносна, как все дети, подумал Грейнджер. Он ничего не обещал, единственное, на что он с неохотой согласился, – это передать просьбу королевы Генри Болинброку. Когда Грейнджера наконец отпустили, лицо его было багровым. В дверях он еще раз бросил свирепый взгляд на госпожу де Куаси и вышел из покоев, что-то бурча себе под нос.

 

4

В этот пасмурный апрельский день в ворота Виндзорского замка вместе с толпами всякого люда, служащего при дворе нового короля, и торговцев вошли и Хью Локстон с Мартином Симзом.

Целых десять лет прошло с тех пор, как Хью Локстон в последний раз видел своего отца. Тогда двенадцатилетний Хью был оруженосцем одного из молодых лордов Невиллов. Он вспомнил те дни: лошадей, подымающихся на дыбы в клубах пыли, развевающиеся на ветру разноцветные вымпелы, сверкающие мечи. Однако живее всего Хью помнил зависть и слепящий гнев, что вспыхнули в его груди, когда он увидел Уильяма Кенби, скачущего с двумя сыновьями по площадке для турнира. Это воспоминание терзало его душу, воскрешая в сердце картины давно умершего прошлого, смутные и расплывчатые, как рисунки в древних рукописях. Обрывки детских воспоминаний проплыли сейчас перед его глазами: развевающееся материнское платье из грубой материи, его рука, уцепившаяся за ее подол, тело деда, ждущее погребения.

Хью оставил Мартина стеречь лошадей и, не зная, чего ожидать от этой встречи, вошел в замок. Он назвал себя лакею, дежурившему у апартаментов Кенби, и был немедленно препровожден внутрь. Едва войдя в переднюю, Хью услышал громкие и сердитые мужские голоса. Спорящих не было видно; голоса, похоже, доносились из комнаты в конце небольшого коридора. Лакей попросил Хью следовать за ним и направился к двери, за которой слышался шум. Пожилой седовласый лакей был, по-видимому, глуховат, поскольку, казалось, не замечал брани, отчетливо слышимой в коридоре.

Чем ближе Хью подходил к двери, тем яснее становилась перебранка. Пронзительный голос выкрикнул:

– Не забывай, что мы твои сыновья! А он – выродок, и его мать – дочь подлого браконьера!

Другой голос, звенящий от злости, вторил ему:

– Ты позоришь нашу умершую мать!

Хью отчетливо слышал спор, и каждое долетевшее до него слово ранило его душу. Волна гнева захлестнула молодого человека, пальцы инстинктивно сжались в кулаки. Он ругал себя за то, что явился сюда.

Когда Хью подошел к двери, он уже задыхался от ненависти, кровь бешено стучала у него в висках.

Лакей просунул голову в дверь и неожиданно громким голосом объявил:

– Хью Локстон, милорд.

В комнате воцарилась тишина. Лорд Уильям Кенби первым пришел в себя.

– Так ты Хью Локстон? – сказал он. – Входи. Ты помнишь хоть немного моих сыновей, Гилберта и Уолтера?

Каждой клеточкой Хью ощущал враждебность молодых людей. Он вошел и церемонно поклонился. Он знал их достаточно хорошо, и, судя по словам, которые невольно услышал из коридора, со временем они не стали относиться к нему лучше. С некоторым чувством удовлетворения он отметил, что на полголовы выше любого из них.

Старший из братьев Кенби, Гилберт, был крепкого сложения и грозен с виду. С лицом, потемневшим от гнева, он не отрываясь смотрел на Хью. Не отличавшийся быстрым умом Уолтер, с рыжеватыми волосами и торчащим на тонкой шее кадыком, что-то бормотал себе под нос, изображая праведное возмущение.

– Мои сыновья прибыли сюда с Севера, чтобы присутствовать на собрании парламента, – заметил Кенби с кривой улыбкой и многозначительно посмотрел на Гилберта и Уолтера. – Сегодня они посетили меня, желая проверить, в своем ли я уме, коли решил признать тебя, после чего немедленно удалятся.

При этих словах Гилберт с угрожающим видом шагнул к отцу:

– Не делай этого, отец, предупреждаю тебя!

Уильям Кенби яростно набросился на старшего сына:

– Ты смеешь угрожать мне, тварь неблагодарная? Что бы ты имел, если бы не я? Был бы нищим!

– Неправда! – парировал Гилберт. – Все, чем ты владеешь, получено в приданое за нашей матерью!

– А если бы я тридцать лет не заботился о сохранности владений? Кто бы ими теперь распоряжался, ответь мне?

– Умоляю тебя, отец! – тонким голосом крикнул Уолтер; его жидкие рыжеватые усы дрожали от волнения. – Бог еще может простить тебя за грех, который ты совершил по отношению к нашей матери!

Тяжелое лицо Кенби побагровело.

– Убирайтесь! Вон, оба! Видеть вас не желаю!

Его сыновья ретировались, не преминув напоследок выкрикнуть очередные угрозы. Последнее слово осталось за Гилбертом, покинувшим комнату со словами:

– Ты отдаешь сынку шлюхи то, что принадлежит нам по праву рождения!

Выкрики разъяренных братьев продолжались до тех пор, пока Уильям Кенби с силой не захлопнул дверь. Но еще какое-то время – пока молодые люди шли по коридору к выходу – можно было слышать их негодующие голоса.

В комнате повисла тяжелая тишина. Кенби облегченно вздохнул, повернулся к Хью и сказал с улыбкой:

– Сейчас они артачатся, но скоро станут как шелковые. Иного выбора у них нет. – Он остановился перед Хью и мгновение изучающе смотрел на него. – Тебе известно, что я твой отец?

– Мне это говорили, милорд. – Мускулы лица свело от напряжения, и он едва мог разлепить губы, чтобы произнести эти слова.

Кенби медленно обошел его, ища в облике молодого человека сходство с собой.

– Тебя не удивило, отчего это вдруг я предложил признать тебя? – спросил он.

– Надеюсь, вы объясните причину, если пожелаете, чтобы я знал ее.

Кенби улыбнулся, не столько довольный, сколько удивленный смелой речью молодого человека.

– Я слышал, тебя посвятили в рыцари?

– Восемь лет назад, милорд.

– Значит, ты хорошо служил Невиллам?

– Я добился этого собственными усилиями, а не благодаря чьей-то милости.

Кенби заметил, с каким достоинством юноша произнес эти слова, обратил внимание на твердую линию его подбородка. Интересно, гадал он, это упрямство или обида за унижения детства?

– Без моего вмешательства, – напомнил он, – ты был бы крестьянином и ходил бы за плугом, а не махал мечом.

Хью почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

– К этому вас побудила забота о собственной душе, а не любовь ко мне.

– Может быть, и так, хотя это не преуменьшает значение того, что я предлагаю тебе: ты станешь законным Кенби, получишь мое имя!

Было время, когда Хью с радостью заложил бы душу дьяволу за привилегию носить имя Кенби. Но с тех пор миновали годы.

– У меня есть имя, милорд, и имя это – Локстон, – спокойно ответил он.

– Ты – самонадеянный щенок, – презрительно фыркнул Кенби. – Имя тебе нужно для того, чтобы достойно жениться. Если мое предложение тебе не по душе, можешь убираться! Вот дверь. Я тебя удерживать не стану. Что же ты не торопишься?

– Вы вызвали меня в Виндзор не для того, чтобы тут же прогнать, – с достоинством ответил Хью, глядя ему в глаза. – Мы попусту теряем время. Чего вы хотите от меня?

Кенби отвернулся к окну, чтобы скрыть улыбку, тронувшую его губы, и посмотрел на зеленые пологие холмы и голубое небо, раскинувшееся над ними. Наконец-то, к своему удовлетворению, он обнаружил намек на свой характер, увидел, что в этом дерзком юноше течет его кровь.

– Одну из фрейлин королевы хотят выдать замуж, – сказал он, не поворачиваясь. – В приданое дают поместье, которое, правда, находится далеко, на северной границе, зато к нему предлагается две тысячи фунтов золотом. И вдобавок – бенефиций [Бенефиций – церковная доходная должность в католической церкви. (Здесь и далее прим. пер.)] с соответствующими владениями. Мне сказали, что доходы аббатства составляют пятьсот фунтов в год. – Помолчав минуту, Кенби добавил: – Поместье называется Эвистоун и граничит с моими владениями в Редесдейле.

– У вас двое сыновей, почему вы не предложили этого одному из них?

– Так распорядилась судьба, – ответил Кенби, отходя от окна, – они уже нашли себе жен: одна – наследница Пирси, другая – дочь лорда Мобрей.

Хью стало жарко. Но он все еще был зол.

– Как мне могут предлагать церковный приход? Я же не духовное лицо, а если приму ваше предложение, то к тому же буду женатым человеком.

– Не приход, а аббатство, – поправил Кенби. – Подобное совмещение – не такая уж невозможная вещь, – проговорил он, подчеркивая каждое слово. – Тебе, безусловно, следует знать: что угодно нашему повелителю Болинброку, то угодно Господу.

Хью все понял. Недоверие его возросло еще больше.

– И кто же она, эта фрейлина королевы?

Кенби остановился у стола и нетерпеливо забарабанил пальцами по столешнице.

– Племянница Арно де Северье, представителя французского короля в Англии.

– И ее семья одобрила сговор? – подозрительно спросил Хью.

– Да! – мгновенно ответил Кенби. – Они жаждут найти для нее достойную партию. – Он помолчал, задумчиво глядя на внебрачного сына и размышляя, как сообщить ему о тяжелом состоянии невесты. – Конечно, они ставят определенные условия. Они хотят быть уверены, что о ней будут заботиться, и тебе придется дать клятву, что увезешь ее на Cевер, подальше от двора.

– Невеста с изъяном? С каким же? – Воображение рисовало Хью самые непривлекательные картины.

– Об этом мне ничего не известно. Я знаю только, что она стала обузой для них.

– А, у нее, наверное, скоро будет ребенок, – предположил Хью.

– Нет. Дело еще более деликатное, чем тайная беременность. Она страдает чем-то вроде мозговой лихорадки. Нет, она не буйная, – поспешил уточнить Кенби, боясь совершенно отвратить Хью, – как мне рассказали, ее болезнь выражается в некоторой меланхолии. Но приданое более чем щедрое, и, если ты откажешься, быстро найдутся охотники. Ну, каков будет твой ответ?

– Не можете ли вы дать день на размышление, милорд?

– Нет, все должно быть решено сейчас, сейчас или никогда. Мне необходим твой ответ немедленно.

Взгляд Хью упал на листы брачного договора, разложенные на столе: земельные владения, богатство, о каком он не мог помыслить в самых дерзких мечтах. Слишком долго он жил в бедности. Он сравнивал себя с голодной собакой, которой предлагали огромный кусок мяса. Мог ли он устоять?

Хью понимал, что другого такого шанса ему не представится. Он утвердительно кивнул:

– Я согласен. – Губы произнесли эти слова прежде, чем мозг осознал это, и тут же Хью засомневался в правильности выбора.

– Ты принял верное решение. Нет земель лучше, чем на Севере, и нигде не чувствуешь себя таким свободным, как там, – говорил Кенби, наклонившись, чтобы видеть, как рука юноши ставит стремительную подпись на пергаменте.

Не будь все внимание Хью обращено на плохо отточенное, брызгающее чернилами перо, он согласился бы со словами Кенби о Севере, ибо это был край, где он родился. Он прекрасно знал его достоинства, хотя судил только по детским воспоминаниям. Он давно не был на границе, наверное, лет десять. Что до замка и аббатства в Эвистоуне, их он никогда не видел. Даже в те времена земли в Эвистоуне были предметом бесконечных раздоров, и после кровавых побоищ их захватывали то шотландцы, то англичане.

Хью положил перо и, подняв глаза на Кенби, спросил:

– Могу я увидеть невесту до женитьбы?

Кенби взглянул на договор и размашистую подпись под ним. У юноши был замечательный почерк.

– Пожалуй, это я могу устроить, – согласился он, но предупредил: – Дядя девушки желает, чтобы бракосочетание состоялось в самом скором времени. Он ждет лишь разрешения королевы.

– Королевы? Супруги Ричарда? Но ведь она еще ребенок, как она может принимать такие решения?

– Она разумна не по годам, – ответил Кенби, пожав плечами. – Так или иначе, племянница де Северье находится у нее на службе и должна получить ее позволение на брак. – Кенби собрал листы договора и спросил не чинясь: – Есть у тебя свита, слуги?

Хью чуть не рассмеялся. После развеселых деньков в Лондоне он едва смог наскрести денег, чтобы оплатить хотя бы день содержания своего коня в конюшне.

– Нет, милорд.

– У тебя нет оруженосца?

– Я не в состоянии прокормить его, – откровенно признался Хью.

– Теперь все это в прошлом, – пробормотал Кенби, направляясь к шкафчику у стены.

Выдвинув потайной ящичек, он достал кожаный мешочек, в котором звякнули монеты, и вернулся к столу.

– Тут сто фунтов, – сказал он, бросая тяжелый мешочек на стол. – Тридцать из них – мелкой монетой; на них ты наймешь свиту, несколько слуг и купишь дорожную коляску для супруги, чтобы везти ее на Север. Сделай это сегодня же.

Хью взял мешочек, ощутив его тяжесть, положил в карман камзола и повернулся, чтобы идти.

– Где ты остановился? – спросил Кенби, понимая, что может возникнуть необходимость безотлагательно встретиться с внебрачным сыном.

– Пока нигде, но собирался в казарме. – Когда Хью думал о месте для ночлега, он еще не располагал средствами, чтобы выбрать место получше.

– Очень хорошо. Легко будет найти тебя, если понадобишься. Ах да, пока ты не ушел. Как тебе понравился парень, которого я посылал за тобой в Лондон?

– Мартин Симз? – откликнулся Хью. У него была хорошая память на имена.

– Его так зовут? – поднял Кенби голову от пергамента, где какая-то фраза привлекла его внимание. – Ну да, Симз, – пробормотал он не слишком уверенно. У него были сотни таких молодых людей, в большинстве своем крестьянские парни, мало что умевшие, кроме как драться. – Возьмешь его себе в оруженосцы?

Хью не думал об этом, хотя Мартин показался ему довольно рассудительным и скромным.

– Не знаю, но, пожалуй, он подойдет.

– Тогда бери его. Это мой тебе подарок. – Суровое лицо Кенби смягчилось выражением, напоминавшим отцовскую нежность. – Не забудь о сопровождении. Подбери крепких и хорошо вооруженных людей. Это все, что я хотел тебе сказать. Берись за дело, времени на раскачку нет. Все может произойти очень быстро.

Когда они поравнялись с конюшней, Мартин предложил вывести лошадей.

– Нет, – сказал ему Хью, – мы пойдем пешком.

У Хью не было намерения оповещать о своих делах всю улицу, что неизбежно бы произошло, отправься они верхом.

Ленивой походкой они пересекли двор и вышли через задние ворота замка. Хью сказал Мартину, какую роль отныне тот будет исполнять при нем.

Мартин не скрывал радости, узнав, что теперь он оруженосец молодого господина. Не прошло и двух дней, а он достиг положения, о котором не смел и мечтать. В нем еще не утих восторг, вызванный столь внезапным и удачным поворотом в судьбе, а Хью уже объяснял, что им предстоит сделать.

По сравнению с Лондоном с его большими людными улицами провинциальный Виндзор выглядел тихим и скромным. Несмотря на спесивое великолепие замка, Виндзор не мог скрыть убожества, печать которого лежала на его узких кривых улочках и домишках, лепившихся под серыми замковыми стенами. Город оказался больше, чем поначалу представлялось Хью, хотя бы за счет обширной колонии нищих и калек, обретавшихся в жалких лачугах на зловонных окраинах.

Хью и Мартин свернули с главной улицы, и тут их подхватил людской поток. Торговцы, погонщики с гуртами скота, телеги, пешеходы, верховые – все двигались по грязным улочкам в направлении рынка. На рыночной площади царило настоящее столпотворение: толпы людей двигались среди корзин с рыбой и ранними овощами; лекарственные травы, пряности, одежда и прочий мыслимый товар лежали на брошенных прямо на землю рогожах или громоздились на прилавках.

Тушки неосвежеванных кроликов и неощипанных гусей гроздьями висели на столбах, а рядом в плетенках ждали своей участи их живые сородичи. На площади стоял оглушительный и несмолкающий шум: визг и хрюканье свиней, ржание лошадей, крики продавцов и покупателей, спорящих из-за какого-нибудь пенни с яростью смертельных врагов, вопли и смех детворы, шнырявшей в толпе. Тут же продавали свиней, овец и бычков; барышники вовсю расхваливали лошадей. Хью казалось, что здесь можно купить все, что душе угодно, и притом недорого.

Первым делом Хью отыскал подходящую таверну, расположенную возле рынка, под названием «Веселая подружка». Собрав несколько мальчишек и дав им по монетке, он велел пробежать по рынку и ближайшим улицам, выкрикивая:

– Требуются сильные мужчины! Хорошее жалованье и земля в аренду на Севере! Приходите в полдень в таверну «Веселая подружка»!

Результат был быстрым и ошеломляющим. К полудню в таверне было не протолкнуться от народа, в основном всякого рода проходимцев и искателей приключений, юношей и мужчин, старых и молодых, горевших желанием начать новую жизнь на Севере.

– Боже правый! – воскликнул Мартин и присвистнул сквозь зубы. – Как вы потом узнаете, кого выбрали, а кого нет? Они все на одно лицо.

Замечание было дельное, об этом стоило подумать. В этот момент мимо них протискивалась толстушка, прислуживавшая в таверне. На ней была тонкая шерстяная юбка бордового цвета, а пухлую шею украшали грубо раскрашенные деревянные бусы. Хью поймал ее за локоть:

– Сколько хочешь за бусы?

– Можем обсудить это наверху, мой дорогой сэр, – сладко улыбнулась девица.

– Мне нужны только твои бусы, ничего больше. Хочешь шиллинг?

– Это мои любимые бусы, – жеманилась она, прикрывая рукой пухлую шею. – Но если дашь две монеты…

Мартин, тараща глаза, делал знаки хозяину.

– Да она сама вместе со своими бусами не стоит двух монет, – тихо бормотал он на ухо господину, словно предостерегающий голос разума.

– Шиллинг, – равнодушно сказал Хью.

– Ого! – протянул мальчишка, оказавшийся рядом. – Да она за неделю столько не заработает, обчищая карманы пьяных посетителей.

Толстая красотка бросила на мальчишку злобный взгляд.

– Ладно, пусть будет шиллинг, – сказала она, снимая бусы через голову.

Хью принял их и бросил в подставленную ладонь монету.

– Есть у тебя нож? – обратился он к Мартину. Тот кивнул, не скрывая своего недоумения.

– Каждому, кого я выберу, – объяснил Хью, – дашь бусину, срезав ее с нитки, и предупредишь, что это будет доказательством того, что он принят в свиту.

Несколько часов потребовалось Хью, чтобы поговорить с бесконечной очередью претендентов, по-своему испытывая их. Наконец он отобрал двадцать человек. Некоторые прежде были солдатами. Один детина, по имени Румолд, названный так матерью в честь одного из святых, поражал могучим сложением. Другой был помощником кузнеца, делавшего доспехи. Третий, которого звали Донел, работал у колесного мастера за скудную еду и ночлег и знал, где можно недорого купить хорошую коляску.

Отобранные люди были в большинстве своем молоды, но уже успели потерять надежду на то, что жизнь еще улыбнется им. У всех была схожая история. Словоохотливый парень, работавший в кожевенной мастерской, заметил:

– В Виндзоре таким, как я, надеяться не на что, а в Лондоне и подавно. – С горечью он поведал о том, как отправился в Лондон на поиски удачи, но через две недели вернулся назад, заработав лишь кучу синяков да сломанную челюсть. – Меня ограбили, избили и бросили подыхать в канаве.

Он был неказист с виду, но умен и практичен, последнее он сразу доказал, сказав, что знает человека, который дешево отдаст им отличных лошадей, ибо нуждается в деньгах, чтобы расплатиться с долгами.

К концу дня Хью обошел весь Виндзор и заключил уйму сделок. Некоторые были очень удачны, другие, по его собственному признанию, – не слишком, что не особенно огорчало его. Во всяком случае, он выполнил все, что наметил сделать, потратив при этом меньше денег, чем намеревался.

Договорившись с человеком, продававшим лошадей, Хью и его оруженосец возвращались через рынок, который к этому времени совсем опустел. Только несколько торговцев, приехавших на повозках из отдаленных деревень, сидели группками вокруг костров, передавая друг другу мехи с вином и элем, и хвастались, кто больше и выгодней продал товара.

Темнело. Хью и Мартин держали путь к замку, усталые и голодные. Хью уже был готов поужинать в одной из таверн, но в конце концов решил, что еда и вино в кухне замка подойдут им больше.

Мартин согласился, что, по крайней мере, это должно быть так. Не останавливаясь, они шагали дальше под урчание в пустых желудках. Дорога, которую выбрал Хью, лежала по улицам со множеством таверн.

Вокруг было людно, как днем. В воздухе разносился запах жарящегося мяса, раздавались громкие голоса, трепетало пламя факелов. Весенний воздух, казалось, был пронизан каким-то сладострастным возбуждением. Впечатление усиливали женщины, стоявшие в дверях таверн и манящими голосами зазывавшие прохожих, выставляя в пляшущем свете факелов то полуобнаженное плечо, то приоткрытую грудь.

Позванивая шпорами, Хью и Мартин шли по улицам, где в этот час порок являл свой лик, отмеченный печатью алчности и убожества. Они свернули в темный и грязный проулок среди жалких лачуг, насыщенный вонью нечистот, который вел к задним воротам замка, и зашагали, держась ближе друг к другу.

В темноте Хью различил впереди какой-то неясный силуэт.

– Берегись, – предупредил он своего спутника, полагая, что кто-то поджидает их, скрываясь во мраке, ибо разбой в Виндзоре был обычным делом.

Мартин кивнул и положил руку на рукоять кинжала.

 

5

Внезапно темный расплывчатый силуэт зашевелился и распался на две отдельные фигуры – мужчины, лежащего ничком в липкой грязи, и женщины. Это определенно была женщина, ибо Хью и Мартин заметили, как метнулись широкие светлые юбки. Юноши бросились вперед.

Мартин ухватил юркую вырывавшуюся женщину и прижал к стене лачуги. Их шумная борьба разбудила хозяина, который принялся возмущаться сквозь тонкую стену.

Хью крикнул, предупреждая Мартина:

– Осторожней, у девчонки может быть нож! – А сам присел на корточки возле распростертого на земле человека.

Жертвой оказался толстяк средних лет, купец, судя по одежде. Хью показалось, что он мертв: в белом, как тесто, лице не было ни кровинки.

Голос Хью заставил мужчину очнуться. Он зашевелился и попытался приподняться, опираясь на руки и что-то бормоча заплетающимся языком. Но Хью не мог разобрать ни слова из бессвязной пьяной речи.

– Ну конечно, конечно, мой друг, – соглашался Хью, поднимая купца и прислоняя к стене лачуги.

Неподалеку Мартин продолжал бороться с девушкой. Она, конечно, не могла сладить с превосходящим по силе мужчиной, и теперь он волок ее обратно, не обращая внимания на сопротивление и грязные ругательства, которыми она осыпала его.

Хью наблюдал за ними. Когда он оглянулся на толстяка купца, то увидел его вновь лежащим на земле.

– Что, умер? – спросил Мартин, подтаскивая вырывающуюся девушку. – Она обчистила его! – воскликнул он, потрясая отобранным у нее кошельком, в котором позвякивали монеты.

– Жив, – хмыкнул Хью, – только так пьян, что могильщик может принять его за своего клиента.

– Не трогала я его! – завопила девчонка.

– Рассказывай сказки! – прикрикнул Мартин, разглядывая лицо девушки, на котором были написаны упрямство и тревога. Хорошенько тряхнув ее за плечи, он рявкнул: – Чем ты ударила его?

– Что вы прицепились ко мне? Он просто заснул, нализался как свинья, ей-Богу! – воскликнула она и залилась слезами.

– Тебе отрубят твои замечательные белые пальчики за такие проделки! – безжалостно пообещал Мартин, передавая господину увесистый кожаный мешочек.

Хью подбросил его на ладони, словно определяя, на сколько может потянуть его содержимое, и сунул купцу во внутренний карман заляпанного грязью бархатного камзола.

– Это тебе, только отвернись, воткнут нож в ребро! – завопила чумазая девчонка, делая яростную попытку освободиться.

Мартин вывернул ей руку, и она сморщилась от боли.

– Может, отвести ее к начальнику стражи? – предложил он.

– Не стоит, – ответил Хью, поднимаясь и внимательно оглядывая девушку, насколько позволяла темнота. Пленница их была невысокой, плотной, с округлым добродушным лицом.

– Как тебя зовут?

Девушка не ответила, и Мартин, как следует тряхнув ее, приказал:

– Говори!

– Алиса, – глядя исподлобья, нехотя процедила девушка. Хороший тычок в спину заставил ее добавить: – Алиса Вотсдаутер.

На губах Хью появилась легкая улыбка. Мартин засмеялся – на языке саксов «вотсдаутер» означало «человек, мокрый от пота», трудяга-крестьянин. В темноте девушка глядела на них то ли с гневом, то ли с испугом. Она знал, что обещание отрубить пальцы – не пустая угроза, а ее уже не первый раз обвиняли в воровстве.

– Нет ничего зазорного в труде до седьмого пота, – сказал Хью. – И что ж, оправдываешь ты свое прозвище?

– Еще бы, – ответил за нее Мартин, – что клиенты недодают ей за определенные услуги, то она получает потом, обчищая их.

Хью взглядом заставил оруженосца замолчать.

– Где живут твои родственники? – спросил он.

– В Суррее. Это неправда, то, что он говорит: я не всегда была такой, – возразила Алиса. – Я приехала сюда прошлым летом и получила хорошее место, работала на кухне вон там. – Она кивнула в сторону замка. – Меня прогнали оттуда, сказав, что я воровка, но это неправда, я ничего не крала. Это все мясник, он сам – грязный вор. Он крадет мясо у господина и продает на рынке. О, это настоящий негодяй! Все девушки стонут от него. Он бил и меня. А когда я пригрозила, что расскажу о его воровстве, если он не прекратит приставать ко мне, он обвинил меня в том, что я украла кусок баранины. Но это все вранье!

Купец очнулся и опять забормотал что-то нечленораздельное. Хью не обращал на него внимания. Однако девушка со страхом смотрела на пьяного, облизывая пересохшие губы.

Хью поверил ее рассказу, хотя не мог бы сказать почему. Может быть, его подкупило упорство, с которым она отстаивала свое достоинство, или ее честная прямота.

– Мне понадобится служанка для жены, хочешь получить это место?

– Кто, я, сэр? – вздрогнула она от неожиданности.

– Я же к тебе обращаюсь, – кивнул Хью.

– Да, – закивала Алиса, – конечно, хочу, еще как! – Ее взгляд нервно перебегал с красивого молодого господина на пьяного купца, силящегося подняться на четвереньки. – Вы не отведете меня к начальнику стражи?

– Нет, но ты должна будешь пойти с нами. Идем, Мартин, – позвал он оруженосца и зашагал вперед.

Мартин, который все еще крепко держал девушку, выпустил ее, изумленно покачав головой, и поспешил за господином, не уверенный, что маленькая негодница тут же не удерет.

Боясь пошатывающегося пьяницу, боясь обещанного наказания, та стояла, не зная, что ей делать, бежать или остаться.

– А куда вы идете?

– В казармы, – не оборачиваясь, ответил Хью.

Секунду поколебавшись, Алиса бросилась вдогонку за молодыми людьми. Поравнявшись с ними и стараясь не отставать, для чего ей приходилось делать два шага, когда они делали один, она, задыхаясь от быстрой ходьбы, спросила с мольбой в голосе:

– А вы не обманываете?

– Нет, – ответил Хью. – На сегодня я уже удовлетворил свою потребность во лжи.

– А где ваша леди?

– Ей нездоровится, и сейчас за ней ухаживает лекарь, но через несколько дней, а может, и раньше, мы отправимся на север, к границе. Для ухода за ней мне нужна женщина, которой я мог бы доверять, которая бы слушалась меня.

Алиса, часто дыша, с трудом поспевала за ними.

– Он говорит правду, дуреха, – сказал Мартин, взглянув на Алису, когда они свернули на другую улочку.

Он сам не знал, как у него вырвались эти слова, поскольку, если бы она удрала, не стал бы ее осуждать, а был бы лишь доволен, что они избавились от нее.

Несколько минут спустя, когда они оказались во дворе замка, ему еще раз пришлось пожалеть, что этого не произошло, потому что Хью велел ему позаботиться о замарашке.

– Проследи, чтобы она помылась, – приказал он, обратив внимание на то, что волосы девушки торчат сальными лохмами. Он также заметил, что платье на ней драное, да и пахнет от нее, мягко говоря, не слишком приятно. – Завтра, – продолжал Хью, доставая из кармана монету и вручая ее Мартину, – сводишь ее на рынок и купишь приличное платье.

– Хорошо, сэр, – ответил Мартин.

Хью проследил взглядом, как оруженосец, безропотно повернувшись, направился в конюшню, – девушка следом за ним, – и пошел в казарму. Толкнув дверь, он по оживленным голосам и густому аромату понял, что поспел как раз к ужину.

Просторное помещение было забито народом. К столам для солдат было не протиснуться: некоторым даже приходилось есть стоя. В глубине помещения, за столами возле полыхавшего очага, было свободней; тут, приправляя еду смехом и шутками, ужинали рыцари. Множество слуг сновали между кухней и этой частью помещения, разнося еду и вино.

Хью предпочел выбрать место подальше от жара очага, сел за стол и минуту спустя уже принимал живейшее участие в общем разговоре. Он не успел толком поесть, отвлекаемый соседями, когда к столу подошел юный паж.

Мальчишка был тощим и высоким, с тонкой шеей и глазами навыкате. Близоруко щурясь, он оглядывал рыцарей, будто искал кого-то. Наконец он выкрикнул фальцетом:

– Кто здесь Хью Кенби?

Хью прожевал хлеб, запил глотком эля и отозвался:

– Это я! – взмахнув при этом рукой.

Паж протиснулся между столами и, подойдя к нему вплотную, шепнул:

– Лорд Кенби желает немедленно видеть вас.

Хью недовольно буркнул и продолжал есть, столько же из упрямства, сколько и из необходимости утолить зверский голод. Он чуть ли не двадцать лет ждал, чтобы отец признал его. Если старому пройдохе нужно, пусть немного потерпит, пока он поест.

Когда спустя несколько минут он поднял глаза, паж стоял на прежнем месте, не сводя с него нетерпеливого взгляда.

– Ты еще здесь? Иди, я приду позже.

– Не могу, сэр. – Кадык у пажа нервно дернулся. – Мне приказано не возвращаться без вас!

Ничего больше не сказав, Хью принялся за прерванную еду. Мальчишка стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. В конце концов Хью раздраженно отставил тарелку с недоеденным мясом, встал, допил эль и вышел вслед за пажом в сырой весенний вечер.

В этот час во дворе замка было почти безлюдно. Хью в сопровождении пажа пересек нижний равелин, громко стуча каблуками по каменным плитам. Они уже прошли большую часть среднего равелина, когда паж резко остановился. Хью заметил это, лишь пройдя несколько шагов.

– Сюда, сэр, – сказал паж и, показав головой, объяснил: – Велено отвести вас в покои лорда Суинфорда.

Хью был достаточно наслышан о лорде Суинфорде. Этот человек пользовался дурной славой. Говорили, что единоутробный брат Генри Болинброка склонен к жестокости и что это он держал в заточении в замке Понтрефект короля Ричарда. Хью, провожаемый пажом, вошел в ворота под массивной башней и зашагал по темным галереям замка. Он попытался было выведать у пажа, что тот знает о причине столь срочного вызова, но ответом ему было молчание. То ли мальчишка был туповат, как поначалу предположил Хью, то ли ему приказали держать язык за зубами.

Длинная лестница вела из галерей в бесконечный полуосвещенный коридор со множеством дверей. На всем его протяжении они не встретили и дюжины человек, но и те, кто попадался им навстречу, были либо ливрейные лакеи, либо пажи.

Покои Суинфорда располагались в новой части замка: полы и стенные панели в комнатах еще распространяли острый запах древесины и лака. В передней толклось множество слуг. Среди них был и мальчишка-паж с маленькой белой собачкой на руках. При появлении Хью и его сопровождающего собачка яростно залаяла и не успокоилась до тех пор, пока паж не зажал ей морду рукой.

Хью провели во внутренние покои, где он увидел новообретенного отца и другого человека, как предположил Хью, Томаса Суинфорда, занятых мирной беседой. С появлением Хью разговор сразу оборвался.

– Милорды, – Хью отвесил короткий поклон, – надеюсь, я не заставил ждать себя слишком долго.

Уильям Кенби шагнул ему навстречу и, весело рассмеявшись, хлопнул ладонью по спине.

– Конечно, заставил, негодник. Куда ты запропастился, черт возьми?

– Всего-навсего ужинал.

– Ну-ну, – усмехнулся Кенби, – по крайней мере, он не скрывает своей невоспитанности.

– Уже одно это служит доказательством вашего родства, – с сарказмом заметил Суинфорд, делая знак лакею, стоявшему у стены, чтобы тот налил гостю в кубок вина. – Я Томас Суинфорд, – сказал он, обратясь к Хью, – и это я указал твоему отцу на удобную возможность породниться с семейством де Северье.

– Премного благодарен, милорд, – ответил Хью с легким поклоном.

Суинфорд по-прежнему улыбался, но в его улыбке не было и следа прежнего благодушия.

– И ты поступишь весьма благоразумно, если не забудешь об этом, – сказал он и немного помолчал, тщательно обдумывая дальнейшие слова; пальцы его нервно крутили ножку кубка. – Находясь в Эвистоуне, ты получишь редкостную возможность знать, что происходит на границе. Нашему королю, моему брату Болинброку, нужны доблестные молодые люди.

Суинфорд говорил медленно, взвешивая каждое слово. Хью это начинало раздражать, и он нетерпеливо сказал:

– Я приложу все силы, чтобы защитить границы от шотландцев, милорд.

– О, в этом я уверен, – вздохнув, проговорил Суинфорд и воскликнул: – Господи! Если б только одни шотландцы посягали на корону моего брата! – Суинфорд метнул взгляд на лакея, поднесшего Хью кубок с вином, и заговорил живее: – Поскольку нам не дадут спокойно поговорить, перейдем непосредственно к делу. До сих пор ты был предан Невиллам?

Вопрос, прозвучавший как утверждение, предполагал один ответ, и Хью сказал:

– Это правда, милорд.

У Суинфорда была странная привычка: прежде чем что-то сказать, он поднимал уголки губ в хищной гримасе, как собака, обнажающая клыки перед тем, как броситься на намеченную жертву.

– Отныне, как владелец Эвистоуна, ты не должен признавать над собой ничьей власти, кроме власти одного человека – нашего милостивого короля. Генри Болинброк – единственный твой господин.

Говоря это, Суинфорд поглаживал ножку кубка. Потом поглядел куда-то мимо Хью, и тот, хотя не мог видеть отца с того места, где стоял, понял, что они с Суинфордом обмениваются понимающими взглядами.

– Северные бароны держатся отчужденно, – продолжал Суинфорд. – Они не желают никого слушать, и, как нам стало известно, кое-кто из них считает себя не менее достойным королевской короны, чем Болинброк. Поэтому очень важно, чтобы король досконально знал, что там происходит. Обо всем, что увидишь и услышишь, о самой ничтожной сплетне, которая дойдет до тебя, будешь доносить мне через моего человека. Окажешь подобную услугу, и тебя ждет щедрая награда. – И, вновь обнажив зубы в странной гримасе, он пообещал: – Несравнимая с жалким приданым леди де Северье. Ты хорошо меня понял?

Хью молчал, и несколько долгих мгновений в комнате висела напряженная тишина. Он прекрасно понимал, чего от него требуют, и нашел предложение отвратительным. Ему предлагали входить в доверие к людям с тем, чтобы предавать их, быть доносчиком. Но в том положении, в котором он оказался, Хью вряд ли мог ответить отказом, как не мог, к своему глубочайшему стыду, расстаться – дабы не нарушить данного слова – с мечтами, которые лелеял так долго.

– Милорд Болинброк может положиться на мою честность, – ответил он, принужденно улыбнувшись.

Напряжение спало с лица Суинфорда, словно он освободился от огромной тяжести.

– Прекрасно. Есть какие-нибудь вопросы ко мне?

– Только один, милорд, – быстро сказал Хью. – Как я свяжусь с вами? Расстояние велико, и, если прознают, что я…

– Не беспокойся, – остановил его Суинфорд. – Мой курьер – человек разнообразных талантов. Он найдет тебя, и один ты будешь знать, что это мой посланец. А теперь… тебе, кажется, обещали показать будущую жену.

 

6

Уильям Кенби отставил кубок в сторону.

– Я провожу его, – предложил он и, обняв Хью за плечи, направился с ним к двери. – Ты вел себя как подобает, – негромко сказал он, когда они оказались в передней. – Бог ты мой, как я нервничал! Ты очень похож на меня, каким я был двадцать лет назад.

Хью молча слушал его излияния.

Пройдя несколько шагов по коридору, они вошли в комнату, полную женщин. Королевский лекарь Кроул стоял у постели больной, подобно стражу. Он быстро оглянулся на вошедших, узнал Кенби, кивнул ему и так же быстро отвернулся, внимательно слушая двух юных фрейлин, склонившихся над его пациенткой.

Одна из фрейлин, светловолосая девушка, держала больную за руку и взывала с мольбой в голосе:

– Санча, милая Санча, это я, Мари. Посмотри, Алина тоже тут. Ты узнаешь нас?

Мари вновь и вновь повторяла эти слова вот уже целый час. Слезы блестели у нее на глазах. Наконец она вздохнула и опечаленно взглянула на Алину.

– Мы пришли навестить тебя, – заговорила Алина, обращаясь к больной, чье лицо было белым, как подушки, в которых она утопала.

Ответа не последовало. Но Алина не теряла надежды и продолжала, стараясь улыбаться и говорить весело:

– Королева шлет тебе привет. Она очень беспокоится, Санча, и молится о твоем здоровье день и ночь. Пожалуйста, скажи нам что-нибудь, Санча, – умоляла Алина уже сквозь слезы.

Госпожа де Куаси, окруженная горничными, стояла рядом и с холодным равнодушием наблюдала душераздирающую сцену.

Хью только мельком увидел между голов и плеч суетившихся женщин бледное девичье лицо в тени алькова. Слабая надежда на то, что удастся подойти ближе, развеялась, когда золотоволосая фрейлина с отчаянием вновь припала к руке Санчи. Он не понимал ни слова, потому что фрейлина говорила по-французски, но больная вдруг принялась метаться и стонать, и врач быстро выпроводил всех из комнаты.

Когда все выходили, Хью чуть приотстал и присоединился к отцу и хмуро глядевшему на больную врачу.

– Оказывается, леди никого не узнает? – спросил Хью, решив узнать, сколь тяжело состояние его невесты.

Из того немногого, что удалось увидеть, он заключил, что она безнадежна, и перспектива неизвестно сколько лет быть обремененным душевнобольной женщиной отнюдь не обрадовала его.

В передней было множество народа, и Хью пришлось повторить свой вопрос, заглушенный шумом, которым сопровождался уход госпожи де Куаси, ее слуг и рыдающих фрейлин. К тому же в коридоре скулила и лаяла маленькая собачка.

– Боюсь, что дело обстоит именно так, – удрученным тоном ответил лекарь. – Даже в наш просвещенный век человеческое сознание остается областью столь же непостижимой, как и во времена великих медиков древности: Галена и Гиппократа.

– Смотри на это иначе, – бодро ответил Уильям Кенби. – Нет худа без добра, по крайней мере, она не будет лезть в твои дела.

Тень улыбки мелькнула на губах Кроула.

– А знаете, он прав.

Хью пропустил их слова мимо ушей. Теперь он знал, что ожидает его.

– Какова же причина болезни?

– Кто может это знать? – пожал лекарь плечами. – Поначалу я считал, что несчастье произошло из-за того, что она упала и ударилась головой. Но теперь я просто не знаю, что думать. Безусловно, предрасположенность к душевному заболеванию всегда присутствовала, поскольку в леди течет кровь Валуа. Возможно, падение послужило лишь толчком для развития болезни, как в случае безумного короля Карла.

– Вы говорите, она упала и ударилась головой? – переспросил Хью.

– Ну да, ударилась, но не настолько сильно, чтобы повредить разум. В таких случаях отделываются обычно синяком.

Хью собрался было задать еще вопрос, но в прихожей их ждал Суинфорд. Все уже разошлись, только издалека доносилось слабое повизгивание собачки.

– Теперь, когда ты видел ее, – сказал Суинфорд, – нет ли у тебя намерения переменить решение? Если да, то сейчас самое время сказать об этом.

– Нет, – солгал Хью. Не мог он сказать все, что думал об этой сделке, не мог признаться, что сам себе отвратителен в роли жениха этой несчастной.

– Бракосочетание состоится завтра, тебя это устраивает?

– Вполне.

– В таком случае желаю покойной ночи, мессиры, – откланялся лекарь.

Какое-то время они шли по длинному коридору плечом к плечу, Хью и незнакомец, который был теперь его отцом. Не то чтобы Хью хотелось этого, просто случилось так, что им было в одну сторону.

– Да, приходится жениться на приданом, – философским тоном заметил Уильям Кенби. – Никто не осудит тебя, если заведешь любовниц.

– Как это делали вы, – не удержался от колкости Хью, не в силах подавить чувство возмущения.

– Не спеши обвинять меня, мой юный лицемер, – рассмеялся Кенби. – Если ты господин, находится много женщин, жаждущих прийти к тебе ночью и подарить свои ласки. Смею предположить, ты не откажешься от этого, как и любой другой на твоем месте. Ступай с Богом. Завтра поговорим еще.

– Покойной ночи, милорд, – вежливо ответил Хью, хотя с большим удовольствием послал бы Кенби к черту.

Наутро зарядил мелкий, нудный дождь. Когда в замковой часовне начали службу, к двери апартаментов Томаса Суинфорда примчался запыхавшийся Арно де Северье и начал стучаться, требуя, чтобы его немедленно впустили.

Поднявшийся с постели сонный Суинфорд вышел к раннему посетителю.

– Во имя всего святого, что еще случилось? Нет-нет, погоди, не говори. – Суинфорд рухнул в кресло. Лакей торопливо подал ему кубок, и Суинфорд сделал большой глоток вина. – Ну, так что стряслось?

Выразительным жестом де Северье протянул ему свиток.

– Я получил его! – торжествующе воскликнул он. – Согласие Изабеллы! Бракосочетание может состояться сегодня. Я говорю – сегодня, потому что лучше совершить его до того, как Изабелла передумает. Через несколько часов она будет на пути в Хэверинг. Во внутреннем дворе уже закладывают для нее карету.

– Болинброк отправляет ее в Хэверинг?

Суинфорд потер глаза. Он еще не вполне отошел ото сна и был раздражен, что его не поставили в известность. Однако он оценил всю своевременность решения удалить Изабеллу, учитывая, что вскоре в Вестминстере должен был собраться парламент, что распространялись слухи о бегстве Ричарда, идиотские сказки о том, как он обманул смерть, о попытке Болинброка убедить народ, что король умер, подсунув другое тело.

– Я тоже отправляюсь сегодня, еду в Вестминстерское аббатство, – сообщил француз, тем самым осторожно напоминая про обручение своей дочери. – Необходимо подписать кое-какие бумаги. Вы не можете представить, какие трудности приходится преодолевать, ведь моя дочь во Франции, а я в Англии. Это способно свести с ума. – Помимо прочего, де Северье как огня боялся скандала. – Я только тогда вздохну свободно, когда моя племянница благополучно выйдет замуж и уедет, – сказал он, вставая с кресла и направляясь к двери. – Если станет известно, что «заболела» и родственница де Северье, беды не избежать, – посетовал он и, уже находясь в дверях, спросил: – Вы уверены, что бракосочетание состоится сегодня?

Суинфорд постарался успокоить его:

– Все уже устроено, осталось лишь, чтобы священник произнес положенные слова. Не волнуйтесь, мой друг, завтра в это время юная леди будет ехать на север, и вы никогда больше не услышите о ней.

Суинфорд еще поздравлял себя с тем, как удачно все складывается, когда лакей вернулся в сопровождении Кроула, королевского лекаря.

– Итак, все устроилось как нельзя лучше? – проговорил Кроул, принимая от лакея кубок с вином. Обычно он не пил вина так рано, но сегодня было что праздновать.

– Да, все прошло, как я задумал. Теперь у нас одна задача: доставить невесту в часовню. Если мы не сможем этого сделать, бракосочетание не состоится. Она должна предстать перед священником и ответить согласием на его вопрос. Таков закон.

– Успокойтесь, Томас, я знаю, что делать. Я в совершенстве владею секретами всяческих снадобий. Не поможет одно зелье, применим другое, – самоуверенно пообещал лекарь.

В это время, через две комнаты от той, где разговаривали Суинфорд с лекарем, Санча очнулась в своем алькове. Ничего не понимая, она осмотрелась. Все вокруг было незнакомым: постель, комната, которая плыла у нее перед глазами. Она попыталась встать, но это у нее не получилось. Вдохнув поглубже, девушка усилием воли заставила рассеяться туман в голове.

Постепенно предметы в комнате приобрели устойчивые очертания. С огромным трудом Санча приподнялась на локте и ухватилась за зеленые бархатные занавеси алькова, потом подтянулась, села в постели и огляделась, пытаясь понять, где она очутилась.

В комнате не было никого, кроме толстой горничной, сидевшей на скамеечке подле камина. Женщина, казалось, блаженно спала, уткнув подбородок в грудь. Санча, сама не веря, что это у нее получается, осторожно подвинулась к краю кровати и опустила босые ноги на холодный пол.

От предпринятых усилий у нее задрожали руки и ноги, закружилась голова. «Где я?» – беспомощно спрашивала она себя. Никогда еще ей не приходилось испытывать такого ощущения нереальности происходящего. Казалось, ей снится какой-то ужасный, кошмарный сон, и она никак не может очнуться. Она не понимала, где находится, не помнила, как сюда попала.

Санча ошеломленно оглядывалась вокруг. Ей смутно припомнилось, что комната как будто знакома ей, вроде бы она уже бывала в ней или в другой, очень похожей, но тогда здесь толпилось много народа, неизвестных людей, которые смотрели на нее, что-то спрашивали. Ей припомнились голоса, много голосов, говоривших одновременно.

«Я в Лондоне, – подумала Санча. – Но где же Мари и Алина? И Мадам? Где королева?» Она опустила веки, борясь с подступавшей дурнотой. В глазах вспыхнули и завертелись огненные круги.

Вдруг к горлу подступила тошнота. Чтобы не упасть, Санча снова вцепилась в занавеси и несколько мгновений боролась с приступом слабости. Когда ей стало немного лучше, она неуверенно шагнула к двери. Одна мысль стучала у нее в голове: поскорее найти Мари и Алину. Санча знала: о чем-то очень важном ей нужно рассказать им, но о чем, этого она не могла вспомнить. Санча осторожно отпустила занавеси, но без опоры ей трудно было стоять. Ноги так дрожали, что она испугалась, что сейчас упадет.

С трудом она сделала шаг, и тут потолок над нею закачался. Тело, словно чужое, совершенно не слушалось ее; она крепко зажмурилась, мысленно молясь, чтобы головокружение прекратилось. Но когда снова подняла голову, все плыло у нее перед глазами. Санча взмахнула руками, пытаясь ухватиться за кровать, но встретила лишь пустоту.

Шум, произведенный падением Санчи, заставил дремавшую горничную проснуться. Глаза ее изумленно округлились, и с неожиданным для ее комплекции проворством она вскочила со скамеечки и закричала, зовя на помощь.

В комнату вбежали всполошившиеся женщины и, громко причитая, подняли Санчу и отнесли на кровать.

– Так-так, мадемуазель, не стоит прежде времени пытаться встать с постели, – произнес мужской голос. – Вы еще слишком слабы.

Санча смотрела на длинное, угловатое лицо, склонившееся над ней.

– Кто вы? – спросила она сквозь слезы. – Велите им отпустить меня. Я должна идти к королеве.

– Сначала, мадемуазель, вы должны набраться сил. Вы заставили нас поволноваться. – Он улыбнулся, взял ее за руку и присел на постель. – Вы не знаете, кто я?

– Нет, – всхлипывая, ответила Санча. – Прошу вас, помогите мне, я должна увидеть королеву.

– Конечно, вы увидитесь с нею, но в свое время. Я Кроул, королевский врач, и хотя вы, наверное, не догадываетесь об этом, я ухаживал за вами последние несколько дней. Были моменты, когда я даже опасался за вашу жизнь. Видите ли, вы были без сознания очень долгое время после того, как упали с лестницы. Вы помните, как это случилось?

Санча в замешательстве помотала головой.

– Не помните? – Он ободряюще улыбнулся. – Это не важно. Вам не следует волновать себя подобными мыслями. Вы нуждаетесь в отдыхе, чтобы восстановить силы к завтрашнему утру, когда состоится ваше бракосочетание.

Протестующий возглас вырвался из груди Санчи. Она не знала ни о каком обручении, ни о каком брачном договоре. Мадам Изабелла обещала оставить ее при себе.

Кроул вздохнул и, успокаивая девушку, похлопал ее по маленькой ручке.

– Вы даже этого не помните? Но молодого-то человека, надеюсь, не забыли? В бреду вы не раз повторяли его имя. Не правда ли, Дельфина?

– О да, мессир, много раз, – услужливо подтвердила толстая горничная.

– Он без конца навещал вас.

– Нет! Вы мне лжете! Мадам так не поступила бы. Она обещала, что не отпустит меня от себя.

– Королева сама выбрала молодого человека вам в мужья. Она осталась очень довольна вашим женихом, как, без сомнения, останетесь довольны и вы, мадемуазель.

Санча в ярости замотала головой, так что ее черные кудри разметались по плечам.

– Нет! Я вам не верю! Я должна поговорить с королевой.

– Боюсь, это невозможно. Мадам Изабеллу перевезли в более безопасное место, в Хэверинг. Прошу, выпейте это лекарство, оно вам необходимо.

– Нет, – отказалась Санча. – Я требую свидания с Мадам.

– Я уже объяснил вам, Мадам нет в Виндзоре.

В Виндзоре? Санча ничего не понимала. Разве она по-прежнему в замке? Она была в полном замешательстве.

– Тогда я требую свидания с моим дядей, де Северье. Я должна его видеть, пошлите кого-нибудь за ним!

– Непременно, мадемуазель. Но сперва выпейте лекарство, вам сразу же станет лучше.

Возможно, то, с какой настойчивостью, чуть ли не силой, он заставлял ее выпить снадобье, а может, приторно-сладкий запах жидкости заставили Санчу воспротивиться.

– Нет! – закричала она, взмахнула рукой, заслоняясь от него, и выбила чашку из его пальцев.

Лицо Кроула побелело от злости.

– Ах ты, дрянь! – бормотал Кроул, выкручивая ей руки. На его зов в комнату ворвались несколько слуг и набросились на Санчу. Скоро ее вопли смолкли, отчаянное сопротивление было сломлено. Множество рук держали ее, в то время как лекарь, за волосы оттянув ей голову назад, влил в горло отвратительную приторную жидкость.

Санча давилась, кашляла, пыталась освободиться, но безрезультатно. Через несколько мгновений глаза ее заволокло серым туманом, и она погрузилась в видения, оставаясь в сознании, но ничего не сознавая.

Позже, в гостиной, Суинфорд отчитывал врача:

– А если, представьте себе, нечто подобное произойдет, когда она будет в храме?

– Поверьте, Томас, через час она будет послушна, как агнец.

– Молю Бога, чтобы вы оказались правы, – хмуро сказал Суинфорд. – Это важно для нас обоих.

 

7

Хью проснулся задолго до рассвета. Сонно проведя ладонью по подбородку, он понял, что пора побриться. С кожаной сумкой через плечо он прошел в туалетную комнату, расположенную по соседству со спальней.

Дождевая вода по системе желобов стекала с крыши казармы в стоявшие здесь огромные каменные кадки. У одной из них нужно было только вытащить затычку, чтобы набрать нужное количество воды. Это было большое удобство. Единственным недостатком туалета было его двойное назначение, и, когда свежий ветер, особенно с севера, не проникал сюда, запах становился почти невыносимым.

Спотыкаясь в предрассветных сумерках, Хью нашарил светильник. После долгих попыток, сопровождаемых ругательствами, ему удалось наконец зажечь фитиль огнивом. Масла в светильнике было на донышке – горел, по сути дела, один фитиль.

В мигающем свете фитиля Хью достал из сумки отполированный металлический диск и нож с прямым лезвием, старательно установил диск, чтобы видеть свой заросший подбородок. Это столь же нудное, сколь и нелегкое занятие по удалению густой щетины, успевшей покрыть его щеки, дало Хью возможность мысленно вернуться к событиям последних дней.

Одним махом он заполучил поместье, аббатство и богатую жену. Сбылись его заветные чаяния, и это наполняло его пьянящей радостью. Но самым поразительным было то, что все решилось само собой, без всяких усилий с его стороны, свалилось в руки, как манна с небес. «Почему, за какие заслуги?» – не переставал удивляться он. Мысль эта терзала его, не давала покоя, неотвязно зудела в мозгу, как надоедливая муха. Возможно, недоверие жило у него в крови, было его наследственной чертой. В конце концов, ведь он был внуком лесничего, родился среди крестьян, обладал их простонародной хитростью и знал, что ничто в жизни не дается даром.

Почему же все-таки выбор пал на него? Эта мысль не шла у него из головы. Обычно такой «лакомый кусочек» берегли для фаворитов короля, которые честно служили ему или – что случалось чаще – помогали во всякого рода темных делах. Признаться, заключив сделку с Суинфордом, он тоже в какой-то мере поступил бесчестно, но вряд ли роль информатора, даже выполняемая усердно, заслуживала столь щедрой награды.

Оставалось предполагать только одно: все дело в леди де Северье. Ясно, что она была бременем – но только для своих близких. Почему же в таком случае Генри Болинброк – а здесь, несомненно, не обошлось без него – желает, нет, жаждет даровать состояние, положение, землю запоздало признанному внебрачному сыну относительно мелкого северного барона?

Хью вернулся в казарму; лицо его горело от холодной воды и безжалостного лезвия. Народ в большом помещении уже просыпался: всюду потягивались, почесывались, напяливали одежду солдаты; слышались приглушенные разговоры, шарканье ног, скрип кроватей.

Дождь снаружи прекратился, ушел дальше на восток, окрасив отсыревший пейзаж в унылые серые тона. На горизонте виднелись низкие тучи, ползущие по синюшному небу.

Хью не торопясь шагал к конюшне. Холодный бодрящий воздух раннего весеннего утра пощипывал кончики пальцев и свежевыбритые щеки.

Твердая земля нижнего двора ближе к конюшне переходила в вязкое месиво размокшей глины со следами лошадиных копыт. В длинном помещении конюшни еще никого не было, лишь пофыркивали в денниках лошади, да в одном из отделений двое молодых солдат кидали вилами навоз в двухколесную повозку.

Своего коня Хью нашел в дальнем стойле. Почуяв хозяина, высокий сильный мерин поднял голову и тихо заржал. Хью похлопал его по шее. Он любил своего коня, несмотря на его своенравный характер. Это было славное животное с красивой головой, мощной грудью, длинными мускулистыми ногами, в котором текла кровь арабских скакунов, пусть ее доля была и не слишком велика.

Конь был вороной масти, без единого коричневого пятнышка на морде или ногах, безупречно черный, лишь на лбу красовалась белая звездочка. Хью оседлал коня, поправил уздечку, вывел вороного во двор и не торопясь выехал из замка.

В «Веселой подружке» его уже ждали отобранные накануне люди. Хью угостил всех элем и, разговаривая то с одним, то с другим, исподволь приглядывался, решая, кто достоин наибольшего доверия.

Вскоре появился Мартин в сопровождении преображенной Алисы Вотсдаутер. Крепко сбитая, сиявшая чистотой, розовощекая Алиса в новом синем платье была, на взгляд Хью, больше похожа на приодетую крестьянку, нежели на настоящую горничную благородной дамы. Но, принимая во внимание состояние невесты и то, куда им предстояло отправиться, здоровье и сила девушки были очень кстати.

Большую часть дня они торговались с купцами и закупали одежду и провизию. Время шло; солнце поднималось все выше, заливая землю золотым сиянием, сверкая в лужах и подсушивая грязь на немощеных улочках города. После полудня совсем потеплело.

Хью собрал свой караван – людей, лошадей, повозки и коляску – на площадке позади рынка. Был уже вечер, когда он, оставив Мартина за главного в импровизированном лагере, вернулся в замок.

Только он стал заводить коня в конюшню, как на глаза ему попался паж отца, белобрысый мальчишка с глазами навыкате. Тот тоже заметил его и бросился навстречу.

– Лорд Кенби желает тотчас же видеть вас, – торопливо выпалил мальчишка, замерев возле стойла.

Хью кивнул, обратив внимание на оттенок настойчивости в голосе пажа. Ему уже начинала надоедать бесцеремонность Уильяма Кенби, его срочные вызовы, а может, дело было в самодовольной манере мальчишки, которая раздражала его. Так или иначе, но Хью не намеревался мчаться сломя голову по первому зову. Пока он спокойно расседлывал коня, мальчишка нетерпеливо топтался рядом, потом плелся следом за Хью, который, сняв седло, пошел вешать его на стену напротив денника.

Знай Хью, что его ожидает, он двигался бы еще медленней. В замке он оказался лицом к лицу с отцом и еще тремя людьми: толстяком портным и его подмастерьями.

Уильям Кенби не стал пускаться в долгие объяснения, он лишь бодро хлопнул Хью по спине и сообщил скороговоркой:

– Само провидение на нашей стороне. Маленькая королева согласилась. Она даст разрешение на брак, но только в том случае, если ты понравишься ей.

– Что вы говорите? – изумился Хью. – Я должен буду предстать перед королевой?

– Ну конечно же, – нетерпеливо ответил Кенби, подталкивая Хью в комнату, где множество слуг носились с кувшинами воды, заполняя большую деревянную лохань. В комнате нечем было дышать от клубящегося пара и щекочущего ноздри запаха мускуса и кипариса.

По всей комнате были разложены камзолы, лосины, башмаки, чулки; груды всевозможной одежды высились на сундуках и комодах. Портной с помощниками следовали за ним по пятам, о чем-то негромко переговариваясь. Казалось, они успели на глаз снять с Хью мерку, пока он входил в комнату, ибо тотчас же отобрали и предложили Хью несколько камзолов и остальную одежду нужного размера на выбор.

– Что, – обрел наконец дар речи Хью, – прямо сейчас?

– Да, чем скорее, тем лучше, – кивнул сияющий Кенби, пресекая возможные возражения. – Она еще ребенок. Можешь не стараться, от тебя не требуется вскружить ей голову, но лесть она обожает. Смею думать, ты знаешь, что нужно делать, чтобы понравиться юной леди. А теперь раздевайся и лезь в воду.

Хью медленно снял кожаный камзол, нерешительно взялся за тесемки льняной рубахи.

– Вы предлагаете мне надеть это? – спросил он, хмуро глядя на черно-красный камзол и широкие штаны, которые держал наготове толстяк портной.

Жидкие брови портного поползли вверх. Он повернул широкое, с двойным подбородком лицо к Уильяму Кенби и недоуменно возразил:

– Но это самый модный фасон, милорд!

– Только и годится для клоуна! – буркнул Хью.

– Черный и алый, да-да, – согласно кивнул Кенби портному. И, повернувшись к Хью, выразительно произнес: – Юная королева всех мужчин сравнивает с Ричардом Бордоским. Можешь поверить, я знаю, что говорю, – уверил он, уловив сомнение во взгляде Хью, и продолжил: – По общему мнению, наш Ричард был глупцом с замашками щеголя, тем не менее не стоит разочаровывать ее.

Пока Хью мылся, Уильям Кенби учил его, что говорить и как вести себя в присутствии королевы. К тому времени, как молодой человек вылез из воды, в голове у него шумело от бесчисленных наставлений. Лакеи бросились к нему с полотенцами, а лебезящий портной опрыскал и без того благоухающее тело Хью духами.

Наряженный в черно-алый камзол, тонкие шерстяные чулки и высокие башмаки, Хью чувствовал себя полным идиотом. От него пахло как от кокотки, и выглядел он как трубадур. Взглянув в зеркало, услужливо поднесенное портным, он лишь утвердился в своем мнении.

– Восхитительно! – объявил портной с чувством удовлетворения, и его льстивые помощники поддакнули, состроив слащавые мины.

– Привыкай, ты теперь граф, – фыркнул довольный Кенби и хлопнул его по плечу. – Не забывай, что я сказал о королеве. Не разговаривай с ней как с ребенком. Она ненавидит, когда с ней подобным образом обращаются. И не особенно подбирай выражения. Дядя твоей невесты, де Северье, одинаково свободно владеет и английским, и французским и горит желанием выдать племянницу замуж.

Слуга принес Хью его меч и ножны. Позади слуги в ожидании стоял портной, держа наготове алый бархатный берет в руках. Первой мыслью Хью было отказаться надевать его, но потом он решил смириться. «Какая разница, – сказал он себе, – я уже и так выгляжу глупее некуда».

В покоях королевы их встретила камеристка с миловидным лицом, бледным в неярком свете, и провела в маленькую комнатку. Здесь Хью поджидал невысокий человек в пышном платье, украшенном драгоценными камнями, который представился графом Арно де Северье, приближенным его величества Карла, короля Франции, и дядей злополучной леди де Северье. Граф был человеком средних лет, с печатью порочности на красивом лице и вкрадчивыми манерами, которые вызвали у Хью инстинктивную неприязнь.

– Вы более привлекательны, чем я предполагал, – заявил де Северье, окинув Хью оценивающим взглядом, – высокий, светловолосый и, – он взглянул пристальней, – с голубыми глазами, как она любит. Вы, несомненно, понравитесь королеве. Однако вы не должны забывать о любезной улыбке. Для Мадам внешность – это все. Видите ли, она всего лишь ребенок. Вы не говорите по-французски?

Хью признался, что не владеет французским. Его познания в нем были ничтожны и не шли дальше кое-каких сочных выражений, к которым ему, как солдату, приходилось прибегать.

– Это не имеет значения, – де Северье небрежно махнул рукой. – Я с удовольствием выступлю в качестве переводчика. Хотя должен вас предостеречь: при разговоре непременно будут присутствовать ее фрейлины. Они понимают английский не в пример лучше Мадам, так что взвешивайте каждое свое слово.

Камеристка, встретившая их, вновь появилась в дверях. Де Северье взял у нее лампу и отослал женщину назад.

– Идемте, – сказал он и вышел в полутемный коридор, ведущий в прямоугольной формы зал, одну из стен которого занимали изящные сводчатые окна.

Изабелла, королева-девочка, казавшаяся такой хрупкой в своем шелковом платье шафранового цвета, расшитом золотом и мелким жемчугом, сидела на резном кресле флорентийской работы, спиной к окнам. Позади ее кресла стояли две фрейлины. Не будь в ее осанке столько горделивого благородства, подумал Хью, она выглядела бы комично, как ребенок, изображающий взрослую даму.

На стенах пылали светильники, затмевая закат, догоравший за окнами. Хью слушал де Северье, который представлял его королеве, ни слова не понимая из его речи.

Королева ждала, когда он закончит, – маленькая, неподвижная фигурка в громоздком кресле. Наконец де Северье завершил свое витиеватое вступление, отвесил легкий поклон и шепнул Хью:

– Теперь вы, приветствуйте королеву.

– Мадам, Бог да пошлет вам доброго здоровья, – произнес Хью, чувствуя себя полным дураком.

– Добро пожаловать, мессир.

– Вы очень добры, мадам. Я явился к вашей милости с тем, чтобы сообщить о желании взять с благословения святой церкви в жены вашу прекрасную фрейлину Доминик де Северье.

Франтоватый де Северье, почтительно склонившись к девочке, переводил его слова.

Маленькая королева с чрезвычайно важным видом открыла было рот, собираясь заговорить, но запнулась, ибо едва не назвала свою любимую фрейлину ласкательным именем Санча.

– Доминик, – сказала она тонким голоском, – очень дорога мне. Я весьма огорчена случившимся с ней несчастьем.

Унизанные перстнями руки королевы неподвижно лежали на коленях, и лишь ее глаза, в которых отражалось пламя светильников, выдавали ее чувства.

– Приближенный моего отца сообщил мне, что вы осведомлены о случившемся с Доминик. Тем не менее вы поклялись взять на себя всю заботу о ней, обязались относиться к ней с добротой и любовью.

Де Северье осторожно прокашлялся и повторил ее слова по-английски.

– Мадам, я перед Богом поклялся в этом и снова клянусь перед вами.

Она метнула взгляд на придворного, потом в упор посмотрела на Хью.

– Мессир, не сомневаюсь, вам сказали, будто я всего-навсего ребенок и не слишком умна. Но я не настолько мала и не настолько глупа, чтобы поверить, что вы испытываете сколь-нибудь глубокое чувство к леди де Северье.

На мгновение в зале повисла напряженная тишина. Де Северье, который говорил по-английски с чудовищным акцентом, запнулся, едва начав переводить за королевой. Девушки, стоявшие за ее креслом, обменялись многозначительными взглядами.

У Хью потемнело в глазах. Конечно, девочка права. Что сказать в ответ? Он медленно перевел дыхание, пытаясь разобраться в собственных мыслях. Заготовленные фразы почти насквозь лживы; он сам чувствовал, что его слова звучат неискренне, в лучшем случае, невероятно. Наконец он решился:

– Мадам, по отношению к леди де Северье у меня нет каких-либо недостойных чувств, но только такие, какие вправе испытывать мужчина к своей невесте. Я могу лишь, призвав Бога в свидетели, поклясться, что до конца дней своих буду нежно заботиться о ней и всячески оберегать ее.

– Мессир, – резко ответила юная королева, – как подсказывает мне печальный опыт, мужчины часто нарушают клятвы, которые приносят своему королю и даже – да-да – Богу. Почему я должна верить, что вы не забудете своего долга перед моей дорогой Доминик, не причините ей страданий, не промотаете приданого?

Де Северье сокрушенно вздыхал. Все шло не так, как он предполагал. Принужденно улыбаясь, он принялся что-то быстро говорить королеве по-французски, она отвечала ему, а тем временем фрейлины тихо шептались за креслом. Наконец одна из них, с прекрасными золотистыми волосами, наклонилась и что-то сказала королеве на ухо.

Де Северье в этот момент повернулся к Хью и повторил слова королевы. Стиснув зубы, Хью метнул взгляд на девочку, которой чересчур пышное платье придавало вид еще более хрупкий, на мрачные лица фрейлин. Ему стало ясно: королева считает его изменником, как всех придворных Генри Болинброка, предавших Ричарда. Это не явилось полной неожиданностью для Хью, в глубине души он боялся, что такое может случиться, но от этого его разочарование не стало меньше. Сердце его сжалось. Неужели он зашел столь далеко для того лишь, чтобы все, о чем мечталось: поместье, богатство, знатное имя, – в один миг развеялось, словно дым?

 

8

Де Северье внезапно побледнел, взволнованный, пожалуй, еще больше, чем Хью. Он быстро шагнул вперед и обратился к королеве на родном языке:

– Мадам, ради всего святого! Я все силы положил на достижение благородной и милосердной цели – устройство брака моей дорогой племянницы. Вы не видели Доминик и не можете представить, сколь тяжко и достойно сострадания ее положение.

Некоторое время они говорили, порою вполголоса, но весьма горячо, споря о чем-то. Хью не понимал ни слова, ибо разговор происходил на французском. Наконец де Северье повернул голову и взглянул на Хью; на его губах играла загадочная улыбка.

– Мессир, соблаговолите подойти ближе.

Хью приблизился; нервы его были напряжены до предела. Фрейлины, стоя по бокам кресла королевы, пристально смотрели на него.

– Мадам согласна. Она дает разрешение на брак, – с победной улыбкой объявил де Северье. – Я убедил королеву, что вы будете заботиться о нашей дорогой Доминик и служить ей со всей преданностью, каковой требует священный долг супруга.

Изабелла перевела взгляд на Хью и протянула унизанную тяжелыми перстнями ручку для поцелуя. Было в манерах этой девочки, почти еще ребенка, что-то утонченное, величественное.

Хью почтительно взял ее руку и, галантно поклонившись, коснулся губами тонких холодных пальцев. Он поднял голову, и на мгновение их глаза встретились.

Девочка моргнула, ее глаза влажно блестели в пламени светильников.

Хью отступил на шаг, еще раз поклонился и произнес:

– Мадам, поскольку вы великодушно разрешаете мне радеть о здоровье и благополучии леди де Северье, позвольте заверить, что на свете нет другого человека, который столь же ревностно выполнил бы свое обязательство окружить ее заботой и нежностью, нежели я.

Губы Изабеллы задрожали, и она отвернулась, чтобы скрыть слезы, подступившие к глазам.

Она, казалось, не слышала де Северье, переводившего слова Хью, и внезапно сделала слабый знак рукой, повелевая им удалиться.

Хью вернулся в покои отца. Он чувствовал себя не в своей тарелке, расхаживая по замку в парчовом платье, и горел желанием вновь облачиться, как подобает рыцарю, в кожаные камзол и штаны.

Уильяма Кенби он застал за чтением. Глядя на него, Хью удивлялся не столько тому, что отец, оказывается, был способен сидеть вот так, с книгой в руках, сколько себе, ни разу не подумавшему об отце просто как о человеке.

– Ну как, дала она согласие на брак? – поинтересовался Кенби, захлопывая книгу.

Хью ответил спокойной улыбкой. Стащив с головы дурацкий берет, он размахнулся и зашвырнул его на огромный сундук, стоявший у двери.

– По крайней мере, так мне сказали. Я и двух слов не понял из их речей. – Проходя по комнате, он заметил кувшин с вином в буфете. – Можно? – осведомился он, беря кубок с полки над кувшином.

– Налей-ка и мне, – сказал, кашлянув, Кенби. Он положил книгу и устроился поудобней в кресле. – Я позволил себе послать слугу забрать твои вещи из казармы.

– Зачем? – спросил Хью, протягивая ему наполненный кубок.

– Суинфорд отвел тебе комнаты в замке, – ответил Кенби, принимая кубок.

– В самом деле? – Хью удивленно поднял брови. – Где? – спросил он, опускаясь в кресло.

Кенби поднес кубок к носу и понюхал.

– Не какая-нибудь дешевка, а настоящая мальвазия. Запах, правда, мерзкий, но крепка дьявольски! Дома, в Лондоне, у меня хранится хороший запас бордо с виноградников моей новой жены. Бордо – вот где теперь делают настоящее вино.

Хью сделал глоток и пожал плечами.

– Я пивал и похуже. – Он вернулся к интересующей его теме: – Мне сегодня спать на новом месте?

– Ах да, забыл сказать: твои комнаты в конце коридора, – Кенби повел рукой, в которой держал кубок. – В конце концов, не можешь же ты привести новобрачную в казарму.

– Вообще я предпочитаю солдатское братство, – фыркнул Хью.

Он совсем не думал об этой стороне брака. Ему в голову не приходило, что кто-то может ожидать от него исполнения супружеских обязанностей. Сейчас его мысли были заняты совсем другим. Он отпил большой глоток вина и сказал:

– Мне кажется, маленькая королева вполне может отменить свое решение. Я не слишком ей понравился. Дата бракосочетания еще не назначена.

– Церемония состоится завтра на рассвете, – уверенно произнес отец.

– Откуда вы знаете? – спросил Хью, взглянув на него.

– Суинфорд все устроил: будет и священник, и свадебный стол, и музыканты. Часа не прошло, как он был здесь, сидел там, где сидишь ты. – Лорд Кенби отпил из кубка, облизнул губы. – Жаль, что большинство придворных уже уехали, – задумчиво проговорил он, – они сопровождают Болинброка, отправившегося в Вестминстер. Но ничего, осталось более чем достаточно, чтобы устроить добрую пирушку. Парламент не соберется до дня святого Георгия, так что они еще успеют в Лондон.

Хью и новообретенный отец выпили еще по кубку, потом еще. Кенби, похоже, потянуло на воспоминания.

– Помнишь тот день, когда я застал тебя и братьев дерущимися из-за лисенка, которого они поймали в капкан?

– Помню, – ответил Хью. Он много лет не вспоминал об этом случае.

– Я был на соколиной охоте, – продолжал Кенби, откинувшись в кресле, – и вернулся очень вовремя. Я уж думал, они убьют тебя. Хотя нет, ты был бесстрашный чертенок. Они избили тебя в кровь, но ты в конце концов отвоевал-таки лисенка, я не ошибся?

Хью улыбнулся и поднял кубок.

– Они не имели права убивать его, – подвел он итог давнишней истории.

Старший Кенби тихонько посмеивался. Наконец он сменил тему и заговорил о своей молодой жене, о радостях любви и со смехом намекнул Хью, что любовные утехи – это то, что нужно сейчас леди де Северье. Порассуждав на эту тему, он перешел к землям на Севере, ссоре с сыновьями и ненависти к своему сеньору, графу Нортумберлендскому.

Хью слушал, украдкой зевая и отвечая редкими репликами, когда Кенби спрашивал его мнение. Говорит и говорит, думал про себя Хью, никак не остановится. Он силился не задремать, слушая рассуждения отца, а сам размышлял, не совершил ли он непростительной глупости, взвалив на себя заботу о душевнобольной девушке и поместье, нуждающемся в защите от вражеских набегов.

В другом крыле замка, в комнатах Томаса Суинфорда, толпились слуги: приготовления к свадьбе были в полном разгаре. Прихожую загромождали сундуки с приданым и нарядами невесты, еще раньше доставленные из покоев королевы. Несколько слуг стояли возле сундуков в ожидании распоряжения нести их в комнаты жениха.

В комнате больной не смолкали женские голоса. Здесь суетились сразу восемь служанок, которые, сталкиваясь и мешая друг дружке, мыли и наряжали беспомощную невесту.

Вбежала молоденькая служанка с волосами, перетянутыми желтой лентой, и сообщила:

– Слава святому Иоанну, дождя нет, но туман – как молоко!

Сообщение вызвало у женщин живую реакцию: со всех сторон раздавались вздохи облегчения.

– По крайней мере, шлейф ее подвенечного платья не пострадает, – заявила одна из служанок, а другая заметила:

– И то хорошо, что она не будет выглядеть как мокрая курица.

– Жаль, – вздохнула юная служанка, – никто не увидит ее платья, когда она поедет в храм.

Все дружно с ней согласились, потому что платье действительно было замечательное: из бархата цвета сапфира, расшитое серебряными розами и усыпанное сверкающими бриллиантами. Глазам было больно смотреть на него, так оно сверкало и переливалось, отчего в углу, где оно лежало, ожидая, когда его наденут на невесту, казалось, было светлее.

Между разговорами, которые вертелись вокруг одного – Санчи и ее свадьбы, – женщины подвели ее к медной ванне, усадили в теплую надушенную воду, доходившую ей до груди. Ее вымыли, умастили тело благовониями, растерли полотенцами, тщательно расчесали и уложили еще влажные волосы, положили румяна на бледные щеки и затянули на ней корсет.

До того как началась вся эта суета, Санча пришла в себя все в той же незнакомой комнате и обнаружила нечто новое в своем состоянии. Тошнота и головокружение прошли, но с памятью по-прежнему было плохо. Как ни пыталась она сосредоточиться, не могла вспомнить ни того, как попала в Виндзор, ни чего-либо похожего на обручение, ни человека, за которого предстояло выйти замуж.

Служанки были очень терпеливы, отвечая на ее бесконечные расспросы. Они сердечно утешали и успокаивали ее. Но некоторые вопросы, а именно те, которые касались короля Ричарда и мадам Изабеллы, они намеренно пропускали мимо ушей. Толстуха Дельфина расхаживала по комнате, зорко поглядывая на служанок, ловила каждое прозвучавшее слово. Не раз Санча замечала, как она устремляла тяжелый взгляд на какую-нибудь слишком разговорившуюся девушку, и та внезапно замолкала.

Одна из служанок, опустившись на колени, надевала на ноги Санче расшитые шелковые туфельки, другая тем временем набросила фату из тончайшего шелка на ее черные волосы и прижала сверху изящным, шелковым же, обручем.

Наверное, сапфировый цвет платья, которое Санча привезла с собой из Франции, а может быть, мягкий шелест его бархата пробудили в ней воспоминания о доме, где прошло ее детство, и отъезде с родины четыре долгих года тому назад. Как живо она ощутила сейчас тот восторг, который испытала, узнав, что ей выпала честь сопровождать маленькую Изабеллу в качестве фрейлины! Как странно, думала она, что помнятся такие далекие события, но то, что произошло совсем недавно, словно тонет в тумане.

Санча не чувствовала реальности предстоявшего бракосочетания, пока ее не проводили во двор, где гарцевали всадники, в дыму факелов походившие на призраков. Они были в весьма приподнятом настроении и громко переговаривались – казалось, их голоса раздаются со всех сторон.

– А вот и красотка невеста! – во всеуслышание объявил один из всадников. Санча быстро обернулась на хриплый голос и увидела толстяка, который, привстав на стременах, разглядывал ее сквозь желтоватый смолистый дым. Внезапно ею овладел ужас.

– Что же ты не сказал нам, что она так мила, пройдоха? – рявкнул, словно в бочку, толстяк. – Я бы сам на ней женился.

– Старый похабник, – отозвался молодой человек в пурпурном берете, с силой осаживая горячую лошадь, которая приплясывала под ним, пугая снующих по двору слуг. – Мало тебе жены и двух любовниц!

Из тумана, смешанного с дымом, появился третий. У него было вытянутое лицо и впалые щеки; каждое его движение сопровождалось позвякиванием колокольчиков.

– Ха, он ищет такую, с которой мог бы сладить! – бросил он с сарказмом.

Толстяк взвыл от негодования; остальные всадники вновь скрылись в тумане. Томас Суинфорд, который тоже был верхом, повернулся в седле и спросил всадника со впалыми щеками:

– Пьер, ты, полагаю, сделал, что было тебе поручено?

Человек не проронил ни слова в ответ, лишь скривился в отвратительной усмешке.

– Что ж, – заговорил было Суинфорд, но тут находившаяся поблизости лошадь заартачилась и налетела на другую. Конь под Суинфордом метнулся вперед, едва не выбросив его из седла.

– Болван неотесанный! – заорал Суинфорд. – Держи ее крепче и веди сюда, к невесте. Поживей!

Санча, озадаченная и потрясенная, увидела богато убранную лошадь, которую вели к ней. Сердце у нее защемило от страха. В ушах стояли смех и грубые голоса окружающих. Она судорожно вздохнула, чувствуя на губах сырость тумана, и взмолилась, чтобы злобный толстяк не оказался ее женихом.

Слезы жгли ей глаза, она сжалась от отвращения. Девушка подняла руку, чтобы смахнуть слезы, но не успела этого сделать. Слуга, только что получивший выволочку, остановил перед нею лошадь, а другой подхватил сильными руками и посадил в седло.

Лишь теперь она заметила среди всадников нескольких дам. По-видимому, они должны были составлять ее свиту. В свете пылающих факелов их ярко накрашенные лица, расплывающиеся у нее перед глазами, казались масками. Это не были придворные дамы короля Ричарда – она не знала ни одной из них.

Санче было обещано, что ее не выдадут замуж против воли. Сейчас она чувствовала себя покинутой всеми, одинокой в целом мире. Она молилась лишь об одном: чтобы будущий ее супруг не был слишком груб, слишком толст или слишком стар. Она сама была свидетельницей подобной трагедии. Ей было десять лет, когда ее четырнадцатилетнюю сестру увезли всю в слезах в Анжу, чтобы выдать за вдовца втрое старше ее.

В веселом расположении духа кавалькада выехала со двора. Впереди, оживленно болтая, ехал Суинфорд. Густой влажный туман смягчал звон копыт, скрадывал резкие очертания черных на фоне светлеющего неба зубчатых стен и башен замка, оставшегося позади.

Перед храмом пылали факелы, высвечивая его величественные колонны. У огромных, распахнутых настежь дверей ждала небольшая кучка людей. Поодаль, в мрачном сумраке церковного двора, виднелись смутные фигуры – главным образом любопытные слуги и несколько нищих, ожидавших получить от свадебной процессии несколько монет.

Уильям Кенби равнодушно разглядывал причудливо изукрашенный фасад храма. Он глубоко вздохнул, пробегая взглядом по каменным фигурам фантастических животных и склоненных святых, едва видимым сквозь туман. Запах ладана, доносившийся из храма, мешался с едким дымом смоляных факелов.

Кенби закашлялся и поднес руку ко рту. Время тянулось невыносимо медленно. Он прошелся вперед, вернулся, встал, заложил руки за спину, потом наклонился к сыну и негромко спросил:

– Кольцо не забыл?

Кольцо, о котором справлялся Кенби, было с крупным кроваво-красным рубином и принадлежало его первой жене. Он вручил его Хью накануне вечером, сказав:

– Думаю, что кольцо принадлежало твоей матери. – Правда, к тому времени он был уже изрядно пьян.

Хью похлопал себя по груди, нащупал во внутреннем кармане камзола кольцо и утвердительно кивнул. В это мгновение послышались неясные голоса и стук копыт, оповещавшие о том, что прибыл свадебный кортеж. Он обернулся на шум и вгляделся в туман.

Епископ в просторном шелковом облачении прочистил горло и что-то быстро сказал служкам. Из тумана появились всадники, въехали во двор и спешились.

Взгляд Хью остановился на тоненькой неясной фигурке девушки, окруженной дамами. Две из них поддерживали длинный шлейф платья, две другие шли по бокам невесты, сопровождая ее к храму. Первое, что отметил Хью, – его невеста ни толстая, ни хромая, а когда ее лицо выплыло из светящегося тумана, он увидел, что она поразительно хороша собой.

Неизвестно почему, сердце Хью болезненно сжалось. Мгновение он стоял в полном замешательстве. Голос епископа заставил его очнуться, и он быстро подал ей руку.

Санча, прежде не замечавшая его, вздрогнула, почувствовав чужое прикосновение. Сердце ее оборвалось. Она ничего не видела от слез – только темный силуэт, казавшийся огромным в застилавшем глаза тумане. Вокруг слышался шорох одежд и шарканье ног: все занимали свои места на ступеньках храма. В горле у Санчи стоял ком, ее пальцы, которые жених сжимал в своей руке, словно окаменели. Она не осмеливалась поднять глаза на него, боясь того, что может увидеть.

Но любопытство пересилило страх, и Санча искоса взглянула на Хью, потом еще раз. Нет, он был ей незнаком – молодой, высокий, довольно приятной наружности, но все же прежде он ей не встречался. Она смотрела, как он осеняет себя крестным знамением, как шевелятся его губы, произнося молитву. «Нет, – решила она, – ни единой знакомой черты». Не мог он ежедневно навещать ее, как это утверждал лекарь. Она никогда, никогда не видела его.

Толстое багровое лицо епископа расплывалось у нее перед глазами, его слова текли как вода, не затрагивая сознания. Все мысли покинули ее, вытесненные потрясением от неизбежности происходящего и пониманием того, что ее невинная прежняя жизнь безвозвратно ушла в прошлое. Сердце у нее замерло от страха, и, когда настало время повторять слова обета, губы едва двигались. Так или иначе, теперь она была супругой незнакомца, стоявшего рядом с ней.

Наконец новобрачные и сопровождающие их вошли внутрь храма, где должна была вскоре начаться служба. Огни множества свечей отражались в разноцветных стеклах окон; смутно виднелись фигуры святых в нишах, опоясывавших стены.

Хью подвел ее к алтарю – взволнованный, будучи не в состоянии смириться с тем, как жестоко судьба обошлась с этой девушкой, лишив ее рассудка. Она была прекрасна и нежна; при взгляде на ее лучистые глаза, сочные губы его сердце начинало сильней биться в груди.

Когда шарканье ног и гул голосов стихли, раздался звучный голос епископа, служившего торжественную литургию в честь Святой Троицы. Особо были упомянуты новобрачные, после чего пропели «Агнец Божий», и служба закончилась.

Громко и торжественно зазвонили колокола. Хью подошел к епископу за благословением, вернулся и, взяв в ладони лицо молодой жены, коснулся губами ее губ.

Но она, казалось, не заметила этого, и у Хью осталось какое-то нелепое ощущение, что он поцеловал неодушевленный предмет.

Все присутствующие на церемонии устремились наружу. Хью под руку вывел новобрачную; отовсюду неслись полагающиеся случаю поздравления. Но она как будто никого не замечала, ни приветствующих людей, ни того мужчину, кто стал ей мужем. Хью чуть ли не с облегчением передал ее в руки дам, которые подошли с бархатным плащом сапфирового цвета, в тон платью, и укутали ей плечи.

Туман стал еще гуще. Кенби, Суинфорд и остальные гости стояли группками во дворе, оживленно переговариваясь и ожидая, когда подадут лошадей.

Хью бросал монеты нищим, когда к нему подошел отец.

– Ну, свершилось милостью Божьей, – с облегчением сказал Уильям Кенби и тоже швырнул пригоршню медяков нищим, которые ползали на четвереньках по земле, проклиная туман и увертываясь от слуг, которые подводили лошадей господам.

Гул колоколов, глухо вибрируя в сыром воздухе, встречал свадебный кортеж в замке. Войдя, Хью обнаружил, что зал уже наполовину заполнен гостями, исключительно людьми Суинфорда, как предположил Хью, поскольку не видел ни одного знакомого лица. Большинство гостей были уже пьяны.

Хью занял место во главе стола, его супруга села рядом. Она двигалась как сомнамбула, а за столом сидела неподвижно, безучастно глядя на блюда с угрем в переливающемся перламутром желе и рыбой всех сортов и видов: в соусе, печеной, жареной, приправленной специями и украшенной маринованными овощами. Из кухни в зал непрестанно сновала целая армия слуг, разнося сладкое: кремы, печенья, крохотные сахарные кексы, припудренные толчеными пряностями, засахаренные фиги и груши, вино и опять вино.

Сколько Хью ни старался, он не мог уговорить новобрачную поесть. Не удавалось это и дамам, сидевшим рядом с ней.

– Пусть с ней возятся женщины, – посоветовал сыну Уильям Кенби. – Девчонки в ее возрасте все с причудами. Кто может сказать, что у них в голове?

Молодой человек, сидевший по другую руку от отца Хью, облокотившись о стол, выкрикнул:

– Они как дикие лошади, их надо объезжать!

Его слова были встречены за столом взрывом хохота, а толстяк с набитым ртом поднял кубок, приветствуя Хью.

– Что за свежее, миленькое личико, – вздохнул толстяк, прожевав. – С удовольствием оказался бы на твоем месте нынче ночью.

За этим последовал тост и множество крепких шуток. Чем дольше длился пир и чем обильнее лилось вино, тем грубей становились остроты и громче хохот гостей.

Хью пил и смеялся со всеми, потому что именно этого все ждали от него. Однако время от времени его взгляд устремлялся к бледному, гордому лицу девушки в сапфировом платье. Старый боров был прав. Она была прелестна: хрупкая, какими бывают девушки в этом возрасте – уже не девочки, еще не женщины. Но уже можно было безошибочно представить, какой неотразимой станет ее расцветшая красота, на что намекала белоснежная грудь, видневшаяся в кокетливом декольте ярко-синего платья. Больше всего трогала ее невинность, детское лицо, печальные глаза в тени черных ресниц. Хью неожиданно почувствовал себя несчастным; в нем вспыхнул гнев на судьбу, может быть, на Бога. Что ему делать с ней? Ситуация была неразрешимой, и оттого он пил кубок за кубком, пытаясь заглушить угрызения совести и душевную боль.

В зале появились музыканты. Двое мужчин в цветных чулках и алых атласных камзолах несли арфу. За ними следовала женщина в пунцовом платье, широкие рукава которого развевались, когда она взмахивала полными руками. Ее сопровождала целая толпа в столь же ярких одеждах и с разнообразными инструментами в руках. Среди них был и трубадур с блестящими напомаженными волосами и сильно подведенными глазами. Он играл на лютне и пел сладким голосом, восхваляя красоту новобрачной.

Полуприкрыв глаза, он сравнивал ее красоту с красотою розы, губы – с кораллами, сияние глаз – с блеском драгоценных камней. Но Санчу, казалось, ничуть не трогали дифирамбы напомаженного трубадура. Она сидела очень прямо, устремив невидящий взор прямо перед собой, все с тем же печальным и покорным выражением, с которым она появилась в храме несколько часов назад. Воспев, как полагалось, красоту новобрачной, музыканты заиграли веселую и громкую музыку, чтобы благородная компания, утолив голод и жажду, могла потанцевать.

Позже щебечущие дамы увели новобрачную из зала. Он заключил, что они направились в гардеробную. Хью спокойно поглядывал на элегантных подружек невесты, заглядывавших на дно не одному кубку, и пришел к выводу, что на их поведении сказывается немалое количество выпитого ими. Последний час они беспрестанно хихикали; казалось, все вызывает у них веселье. Хью понял, что одна из них, рыжеволосая и тощая, с длинной шеей дама, – это вторая жена Суинфорда. Она была ненамного старше новобрачной. Другие тоже приходились родственницами Суинфорду.

К этому времени большинство гостей покинули стол и присоединились к танцующим, цепочкой двигавшимся по залу. Музыканты старались изо всех сил – от визгливых, оглушительных звуков у Хью разболелась голова. А может, причиною тому было вино?

Хью слишком много выпил огненного бургундского, стараясь избавиться от непрошеных мыслей. Он подошел к краю возвышения, на котором стоял стол, и смотрел вниз на танцующих, разговаривая с Томасом Суинфордом и отцом, а еще больше слушая их и других людей, имена которых он, едва узнав, тут же забывал.

Тот, кого Суинфорд называл Пьером, был высок, имел неприятное, со впалыми щеками лицо, покрытое глубокими оспинами, которое к тому же кривил в отвратительной гримасе. В одном ухе у него висела золотая серьга; его башмаки из тонкой разноцветной кордовской кожи сверху были украшены маленькими колокольчиками.

Суинфорд, глаза которого горели как угли, цеплялся за плечо этого человека, чтобы не упасть.

Другой был неимоверный толстяк средних лет, следующий – молодой человек в щегольском берете пурпурного цвета. Кто-то сообщил Хью, что он будто бы приходится племянником архиепископу Арунделу. И в самом деле, говорил молодой человек как богач, то есть главным образом похвалялся.

– Когда я последний раз был в Кале, то приобрел там полдюжины гончих, какие работают по крупному зверю, чтобы охотиться на оленей.

– А я люблю ходить на зайцев и цапель, – откликнулся толстяк. – Предпочитаю соколиную охоту, но сейчас для птиц не сезон, – вздохнул он с сожалением.

Хью понял, что имеется в виду время с мая по август, когда у соколов линька и они не могут летать. Хью всегда считал, что соколы не оправдывают хлопот. Конечно, они мало едят, и у них не бывает блох, но в то же время от них нельзя ждать любви и преданности гончих. Но сейчас он промолчал, не стал высказывать своего мнения. Да толстяк не дал бы и слова вставить. Он завладел разговором и теперь выкладывал слушателям свой запас охотничьих историй. Он громогласно рассказывал очередную из них, когда Хью посмотрел через плечо и увидел четырех смеющихся подружек невесты, ведущих Санчу обратно к столу.

Толстяк тоже обратил внимание, и его явно поразила новобрачная, поскольку он тут же заорал по-французски:

– Ле вуа! Ле вуа! – Такой клич издают охотники, когда видят лань, и означает он «Вот она! Вот она!».

Суинфорд, в восторге от шутки толстяка, радостно засмеялся и, хлопнув Хью по спине, подтолкнул вперед.

– Ату ее! Ату ее, сэр! – крикнул он, поддерживая толстяка, и закатился безудержным смехом, отчего глаза его превратились в щелочки.

– Время вести новобрачную в спальню! – пропел Уильям Кенби.

Не успели эти слова слететь с его губ, как тут же были подхвачены Суинфордом и его компанией. Музыка стихла, танцы прекратились, и гости принялись во всю силу легких кричать то же самое, пока клич не зазвучал, словно песня:

– Новобрачную в спальню!

Гости окружили Хью тесным кольцом. Перекрывая шум и непристойные выходки, Суинфорд стал рассказывать скабрезный анекдот о косоглазом рыцаре, опростоволосившемся в первую брачную ночь.

Хохот, казалось, сотрясает могучие стены.

Стиснутый со всех сторон Хью неожиданно заметил, как к Санче подсел лекарь Кроул. Он и не подозревал, что тот находится в зале. В просвет между головами Хью увидел, что Кроул поднес Санче кубок и стал уговаривать выпить, причем уговаривать настойчиво, но она отворачивалась с немым отвращением. Кроул склонился над ней и стал что-то быстро говорить. Неизвестно, что он ей сказал, но она смягчилась и пригубила предложенный напиток.

Увлекаемый буйной толпой гостей, Хью оказался близ Санчи, которую не в меру развеселившиеся дамы, наступая на шлейфы своих платьев, с визгом пытались вытащить из-за стола.

Санча, вцепившись одной рукой в стол так, что пальцы ее побелели, отчаянно сопротивлялась. Наконец ослабевшая от смеха рыжая дама обнаружила ее уловку и принялась по одному отрывать ее пальцы от стола. Сопротивление Санчи слабело.

В этот момент кто-то сунул Хью кубок с вином. Уголком глаза он заметил, как его супруга покачнулась. Если бы не его рука, вовремя поддержавшая ее, она, несомненно, упала бы. Но от резкого движения вино выплеснулось из кубка, оставив на платье большое темное пятно от лифа до подола.

– Целуйтесь! Целуйтесь! – требовала хмельная толпа.

Хью привлек опирающуюся на его руку Санчу и запечатлел деликатный поцелуй на ее крепко сжатых губах. Из толпы гостей раздались гиканье и вой, сопровождаемые насмешками.

– Да он даже поцеловать новобрачную не умеет! – смеялись вокруг.

Кто-то погрубей кричал:

– Может, его научить? Я с радостью покажу, как это делается!

Хью осушил кубок, отставил его в сторону и сказал со смехом:

– Хватит, хватит с вас. Вам еще один поцелуй – забава, а мне что потом прикажете делать?

Все расхохотались, но тут же принялись снова требовать громче прежнего, пока их вопли не стали оглушительными.

Видя, что иного способа заставить гостей угомониться нет, Хью стиснул Санчу в объятиях и прильнул к ее губам в страстном поцелуе. Он чувствовал сопротивление, ее ужасное смятение, понимал, что должен сейчас же отпустить ее. Но вино ударило ему в голову, от близости ее тела огонь пробежал по жилам, сердце тяжело забилось в груди. Ладони ощущали ее податливость, тепло, нежность ее тела. В нем вспыхнуло безумное желание покрыть всю ее поцелуями, ласкать и так стиснуть в объятиях, чтобы они почувствовали себя единым существом. Голова у него кружилась, кровь шумела в ушах, и он не слышал восторженных криков толпы, забыв обо всем.

Насильственная, чуть ли не варварская грубость поцелуя возбудила в Санче протест. Возмущенная, испуганная, она что есть силы оттолкнула хмельного мужа.

Хью, застигнутый врасплох, отшатнулся и сделал шаг назад, чтобы сохранить равновесие. Он увидел, как поднялась, замахиваясь, ее рука, но был слишком пьян, чтобы вовремя увернуться. Она ладонью с размаху ударила Хью по щеке так, что в ушах у него зазвенело. Но что по-настоящему изумило его, так это громко произнесенное по-английски короткое непристойное словцо, которое слетело с ее нежных французских губок.

Где эта леди научилась этому? Щека у него горела, словно ошпаренная кипятком, но даже это не помешало ему рассмеяться. Толпа пришла в неистовство, встретив эту эскападу оглушительным хохотом. Раздались восторженные крики; Хью уловил один:

– Еще и дня не женаты, а уже ссорятся!

Санча резко отвернулась, охваченная стыдом и гневом. Ей хотелось провалиться сквозь землю, но деваться было некуда. Подружки вместе с дюжиной дам из числа гостей окружили ее и повели в покои для новобрачных, благоухающие ароматом духов, убранные бархатом и шелестящим шелком.

С шумом, визгом и смехом женщины провели Санчу по коридорам замка в комнаты новобрачных и наконец втолкнули в спальню. Здесь они ловко избавили ее от одежды и пресекли все попытки оттянуть неизбежное. Вдобавок ко всему Санча вновь почувствовала, что с ней творится что-то неладное, однако женщины, к ее полному отчаянию, решили, что она притворяется или кокетничает, и принялись передразнивать ее.

– Я отдала бы свои жемчужные серьги за одну ночь с ним! – мечтательно протянула одна блондинка.

– Ах, и я бы не прочь оказаться в его объятиях! – хихикнула другая дама.

Стенаниям и вздохам не было конца; Санча едва сдерживалась, чтобы не закричать на них. Но когда женщины стали покидать комнату, испытанное ею унижение сменилось ужасом, когда она с замиранием сердца вспомнила, как совсем недавно ударила по лицу человека, который вскоре войдет в эту комнату, дотронется до нее и, конечно же, что-то сделает с ней. Она смутно представляла себе, что должно произойти, поскольку мало знала об интимной стороне отношений между мужчиной и женщиной.

Почти четыре года Санча провела при дворе короля Ричарда, но их, фрейлин, держали в большой строгости. Ей едва исполнилось двенадцать, когда она, еще по сути ребенок, стала фрейлиной. Тогда маленькая Изабелла была в еще более нежном возрасте, и Ричард особо указал, чтобы его королеву-девочку всеми силами оберегали от грубой реальности. Конечно же, Санча, Алина и Мари, как свойственно всем девочкам в этом возрасте, часто шептались, хихикая, о тех таинственных вещах, что происходят за дверями спален. Тем не менее она совершенно не предполагала, что действительность может оказаться и разочаровывающей, и отвратительной. Кое о чем она, конечно, догадывалась, но это было то полузнание, та бросавшая в дрожь неопределенность, боязнь знакомства с вещами, которые ей представлялись лишь смутно, заставлявшие рисовать в воображении картины одну ужаснее другой. Ей доводилось слышать кошмарные истории о мужчинах, дурно обращавшихся с девушками. И теперь, когда дамы вдруг покинули ее, оставив лежать нагой и беззащитной в постели, страх парализовал ее.

Тем временем в зале мужчины окружили Хью и наперебой потчевали фривольными историями и советами, не уставая наполнять его кубок вином. Наконец веселая компания повела его в покои новобрачных. Когда они подошли к дверям, на нем уже не было парчового камзола, снятого с него услужливыми руками, а льняная рубаха была распахнута до пояса.

– На твоем месте я бы, ложась в постель, не снимал шпоры! – крикнул кто-то.

Долговязый, с длинным носом молодой дворянин послал слугу стянуть с конюшни уздечку, а потом подошел, позванивая ею, и протянул Хью.

– Надень это на нее, – сказал он, сопровождая свои слова грубым смехом. – Что дальше делать, ты знаешь!

Они гурьбой ввалились в покои и повели Хью по короткому коридору – расположение комнат везде в замке было одинаковым. Перед дверью спальни буйная компания встретила группу шепчущихся и хихикающих дам.

Хью подвели к двери и втолкнули внутрь.

 

9

Он захлопнул дверь и щелкнул задвижкой. Из коридора по-прежнему доносились, хотя и приглушенно, смех и шутки.

Взглянув на кровать, Хью увидел свою жену во всем очаровании девственной наготы. Дамы не только сняли с нее всю одежду, но сдернули с постели и покрывало с одеялом, так что ей нечем было прикрыться. Единственное, чем она могла защититься от нескромных глаз, были ее тонкие руки. Она сидела посреди постели, съежившись и поджав под себя ноги, потупив глаза и стараясь казаться как можно незаметней.

Услышав, как щелкнула задвижка на двери спальни, она вскинула голову; в ее взгляде были одновременно паника и презрение.

Хью молча стоял у двери и, тупо набычась, смотрел на нее сквозь пелену хмеля. Он не только чувствовал себя невероятно глупо, но ему еще и было стыдно за себя и за нее. Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что все еще держит в руках кубок. Он оглянулся, ища, куда его поставить.

Ее одежда, брошенная небрежной рукой, валялась на низком длинном сундуке, прикрепленном к стене и служившем одновременно скамьей. Сапфировое платье цвета вечереющего неба, расшитое бриллиантами, мерцало в свете свечей. Хью поставил кубок на край сундука и заметил на полу под ногами сорочку из тончайшего шелка.

Он нагнулся, подобрал ее, легкую, как шепот, подошел к кровати и протянул Санче. Она судорожным движением протянула руку и выхватила ее; глазам Хью на миг открылась маленькая округлая грудь.

Хью отвернулся. Он слышал позади себя торопливый шорох, представлял белую арку ее рук в тот момент, когда она надевает сорочку через голову, маленькую округлую грудь. Его бросило в жар, и Хью с трудом подавил в себе желание обернуться. Он расстегнул и снял с себя красивый серебряный пояс с висящим на нем парадным кинжалом, отделанным драгоценными камнями, и отложил в сторону. Потом взял одеяло, подумал и прихватил подушку.

Когда он наконец повернулся к ней, Санча уже была в сорочке и смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно муж был диким зверем и готовился растерзать ее. Глаза ее были черны как ночь и подернуты влагой.

Их взгляды встретились, но в тот же миг она отвернулась, и густые черные ресницы опустились, скрыв от него ее глаза. Хью медленно приблизился к кровати, положил покрывало в изножье, а подушку швырнул к резному изголовью. Потом сел, и кровать скрипнула под его тяжестью.

– Ты понимаешь, что теперь мы муж и жена? – спросил он.

Санча, избегая его взгляда, уставилась в одну точку где-то в углу кровати. Она отрицательно замотала головой; густые черные волосы упали ей на лицо, словно завеса.

– Не хочу я никакого мужа, – сказала она тонким, жалобным голосом.

Хью уныло вздохнул и, отвернувшись, принялся стаскивать башмаки. Не успел он повернуться к ней спиной, как почувствовал, что она схватила и потянула к себе одеяло, а оглянувшись, увидел, что она укрылась с головой. Он ничего не сказал, встал и резким движением стянул с себя рубаху и небрежно швырнул на складной стул возле кровати.

Он стоял неподвижно – лишь грудь его высоко вздымалась – и смотрел на жалкий маленький комочек под одеялом. Тишину нарушало только его глубокое ровное дыхание.

– Сколько тебе лет? – наконец спросил он. Хью не знал этого, никто не сказал ему, но полагал, что ей не более шестнадцати или семнадцати, а может, и того меньше.

Ответом было долгое, напряженное молчание. Вдруг под одеялом раздались всхлипывания, переросшие в бурные рыдания. Это были не обычные слезы, каких можно было ожидать от перенервничавшей перед свадьбой, утомленной суетой девушки, но отчаянный плач, вопль истерзанной души.

Когда Хью пришел в себя от неожиданности, он растянулся рядом с ней на кровати, опершись на локоть, и стал успокаивать ее, обращаясь туда, где под пуховым одеялом должна была быть ее голова.

– Ш-ш, – тихо приговаривал он, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, живо представляя себе, что в коридоре, должно быть, думают, будто он истязает ее. – Незачем плакать. Никто не собирается делать тебе ничего плохого. – Голова у него кружилась от непомерного количества вина, что он выпил за день. Но чем больше Хью старался успокоить ее, уверить, что бояться нечего, тем горше она рыдала.

И тут он совершил роковую ошибку: попытался стянуть с нее одеяло, чтобы не только словами, но и всем своим видом показать, что она напрасно так боится его. Санча сопротивлялась, извивалась как уж, отражая все попытки вытащить ее из-под сбившегося одеяла, вертелась, отбивалась и наконец изо всех сил саданула коленкой в пах. Удар пришелся вскользь, тем не менее Хью на миг выпустил ее, и она с воплем соскочила с постели.

Волоча за собой одеяло, Санча подбежала к двери и попыталась открыть засов. Она колотила по нему кулачками, дергала, тянула – все напрасно, засов не поддавался.

Хью скатился с кровати и одним прыжком оказался у двери, в которую с воплями колотила его молодая жена. Он попытался схватить ее, но поймал только край одеяла. Он повторил попытку раз, другой, но добычей стала лишь горсть пуха. Хью представил, как они выглядят со стороны – он, полуодетый и босой, и она, в сползающем одеяле, вопящая, как рыночная торговка, – и это показалось ему таким смешным, что он покатился со смеху, не оставляя, однако, попыток схватить ее.

Наконец это ему удалось, и, завернув ее в одеяло, плотно, как опутывает паутиной паук свою жертву, Хью взял свою жену, не перестающую плакать, и отнес обратно на кровать.

Едва коснувшись перины, Санча выскользнула из одеяла и попыталась уползти на четвереньках. Хью со смехом прыгнул за ней, схватил за подол сорочки и, притянув к себе, крепко стиснул в объятиях.

Оказавшись в железном кольце его рук и чувствуя, что ей не вырваться, Санча издала душераздирающий вопль и зашлась в плаче еще более отчаянном, чем прежде. Одной рукой Хью прижимал ее к себе, не обращая внимания на рыдания, сотрясавшие ее хрупкое тело, а другой подсунул большую мягкую подушку себе под голову и улегся поудобнее.

– Ну-ну, – бормотал он, еще крепче прижимая ее к себе. – Не плачь, я не сделаю тебе ничего плохого.

Собрав последние силы, Санча сделала отчаянную попытку освободиться, но не смогла разорвать его объятий.

– Лежи спокойно, черт возьми! – сказал он. – Разве не слышишь, что я говорю: тебе нечего бояться! – Свободной рукой Хью прижал ее голову к своей груди, словно этим мог заставить ее послушаться. – Ну, успокойся же. – Он отвел волосы с заплаканного лица и принялся гладить ее по голове. Волосы были дивные – густые, длинные, их тяжесть вызвала в нем улыбку восхищения.

Санча, убедившись в его мирных намерениях, постепенно успокаивалась и позволяла ему гладить себя, что он и продолжал делать, испытывая наслаждение от прикосновения к ее волосам. Вскоре жалобные стенания стихли, хотя она еще прерывисто вздыхала от недавних рыданий.

– Ну вот и умница, – тихо говорил Хью. – Пойми, жена не должна бояться мужа.

– Ничего мне от вас не нужно! – произнесла она прерывающимся голосом. – Я не желаю быть вашей женой! – Санча приподняла голову, стараясь не касаться щекой его груди, покрытой курчавыми волосами и обильно политой ее слезами.

– Не желаешь? Почему? Я не урод какой-нибудь – молод, здоров и, – добавил он с ноткой юмора, – силен как бык. – Хью улыбнулся, наблюдая, как трепещут ее черные ресницы, и продолжал: – Я не люблю скандалов и не питаю пагубной страсти к вину. – Наклонив голову к плечу, он заглянул ей в лицо и подмигнул: – Сегодня – это, конечно, исключение. Ведь и святые, так нас, кажется, учили, были небезгрешны.

От него дурманяще пахло вином, а низкий бархатный голос звучал так мягко, так усыпляюще. Нервное напряжение, не оставлявшее ее все это время и дававшее силы сопротивляться действию эликсира, начало слабеть, и дьявольское снадобье постепенно забирало над ней свою власть. Голос Хью звучал как бы отдаляясь и затихая, пока Санча не перестала различать его слова. Веки ее потяжелели, колеблющееся пламя свечи потускнело, стало расплываться перед глазами. Она делала героические усилия, чтобы собрать ускользающие мысли, но с каждым мгновением силы все стремительней покидали девушку, и наконец глубокий сон овладел ею.

Удивленный тем, что она так странно притихла, Хью посмотрел на нее. Похоже было, что его супруга мирно спит. Он подумал было, что это одна из ее хитрых уловок. Но нет, хотя он и ослабил объятия, она осталась лежать такая же обмякшая и неподвижная. Хью бережно приподнял ее, чтобы уложить поудобней, и рука случайно коснулась упругой груди. Не в силах побороть искушения, он на несколько мгновений задержал ладонь на нежной округлости. Девушка никак не отреагировала на его прикосновение и продолжала спать. Хью смутился, словно сделал что-то недозволенное, поспешно убрал ладонь и, взяв ее одной рукой за плечи, а другую просунув под колени, положил поудобней. Однако при этом шелковая сорочка задралась, открыв ее ноги. Нет, положительно до нее нельзя было дотронуться, не подвергаясь при этом искушению.

Она была так соблазнительна, так нежна и стройна! Хью вспомнил, как увидел ее, войдя в спальню, – ее бело-розовую наготу и испуганно-стыдливый взгляд. От этого воспоминания у него пересохло во рту. Он протянул руку и легко коснулся ее бедра, ожидая, что она проснется, но Санча даже не пошевелилась. Ее кожа была теплой и шелковисто-нежной. Она продолжала спать даже тогда, когда его рука подняла сорочку выше, открыв изящный изгиб бедер и матовую белизну живота.

Хью был совершенно околдован невинной прелестью своей юной супруги и потерял над собой власть. Рука его помимо воли легла на ее тело, поглаживая, лаская. Дрожь желания прошла по его телу. Санча по-прежнему лежала недвижно, погруженная в глубокий сон.

Жажда обладания этим прекрасным телом пронзила его. Он не был неискушенным в любовных делах юнцом, но сейчас не мог совладать с сотрясавшей его дрожью. Превозмогая себя, Хью потянулся за одеялом и укрыл ее.

Нет, это бессмысленно, невозможно, даже если все ждут от него подобного шага. Не может он овладеть ею сейчас, когда она ничего не сознает – безвольная, безжизненная, словно труп. Только не так. Одна только мысль о том, чтобы воспользоваться ее состоянием для удовлетворения своей похоти, вызвала в нем отвращение. Он поднялся с кровати, подошел к окну и распахнул его.

На него пахнуло прохладой и сыростью; мир за окном был погружен во тьму. Одинокий факел мерцал внизу, во дворе замка, только подчеркивая окружающую его темноту; тишину ночи нарушали приглушенные звуки музыки, голоса и смех.

Хью знал, что будет опозорен, если простыни, покрывающие брачное ложе, останутся наутро девственно-белыми. В то же время он не мог заставить себя взять ее вот так, тайком от нее, как вор. Долго стоял он у окна, погруженный в раздумья, наконец вернулся в комнату и принялся искать среди вороха разбросанной одежды кинжал с серебряной рукояткой.

В дверь негромко постучали, и тихий женский голос произнес:

– Сэр, уже звонили к заутрене.

Хью приподнялся на локте, отчего кровать скрипнула под ним. Голос казался знакомым, но он не узнал его, во всяком случае, признал не сразу. В комнате было темно, свечи догорели, оставив на подсвечниках потеки воска. Он спустил длинные ноги с кровати, сел и огляделся.

Спящая девушка зашевелилась, но не проснулась. Хью нашарил в темноте башмаки, сунул в них ноги и потянулся за рубахой.

– Сэр, может, принести свечу? – прошелестел голос за дверью.

Хью был уже на ногах и надевал рубаху. Он ворчливо ответил, что свеча не нужна, и начал искать, расхаживая по комнате, кожаную сумку со своими вещами. Еще недавно она была где-то здесь, но теперь, в темноте, он никак не мог ее обнаружить.

Дверь, скрипнув, отворилась, и мрак спальни рассеял свет свечи. Хью увидел свою сумку на лавке под распахнутым окном, подошел, чтобы взять ее, и понял: на улице дождь. Он слышал его шум, жадно вдыхал влажный воздух.

Отвернувшись от окна, он увидел в круге света от свечи круглое лицо Алисы Вотсдаутер.

– Как ты очутилась здесь? – удивился Хью, ничего не понимая спросонья, и взялся за камзол, но вместо привычной кожи ощутил под пальцами мягкий бархат.

– Мартин привез меня ночью, – ответила Алиса, смущенно избегая его взгляда.

Хью продолжал рыться в сумке. Наконец он нашел перчатки.

– Ты была здесь этой ночью? – негромко спросил он, надевая перчатку на левую руку и стараясь делать это осторожно, чтобы не задеть глубокую рану на пальце. Правую перчатку он не стал надевать, а просто взял ее в левую руку.

– Да, милорд, была, – кивнула Алиса. – Мне разбудить миледи? Там уже пришли женщины, чтобы одеть ее. Я сказала им, чтобы они не беспокоились, но одна из них, самая толстая, настаивает, что должна увидеть вашу супругу.

– Да, буди, – ответил Хью. В висках у него стучало, голова раскалывалась, под веки словно попал песок.

В дверях возникли силуэты нескольких женщин, следом появилась еще одна, с масляной лампой. Комнату залил желтый свет.

Позади всех, с оловянной чашкой в руках, в спальню вплыла толстая Дельфина, верная прислужница Суинфорда.

Санча проснулась и увидела склоненные над нею лица. Она испуганно вскрикнула и резко села в постели, прижимая одеяло к груди.

– Пора пить эликсир, миледи, – прозвучал голос, и Санча оглянулась. Дельфина сунула ей в руки оловянную чашку и скомандовала грубым, решительным голосом: – Пейте, миледи, не раздумывайте!

Санча мельком увидела мужа, прошедшего по спальне. От одного его вида она смущенно зарделась, ибо, хотя ее воспоминания о минувшей ночи были смутными и разрозненными, она не забыла его невыразимо страстный поцелуй, который он запечатлел на ее губах на виду у гостей, и это воспоминание заставило ее вздрогнуть. Столь же живо вспомнились ей его обнаженные мускулистые плечи, прикосновение его ладоней и незнакомое волнующее ощущение, которое пронзило ее, когда она оказалась в его объятиях.

К счастью, ей тут же пришлось отвлечься от этих мыслей. Окруженная суетящимися женщинами, среди которых была и строгая Дельфина, она поднесла чашку к губам и выпила приторно пахнущую микстуру. Тут же чья-то рука бесцеремонно выхватила у нее пустую чашку, кто-то через голову стянул с нее сорочку, кто-то еще упорно втискивал ее ноги в туфельки.

Резкий голос – похоже, то была Дельфина – приказал причесать ее. Не говоря Санче ни слова, служанки сноровисто делали свое дело. Ее прекрасные черные волосы расчесали, разделили пробором и заплели в две незатейливых косы.

Служанки сновали по спальне, невнятно переговариваясь приглушенными голосами. Крепко сбитая невысокая девушка с деревенским румянцем на круглых щеках решительно подошла к Санче и сказала:

– Миледи, меня зовут Алиса, я ваша новая служанка.

Санча слушала рассеянно, словно это не касалось ее, и ничего не ответила Алисе, которая держала в руках длинное темно-зеленое платье. С Санчей обращались словно с безвольной куклой, но у нее не было ни сил, ни желания возражать против этого. Ее поставили на ноги, и в тот же миг шелковая сорочка с рукавами, скользнув через голову, облегла ее тело, за ней последовало зеленое платье.

Пока его зашнуровывали, пожилая женщина с проседью в волосах сняла с постели белье. Взгляд Санчи нечаянно упал на простыню, на которой темнели красные пятна.

У Санчи екнуло сердце. Щеки ее заалели от стыда, в животе все сжалось, когда она поняла, что эти алые пятна означают. Она почувствовала неожиданную слабость. «Нет, – ошеломленно уверяла она себя, – этого не может быть!» Иначе она обязательно помнила бы об этом. Санча лихорадочно перебирала события минувшей ночи. Но ничего не могла припомнить, кроме слез отчаяния, волнующего прикосновения его рук, умиротворяющего тепла его объятий.

Санча похолодела. Учащенно дыша, она пыталась вспомнить хоть что-то определенное, но в памяти зиял черный провал. Посмел ли он? Позволила ли она? Нет, она ничего не помнила! Пол поплыл у нее из-под ног. Она почувствовала, как ее бросило в жар, вдруг стало нечем дышать, к горлу подкатила тошнота, и, как ни старалась она сдержаться, мерзкое снадобье исторглось из нее.

Служанки отпрянули от нее. Вскоре в спальне появились женщины и занялись уборкой, тогда как остальные суетились вокруг, успокаивающе похлопывали ее по рукам и переговаривались между собою, считая, что внезапный приступ тошноты – верный признак того, что она этой ночью зачала. Глубокомысленные замечания женщин привели дрожавшую Санчу в еще больший ужас.

Ее усадили на скамью и, торопливо всыпав в чашку порошок, приготовили новую порцию снадобья. Дельфина, нависая над Санчей, проследила, чтобы она выпила все до дна.

Выходя из гардеробной, Хью слышал суматоху в спальне, но прошел мимо, увидя, что там полно суетящихся женщин.

В коридоре было светло: кто-то зажег настенные канделябры, а в прихожей Хью увидел бездельничающего отцовского юного пажа, подпиравшего стену.

Он еще был в дверях, когда в прихожей появился Мартин, его оруженосец. С плаща Мартина стекала дождевая вода, оставляя лужи на полу, где уже успели наследить слуги. Он почтительно поздоровался с Хью, стащил с головы мокрую шляпу и доложил, что коляска готова и стоит во дворе замка. Отряд и повозки ждут на дороге, мальчишка-слуга послан за конем Хью.

– Какие еще будут распоряжения? – спросил Мартин.

– Жди здесь, – приказал Хью. – Проводишь мою жену и Алису до коляски. Ах да, в спальне остался сундук с ее одеждой, проследи, чтобы его спустили вниз и тоже погрузили.

Мартин кивнул и отступил в сторону, пропуская двух служанок, которые спешили в спальню с кувшинами воды.

Отца и Томаса Суинфорда Хью нашел в верхней гостиной, ярко освещенной свечами. Уильям Кенби сидел на скамье у стены и грузно качнулся навстречу Хью.

– Будь здоров, сын! – сказал он и пьяно ухмыльнулся. – Как чувствуешь себя после этой ночки? А твоя милая супруга?

– Хорошо, – ответил Хью и перевел взгляд на Суинфорда, который сидел, развалясь, на скамье возле погасшего камина.

– Ты излишне скромен, – проговорил Суинфорд, добродушно посмеиваясь. Поднял кубок, приветствуя Хью, и пробормотал: – Бедная девочка.

Уильям Кенби, продолжая пьяно хихикать, похлопал себя по карманам камзола, расшитого серебром, сунул руку внутрь и наконец извлек связку бумаг:

– Это рекомендательные письма моим друзьям, которые с радостью приютят тебя и твою жену по дороге на север.

Хью принял поданный сверток и сунул во внутренний карман.

– Дорога туда очень опасна, – предупредил Уильям Кенби, положив руку на плечо сыну, и задумчиво проговорил: – Мне было бы куда спокойней, если б в твоем отряде было больше людей. Места вокруг Ноттингема пользуются дурной славой. – И он поведал жуткую историю об убийстве шестерых путников.

Хью слушал отца вполуха, ибо давно уже понял, что никто лучше его самого не защитит его интересы. Он открыто не выказывал своего неуважения, но забота о его благополучии, которую проявлял этот человек, этот «отец», для кого он еще несколько дней назад значил не больше, чем пыль под ногами, порядком его раздражала. Уж не принимает ли он его за дурака? Хью прожил без его глубокомысленных советов двадцать три года, и неплохо прожил.

В коридоре послышались шаги и оживленные голоса. Хью повернулся к раскрытой двери и увидел, как прошли укутанная в плащ жена, Алиса и Мартин; за ними следовали двое молодых слуг, неся сундук с одеждой, четверо или пятеро служанок с подушками и узлами. Суинфорд тоже повернул голову и проводил их взглядом.

Уильям Кенби быстро завершил отцовские наставления.

– Не стоит заставлять жену ждать тебя, – сказал он.

– Вы правы, – согласился Хью и собрался идти.

В этот момент Суинфорд отставил кубок и встал.

– Сомневаюсь, чтобы мы еще когда-нибудь встретились, – сказал он, приближаясь к Хью и протягивая ему руку. – Здоровья тебе и удачи.

– Благодарю вас, милорд, – произнес Хью, откланиваясь и с отвращением думая про себя, какая влажная и липкая ладонь у Суинфорда – словно снулая рыба. Он повернулся к двери, но остановился и как бы невзначай спросил: – Милорд, когда следует ждать вашего курьера?

Губы Суинфорда растянулись в улыбке.

– Жди неожиданного, ибо оно там, где не ждешь, – глубокомысленно заметил он.

– Вы, как какой-нибудь хитрован монах, любите выражаться туманно, – рассмеялся Уильям Кенби. – Поверь, – воскликнул он, хлопнув Хью по мускулистому плечу, – мне будет не хватать тебя! – Он проводил сына до двери. – Когда парламент кончит заседать, я собираюсь отправиться в Кале. Меня там ждут дела и молодая жена, такая же хорошенькая, как твоя. Ну, храни тебя Бог! Остерегайся, когда будешь во владениях графа Нортумберленда. Он натравит на тебя братьев, а их, Бог свидетель, не нужно особо поощрять, они без того ненавидят тебя.

Хью решил было, что отец собирается провожать его до лошади, пичкая бесконечными советами, но тот не пошел дальше прихожей.

Мелкий дождь продолжал сыпаться со свинцового неба. Хью быстрым шагом пересек двор, направляясь к коню. Случайно его взгляд упал на окошко коляски. Он увидел тонкий профиль жены, потом чья-то рука, наверное рука Алисы, задернула занавеску. Ему и не нужно было видеть Санчу, и без того ее образ – ослепительная белизна тела, аромат кожи, свежесть волос – был реальным, как эти мокрые камни под его ботфортами. Он вскочил в седло и направил коня к воротам; Мартин ехал рядом, не отставая от господина ни на шаг.

 

10

Нанятые им люди дожидались в том месте, где королевская дорога сворачивала на север, к Оксфорду. Повозки и всадники сгрудились в предрассветной мгле; люди кутались в плащи, пытаясь защититься от надоедливого дождя. Заслышав цокот копыт приближающихся всадников, старший кучер, шлепая по лужам, вышел вперед и принялся размахивать фонарем. Не теряя времени, Хью приказал отряду выстроиться на манер военной колонны: впереди и сзади – вооруженные верховые, в середине – повозки и коляска с женщинами. Заскрипели колеса, и повозки стали выстраиваться друг за другом; всадники, разбрызгивая грязь и сталкиваясь в темноте, занимали свои места.

Крики людей и лошадиное ржание врывались в глухую тьму, царившую в коляске, перекрывая немолчный шум дождя, барабанившего по деревянной крыше. Все эти звуки болезненно отдавались в голове, и Санча заткнула уши, чтобы ничего не слышать. В ее глазах стояли слезы, но она не позволяла себе расплакаться. Она неподвижно сидела на обитом красной кожей сиденье, терзаемая стыдом за то, что случилось ночью, ошеломленная, не понимающая, что с ней происходит.

Она тщилась разобраться в нагромождении тех невероятных событий, которые столь круто изменили ее жизнь. Если бы она только могла все вспомнить, сокрушалась Санча. Тысячи вопросов, на которые не находилось ответа, роились в ее измученной голове. Она чувствовала себя потерянной, одинокой, преданной всеми, не способной полагаться даже на собственные чувства. Она пребывала в полном замешательстве, и ни на минуту ее не отпускал леденящий страх.

Коляска неожиданно дернулась, заставив обеих молодых женщин откинуться на спинки сидений.

– Ох! – удивленно воскликнула Алиса, ударившись затылком о мягкую кожаную спинку. – Пресвятая Дева! – И тут же, вспомнив о своих обязанностях, заботливо осведомилась: – Вы не ушиблись, миледи?

– Нет, – заставила себя ответить Санча, понимая, что упорное молчание ничем не поможет ей.

Ей отчаянно хотелось схватить пухлую руку добродушной служанки и поведать о всех своих несчастьях. Но как она могла открыть душу девушке, которую приставил к ней он, после его бесчестного поведения прошлой ночью? Как признаться в удручающем неведении того, что происходит между мужчиной и женщиной в брачную ночь? «Нет, – решила она, – лучше молчать обо всем».

– Скоро рассвет, миледи, – весело сказала Алиса, желая приободрить госпожу. Помолчав немного, девушка улыбнулась в темноту и доверительно сообщила: – Ох, и не люблю я, когда темно!

– Я тоже, – отозвалась Санча негромко и сухо.

Алиса ждала, что госпожа продолжит разговор, поскольку казалось, что она расположена поговорить, но Санча опять погрузилась в молчание. Немного погодя, когда начал заниматься рассвет и в коляске стало чуть светлей, Алиса увидела, что госпожа спит глубоким сном и голова ее безвольно качается в такт движению коляски.

Прошло довольно много времени, и заскучавшая Алиса решила раздернуть шторы, чтобы наблюдать за дорогой. В окна коляски хлынул серенький, водянистый свет дождливого утра, но госпожа по-прежнему крепко спала.

Внутри поскрипывающего кузова было сумрачно; зелень полей, мимо которых они проезжали, потеряла свою изумрудную свежесть в тусклом свете, лившемся с низкого хмурого неба. Казалось, мертвенное оцепенение ненастной погоды охватило все видимое пространство: мокрые поля, деревья с потемневшими стволами, затопленные водой придорожные канавы. Давно уже стоял день, а леди все так же крепко спала. Алисе показалось очень странным, что молодая женщина спит столь непробудным сном.

В конце концов, убаюканная равномерным покачиванием коляски, Алиса задремала сама и продремала довольно долго, хотя, когда проснулась, ей показалось, что она лишь на минуту закрыла глаза. Коляска не двигалась; снаружи доносились громкие голоса.

Алиса высунула голову в окошко экипажа и увидела, что кучеры слезают с козел, всадники спешиваются и ведут коней под мокрыми деревьями к неширокому потоку, чьи быстрые воды были желты от ила. Несколько кучеров, вооружившись ведрами, шли мимо коляски за водой для лошадей.

– Что это за место? – крикнула Алиса.

Могучий детина с двумя ведрами, казавшимися игрушечными в его ручищах, обернулся к ней.

– Откуда мне знать! – отозвался он и, толкнув шагавшего рядом бородача, спросил: – Может, ты, Моул, скажешь?

– Я-то? – засмеялся тот сквозь густую жесткую бороду. – Откуда мне знать! – За ним, как эхо, отозвался третий, а там и остальные подхватили шутку.

– Дептфорд, или что-то в этом роде, – раздался голос под окошком.

Алиса испуганно вздрогнула и увидела устремленные на нее глаза орехового цвета, принадлежащие Мартину Симзу.

– От Виндзора нас отделяет добрых пятнадцать лиг. Сомневаюсь, что рука начальника стражи дотянется сюда, – заметил он сухо, откинув назад гриву спутанных светлых волос.

Алиса мрачно взглянула на него. Уж не думает ли он, что она настолько глупа, чтобы замышлять побег? Она уж было собралась ответить должным образом, как увидела их господина, направлявшегося к коляске с конем в поводу.

– Где твоя госпожа? – обратился Хью к Алисе, передавая поводья Мартину со словами: – Проследи, чтобы его напоили.

– Спит, милорд, – ответила Алиса, быстро оглянувшись на Санчу, убедилась, что это так, и озабоченно добавила: – Она весь день проспала, истинная правда.

Хью, пригнув голову, забрался в коляску. От него пахло дождем, травой, лошадиным потом, и в тесноте коляски он казался слишком большим.

– Оставь нас, – приказал он Алисе.

Та протиснулась мимо него и вылезла наружу. Сквозь низкие ветви деревьев она видела, как Мартин ведет к воде коня господина.

Некоторое время Хью внимательно всматривался в бледное лицо спящей Санчи, потом протянул руку и легко коснулся ее хрупкого плеча.

Санча широко раскрыла глаза и сдавленно вскрикнула от испуга.

– Я не хотел тебя напугать, – извиняющимся тоном произнес Хью. Он улыбнулся ей и, нагнувшись еще ниже, чтобы лучше видеть ее лицо, взял жену за руку. – Мы сделали привал, чтобы напоить лошадей и дать им отдых. Не хочешь ли выйти подышать свежим воздухом?

Санча бросила на него взгляд, полный отвращения, и отняла руку. Забившись в угол мягкого кожаного сиденья, она отвернулась к окну, не желая его видеть, ненавидя и презирая всей душой.

Хью был почти уверен, что встретит подобную враждебность, и, ничуть не обескураженный поведением супруги, мягко улыбнулся.

– Может, ты чем-то недовольна? – предположил он, любуясь чистой линией ее лба, нежной кожей щеки, окрашенной слабым румянцем, и подрагивающими пушистыми ресницами. – Надеюсь, путешествие не доставляет тебе слишком больших неудобств. Ты уверена, что не хочешь выйти? Дождь прекратился… Не мешало бы тебе размять ноги.

Алиса ждала неподалеку от экипажа, зябко обхватив руками плечи. Немного погодя она оглянулась вокруг и, не видя поблизости ни души, подошла к коляске, желая услышать, что происходит внутри. Если она надеялась подслушать их разговор, то ее ждало разочарование. Говорил один Хью Кенби, госпожа не проронила ни слова. Алиса, снедаемая любопытством, подошла еще ближе, но тут дверца неожиданно распахнулась, и Хью спрыгнул на дорогу.

– Мартин принесет еду и вино. Проследи, чтобы госпожа съела чего-нибудь.

– Хорошо, милорд, я позабочусь об этом, – ответила Алиса.

Не прошло и четверти часа, как в дверцу коляски постучался Мартин и вручил Алисе мех с вином и корзинку со скромной провизией: куском сыра и ковригой хлеба. Алиса отдала должное нехитрой снеди, как если бы то были изысканные яства, поскольку изрядно проголодалась. Но госпожа сидела, молча уставившись в окно, и не притронулась к еде.

Позже, когда коляска, подпрыгивая на колдобинах, катилась по заросшей травой главной улице какой-то безымянной деревни, где в лужах копошились свиньи с поросятами, мимо крестьян, оторопело глазевших на проезжающую кавалькаду, Санча наконец нарушила молчание и обратилась к служанке:

– Ты не знаешь, куда мы едем?

Ее жалобный, как у обиженного ребенка, голос тронул Алису.

– Да на Север, миледи, в Эвистоунское аббатство. – У Алисы сердце разрывалось при виде печального лица госпожи, и она виновато добавила: – Честное слово, сударыня, я очень мало знаю об этом месте. – Но тут же, противореча себе, призналась, что ей все же кое-что удалось узнать, подслушав разговор господина и Мартина.

Страсть Алисы всегда обо всем знать ни в коей мере не удовлетворялась одним лишь подслушиванием. Вот и сейчас в запасе у нее оказались разные будоражащие слухи, которыми она и поделилась со своей госпожой, понизив голос до свистящего шепота:

– Один возчик рассказывал, что там схоронен какой-то святой или, по крайней мере, чудотворец, это уж точно. Он говорит, стены у аббатства такие толстые, как в лондонском Тауэре, и язычники нас там не достанут. – Для Алисы говорить было таким же естественным делом, как дышать, и она трещала без умолку.

Слушая оживленную бесхитростную болтовню служанки, Санча прониклась к ней если не доверием, то некоторым расположением. Время от времени Санча вставляла слово или осторожно спрашивала о чем-нибудь.

Вдохновленная пробудившимся интересом госпожи, Алиса не жалела сил, чтобы отвлечь ее от печальных мыслей. Она рассказала о своей жизни в Суррее, о том, как отправилась в Виндзор, чтобы честным трудом заработать на хлеб насущный, и о том, как Хью Кенби избавил ее от жизни, полной лишений, и возродил в ней надежду на будущее. В своем рассказе она следовала не столько истине, сколько собственному воображению. Так, Алиса умолчала о том, что для того, чтобы выжить, ей приходилось спаивать мужчин, а потом обчищать их карманы. Но ее благодарность молодому лорду была глубокой и искренней, и она не жалела добрых слов в его адрес.

Сначала Санча с недоверием и изумлением слушала болтовню розовощекой Алисы, превозносившей до небес Хью Кенби, человека, поступившего с ней так грубо, так бесчестно. Разве не он украл ее приданое, не он завладел ее телом, воспользовавшись ее бессознательным состоянием? Он вор, нет, гораздо хуже вора. Хуже, потому что молод, привлекателен и хладнокровен, и у нее нет оружия против него.

Все, что оставалось Санче, – это молчать и слушать. Даже в своем теперешнем положении она не могла отрицать того, что ее участь всегда была в руках короля: многих молодых леди, обладающих крупным приданым, отдавали его фаворитам в качестве награды за услуги или желая купить их преданность. Она ясно понимала, что Ричард давно отдал бы и ее какому-нибудь своему фавориту, не прояви маленькая Изабелла такой настойчивости и не будь король так уступчив, когда речь заходила о ее желаниях.

Но Ричард больше не был королем. И хотя Санча не могла вспомнить большую часть того, что произошло недавно, ей живо помнился тот день, несколько месяцев тому назад, когда гонец принес известие об аресте короля. Она не забыла толп народа, запрудивших улицы Лондона, выражение боли в глазах маленькой королевы. Лица, сцены, обрывки разговоров всплывали в ее памяти, сменяя друг друга. Но за мелькавшими обрывками воспоминаний оставалось что-то неуловимое, что ее сознание, казалось, вот-вот восстановит, вырвет из тьмы, что-то необъяснимо тревожившее ее, вызывавшее у нее смутный безотчетный страх.

Алиса продолжала говорить, найдя в лице госпожи благодарную слушательницу. Она рассказала о своей жизни в Виндзоре, о том, как однажды видела короля Ричарда и маленькую королеву-француженку.

– Это случилось в первые дни после того, как я устроилась в Виндзоре. Я работала там на кухне, и вот мы, три девушки, залезли на стену и увидели маленькую королеву, которая гуляла со своими придворными дамами в саду. Как все странно, правда? Я, должно быть, видела вас, миледи, хотя не знаю, почему мне так кажется. Я тогда почти не глядела на лица дам, потому что не могла глаз отвести от их роскошных платьев. Никогда в жизни не видела я ничего подобного: шелк и атлас, расшитые дивными камнями, переливавшимися и сверкавшими на солнце. Как это печально, – задумчиво вздохнула Алиса, – быть такой молодой и уже потерять мужа.

Ее слова поразили Санчу в самое сердце.

– Король Ричард! – воскликнула она, и вновь чувство странной тревоги стиснуло ей грудь.

– Да, миледи, разве вы не знаете? Говорят, он умер от разрыва сердца, когда лишился трона.

Санча больше не проронила ни слова, боясь неосторожной фразой выдать себя. Отвернувшись к окну, она молча горько плакала. Слезы струились по ее щекам, капали на грудь, сдавленные рыдания порою срывались с дрожащих губ. Она плакала по тщеславному и глупому Ричарду, по маленькой одинокой королеве, оплакивала свою участь.

В наступающих сумерках отряд медленно тащился к Оксфорду. Дорога шла по гравийной насыпи посреди болот и к югу от города пересекала реку.

У ворот святого Олдата выстроилась длинная очередь повозок. Наступил вечер, прохладный и сырой. Таможенные чиновники, вооруженные фонарями, расспрашивали купцов о товарах, которые те везли в город на продажу, щупали кладь, заглядывали в повозки и объявляли наконец размер пошлины.

Каждый купец, когда подходила его очередь, неизменно протестовал, оспаривая назначенную цену, и после громкой перебранки чиновники иногда шли на уступки, но чаще нет. Все, похоже, зависело от того, насколько неуступчивым оказывался купец и насколько зычным голосом обладал.

Очередь продвигалась невыносимо медленно. Когда небольшой отряд, предводительствуемый Хью, – всадники, коляска, повозки, – оказался наконец у ворот, чиновник потребовал уплатить купеческую пошлину. Он потребовал полденье с каждой повозки, два денье с коляски и по пять денье за каждый тюк товара, который будет провезен в город.

– Я не купец, – принялся спокойно объяснять Хью. – Это все мои личные вещи: у меня нет намерения продавать их.

Красноносый чиновник был непреклонен.

– Сэр, вы не первый купец, который пытается сойти за путешествующего дворянина. Мы здесь повидали разных негодяев.

– Уверяю вас, сэр, – сказал Хью, едва сдерживая гнев, – я не негодяй и не купец, я – путешественник. – В подтверждение своих слов он вытащил первое из рекомендательных писем. – Вот письмо к сэру Уолтеру Луту, который, полагаю, занимает у вас должность королевского бейлифа [Бейлиф – представитель короля, осуществлявший административную и судебную власть на местах.]. – Именно такой титул употребил его отец, адресуя письмо сэру Уолтеру Луту.

Чиновник секунду размышлял, потом крикнул одному из помощников, чтобы принесли фонарь. Повернувшись к свету, он распечатал письмо и стал внимательно изучать размашистую вязь строк, выведенных черными чернилами. Поскольку чиновник сам состоял на службе у сэра Уолтера, его отношение к Хью мгновенно переменилось. Он рассыпался в извинениях и сказал, что с величайшим удовольствием объяснит, как короче проехать к резиденции бейлифа.

Как оказалось, нужный дом было нетрудно найти. Он стоял среди высоких и роскошных домов, окружавших площадь перед храмом святого Эбба. Тем не менее трехэтажное строение с недавно оштукатуренными стенами сразу бросалось в глаза, отличаясь от соседних зданий колоннами по фасаду. В голубоватых сумерках оно казалось сияюще-белым и напоминало чудовищных размеров торт, который дожидается, пока его скушает на десерт какой-нибудь великан. Войдя во двор, Хью заметил поместительные конюшни и многочисленные хозяйственные постройки позади дома.

В дверях его встретил согбенный высохший слуга, который, неторопливо семеня впереди, проводил Хью и его спутников в полутемную галерею, где горел единственный факел на стене, и оставил одних.

Вскоре слуга возвратился, неся в руке зажженную лампу. За ним шел невысокий толстый лысеющий человек в модного покроя бархатных камзоле и штанах. Хью догадался, что это сам сэр Уолтер Лут, и обратился к нему с подобающим почтением.

– Добрый вечер, сэр. Да пошлет вам Бог здоровья! Я – Хью Кенби и направляюсь в свое поместье. Отец просил передать вам наилучшие пожелания. Остальное вы найдете в этом послании. – С этими словами Хью протянул сэру Уолтеру письмо.

– Добрый, поистине добрый вечер, мессир, – приветливо сказал сэр Уолтер, подходя и обнимая Хью, как давно не виденного родственника. – Добро пожаловать! Добро пожаловать! Боже правый! Я должен был бы с первого взгляда узнать сына Уильяма. Ты точная копия отца! Как он поживает? – спросил сэр Уолтер, принимая письмо.

Его слова заставили Хью улыбнуться. Кажется, все на свете замечают его сходство с отцом, кроме него самого.

– У отца все хорошо, – ответил Хью. – Сейчас он находится в Вестминстере, где скоро открывается парламент.

– Ах да, парламент, – протянул сэр Уолтер и заметил: – У нас есть «хороший» парламент и «плохой»… Хотя, полагаю, никто не скажет, в чем между ними разница!

Хью позабавило это замечание, и он сразу почувствовал расположение к этому добродушному человеку, встретившему его так сердечно. Хью подумал, что, должно быть, сэр Уолтер Лут чем-то очень обязан отцу, поскольку тот не колеблясь предложил стол и кров всей его многочисленной свите.

Как только вопрос с размещением более тридцати человек и сорока четырех лошадей был решен, сэр Уолтер позвал свою семью и представил домочадцам Хью и его застенчивую и странно молчаливую молодую жену.

Комната, которую им отвели, была просторной, как все помещения в этом доме, и казалась пустой. Возле огромного камина стоял на коленях слуга и раздувал огонь. Мебели было мало: лишь приземистая, крепкая кровать под пахнущим плесенью балдахином цвета шафрана, высокий сундук, обитый кожей табурет и длинная низкая изящная скамья со множеством кожаных подушек. Напротив нее располагалась открытая арка, ведущая в узкий коридорчик, в конце которого была гардеробная с туалетом, а по сторонам – несколько узких альковов для слуг, напоминающие монашеские кельи, где хватало места только для соломенного тюфяка.

Смыв с себя пыль и усталость долгого пути, Хью, его жена, оруженосец Мартин и Алиса проследовали в столовую, где за длинным столом их уже поджидали хозяин дома, его полная, пышущая здоровьем жена, ее незамужняя старшая сестра и еще несколько родственниц, а также двое младших сыновей сэра Уолтера, подростков двенадцати и четырнадцати лет, которые набросились на еду, как голодные волки.

Пища была простой, но обильной: пудинг, чечевичная каша, ржаной хлеб, сыр, пирожки с яблоками, и все это запивалось элем. Немереное количество вина, выпитого во время свадебного пира прошлой ночью, и как результат – похмелье, не окончательно выветрившееся за долгую дорогу, пробудили в Хью зверский аппетит, и он с удовольствием отдал должное провинциальному хлебосольству.

Санча сидела рядом со своим сильным широкоплечим молодым мужем. Она не слышала шума оживленного застолья, погруженная в мысли о событиях прошлой ночи и о том, что скоро снова останется наедине с Хью. Мысль о предстоящем не только внушала ужас, но и рождала в ее душе чувства, которых она никогда прежде не испытывала и которые не могла выразить словами. Она была в отчаянии и, вяло ковыряя вилкой в тарелке, съела лишь кусочек сыра да надкусила пирожок. Мягкий сыр и слишком сладкий пирожок застряли у нее в горле, заставив закашляться, и, хотя она не выносила вкуса эля, ей пришлось сделать несколько глотков.

Глядя на сэра Уолтера с его необъятным животом, тройным подбородком и круглыми розовыми щеками, трудно было поверить, что перед ними сидел строгий судейский чиновник, но из его рассказа следовало, что он является шерифом Редесдейлского графства.

– Я попал в плен в стычке с отрядом Хэмфри Дугласа, прозванного Черный Дуглас за его черные дела. Если б твой отец не отбил меня, моя голова наверняка украшала бы стены замка этого разбойника.

Сэр Уолтер многое мог поведать о Черном Дугласе, наемнике, известном своей жестокостью.

– Он служит всем, но верен только себе, – заметил сэр Уолтер и продолжал: – Край охвачен непрекращающейся борьбой. Противники совершают постоянные набеги друг на друга, и каждая из сторон, будь то англичане, шотландцы или алчные негодяи, подобные Черному Дугласу, которые не относят себя ни к англичанам, ни к шотландцам, живут по принципу «За одного нашего – трое врагов!».

Отвратительный край, где не имеют понятия ни о законах, ни о милосердии, дикий, с суровым климатом. Что до меня, то я буду счастливейшим из людей, когда смогу уехать отсюда на Юг, – признался сэр Уолтер.

Слуги бесшумно сновали вокруг стола; сэр Уолтер занимал гостей, рассказывая захватывающие истории.

– Собственные наши бароны не менее вероломны, – предупредил он. – Они так же не обременены совестью, как Черный Дуглас. Помяните мое слово, не миновать нам беды. Назревает гражданская война, и твой дорогой родитель, храни его Господь, окажется в самой гуще событий.

– Мой отец? – переспросил Хью, подумав, как мало он, в сущности, знает его.

– Да-да, твой отец. Он ведет опасную игру, обещая старому Нортумберленду одно, а Болинброку – другое. Это все равно что иметь двух любовниц сразу. В конце концов он предаст обоих. Не хотел бы я оказаться на его месте, когда это произойдет.

– Вы уверены, что вражда между Нортумберлендом и королем приведет к кровопролитию? – спросил Хью.

– Наш король Болинброк захватил страну силой. Есть люди, считающие себя более достойными королевского трона, поскольку они более высокого происхождения, нежели он. Не стоит забывать, что бароны, которые предали Ричарда, могут с такой же легкостью предать и Болинброка, если это принесет им выгоду.

Пока сэр Уолтер и Хью обсуждали положение в королевстве, женщины разговаривали о более простых вещах. Санча не принимала участия в общей беседе. Она молча водила вилкой по тарелке и обдумывала способы избежать ухаживаний мужа.

Уловки одна невероятнее другой приходили ей в голову и тут же отвергались, пока она не вспомнила, как в начале ее пребывания при дворе короля Ричарда некая дама придумала, как уклониться от близости с мужем, известным грубияном. Всякий раз, когда он появлялся во дворце, эта дама сказывалась больной, делала вид, что чуть ли не умирает, и требовала, чтобы камеристки неотлучно находились при ней. Но едва муж садился на коня, чтобы покинуть ее, как она тут же выздоравливала. Чем больше Санча думала над таким вариантом поведения, тем больше он ей нравился. Ведь, в конце концов, она и вправду больна.

Она немного успокоилась, придя к определенному решению, и прислушалась к разговору за столом. Ее поразили слова сэра Уолтера:

– Ричард жив, во всяком случае, ходят такие слухи.

До этого момента Санча была слишком занята своими мыслями, чтобы слышать, о чем говорят мужчины. Она ошеломленно уставилась на круглолицего, розовощекого хозяина дома. Ричард жив! Она молила Бога, чтобы это было так.

– Он мертв, и вы это хорошо знаете, – возразил Хью.

Мартин, бойко подбиравший кусочком хлеба остатки каши с тарелки, кивнул, соглашаясь с ним.

Сэр Уолтер лишь пожал плечами.

– Тем не менее есть люди, которые клянутся, что видели его. Согласен, что это скорее похоже на выдумки, порожденные вином и элем. Хотя нечто подобное я слышал и от более рассудительных людей. Они рассказывают, что Ричард бежал из своей тюрьмы и Болинброк в отчаянии послал оруженосца за неким монахом, который походил на Ричарда. Монаха умертвили, и это его тело возили по деревням.

– В Чипсайде я своими глазами видел тело Ричарда, лежащее в повозке, – сказал Хью, отпив из кубка.

– И что ты подумал? – поинтересовался сэр Уолтер.

– Что это был он.

– Ты видел его, нашего короля Ричарда, когда он был жив?

– Только однажды, – признался Хью, – на турнире, несколько лет назад.

– А тогда, в Чипсайде, ты видел тело вблизи? – настойчиво расспрашивал сэр Уолтер.

– Нет, площадь была забита народом. Но другие видели, и все убеждены, что это был он.

– Так уж и все? – усомнился сэр Уолтер. – Говорят, у Ричарда была родинка на щеке, а у трупа ее не было. – Неожиданно он засмеялся, и добродушное настроение вновь вернулось к нему. – Вынужден согласиться с тобой, вряд ли он жив. Думаю, даже у Болинброка не хватило бы духу подумывать о женитьбе сына на маленькой королеве– француженке, будь Ричард еще жив.

Санчу охватил ужас. Как только Болинброк посмел! Убийца! Все они – убийцы! Санча судорожно хватала ртом воздух. Хью обернулся к ней.

– Мне что-то нехорошо, – выдавила Санча.

Он взглянул, как ей показалось, удивленно и объявил сидящим за столом:

– Долгое путешествие утомило мою жену. – Он бросил на нее внимательный взгляд, словно пытаясь проникнуть в ее мысли. – Она просит извинить ее и разрешить удалиться.

Все взгляды устремились на Санчу, на мгновение потерявшую дар речи. Потом, бормоча извинения, она позволила Алисе, которая поддерживала ее за талию, вывести себя из столовой и проводить в спальню.

В коридоре, соединявшем зал с кухней, Алиса поймала за шиворот мальчишку-слугу и велела принести лампу. Он исчез в кухне, и тут Алиса вспомнила, что ей нужно вино, чтобы развести лекарство для госпожи.

Она окликнула проходившую мимо служанку и попросила принести чашку вина. Девушка бросилась выполнять просьбу. Минуты не прошло, как она примчалась обратно и протянула вино Алисе, которая, вместе с Санчей и насупленным слугой, ждала у нижней ступеньки лестницы.

Слуга тут же повернулся и неторопливо повел женщин по деревянной лестнице наверх, потом по другой – вниз и дальше через темные залы. Без провожатого они никогда бы не добрались до спальни. Когда они оказались в комнате, отведенной Хью и Санче, медлительный слуга зажег свечи и раздул огонь в камине, так что пламя загудело с новой силой. Затем, так и не произнеся ни слова, он удалился, унося с собой лампу.

Алиса помогла госпоже избавиться от платья и надеть ночную рубашку, потом отыскала в багаже украшенный драгоценными камнями ларчик и смешала госпоже лекарство.

Алиса старалась приготовить эликсир в точности, как учил ее лекарь: зачерпнула серебряной чайной ложечкой странно пахнущий порошок темно-красного цвета, пальцем выровняла его, отсыпав лишнее, и медленно смешала с вином. Занимаясь этим, она не заметила, что госпожа молится, стоя на коленях возле кровати, и ее прекрасные черные волосы, чья чернота казалась еще глубже от соседства с бледностью щек, рассыпались по плечам. Весь день она почти ничего не ела, и Алиса опасалась за ее здоровье.

Она подождала, пока Санча ляжет в постель, и протянула оловянную чашку с приготовленным питьем.

– Примите лекарство, госпожа… это вам поможет.

– Нет, – ответила Санча и, словно упрямый ребенок, отвернулась, отказываясь пить отвратительное снадобье. Она боялась приторного эликсира не меньше, чем ласк мужа. Всякий раз, как она пила его, с ней творилось что-то неладное. – Я больна, – простонала она, надеясь растрогать добросердечную Алису.

– Но, миледи, врач сказал, что нельзя пропускать ни дня. – Алиса и так и сяк уговаривала ее – все напрасно. Она не могла заставить свою госпожу поднести чашку ко рту и выпить микстуру.

– Нет, – отвечала Санча, упрямо мотая головой. – Меня обязательно опять стошнит. Потрогай мой лоб, – она уже плакала навзрыд, – у меня жар!

– Что вы, миледи, – успокаивала ее Алиса, тронув рукой лоб Санчи, – никакого жара у вас нет, лоб такой же холодный, как у меня.

– Нет, нет, нет, – лихорадочно твердила Санча. – Я вся горю! – Поняв, что служанку не убедить, сделала вид, что задыхается. – Ох! – застонала она, одной рукой схватившись за грудь, а другой цепляясь за Алису. – Ох! Эта боль меня убьет!

Голубые глаза Алисы испуганно округлились.

– Миледи, что с вами? Ой… миледи! Я позову господина!

– Не надо! – воскликнула Санча, судорожно сжимая ее крепкую руку. – Не оставляй меня одну. Боль начинает проходить. Теперь уже можно терпеть. Нет, не уходи! Ты должна сегодня ночью остаться со мной!

Когда через час Хью вошел в спальню, он увидел свою жену, накрывшуюся с головой одеялом, и Алису, которая, клюя носом, сидела на табурете возле постели. Заслышав скрип двери, Алиса вскочила на ноги, часто моргая.

– Милорд, госпожа больна. Она отказалась пить лекарство. Я боялась оставить ее одну. Не знаю, что и делать.

– Почему ты не позвала меня сразу? – строго спросил Хью. – Надо быть посообразительней. – Он снял темный шерстяной камзол, который надевал к ужину. – Где лекарство для леди?

– Вот оно, – показала Алиса на сундук.

В дверях бесшумно возник Мартин. Он поглядел мимо Алисы на господина, словно испрашивая позволения, и прошел через комнату в арку, к закуткам для прислуги.

Хью приблизился к кровати и склонился над женой. Осторожно потянул одеяло, открыв ее голову и плечи. Он уловил дразнящий аромат розовой воды и женского тела, и желание вновь обдало его горячей волной.

Санча лежала, не шевелясь и крепко зажмурив глаза, всем сердцем желая, чтобы он ушел, и зная, что не уйдет.

– Она жаловалась на жар, сэр, – доложила Алиса.

Хью пристально взглянул на Санчу.

– Тебе нездоровится? – спросил он.

Она не ответила. Хью положил большую прохладную ладонь ей на лоб.

– Ты должна выпить лекарство.

– Нет, – тихо произнесла Санча жалобным голосом. – Меня от него тошнит.

Какое-то мгновение Хью стоял, не произнося ни слова, глядя на прекрасное лицо и нахмуренные брови. Ему казалось, что она не очень-то похожа на больную, скорее уж на капризного ребенка. Он подумал, что, если не положить конец подобному поведению, пока оно не вошло у нее в привычку, жизнь его превратится в кошмар.

– Алиса, иди к себе, – сказал он мягко.

Санча тут же забыла о своей мнимой болезни, встрепенулась и села в постели, боясь, что останется с ним наедине.

– Алиса, не уходи! Я хочу, чтобы она осталась со мной! Алиса!

Алиса не знала, что ей делать. Чувство жалости к госпоже боролось в ее душе с боязнью ослушаться господина, и эта борьба отражалась на ее округлом лице. Поймав многозначительный взгляд Хью, она поспешно вышла из комнаты.

Санча смотрела ей вслед, потом в отчаянии бросилась на подушки.

– Почему ты не хочешь пить лекарство? – спросил Хью, ласково отводя волосы с ее лица.

Санча отдернула голову, не желая, чтобы он прикасался к ней, и еще глубже зарылась в подушки.

– Потому что это яд! – выкрикнула она со слезами в голосе.

Хью негромко вздохнул и присел на краешек кровати, думая, что, быть может, лекарь прав. Его красавица жена потеряла рассудок, и это безнадежно: она никогда не выздоровеет.

– Почему ты считаешь, что кто-то хочет отравить тебя? – спокойно спросил он. – Меня уверяли, что эликсир может помочь тебе выздороветь. И, уж конечно, он не причинит тебе вреда.

– Не стану я его пить! Не стану! Ни за что! – вскричала она и, не в силах больше сдерживаться, зарыдала во весь голос.

Хью выпрямился. Он сидел, сложив руки на коленях, растерянный, не зная, как успокоить одинокую молодую изгнанницу, оставшуюся без родины, без близких, которая горько плакала подле него. Казалось, его прикосновение, само его присутствие причиняют ей страдание. Наконец он сдался.

– Мы чужие друг другу, не так ли? Ты хотя бы знаешь, как меня зовут? – Он не думал, что она услышит его, но заметил, что Санча вдруг перестала плакать.

Санча зашевелилась под одеялом и оторвала голову от подушек, пораженная тем, что действительно не может вспомнить его имени. Она шмыгнула носом и помотала головой, тщетно напрягая память. Ведь кто-то, может быть, Алиса, говорил ей, как его зовут. Но ничего вспомнить не удавалось: ни имени, ни того, кто ей его сказал. В голове у нее царил полный сумбур. Ей хотелось сейчас одного: вернуться к прежней жизни, к Мари и Алине, к Мадам.

– Начнем с имени. Это будет уже кое-что. Я – Хью Кенби, третий сын… Нет, – резко перебил он себя, не желая приукрашивать правду. – Я запоздало признанный внебрачный сын лорда Уильяма Кенби. – Он наблюдал за ней, пытаясь по выражению лица понять ее реакцию. – Меньше всего я хочу причинить тебе страдания. Я поклялся королеве заботиться о тебе и сдержу клятву. Каким бы ни было мое происхождение, мое слово – это слово рыцаря. – Хью опять помолчал, внимательно глядя на нее. – Раз эликсир может вернуть тебе здоровье, значит, ты должна его принимать. Почему же ты упрямишься?

Санча осмелилась взглянуть на него, почти желая верить искренним серым глазам, доброму голосу.

По ее молчанию Хью понял, что одержал победу: она больше не спорила, не сопротивлялась. Он медленно встал, взял чашку с сундука и после секундного раздумья обернулся к ней.

– Если я выпью эликсир, – предложил Хью, – поверишь ли ты, что это не яд?

 

11

Санча посмотрела на него покрасневшими от слез глазами, но ничего не ответила. Хью вернулся к кровати и сел, как прежде, на краешек, касаясь бедром ее ноги под одеялом.

– Видишь, я пью, – и, глядя ей в глаза, он поднес чашку ко рту. Тошнотворно-приторная жидкость потекла в горло, желудок свел спазм. Каким-то чудом ему удалось не скривиться от отвращения. – Ну вот, никакой это не яд.

Она смотрела на него огромными печальными глазами.

– Теперь ты, – сказал он, протягивая ей чашку.

Санча осторожно привстала в постели, отодвинулась от него как можно дальше. Но когда он попытался сунуть чашку ей в руку, отказалась взять ее.

– Нет, – едва слышно сказала она. – Вы воспользуетесь… – Целомудренность не позволила ей договорить: настолько ужасны показались ей слова, сама непроизнесенная мысль.

– Ты боишься, что я поцелую тебя? – удрученно спросил он, беря ее за руку и вкладывая чашку.

Санча потупилась, она вся горела от стыда. Хью улыбнулся, а у нее дрожали губы, и она никак не могла унять их дрожь. Внезапно ее охватила ярость, ей захотелось закричать на него, высказать в лицо, что она думает о нем, чтобы все в доме слышали, но та же ярость не дала ей этого сделать, и Санча лишь пробормотала:

– Ты унизил меня…

– Я? – Он улыбнулся еще шире. – Да я скорее руку бы себе отрезал. – Хью рассмеялся. – По правде говоря, так чуть было и не случилось. По крайней мере, палец я себе почти отхватил. – Подняв руку, он показал глубокую рану в основании мизинца. – Никак не думал, что церемониальный кинжал будет острым, как сарацинский ятаган, – объяснил он. – Темно было, и в первый момент я подумал, что напрочь его отрезал. – Его серые глаза искрились от смеха, когда Хью предположил: – Если в таких случаях принимают во внимание количество крови, уверен, служанки Суинфорда объявили тебя невиннейшей из девственниц всего христианского мира.

Санча глядела на его красивое улыбающееся лицо, не понимая, что он имеет в виду. Когда наконец до нее дошел смысл его признания, она только и могла, что произнести, заикаясь:

– Твоя кровь? Но почему? Зачем?

– Я был пьян, как никогда, а ты спала как убитая. Было бы жалко потратить слишком много усилий на то, о чем потом ни ты, ни я и не вспомнили бы. Кроме того, – продолжал Хью, – мне больше нравится думать о любви как о даре, а не о чем-то, что делают по принуждению или по необходимости, вроде умывания по утрам или еды на скорую руку. – Он снова улыбнулся и сказал повелительно – Ну, пей свой эликсир.

Побежденная его доводами, бархатным голосом, искренним взглядом серых глаз, Санча послушно выпила отвратительную жидкость, вернула ему чашку и улеглась. Она смежила веки, но перед глазами живо стояло его открытое лицо, глубокая кровавая отметина на пальце. Неужели он пошел на это из-за нелепых предрассудков, чтобы избежать ненужных толков? Ей очень хотелось верить ему. Она была как натянутая струна, готовая порваться; лежала и слушала, как он ходит по спальне. Потом почувствовала, как кровать подалась под его тяжестью. Санча не собиралась так скоро засыпать, но, как во все последние дни, эликсир одержал победу над ее возбужденными нервами.

Улегшись рядом с ней, Хью почти тотчас же провалился в сон, но вскоре открыл глаза; сердце его взволнованно билось от сладостных картин, пригрезившихся во время недолгого забытья.

Он сел в постели, сожалея, что сон был так краток, и тут темная комната вдруг закружилась у него перед глазами. Он хотел потереть их, но не смог поднять руку.

– О Господи! – пробормотал Хью.

У него было такое ощущение, что голова живет отдельно от тела, словно он выпил бочку сладкой медовой браги. А может, и чего покрепче, потому что, когда он попытался остановить взгляд на еще мерцавшем камине, он увидел не один камин, а три. Он тяжело повалился навзничь и сомкнул веки в надежде, что окружающее перестанет плыть и дрожать перед глазами, и пытаясь понять, чем вызвано такое его состояние.

Он выпил за столом всего одну кружку эля; приписать это вчерашнему возлиянию тоже было нельзя. И тут Хью вспомнил вкус тошнотворно-сладкой микстуры. Она называла ее отравой. Может, так оно и есть? Он вдруг покрылся холодным потом, рот наполнился слюной, желудок свела судорога. Хью поднялся и, пошатываясь, побрел по коридору, тонувшему в непроглядной темени, в уборную, расположенную рядом с гардеробной; там его долго рвало, пока не заболело все внутри.

На шум вышел из своего закутка Мартин и сонно спросил:

– Это вы, сэр? – Ему пришлось повторить вопрос дважды, прежде чем Хью ответил.

Затем выглянула Алиса. Она ничего не могла разобрать в темноте, кроме смутных фигур, слышала непонятные звуки и мужские голоса.

– Что-то с госпожой, ей стало хуже? – спросила она громким шепотом.

– Иди к себе, – послышался в ответ чей-то голос. Ей показалось, что это был Мартин. Она слышала, как еще полчаса они ходили и переговаривались, потом все опять затихло.

Утром, придя будить госпожу, Алиса увидела, что Хью уже на ногах и одет, а леди еще спит тяжелым сном. Хью стоял возле камина с тяжелой железной кочергой в руках и помешивал головешки, которые еще тлели. Она собралась было приготовить госпоже эликсир, но увидела, что ларчик с инкрустациями стоит открытый на сундуке. Резная коробочка из кости, в которой хранился темно-красный кристаллический порошок, исчезла.

Внезапная вспышка зеленоватого пламени озарила спальню. Алиса испуганно обернулась и посмотрела на камин. По комнате поплыл какой-то странный запах.

– Твоя госпожа выздоровела, – проговорил Хью, швыряя пустую коробочку в огонь. – Эликсир ей больше не понадобится.

Изумленная Алиса безмолвно смотрела на Хью, потом послушно кивнула. Когда он вышел, она разбудила Санчу и шепотом поведала о том, как господин сжег порошок в камине. Санча ничего не соображала спросонья и никак не могла взять в толк, о чем ей взволнованно твердит Алиса. Только позже, когда Алиса рассказала о ночной суматохе, она поняла, что случилось, и испытала чувство некоторого удовлетворения.

Дом еще был погружен во тьму, когда Санча с Алисой, готовые в дорогу, спустились по лестнице, освещая себе дорогу единственной свечой. В галерее, ведущей из прихожей, им попалось несколько слуг, двигавшихся словно лунатики. Огоньки свечей на стенах коридора трепетали в струе холодного воздуха, проникавшего через раскрытую дверь, в которую виден был двор и небо, где среди облаков еще мерцали звезды.

Сэр Уолтер вышел из своих покоев с таким же затуманенным, как у слуг, взором, чтобы проводить отъезжающих традиционным напутствием:

– Да хранят вас в пути Бог и все его святые.

Он и Хью стояли, разговаривая, в темном мощенном булыжником дворе, ожидая, когда запрягут лошадей.

Из предрассветной мглы возник мальчишка-слуга с фонарем в руке и повел Санчу и Алису вдоль выстроившихся повозок к коляске. Вокруг раздавались громкие голоса людей, звон упряжи и доспехов, ржание и стук копыт невидимых в темноте лошадей.

Наконец под скрип колес и лай собак повозки, сопровождаемые всадниками, выехали со двора. За стенами Оксфорда им открылся широкий горизонт с бледно-розовой полоской рассвета на востоке. Они все дальше продвигались на север. Наступил чудесный весенний день; солнце сверкало в лужах, теплое дыхание мая обвевало их ароматом луговых трав и цветов.

Хью ехал во главе каравана. Желудок у него еще побаливал, и к этому неприятному ощущению примешивалось запоздалое беспокойство и сомнение: прав ли он был, уничтожив порошок. Он опасался возможных последствий: не приведет ли отсутствие лекарства к обострению болезни юной жены или даже к ее смерти. Лекарь предупредил его как раз о возможности такого исхода. Но, как прекрасно знал Хью, лекари не всегда достаточно умны и даже честны. И конечно, приводил он себе в оправдание главный аргумент: если один-единственный глоток эликсира так подействовал на него, то какое же разрушительное воздействие на нежный организм девушки оказывал ежедневный его прием в куда больших количествах! Нет, он сделал то, что следовало сделать. По крайней мере, надо надеяться на это, поскольку уже все равно ничего нельзя исправить. Время от времени Хью придерживал коня, давая коляске догнать его, и испытующе поглядывал на жену, видневшуюся в окошке.

Санча была слишком занята своими мыслями, чтобы замечать необычайную внимательность супруга к ее персоне. Покачиваясь на мягком сиденье, она глядела в окошко на проплывающие мимо пейзажи, бесконечно разнообразные и постоянно меняющиеся. Места были красивые, и, любуясь ими, она вспоминала родной Жьен, дом, где прошло ее детство, свою няню Виолетту. Печально, но воспоминания о родителях не были окрашены такой же любовью. Они редко бывали дома, предпочитая проводить время в королевском дворце в Париже. Однако их непродолжительные наезды всегда доставляли ей огромную радость. Иногда они привозили с собой нового младенца, брата или сестричку, но лишь затем, чтобы оставить его в Жьене на попечении нянек. Конечно, всегда было много подарков и сластей, смеха и объятий. А кроме того – сплетни и захватывающие истории о жизни королевского двора, которые рассказывали слуги родителей.

Ей особенно запомнилась скандальная история, связанная с дочерью знатного барона, его единственной наследницей, которую похитил дерзкий рыцарь. После того как соискателю ее руки, красивому молодому рыцарю было отказано ввиду его недостаточно высокого происхождения, отважный юноша увез возлюбленную в Британию, страну варваров, как говорили все придворные.

Тогда мысль о бегстве прекрасной девушки и столь же прекрасного и отважного рыцаря долго волновала воображение Санчи. Действительно, ей казалось, что эта романтическая история была похожа на те, о которых поют трубадуры. «Как странно, – подумала Санча, – вспоминать об этом теперь», – и задалась вопросом: а не чувствовала ли та бедная девушка себя столь же беспомощной и несчастной, как она?

Санча не могла не признать, что ее похититель хорош собой, у него стройная фигура, ясные серые глаза и обаятельная улыбка. Может, он вовсе не такое похотливое чудовище, каким представлялся ей сначала. Но нет сомнения, что он принадлежал к тем вероломным рыцарям, которые предали короля Ричарда и помогли узурпатору Генри Болинброку. Она и ее приданое были наградой ему, платой за верную службу. Этого она никогда не сможет ни простить, ни забыть.

Все усилия Алисы скрасить своей госпоже долгую утомительную дорогу были напрасны. Она рассказывала смешные истории, которые когда-то слышала, иногда обращала ее внимание на какой-нибудь особенно красивый вид, открывавшийся за окошком. Но, как она ни старалась, самое большее, чего удавалось добиться, это вежливый, но скупой ответ госпожи.

Они углублялись все дальше на север; дни шли своей чередой, похожие один на другой. К вечеру путники пользовались радушием очередного знакомца лорда Уильяма Кенби, становясь в известном смысле нежданными и нежеланными гостями то купца, то дворянина, то аббата.

Между Хью и Санчей установилось хрупкое перемирие. Более не подвергаемая отупляющему действию эликсира, она превратилась в уверенную в себе гордую леди, без улыбки отвечающую на восхищенный взгляд его серых глаз. Истерик с ней больше не случалось. Санча отвечала, когда с ней заговаривали, и в общем вела себя как подобает замужней женщине. Они спали в одной кровати, избегая даже мимолетного прикосновения друг к другу, и не подозревающие об этом хозяева домов, где они останавливались на ночлег, неизменно считали их прекрасной парой.

Что до Хью, то ему приходилось нелегко. Санча заставляла его думать, что он для нее как бы не существует. Даже когда она задерживала на нем взгляд, ему казалось, что для нее он значит не более, чем трава под ногами. Для Хью это было что-то новое. Он привык к легким победам над девушками, прислуживавшими в тавернах; но с какой легкостью давались ему эти победы, с такой же быстротой он о них забывал. Однако Доминик де Северье, любимая фрейлина маленькой королевы, оставалась недоступной, недостижимой. Днем он грезил о ней, ночами видел во сне.

Однажды вечером, когда они сидели за столом у богатого наместника Ноттингемского графства, Санча обмолвилась, что ей очень тяжело весь день проводить в тесной коляске.

– Ты предпочитаешь ехать верхом? – спросил Хью, обрадовавшись возможности видеть ее рядом с собой.

Наутро Санче вывели каурую кобылку с глазами как у лани, с пышной гривой и хвостом – подарок самого наместника.

– Я назову ее Анжела, – вся сияя, объявила Санча.

Первый раз Хью увидел ее улыбающейся и пожалел, что эта чудесная открытая улыбка предназначалась не ему. Как хороша была его юная жена, восседающая на стройной лошади, гибкая, как молодая ива! Хью то и дело оглядывался, не в силах оторвать от нее глаз.

Было в ней нечто такое, отчего он терял голову, отчего неистово начинало биться его сердце, отчего душа его трепетала и теряла покой. Он постоянно боролся с собой. В какой-то момент Хью твердо решал предъявить свои супружеские права на нее, но тут же понимал, что его мужская гордость не допустит этого.

Лига за лигой продвигались на север Хью и его новые домочадцы. Утомительное путешествие начинало угнетающе действовать на всех. Особенно трудно приходилось Хью, который только теперь понял, какая ответственность легла на его плечи.

Как солдат, он привык к относительным неудобствам кочевой жизни. Прежде он участвовал в походах быстрых военных отрядов, которые в день легко могли преодолеть расстояние в пятьдесят лиг. Но сейчас, с этими медлительными повозками и коляской, можно было рассчитывать в лучшем случае на какие-нибудь двадцать. Каждый раз, когда на небе появлялась туча, Хью с беспокойством ждал дождя, который на время превращал разъезженную дорогу чуть ли не в болото. Другой его заботой были шаткие мосты, преодолеть которые можно было лишь с молитвой и чрезвычайными предосторожностями, пуская повозки по одной, пока остальные дожидались своей очереди на берегу.

Один такой мост попался им перед Роуклифом: расшатанное сооружение с гнилым настилом, прогибавшимся под тяжестью одной лишь лошади. Даже каменные опоры, поддерживающие мост, не внушали доверия, поскольку были подмыты весенними половодьями. Стоило ступить на мост, как возникало ощущение, что он обвалится сию же минуту. Хью с Мартином и Румолдом прошли по мосту, проверяя прочность досок и внимательно оглядев давно не ремонтировавшиеся опоры. Не удовлетворенный осмотром, Хью перешел на другую сторону реки и спустился к воде, заросшей у берега камышом, чтобы проверить две особенно сомнительные опоры. Мартин и Румолд последовали за ним.

Многочисленная свита осталась на том берегу; люди слезли с лошадей, выбрались из повозок и собирались группами, оживленно переговариваясь и с тревожным любопытством поглядывая на Хью и его помощников. Санча с Алисой тоже спешились и, привязав лошадей, подошли к краю обрывистого берега и глянули вниз на стремительно катившуюся темную воду. От высоты у них захватило дух; отсюда мост выглядел ветхим и ненадежным.

– Святая Мария, не заставляй нас перебираться на ту сторону! – шептала Алиса, припоминая, как в то время, когда они приближались к мосту, над дорогой кружили вороны. – Вороны – это не к добру, совсем не к добру…

Стоявшая рядом Санча внезапно судорожно вздохнула, поднесла затянутую в перчатку руку ко рту, резко повернулась и пошла назад к лошади.

Встревоженная Алиса поспешила за ней.

– Госпожа, вам худо? Что с вами?

Несколько мгновений Санча не могла говорить и лишь слабо махнула рукой, успокаивая Алису. Наконец ей удалось, хоть и с трудом, произнести сдавленным голосом, скрывая лицо от Алисы:

– Ничего страшного, Алиса. – Она прижалась лбом к шелковистой шее лошади, что-то тихо шепча ей и стараясь не смотреть в вопрошающие глаза служанки. – Я чувствую себя хорошо, – уверяла она Алису, желая поверить в свои слова. Она не осмеливалась да и не смогла бы объяснить то жуткое ощущение, которое внезапно охватило ее: ощущение невесомости в момент падения и видение мутной воды, стремглав несущейся навстречу, чтобы поглотить ее. Она повернулась к Алисе и с вымученной улыбкой сказала: – Просто я устала, ничего больше. – Санча снова храбро улыбнулась, хотя вся трепетала от мысли, что действительно могла сойти с ума, как предупреждал врач.

Хью, Мартин и Румолд выбрались из густых зарослей зеленого тростника и вскарабкались на берег. Хью снова ступил на настил, постоял, снова внимательно оглядывая мост. Он никак не мог решить, переправляться им здесь или же сделать крюк в семнадцать лиг до моста у Беала. Вся троица жарко обсуждала, какой вариант лучше, когда неожиданно у моста появился купец, такой же грузный, как мерин, на котором он восседал. За купцом следовали две вьючные лошади, нагруженные огромными тюками. Купец остановился и поздоровался.

– Вижу, мост нашего доброго аббата вызывает у вас сильные сомнения, – сказал купец. Пот градом катился по его лицу, напоминавшему ком сала, таявшего под жаркими лучами солнца. – В этом нет ничего особенного. Я и сам взываю о помощи к Богу и его святой матери всякий раз, когда моя нога ступает на эти шаткие доски.

– Аббат отвечает за этот мост? – недоверчиво спросил Хью.

– Ну да, сэр. Аббат из монастыря святого Михаила.

– Почему же тогда мост в таком ужасном состоянии?

– Почему? – кашлянув, переспросил купец. – Право, не могу вам сказать. Много лет аббат взимает с нас деньги на его починку. Я сам купил столько индульгенций, что хватит попасть в рай не одну дюжину раз. Но, как видите сами, мост не стал от этого лучше. – И, добродушно рассмеявшись, добавил: – Как, смею сказать, не стал и я. Ну ладно, господа, прощайте, и да благословит вас Бог!

С этими словами толстяк дернул поводья и мелкой трусцой проехал по мосту. Мост трясся; скрипели и стонали стропила, раскачивались доски настила. Оказавшись на другом берегу, купец помахал им рукой и поехал дальше, лавируя между изумленно глядевшими на него людьми и беспорядочно стоявшими повозками.

Хью и Мартин с Румолдом, наблюдавшие с берега за купцом, обменялись улыбками и уже более уверенно ступили на мост.

На середине моста Румолд остановился и сплюнул в воду.

– Когда-то у меня был такой же вот наставник, – заметил он.

Мартин обошел подгнившую доску.

– Такой же толстый?

– Нет, – обронил Румолд, вытирая губы тыльной стороной ладони, – такой же дурень.

– Зато он уже на другой стороне, а мы пока еще нет, – хмыкнул Хью.

Почти поверив, что мост выдержит их, Хью пешком перевел жену и ее служанку, затем пустил всадников по двое и повозки – по одной. Переправа, хоть и потрепала всем нервы, обошлась без неприятностей.

Когда день начал клониться к вечеру, Хью устроил небольшой привал, чтобы дать отдых лошадям и наскоро перекусить, поскольку к ночи намеревался добраться до замка Балби. Люди расположились под деревьями небольшими группками, постелили скатерти, достали хлеб и мехи с вином.

Алиса пошла за едой. Санча осталась одна под деревьями и нежным голосом разговаривала со своей золотистой лошадкой. Она с детства любила животных, маленьких и больших. Ей нравилось гладить их и ласкать, разговаривать с ними, частенько она даже целовала своих любимцев. Как раз такую сценку и увидел Хью, когда, привязав коня, подошел к Санче.

– Меня ты так сладко не целуешь, – поддразнил он ее.

Санча резко обернулась, напуганная его неожиданным появлением, и покраснела.

– Ты не такой очаровательный, как она.

– Придется, наверное, отрастить длинные уши и хвост.

Она рассмеялась.

– Тогда ты будешь похож на осла.

– По крайней мере, рассмешу тебя, – усмехнулся Хью. – Пойдем, – он протянул ей руку, – посиди со мной под деревом. – Он выжидательно смотрел на нее; через плечо у него висел мех с вином.

У Санчи не было желания оставаться с ним наедине.

– Зачем? – спросила она.

– Затем, что я прошу тебя.

– Где Алиса? – Она оглянулась, ища глазами служанку.

– Я продал ее пастуху, – ответил Хью насмешливо.

Санча нахмурилась. Возмущенно взглянула на его красивое улыбающееся лицо и, отвернувшись, принялась гладить лошадь.

Хью прошел немного вперед.

– Алиса болтает с Мартином, – сообщил он жене. – Пробует на нем свои чары. Она знает толк в мужчинах.

Хью нашел подходящее место в тени большой рябины. Под густой кроной росла высокая трава. Хью потоптался, приминая ее.

– Иди садись, пока трава не успела подняться, – позвал он Санчу, положил на землю мех и снял пояс с висящим на нем мечом, чтобы чувствовать себя свободней.

Санча с неохотой оставила лошадь.

– Алиса умней, чем ты думаешь, – сказала она, садясь и расправляя юбки. – Ты, наверное, считаешь, что женщина только и думает что о мужчинах?

– Хорошее начало. – Хью улыбнулся, усаживаясь на землю рядом с ней. Подняв мех, он предложил ей пить первой.

– Слишком плохо ты знаешь женщин. – Санча нахмурилась. Она было хотела отказаться от вина, но день был жаркий, и ее мучила жажда.

– Ты должна мне рассказать… – Он откинулся назад, прислонившись спиной к стволу рябины, и пристально глядел на нее.

Она пила, ловя ртом тоненькую струйку вина из меха.

– Рассказать тебе? – переспросила Санча, оторвавшись наконец от вина и вытирая губы. – Рассказать что?

– Какие мужчины тебе нравятся – высокие, маленькие? А может, с холодным сердцем?

Краска залила щеки Санчи.

– Мне не нужны мужчины. Если бы меня спросили, чего я желаю больше всего, я бы ответила: той жизни, какая была у меня прежде.

– При дворе короля Ричарда? Как будто ничего не изменилось? Но ты знаешь, что время нельзя повернуть вспять. Все течет, все меняется. И ты, и я. Вот мы сидим с тобой, а мгновения уходят безвозвратно. Что было бы с тобой, когда в один прекрасный день твоя маленькая королева, повзрослев, разделила бы ложе с Ричардом?

– Этого никогда бы не произошло, – сказала Санча с раздражением. – Ричард любил Мадам чистой любовью, без всяких грязных мыслей.

– Тем хуже было бы для тебя, мой невинный агнец. Известно ли тебе, что есть на свете мужчины, которые предпочитают ласки других мужчин? Представь себе только на миг, что тебя отдали бы одному из фаворитов Ричарда. Что бы это был за мужчина?

Ее черные глаза возмущенно сверкнули.

– Нет! Мы были вольны выбирать. Меня никогда бы не заставили выйти замуж против желания! Мадам обещала мне это!

– Ну конечно… и отдала тебя мне. Вот чего стоят ее обещания.

– У нее не было выбора! – горячо заступилась за свою королеву Санча. – И все из-за этого узурпатора, этого преступника Генри Болинброка! Он заставил ее сделать это! – Она взглянула на него и увидела, что улыбка постепенно сползает с его лица.

– Никогда больше не говори так.

– Почему? Ведь это правда!

– Все равно, больше так не говори.

Все еще возмущенная его словами о Ричарде, она воскликнула:

– Ричард не был таким, как ты говоришь!

– Может, и не был, не знаю… Я повторяю лишь то, о чем все говорят. – Хью оглянулся: – А вот и Алиса.

Присутствие Алисы успокоило Санчу, но не вернуло хорошего настроения. Она отказалась от сыра и только отщипнула немного хлеба. Неприятный разговор с мужем отбил у нее всякий аппетит.

На закате они уже были гостями пожилого кастеляна замка Балби. К большому удовольствию Санчи, его жена оказалась француженкой, дочерью небогатого дворянина из Бургундии. Это очень обрадовало Санчу: она могла поговорить на родном языке, хотя потом еще больше затосковала по родине.

Совсем еще юная хозяйка замка, выданная за человека на тридцать лет старше ее, открыто завидовала Санче.

– Боже мой! – восклицала она. – Ваш супруг так красив и молод. Чего бы я только не отдала за такого возлюбленного!

Санча лишь улыбалась, но думала по-другому. Она считала Хью Кенби наихудшим типом предателя. Несмотря на всю его доброту к ней, он предал Ричарда и ее любимую маленькую королеву.

Она не могла простить его, и, по мере того как продолжалось их путешествие, Санча, вместо того чтобы – как можно было бы ожидать – увлечься своим красивым заботливым мужем, все больше внимания уделяла любимице, прелестной лошади золотистой масти. Она утаивала сладости со стола хозяев, гостями которых они становились, и угощала ее, желая побаловать любимицу. И лошадка, словно чувствуя, как нужна своей хозяйке, была послушной, как ягненок. У нее не было недостатков, кроме одного.

Оставив позади деревушку с названием Диптон, они ехали под палящим майским солнцем среди тучных полей и лугов мимо пасущихся стад, мимо пахарей, шедших за плугом, выворачивая пласты жирной земли, черневшие в сочной зелени трав и разноцветье диких цветов, колышущихся под горячим ветерком. Узкая разъезженная дорога шла вдоль извилистой речушки, притока Тайна, повторяя все ее изгибы.

Через несколько часов пути по грязной дороге колесо одной из тяжелых повозок застряло в глубокой колдобине. После нескольких неудачных попыток вытащить повозку из грязи Хью распорядился снять часть груза. Но то, что поначалу казалось хотя и неприятным, но простым делом, обернулось небольшой катастрофой, когда бочонок с железными гвоздями скатился через задний борт повозки и разбился, упав на дорогу. Все его содержимое оказалось на размокшей глинистой дороге и в траве у обочины.

Возчики принялись было ругаться, обвинять друг друга, но Хью быстро пресек крик и споры, приказав собрать рассыпавшиеся гвозди. Полдюжины человек стали ползать на четвереньках, обшаривая землю.

Кованые гвозди ценились очень высоко. Кроме того, рассыпанные на дороге, они представляли собой большую опасность. Случайный гвоздь, вонзившийся в копыто лошади, не только выводил ее надолго из строя, но часто становился причиной ее гибели.

Люди ползали по дороге, палимые безжалостным полуденным солнцем. Было очень жарко, несмотря на ветерок, который шевелил верхушки деревьев и резвился в высокой траве окружающих лугов.

Санча, запарившаяся в плотной не по погоде одежде, ерзала в седле и с вожделением поглядывала на купы деревьев за лугами и поблескивавшие воды речки. Было бы куда приятней оказаться сейчас там, нежели смотреть на перепачканные спины людей, ползавших по дороге.

Бессознательно дернув повод, Санча кивнула Алисе и легким галопом поскакала к сверкающей вдалеке воде. Алиса повернула лошадь и последовала за ней, но ее лошадь сразу же отстала от резвой кобылки госпожи.

У чистых вод речушки пели птицы; кусты, усыпанные нежными белыми цветами, источали медовый аромат. Все вокруг сияло красотой. Солнечные блики танцевали на мелкой ряби, и там, где кристально чистая вода плескалась у копыт лошади, песчаный берег был усеян разноцветными камешками, переливавшимися, как самоцветы.

Санча отпустила поводья. Окружающая красота так захватила ее, что она, забыв о намерении спешиться, тронула туфельками бока лошади и въехала в холодную воду.

Лошадь, не обладая подобной способностью восхищаться красотой, страдала от жары и назойливых мух. Она опустила голову, потянулась к воде и ступила на мягкое песчаное дно. В тот же миг колени у нее подогнулись и она рухнула в воду.

Санча, чей опыт общения с лошадьми сводился к нечастым выездам для сопровождения королевы в числе других придворных дам да на соколиную охоту, была застигнута врасплох. Громко вскрикнув от неожиданности, она перелетела через голову упавшей лошади и шлепнулась в воду.

В это время из-под деревьев трусцой выехала Алиса. При виде лошади, лежащей на спине и бьющей копытами в воздухе, и госпожи, которая барахталась в воде, пытаясь подняться, Алиса вообразила самое худшее.

 

12

За несколько минут до описанного события Хью стоял на дороге возле коляски и распоряжался погрузкой тяжелого сундука. Внутри коляски было жарко, как в печи, тесно и негде повернуться. Когда сундук и двое вспотевших грузчиков безнадежно застряли, Хью взялся за дело сам.

Меньше всего в этот момент он думал о том, где сейчас его жена и чем она занимается. Однако когда его слух уловил отдаленный женский вопль, Хью тут же понял, что кричит Санча. Он резко выпрямился, сильно стукнувшись головой о деревянную крышу коляски.

Но только когда раздался повторный крик, громче и продолжительней первого, Хью протиснулся мимо тяжелого сундука и спрыгнул на землю. Теперь кричала Алиса, и крик доносился от реки.

К нему подбежал один из возчиков.

– Сэр, что-то случилось! Там, у реки!

– Да-да, – ответил Хью. – Слышу.

Его окружили еще несколько человек, что-то одновременно крича. Хью растолкал их и на бегу распорядился:

– Мартин, лошадей!

Мартин выскочил из-за повозки, увязшей в грязи, кивнул и помчался со всех ног исполнять приказ.

Румолд, надзиравший за поиском гвоздей, крикнул, размахивая руками:

– Я видел, как они уезжали, это было совсем недавно! Я с вами!

– Нет, оставайся с повозками, – велел Хью, полагая, что крики вполне могли быть вызваны нападением разбойников. – Эй, всем быть начеку! – приказал он людям у повозок.

В ответ послышался звон мечей и щитов. Услышав лошадиное ржание, Хью обернулся и увидел Мартина, скачущего к нему, держа в руках повод его коня. Подскакав, Мартин бросил ему повод. Хью вдел ногу в стремя, вскочил в седло, и оба галопом поскакали к реке.

К тому времени, как Хью с Мартином выехали на берег, Алиса уже вытащила Санчу из воды и усадила на земле среди камышей. Ее игривая лошадка тоже выбралась, вздымая брызги, на берег, встряхнулась и принялась беззаботно щипать траву.

Хью был взволнован случившимся больше Санчи. Он внимательно осмотрел ее, чтобы определить, насколько она пострадала, приподнял юбки и обследовал лодыжку, которая уже посинела и распухала на глазах.

Убедившись, что ничего не сломано, Хью принялся сердито бранить ее:

– Нельзя быть такой легкомысленной. Тебе чертовски повезло, ведь лошадь могла задеть тебя копытом, ты могла сломать себе шею! Разве ты не почувствовала, что у нее подгибаются колени? Можно ведь было догадаться, что последует за этим? Ты сама виновата: испортила лошадь, так что она стала похожа на комнатную собачку и уже ни на что не годна!

Санча со слезами в голосе защищала лошадь и себя, но Хью не слушал ее. Как следует выбранив, ее посадили на мокрое седло, отвезли назад и усадили в коляске, запретив выходить. Напрасно Санча громко протестовала, сыпала яростными проклятиями, большей частью по-французски, поскольку не могла подобрать столь же сочных английских выражений. Ей предстояло продолжить путешествие в коляске, положив вывихнутую ногу на подушку.

На семнадцатый день перед ними открылся Гексхэм. В некотором смысле этот город был важной вехой их путешествия, ибо отсюда до конечной цели, Эвистоунского аббатства, оставалось лишь несколько дней пути. Багряный закат догорал на массивных городских стенах. Зрелище это произвело на Алису, выглянувшую в окошко коляски, столь сильное впечатление, что она пробормотала:

– Господи Всевышний! – и поспешно перекрестилась.

– Что там такое? – Больная нога еще мешала Санче, и она неловко попыталась придвинуться к окошку.

– О, посмотрите, госпожа! Этот свет, он как адское пламя.

Санча привстала, опершись руками о кожаное сиденье, и увидела фантастическую игру света на величественных городских стенах, увидела и только изумленно вздохнула. Догорающий закат пламенеющим золотом и багрянцем разливался по отдаленным холмам, озаряя весь дивный пейзаж, четко вырисовывая каждое дерево, каждую кочку. Небо за пламенеющими холмами темнело на глазах.

К тому моменту, когда их отряд остановился перед аббатством святого Эндрю, уже наступили сумерки. Въезжая в ворота, путники услышали, как загудели над головой колокола, созывая монахов на вечернюю молитву.

– Я брат Якоб, – представился молодой полный монашек, встретивший их у ворот. Ему, казалось, не было и шестнадцати, ибо нежные его щеки, похоже, еще не знали бритвы. – Наш епископ шлет свое благословение путникам и просит воспользоваться гостеприимством аббатства. Я провожу вас и покажу конюшню и дом для гостей. – И молодой монах припустил рысцой рядом с конем Хью, показывая дорогу.

– Я хотел бы побеседовать с вашим епископом! – крикнул Хью, склоняясь с седла к монаху.

– Наш святой отец редко кого-нибудь принимает, хотя и делает исключение для жертвователей, – отдуваясь, ответил тот. – Вы желаете что-то принести в дар алтарю?

– Вряд ли, поскольку я сам теперь хозяин Эвистоунского аббатства.

Монашек повернул к нему ошеломленное лицо и обронил:

– В таком случае, милорд, епископ наверняка захочет встретиться с вами.

Во дворе конюшни их встретили конюхи, большей частью совсем мальчишки, которыми руководил пожилой конюх-мирянин. Пока распрягали повозки и уводили лошадей, Хью договорился, что его людей устроят на ночь в спальнях работников и накормят ужином на кухне.

Молодой монашек еще раз напомнил, что, хотя гостеприимство епископа распространяется на всех без исключения, предполагается, что состоятельные гости не поскупятся и выложат деньги за индульгенции.

Хью почувствовал, что ночлег обойдется ему недешево, и невольно подумал, что в епархии этого служителя Господня, должно быть, немало мостов.

Спустилась ночь, когда Хью, его жена, Алиса и Мартин, взяв с собой только самые нужные вещи, последовали за монахом. Хью, который нес Санчу на руках, надеялся, что идти придется не очень далеко. Она была хрупкой, это правда, но даже легкая ноша тянет, если ее долго нести.

Монах провел их под увитой плющом аркой, через сад, где в ночном недвижном воздухе разливался пряный аромат лекарственных трав. По дороге монах рассказал, где расположены кельи для паломников и больных. Дом для гостей, уверил он Хью, предназначался для людей поважней.

В монастырских покоях царили, как полагается, строгость и простота. Когда они оказались в своей комнате, Санча потребовала, чтобы ее опустили на пол. Ей не нравилось, что ее несут на руках, как больную; больше всего, однако, ей не нравилось ощущать на себе руки мужа. От его прикосновения ей делалось неловко, стыдно.

Она одернула юбки и заковыляла к одной из кроватей. Вошла Алиса с охапкой подушек.

– Бедность, послушание, непорочность, – пробормотал Хью, оглядывая голые стены, выбеленные известкой, и узкие кровати. Откинув щеколду на ставнях, он распахнул их, чтобы свежий ветер разогнал затхлый воздух комнаты. – Интересно, что я увижу в покоях епископа? – громко сказал он. – Наверняка мягкие диваны и сарацинские ковры.

Отвернувшись от окна, Хью увидел, что Алиса склонилась над его женой и обе о чем-то шепчутся с таинственным видом.

Пока Алиса ухаживала за Санчей, подкладывая подушки ей под спину и больную ногу, Хью послал Мартина взглянуть, как устроили его людей и лошадей.

Не успел Мартин выйти, как Санча объявила:

– Завтра поеду верхом. – Она подняла голову и с вызовом посмотрела на Хью.

– Не раньше, чем сможешь ходить, – отозвался Хью.

– Я прекрасно могу ходить. – Она протянула руку и взяла у Алисы еще одну подушку. – Это ты настоял, чтобы нести меня, – напомнила она.

За окном послышался шум, и Хью выглянул, чтобы узнать, в чем дело. Это был один из монастырских работников с несколькими пустыми деревянными ведрами в каждой руке. Выронив одно, он наклонился, чтобы поднять его, и выронил еще два.

– Алиса, сходи за водой, – обратился Хью к служанке.

– У нас есть вода, милорд. Работник при… – Она смолкла на полуслове, догадавшись, чего от нее хотят, и послушно выскользнула из комнаты.

Санча беспокойно взглянула на мужа.

– Почему ты отослал Алису?

– Потому, что хочу поговорить с тобой.

– Раньше она тебе не мешала.

Он тихо рассмеялся и присел к ней на кровать.

– Нет, не мешала, но сейчас я хочу поговорить совсем о другом.

Санча потупила глаза; ее пальцы следовали за узором расшитой подушки.

– О чем же? – спросила она едва слышно.

Его близость пугала ее. Все эти дни Санча ждала, может, инстинктивно, что вот-вот произойдет то, что должно произойти. Холодея, она думала о решающем моменте, безуспешно отгоняя встававшую перед мысленным взором картину: смятые простыни, влажные тела, какие-то непонятные действия, о которых она не знала почти ничего достоверного и о которых ей так много нашептывали невероятного, что одна только мысль об этом вызывала в ней ужас, брезгливость, но одновременно и затаенное любопытство.

– Это зависит только от тебя. Раз ты мне жена…

Санча не дала ему договорить.

– У меня нет желания быть тебе женой! – выпалила она, не глядя на него и прижимая подушку к груди, словно щит. Щеки ее горели от негодования. Молчание становилось невыносимым.

Кровать скрипнула, когда Хью встал. Она услышала его удаляющиеся шаги, потом глухо стукнула дубовая дверь. Из коридора донеслись голоса: его и Алисы. Потом дверь снова отворилась, и вошла мрачная служанка.

– Нога разболелась, да, миледи?

– Нет, – с несчастным видом сказала Санча, подумав про себя: «Это сердце у меня болит». Вслух она не могла этого произнести, во всяком случае, не при Алисе, которая непременно передаст ее слова господину.

Хью размашисто шагал в сгустившихся сумерках. Над головой мерцали первые звезды. От кухонь плыл синий дымок, и в прохладном воздухе пахло жарящимся мясом. Есть ему совершенно не хотелось. Он шел через сад, ощущая свою беспомощность, раздраженный, не понимающий, почему эта взбалмошная девчонка, на которой он женился, совершенно равнодушна к нему. Даже скорее враждебна. Ни его доброта, ни терпение не трогают ее. Она ничего не замечает: ни его восхищенных взглядов, ни нежности в обращении с нею. Она оставалась для него загадкой. Никогда прежде с ним не случалось ничего подобного.

Каменные фонари в виде фантастических животных рассеивали темноту под увитой плющом аркой. Пахло чадом от горящего в фонарях масла. Хью шагал по освещенному месту; его башмаки глухо стучали по брусчатке. Не успел он пройти арку, как увидел человека, идущего навстречу.

Погруженный в свои мысли, Хью не слышал его приближения, поэтому человек возник перед ним из тьмы совершенно неожиданно.

Хью быстро отступил в сторону, чтобы избежать столкновения. После мгновенного замешательства оба вежливо извинились друг перед другом.

– Святой Боже! – вдруг воскликнул незнакомец, к полному изумлению Хью. – Уж не сын ли Уильяма Кенби передо мной?

– Он самый, – подтвердил Хью. – Хотя, признаться, не имею чести знать вас.

В слабом свете масляных фонарей фигура незнакомца казалась какой-то гротескной. Неуклюжая, высокая, с сутулыми – то ли от природы, то ли вследствие привычки – плечами.

– Ах да, простите. Позвольте представиться. Мое имя Экстон. Я торговец шерстью. Имел удовольствие присутствовать на вашей свадьбе. Надеюсь, путешествие с молодой женой проходит приятно?

– Настолько, насколько позволяют королевские дороги. Вы живете на севере, сэр?

– Отчасти. Дела вынуждают меня ездить по всей стране. Ну, не буду задерживать вас. Прощайте, желаю благополучного завершения путешествия.

Хью откланялся и направился дальше. Он смутно припомнил, что уже видел где-то это лицо. Непонятно почему, но воспоминание вызвало неприятное чувство. Правда, имя незнакомца ничего ему не говорило. «Экстон», – пробормотал Хью, продолжая путь. Но он был слишком раздражен, чтобы думать об этом человеке. Да и все мысли были сейчас о жене. И без того этот день принес ему хлопот и неприятностей больше чем достаточно, чтобы еще ломать себе голову над тем, почему незнакомец ему неприятен. Оставалось встретиться с епископом. Как хозяин Эвистоунского аббатства, Хью вряд ли мог себе позволить игнорировать его. Тем не менее он не намеревался сидеть здесь и ждать, когда епископу заблагорассудится принять его.

В конюшне Хью проверил, все ли повозки на месте, поговорил с людьми, с Мартином и Румолдом. Это было для него сейчас наилучшее лекарство. Запах лошадей, сена и навоза, такой знакомый, действовал на него успокаивающе. Он еще находился в конюшне, когда молодой монашек Якоб принес приглашение епископа отужинать у него.

В трапезной Хью и Мартин присоединились к другим почетным гостям. Их было десять человек, не считая Хью с Мартином, – все преуспевающие купцы, судя по богатому платью. Гости стояли вокруг стола, расположенного на возвышении посреди трапезной, ожидая приглашения садиться. Человек, с которым Хью столкнулся под аркой, тоже был тут, и Хью приветствовал его легким кивком.

Монашеская братия в черных рясах длинной процессией потянулась в похожую на пещеру трапезную и заняла место внизу, у столов вдоль стен. Следом появились еще несколько клириков и двое послушников и направились к возвышению, где ждали гости. Старший из клириков, грузный человек с кустистыми бровями и без единого волоска на лысой голове, представился епископским канцлером.

– Его святейшество сожалеет, что не может присутствовать на ужине. Сегодняшний вечер он проведет за молитвой. – С этими словами клирик отошел от возвышения и, присоединившись к собравшимся монахам, подал знак к началу молитвы.

Когда отзвучала благодарственная молитва, читаемая перед трапезой, вперед вышли послушники, совсем еще дети, каждому из которых было не более восьми или девяти лет: один нес золотой сосуд, наполненный водой, второй – шелковое, расшитое золотом полотенце.

Юный послушник, державший сосуд, преклонил колени, и канцлер театральным жестом погрузил руки в воду, затем протянул второму послушнику, который вытер их полотенцем, часто кланяясь и прикладываясь к ним губами. По окончании церемонии, за которой Хью, Мартин и другие гости наблюдали сидя, монахи опустились на скамьи.

Канцлер позвонил в колокольчик, и из кухни появилась целая армия прислужников с огромными оловянными блюдами, на которых громоздились, исходя паром, рыба, гуси, куры, оленина и свинина. Мясо и дичь, поражавшие разнообразием приготовления, были в вареном, жареном, фаршированном и запеченном виде, под всяческими соусами, обильно приправленные специями и подавались к главному столу на возвышении.

Хью обратил внимание, что простым монахам подавали еду попроще, и с беспокойством подумал о жене и ее служанке: чем-то их там кормят? По монастырскому уставу женщин селили отдельно, в доме для гостей, и туда же им приносили еду.

Во время ужина канцлер изредка подавал знаки слугам, и те относили то или иное блюдо с мясом, приготовленным более изысканно, к столам у стен, где монахи, которым запрещалось разговаривать во время трапезы, тем не менее громко шептались или общались друг с другом при помощи жестов. Они напоминали Хью скорее компанию паяцев, чем святых людей, и он веселился, видя, как они встречали каждое дополнительное блюдо восторженным бормотанием, довольно кивали головами и потирали руки.

Эль, которым едоки утоляли жажду, тоже был необычен. Он был подслащен и отдавал фруктами, трудно догадаться какими. Мартин первым попробовал его – и скорчил гримасу, будто проглотил клопа.

Отдавая должное куропаткам под соусом, пирогам со свиной печенкой и густому пряному супу, Хью время от времени поглядывал на торговца шерстью, встреча с которым оставила в нем неприятный осадок. У него было лицо, которое не скоро забудешь. Хью был уверен, что встречал его раньше, но не мог сказать где и когда. Может быть, действительно, как сказал этот человек, на свадьбе. Так или иначе, мысль эта неотступно преследовала его.

Позже, когда Хью улегся на узкую кровать в своей комнате, он снова стал припоминать, при каких обстоятельствах мог встретить этого человека. Но сон быстро сморил его. Спал он беспокойно, метался, вертелся и во сне видел себя ребенком.

Сон вскоре превратился в странную реальность: он уже не мальчишка, заблудившийся в лесу. Скрюченное дерево распрямилось и превратилось в человека, чей силуэт чернел в прямоугольнике желтого света. Хью сощурился, чтобы свет не слепил глаза, и приподнялся на локте, не понимая, сон это или явь. Он узнал Мартина, взъерошенного, в распахнутой на груди рубахе. Приглушенным встревоженным голосом тот разговаривал с кем-то, скрытым за дверью. Этот кто-то держал в руке зажженный фонарь.

– Что стряслось? – с трудом ворочая языком, спросил Хью; в ночной тишине голос его прозвучал слишком громко.

Санча, спящая на соседней кровати, проснулась и села в постели, встревоженно озираясь. Алиса тоже зашевелилась и подняла голову.

Мартин распахнул дверь шире и отступил в сторону. Вошел Румолд. В комнате стало светло, и Румолд, глядя из-за лампы, доложил:

– У ворот аббатства собралась большая толпа – человек пятьдесят всадников. Привратник говорит, что это отряд Нортумберленда.

– Позволь нам с Румолдом взглянуть, что там происходит, – попросил Мартин, завязывая тесемки рубахи.

Хью согласно буркнул и снова улегся. Первой его мыслью было свернуться калачиком и уснуть. Но сон уже прошел.

– Который час? – спросил он.

– Похоже, скоро заутреня, – ответил, пожав плечами, Румолд. – В храме, когда я проходил мимо, зажигали свечи.

«Нортумберленд скакал всю ночь, – подумал Хью. – С какой целью, интересно знать?» Конечно, Хью слышал о нападениях на границе от разных людей, у которых они последнее время останавливались на ночлег, но он сомневался, чтобы несколько незначительных стычек заставили одного из могущественнейших людей Англии мчаться на север. Его снедало любопытство.

– Подождите меня, – сказал он, отбрасывая одеяло и с сожалением покидая уютную теплую вмятину, которую его тело оставило в соломенном тюфяке. Он натянул штаны, сунул ноги в ботфорты и потянулся за рубахой.

– Этот человек – твой враг? – шепотом спросила Санча, которая озабоченно следила за тем, как он одевается. В ее голосе звучала тревога.

Хью обернулся к жене. В свете лампы, отбрасывавшей глубокие тени, глаза казались по-восточному удлиненными, непроницаемо черными и были неотразимо хороши.

– Нет, – успокоил он ее, приглаживая растрепанные волосы. – Спи, не волнуйся.

Едва стихли звуки их шагов, Санча встала и заковыляла через темную комнату к окну. Алиса не замедлила присоединиться к ней. Со своей удобной позиции они могли видеть большую часть монастырского переднего двора. В темноте мелькали факелы и фонари, слышались возбужденные голоса людей, лай собак и топот копыт. Эта суматоха и шум испугали Санчу. К тому же из-за темноты и расстояния невозможно было понять, что происходит, и, хотя рядом была Алиса, она чувствовала себя одинокой, беспомощной, как лист на ветру.

Спустившись во двор, Хью оказался в центре столпотворения. Вокруг кричали люди, ржали лошади, звенели кольчуги и, перекрывая шум, раздавались отрывистые команды. Хью ничего не понимал. Увертываясь от лошадей, он с трудом прокладывал себе путь в толчее. Хью был уже на середине двора, когда всадники на мгновение расступились, и он увидел огни фонарей у крыльца храма. Хью бросился в ту сторону. Когда он оглянулся, ни Румолда, ни Мартина не было видно.

У ступеней храма двигались темные фигуры людей. Из раскрытых дверей вышли несколько монахов и стали совещаться с всадниками; потом к ступеням подвели двух лошадей с подвешенными между ними носилками. Хью понемногу продвигался вперед среди спешивавшихся всадников, которые бряцали оружием и перебрасывались громкими шутками. Тут и там звучали взрывы смеха.

Неожиданно позади себя Хью услышал громкую брань, и кто-то схватил его за руку. Он резко обернулся и увидел своего сводного брата Гилберта.

– Тысяча чертей на твою голову! Как ты оказался в монастыре? – рявкнул Гилберт.

– То же самое я мог бы спросить и у тебя, – ответил Хью, рывком освобождая руку.

Тут же он заметил и Уолтера, младшего брата, который, скрываясь в темноте, разговаривал с какими-то людьми. То, что они оба здесь, ничуть не удивило Хью. Даже в детстве братья никогда надолго не расставались друг с другом.

Уолтер оглянулся на Хью и что-то сказал собеседникам. Хью не разобрал слов, но прекрасно слышал раздавшийся смех. Его внимание привлек солдат, который проталкивался рядом с ним сквозь плотную толпу.

– Милорд Нортумберленд! – выкрикнул солдат и, шагнув вперед, поймал поводья огромного серого коня, который медленно выступил из толпы всадников и пеших солдат.

Нортумберленд спрыгнул наземь. Хью совсем не таким представлял себе этого могущественного человека. Действительность, хотя бы с виду, сильно уступала легенде. Нортумберленд был худощав, жилист, носил висячие усы; огромный крючковатый нос торчал из-под шлема. Он резко повернулся к Хью, вперил в него пронзительный взор и осведомился:

– Это ты внебрачный сын Уильяма?

– Я, милорд, – ответил Хью.

– Он умер, – небрежно бросил Нортумберленд. – Восемь дней тому назад в Уоллингфорде.

Он повернулся к братьям Хью и заговорил с ними. Хью слышал, как он упомянул епископа.

В первый момент Хью не мог осознать всей реальности происшедшего. Он видел носилки, но ему и в голову не приходило, что на них находится труп. Как умер отец, отчего? Хью невидящим взглядом смотрел на трех солдат, которые с усилием снимали с носилок большой бесформенный сверток. Несколько человек бросились им на помощь и подхватили завернутое в материю и привязанное к доске тело. Какие-то фигуры мелькали перед Хью, его толкали, но он не мог заставить себя двинуться с места. Из храма показалась группа монахов. Среди них он увидел канцлера и толстого человека в облачении из золотой парчи, обращаясь к которому все говорили «ваше святейшество».

«Умер, неужели умер, так вот вдруг? Нет, невозможно в это поверить». Вероятно, Хью произнес эти слова вслух, потому что, когда он шагнул к носилкам, Гилберт крикнул ему:

– О, не сомневайся, старый осел действительно умер, хотя я предпочел бы, чтобы это случилось раньше, когда он еще был в своем уме.

– Хватит! – рявкнул Нортумберленд. – Все та же старая история. У меня нет времени на семейные склоки. – В его голосе, крадущейся походке было нечто такое, что заставляло людей повиноваться ему. Оттолкнув своего зятя, он решительно подошел к епископу и поздоровался.

Оглянувшись через плечо, Хью увидел, как Гилберт и Уолтер последовали за Нортумберлендом. Вскоре вся группа направилась к зданию капитула. Хью не пригласили, и он не сделал попытки присоединиться к ним.

Мартин, застрявший в толпе, нашел наконец Хью, когда тот собирался провожать носилки в храм.

– Возвращайся в комнаты для гостей, – сказал ему Хью. – Охраняй мою жену.

Когда Мартин ушел, Хью охватили сомнения, не переусердствовал ли он в своей осторожности. Ошеломленный случившимся, он поступил так, как, бывало, поступал в детстве, – спешил защитить от братьев то, что было ему всего дороже. Мало что изменилось с тех пор. Он повзрослел, но прежний страх остался.

Священник в пропыленной сутане, сопровождавший тело лорда Кенби на всем пути с юга, провел процессию через неф храма. По обе стороны алтаря Пресвятой Богоматери горело множество свечей.

Запах тления, исходящий от покойника, распространился по храму. Гроб должны были скоро принести, а пока тело лежало на полу возле ограды, окружающей алтарь. Хью не мог представить себе отца мертвым, не мог поверить в его смерть, пока не снимут саван и он не убедится в этом собственными глазами. Священник, проделавший долгий печальный путь, сначала отпустил солдат, потом велел пожилому работнику развернуть пелены, на которых темнели кровавые пятна. Работник, до того освещающий процессии путь, медленно поставил фонарь на пол и начал обшаривать тело корявыми ревматическими пальцами, ища конец льняного полотна, в которое был запеленут труп.

Поначалу Хью не узнал в ужасной почернелой маске искаженных черт отца. Труп, лежавший на полу храма, мало напоминал того жизнелюбивого, энергичного человека, с которым он разговаривал чуть больше двух недель назад. Тело казалось странно деформированным. На провалившейся груди, обтянутой шелковой рубахой, темнело огромное пятно запекшейся крови.

– Что это, рана? – спросил Хью, и глаза его угрюмо сверкнули.

– Не совсем, милорд, – ответил священник. – Это работа врача, которому пришлось извлечь сердце. – И он, показав на небольшой резной ларец, стоявший на алтаре, объяснил: – Лорд Кенби пожелал, чтобы его тело было похоронено здесь, под алтарем, подаренным им храму, а сердце – рядом с первой женой, в Сент-Майсе.

Мысль о сердце, заключенном в деревянном ларце, бесформенном, сморщенном, и сладковатый запах тления вызвали у Хью приступ дурноты. К горлу подкатила тошнота. Он отвернулся, чувствуя, что покрывается холодным потом.

– Как он умер? – спросил Хью слабым голосом.

– Увы, меня не было при этом. – Священник повернулся к работнику и велел перепеленать тело. – Говорят, это случилось во время пира: лорд Кенби схватился за грудь, упал и мгновенно умер. Такое нередко случается с пожилыми людьми, любящими хорошую кухню и доброе вино.

Хью кое-что знал об отцовском аппетите, о его вкусе к жизни, ставшем чуть ли не притчей во языцех. Он припомнил попойку в день своей свадьбы и то, что отец хвастался молодой женой.

– Да, – пробормотал он, надеясь, что отец, пока мог, достаточно насладился жизнью.

Хью направился к выходу. Трое крепких работников вносили в дверь гроб. Он подождал, пока они пройдут. Снаружи уже занимался день, ясный, солнечный.

Под тенистой аркой было прохладно. Едва он вошел под нее, как сзади раздалось шлепанье ног. Он обернулся и увидел юного послушника с тонзурой на голове, который вприпрыжку бежал к нему, хлопая сандалиями. Хью подождал, пока мальчишка приблизится.

– Его святейшество, – проговорил, задыхаясь, послушник, – желает сообщить вам, милорд, что заупокойную мессу отслужат в полдень.

Хью кивнул и продолжал путь. Мальчишка-послушник утер вспотевшее лицо рукавом и медленно побрел обратно.

Хью подошел к дому для гостей и поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. Удивительно, думал он, как мало прошло времени и сколь многое изменилось. Не успел он свыкнуться с мыслью, что обрел отца, как уже потерял его. Одно было ясно – он так и не узнал как следует человека, который усыновил его, а теперь уже слишком поздно. Хью чувствовал обиду, злость на себя; на душе было тревожно от неизвестности. Что принесет новый поворот событий?

Поднявшись наверх, он заметил Мартина, который стоял в коридоре, опершись плечом о стену. Завидев господина, оруженосец выпрямился и шагнул навстречу.

– Я говорил с Румолдом, – доверительно сообщил Мартин. – Он был утром в конюшне и выведал у солдат, что Нортумберленд и его рыцари сегодня же отправятся дальше после того, как старый лорд упокоится под землей.

«Упокоится под землей…» Слова эти поразили Хью. Но потом он сообразил: гроб с телом отца поместят в склепе под алтарем. То, что сообщил Румолд, было важно. Выслушав еще раз все подробности, Хью послал Мартина достать из обитого кожей сундука в коляске подобающую случаю одежду. Он не хотел показываться на заупокойной службе в кожаных камзоле и штанах, как простой солдат.

В комнате наверху Алиса причесывала Санчу. Заслышав скрип двери, молодые женщины обернулись к вошедшим Мартину и Хью. Мартин сообщил им о неожиданной смерти лорда Кенби, и Санча, видя подавленное состояние мужа, не могла не выразить сочувствие.

– Смерть отца – всегда трагическое событие. Я скорблю вместе с тобой.

Алиса, заплетавшая волосы Санчи в тяжелую косу, оторвалась от своего занятия и тоже что-то пробормотала.

– Ты будешь сопровождать тело домой? – спросила Санча.

Искреннее сострадание, прозвучавшее в ее голосе, удивило Хью.

– Нет, его похоронят здесь. Заупокойная месса начнется в полдень.

– В таком случае я пойду с тобой, – решительно сказала Санча.

– Служба будет долгой, и к тому же придется стоять.

– Мне уже намного лучше, нога почти не болит, – возразила Санча. Не дождавшись одобрения Хью, она повернулась к Алисе: – Алиса, подтверди, что я говорю правду.

Алиса коротко кивнула.

– Так и есть, милорд, опухоль совсем спала.

Хью взглянул на них.

– Нет необходимости мучиться, отстаивая мессу, – заметил он, вспомнив тяжелый запах в храме, злорадный взгляд Гилберта, злобные нападки Уолтера.

– Это мой долг, – напомнила Санча и тут же спросила, подойдет ли для такого случая платье, которое было на ней. Простого покроя платье из темного бархата с капюшоном с шелковой подкладкой в тон было тщательно вычищено и отглажено после ее падения в реку. При дворе Ричарда, любившего пышные церемонии, подобное платье подошло бы в лучшем случае для соколиной охоты, но где он теперь, двор Ричарда? Казалось, все это было так давно, словно в другой жизни.

Хью не слышал доброй половины сказанного Санчей. Мысли его были заняты другим. Он решил соскрести щетину, которая за несколько дней густо покрыла его подбородок и щеки, и начал искать сумку, в которой держал лезвие. Когда Санча повторила, что хочет пойти с ним, Хью, занятый прилаживанием отполированного металлического диска, которым пользовался вместо зеркала, ответил вежливо и неопределенно.

С интересом прислушиваясь к их разговору, Алиса совсем забыла о своих обязанностях. И теперь, спохватившись, что госпожа сидит непричесанная, запустила пальцы в ее густые волосы и быстро заплела прекрасную тяжелую косу, перевив ее лентами. Она расправляла концы шелковых лент, когда вошел Мартин со свадебной одеждой Хью.

– Не надеть ли мне чепец? – обратилась к мужу Санча, которая мгновением раньше велела Алисе поискать в ларце вышитые золотой нитью туфельки. Не услышав ответа, она обернулась. Хью брился, обнаженный до пояса. Санча почувствовала, как краснеет, и отвела глаза. – Да, принеси и чепец, Алиса, – сказала она громко, чтобы та услышала ее за шумом, который производил Мартин, встряхивавший и расправлявший слежавшееся парчовое платье Хью. Она решила надеть чепец, понимая важность события.

Хью с Санчей, крепко державшейся за его руку, Мартин и Алиса спустились во двор. Стоял теплый ветреный весенний день. Звонили колокола, своим низким гулом тревожа душу. В храме уже собралась толпа, большей частью состоявшая из монахов. Гроб с телом отца Хью стоял перед алтарем. Пламя множества свечей металось на сквозняке, гулявшем по храму. Несмотря на распахнутые настежь двери, тяжелый запах тления все равно не исчезал. Гроб был уже заколочен, и Хью испытал чувство облегчения, что не увидит больше страшной картины. Оглядывая толпу, он заметил Нортумберленда, который стоял со своей свитой слева от алтаря.

Собравшиеся негромко переговаривались, и в храме стоял ровный гул. Хью не сразу нашел в толпе братьев, но потом заметил их впереди. По-видимому, кто-то из окружающих сказал им о появлении Хью, и они не преминули оглянуться. Хью озирался по сторонам, раздумывая, где им с Санчей встать.

От большой группы монастырской братии отделился монашек, накануне встречавший их у ворот, и знаком пригласил Хью следовать за ним. Тогда Мартин, взяв Алису за локоть, повел ее мимо купели к дверям, где они встали с правой стороны, среди оруженосцев и пажей.

Пока Хью и Санча пробирались сквозь толпу монахов, Гилберт и Уолтер заняли место в головах гроба. Хью и Санчу поставили рядом.

Гилберт встретил их лишь презрительным взглядом, однако Уолтер повернулся к Хью и, злобно кривя губы, громко прошипел:

– Сын потаскухи! Ты не имеешь права стоять здесь.

Гилберт, находившийся между ними, взял младшего брата за плечо и крепко встряхнул, заставляя его замолчать.

Все в храме услышали слова Уолтера. Разговоры стихли, повисла напряженная тишина, и головы собравшихся повернулись к ним. Через мгновение кто-то кашлянул, и голоса вновь приглушенно загудели.

Потрясенная Санча не верила своим ушам. Она переводила взгляд с Хью, стоявшего стиснув зубы, на лица его братьев, потом уставилась в пол. Она не знала, как ей реагировать на грубую выходку своих деверей, и поначалу была не столько возмущена, сколько озадачена подобным выражением ненависти.

Из ризницы появился епископ, кажущийся особенно величественным в своем златотканом и украшенном драгоценными камнями облачении; в храме воцарилась тишина. Следом вышли шестеро священников и вдвое больше служек. Под сводами храма зазвучали латинские молитвы. Аромат ладана из кадил в руках священников мешался с тяжелым запахом тления.

Вместе со всеми Санча негромко повторяла слова молитв, знакомые ей с детства. Рядом звучал голос Хью, полный искренней печали. Даже не желая воспринимать его как мужа, она не могла не видеть в нем порядочности и доброты. Она посмотрела на алтарь и искоса – на его братьев, которые стояли, склонив головы в молитве. Голос епископа прервал его мысли. Он говорил о бесконечном милосердии Господнем и Его всепрощении. Усыпанная драгоценностями одежда его мерцала и переливалась в свете свечей. Санча почти ничего не знала о муже, еще меньше – о его братьях и причине их ненависти. Она взглянула на Хью. У того на глазах блестели слезы. Ее охватило желание утешить его, но, не зная, как это сделать, она просто взяла его руку в свою. Отзвучала заключительная часть мессы, и по храму пронеслась волна воздуха, загасив множество свечей, – это от порыва ветра распахнулась дверь. В воздухе повисли витые струйки горьковатого дыма от кадил и погасших свечей.

Хотя нервное напряжение было велико, из храма выходили спокойно. Когда они оказались на ступенях, под нещадно палящим солнцем, прежний монашек снова подошел к Хью. Мимо них неспешно шли люди, присутствовавшие на заупокойной службе. Монах сообщил Хью, что сейчас в здании капитула будут оглашать последнюю волю покойного. По словам монаха, незадолго до кончины Уильям Кенби внес изменения в когда-то составленное завещание. Хью собирался отказаться от приглашения, но монах сказал:

– Его святейшество епископ настоятельно просит вас присутствовать.

У Хью не оставалось выбора, вряд ли он мог отклонить приглашение епископа. Санча, опиравшаяся на его руку, нахмурилась.

– А твои братья? – спросила она с едва уловимым беспокойством. – Они ведь наверняка будут там.

– Они мне братья только по отцу, – ответил Хью с улыбкой. – И я не боюсь их. Иди с Мартином и Алисой. Все будет хорошо.

 

13

В здании капитула Хью провели в канцелярию, где на столах громоздились свитки пергаментов, фолианты в переплетах из кожи и во множестве стояли чернильницы. Епископ, сменивший пышное облачение на более удобную повседневную сутану, сидел в резном кресле, положив толстые руки на стол. Перед ним стоял кубок с вином и лежал свиток, запечатанный печатью из красного воска. На другом конце стола сидел бледный круглолицый человек, тоже одетый в сутану.

Хью отвесил поклон и пробормотал приличествующие приветствия. Он узнал Нортумберленда, патриарха клана Перси; тот занимал второе из находившихся в комнате кресел. Гилберт и Уолтер расположились на скамье у противоположной стены.

В комнате присутствовало еще несколько человек. Хью узнал Симона де Лаке. Он видел его в Йорке на последнем турнире. Двое других не были знакомы ему. Каждый в руке держал кубок.

– Присоединяйся, Эвистоун, – пригласил Нортумберленд, намеренно именуя Хью по названию его владений. Так было меньше путаницы, поскольку в комнате сейчас находилось не менее трех Кенби. – Полагаю, ты не откажешься от глотка вина.

Подошел слуга с подносом, Хью взял кубок и пригубил вино.

Не поднимаясь с кресла, Нортумберленд быстро представил собравшихся:

– Хью Эвистоун… епископ Гуэрни, отец Антонио, Симон де Лаке, Уильям Мобрей, Эдвард Прескотт. – Он сделал паузу, может быть, для вящего эффекта, а может, чтобы просто перевести дыхание, хотя его губы тронула насмешливая улыбка, когда он заметил: – И конечно, ты знаком с Гилбертом и Уолтером. Присаживайся, Эвистоун. – Он смотрел, как Хью садится на скамью у камина, единственную свободную в комнате. – Прежде мне хотелось бы как можно быстрей покончить с нашим делом, чтобы епископ Гуэрни мог зачитать волю покойного. Тебе известно, что твой отец, Уильям Кенби, был моим вассалом?

– Да, милорд, – медленно ответил Хью. – Это довели до моего сведения. – Отец коротко сообщил ему об этом вечером накануне свадьбы. Позже, в Оксфорде, сэр Уолтер Лут обрисовал ему положение вещей в куда более мрачных красках. Хью отхлебнул из кубка. Вино было слишком сладко на его вкус.

– Довели ли до твоего сведения также и то, что ты, в ком течет кровь Уильяма Кенби, его наследник, тоже становишься моим вассалом? Что, хотя поместье, аббатство и их земли подарены тебе короной, ты тем не менее связан присягой на верность мне и обязан как платить мне подать, так и служить с оружием в руках?

Хью прекрасно понял. Не зря его серьезно предупреждали. У него все время было такое подозрение, весьма неприятное, что Нортумберленду известно об участии отца в интригах Томаса Суинфорда. Когда глаза их встретились, Нортумберленд чуть заметно усмехнулся и Хью почувствовал себя так, словно его поймали на чем-то недостойном.

– На Михайлов день мои бароны соберутся в Уорквортском замке. Хочу, чтобы ты был там тоже. Что скажешь?

– Только одно, милорд: я верен вам, даю слово чести.

Из груди Нортумберленда вырвался хриплый смех.

– Ты даешь торжественные обеты так же легко, как девка из кабака – трубадуру.

По комнате прокатился дружный смех. У Хью взмокла шея под воротником. Все взгляды обратились на него. Выжидательно-насмешливое выражение на их лицах заставило его стиснуть зубы.

Нортумберленд повелительно поднял руку, и смех стих. Когда он снова посмотрел на Хью, в лице его не было и следа веселости.

– Я не убежден в твоей искренности, Эвистоун. С одной стороны, ты поклялся в преданности Генри Болинброку, или, как он себя именует, Генриху IV, королю Англии. С другой – в верности мне, твоему сеньору. Мне в самом деле было бы любопытно знать, каким образом ты совместишь свои обязанности как моего вассала с обязанностью защищать интересы короля.

– Много будет зависеть от обстоятельств, милорд, – ответил Хью несколько менее учтиво, чем намеревался. – Разве все мы не вассалы короля?

На губах Нортумберленда появилась зловещая улыбка.

– О каком короле ты говоришь? Об узурпаторе Генри Болинброке или о Ричарде?

– Ричард мертв, милорд, – ответил Хью, заметив, что его ответ не понравился Нортумберленду.

– Да, и если верить лжи Генри, – насмешливо фыркнул Нортумберленд, – он уморил себя голодом то ли из упрямства, то ли не вынеся мук совести. Оснований верить, что его убили, более чем достаточно, и, если это так, его святейшество папа отлучит Генри Болинброка от церкви.

Хью спросил себя: какого папу имеет в виду Нортумберленд. Он слышал, что существуют два соперничающих папы, и они заняты не столько молитвами, сколько поношением друг друга. Когда ставка – подобные власть и богатство, непохоже, чтобы они прекратили свару, даже ради отлучения от церкви короля Англии.

– Только глупец не смотрит в будущее, – продолжал Нортумберленд. – И невзирая на возмутительные заявления Генри Болинброка о его наследственном праве на корону, он сел на престол незаконно. Он захватил его силой, и только при помощи силы ему удается удержаться на нем. – В скрипучем голосе Нортумберленда слышалась едва сдерживаемая ярость, и, по мере того как длился его горький монолог, он все меньше заботился о том, чтобы скрывать ненависть к Болинброку и причину ее. Хью начал понимать, почему отец предпочел ехать в Кале воевать с французами, нежели возвращаться в Редесдейл, где его ждала неизбежная конфронтация с Нортумберлендом. Ибо, несмотря на возраст – а Нортумберленду было по крайней мере пятьдесят – и невзрачную наружность, было нечто, что выдавало в нем безжалостного варвара. Может, бесцветные сверлящие глаза или жестокая линия губ под висячими усами? «С таким шутки плохи, – подумал Хью, – опасно ему доверяться».

– Как знать, – подняв одну бровь, проговорил Нортумберленд, – вдруг ты не случайно оказался в столь затруднительном положении, а надеясь извлечь выгоду? Скажу откровенно, Эвистоун, нельзя служить двум господам. А поскольку все, что ты имеешь, даровано тебе Генри Болинброком, естественно будет заключить, что ты будешь защищать в первую очередь его интересы, а не мои. Но это будет ошибкой. Ибо, если посмеешь противостоять мне хотя бы единым словом, ты потеряешь значительно больше, чем поместье и аббатство. Полагаю, я ясно выразился?

Хью так стиснул кубок, что пальцы его побелели. Гнев и страх перехватили ему горло. Однако он заставил себя не выдать обуревавших его чувств.

– Яснее некуда, милорд, – выдавил он с трудом.

– Рад видеть, что ты не глупец, Эвистоун. Презираю глупцов. – Оглянувшись на своих баронов, Нортумберленд весело улыбнулся. – Посмотрите-ка, ну что это такое? – воскликнул он, переворачивая кубок и тряся им. – Пусто! – Нортумберленд игриво прищурился на епископа: – Добрый хозяин не допускает, чтобы гости у него умирали от жажды!

Все почувствовали себя свободней, послышались смех и шутки. Слуги бросились разносить вино. Наконец епископ попросил внимания и сломал печать на завещании.

Документ был пространен. Голос епископа гудел, скучный и монотонный, как мельничное колесо:

– Серебряный с позолотою ковчег, изрядной работы и веса, – алтарю аббатства святого Эндрю в Гексхэме, равно как узорное серебряное кадило и два потира для воды и вина…

Зачитав длинный список пожертвований, епископ сделал паузу, чтобы смочить пересохшее горло несколькими хорошими глотками вина. Далее следовало большое и прибыльное поместье в Редесдейле, которое отходило Гилберту, старшему сыну Уильяма Кенби. Второму сыну, Уолтеру, было отписано пять тысяч фунтов и вдобавок доходные дома в Гексхэме.

Когда дошло до дополнительного распоряжения к завещанию, внесенного незадолго до смерти Уильяма Кенби, Хью очнулся от мрачных мыслей. Теплые слова о второй жене сопровождались даром в шесть тысяч фунтов. За нею также оставалась недвижимость, бывшая когда-то ее приданым. Братья Хью заерзали на скамье, недовольно ворча.

Опять пошло перечисление пожертвований храмам, монастырям и часовням, и среди них храму в Сент-Майсе, где сердце Уильяма Кенби должны были похоронить в гробу его первой жены. Наконец дошло до распоряжений относительно его внебрачного сына, Хью Локстона. Было очевидно, что дополнение в завещание внесли вскоре после второй женитьбы Уильяма Кенби, но задолго до его решения признать незаконнорожденного сына.

Хью был несказанно удивлен, особенно когда услышал, как епископ зачитал:

– «…сумму в пять тысяч фунтов, а также землю, известную как Обри, с деревней, которые прежде находились в графстве Редесдейла».

Гилберт издал стон, скорее похожий на рычание зверя. Но сидящий рядом Уолтер взорвался, словно бочонок пороху от искры.

– Нет, клянусь Господом, нет! – завопил он. – Сын шлюхи, мерзавец, у него ни на что нет права!

Гилберт, как было видно по его глазам, полностью согласный с братом, схватил Уолтера за руку и усадил назад на скамью. Того это не остановило, и, норовя вырваться, он продолжал сыпать ругательствами. Уолтер, наверное, не остановился бы, пока совсем не охрип, если бы не поймал обжигающий взгляд своего тестя, графа Нортумберленда.

– Проси прощения! – загремел Нортумберленд. – Я этого не потерплю. Немедля проси прощения! Или тебе придется просить прощения у меня, а потом и у него!

– Да, да, проси прощения! – подхватили один за другими все присутствующие.

Уолтер брызгал слюной в бессильной ярости; по его глазам было видно, что он с радостью перерезал бы Хью горло. Наконец он заставил себя произнести:

– Прости.

Хью был как натянутая тетива. Он угрюмо смотрел на Уолтера, чувствуя, что впервые за многие годы едва не потерял самообладания и чуть не дал воли гневу. Он вдохнул всей грудью, стараясь успокоиться. Но в его голосе звучала сталь, когда он ответил:

– Я уже забыл. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.

Нортумберленд откинулся на спинку кресла и расплылся в улыбке, обнажив неровные желтые зубы.

– Хорошо сказано, Эвистоун. Хорошо сказано.

Вынужденное извинение, как вскоре убедился Хью, ни на йоту не изменило отношения братьев к нему. Спустя час, когда все пункты завещания были оглашены, они вышли в коридор, и Хью оказался рядом со старшим из братьев.

– Грязное ничтожество! – негромко процедил сквозь зубы Гилберт. – Не видать тебе Обри как своих ушей!

Хью с вызовом встретил взгляд брата. Играя желваками, он так же негромко ответил:

– Посмотрим!

Они шагали, не сводя глаз друг с друга, как свирепые звери, готовые схватиться не на жизнь, а на смерть. Десять минут спустя они оказались у двери.

Здесь, переговариваясь в ожидании их, стояли Нортумберленд, де Лаке и еще несколько человек, раньше миновавшие полутемный коридор. Оглянувшись и увидев Гилберта, они окликнули его. Гилберт подошел к ним.

Хью спустился во двор и окунулся в живительный поток солнечного света. Позади, от дверей, слышались приглушенные голоса, но он не позволил себе оглянуться. Дул освежающий ветерок, над горизонтом в сияющей синеве неслись, клубясь, легкие облака.

Глядя на них, Хью вспомнил отца. Как он называл такие облака? Хью порылся в памяти. «Хвосты кобылиц», – припомнил он и подумал, что отец долгие годы как бы вообще не существовал для него.

Он вдруг почувствовал глубокую усталость. Сердце гулко билось в груди, ощущалась какая-то пустота, в мышцах – вялость.

С каким удовольствием он размозжил бы голову Гилберта о камни, которыми был вымощен монастырский двор. Это, однако, не помогло бы решить его затруднения. Он давным-давно понял, что от ссоры слишком мало проку. Да и, говоря честно, сейчас его сводные братья, при всей их ненависти к нему, представляли для него наименьшую опасность.

Шагая по двору, Хью раздумывал, стараясь быть спокойным и логичным, каким образом убедить Суинфорда, что он бесполезен ему в качестве шпиона, и в то же время показать Нортумберленду, что он его преданный вассал. В лучшем случае его постигнет неудача, в худшем – он рискует жизнью.

Мартин вернулся к дому для гостей, сломав по дороге ветку, и теперь строгал ее ножом, коротая время до прихода господина.

Рядом Санча и Алиса развлекались, передвигая фишки на доске, которую им принесли из коляски. Мартин слушал, как они то спорят, то негромко смеются. Время от времени он невольно улыбался, когда госпожа, бывшая не в ладах с английским, особенно забавно коверкала какое-нибудь слово.

За их смехом Мартин услышал совершенно отчетливо звон, скорее, треньканье маленьких колокольчиков, донесшееся из коридора. Он не придал этому никакого значения, поскольку у купцов считалось модным украшать обувь колокольчиками. Но, взглянув на госпожу, он увидел, как она внезапно перестала смеяться и смертельная бледность покрыла ее прекрасное лицо. Она казалась настолько испуганной, что Мартин, дабы успокоить ее, подошел к двери, выглянул в коридор и сообщил:

– Это всего лишь какой-то купец со своим прислужником.

Когда Хью вернулся, Санча и Алиса продолжали игру, сидя на одной из кроватей. Они быстро оглянулись на звук открывающейся двери. Мартин сидел на скамье и строгал прут, от которого уже почти ничего не осталось. Звякнувшая щеколда заставила его вскочить; стружка с его колен посыпалась на пол.

– Все кончилось хорошо? – спросил он с облегчением, увидев, что это Хью.

– Да, по крайней мере для епископа, – с усмешкой ответил Хью. Взгляд, который он при этом бросил на Мартина, однако говорил, что ему есть о чем еще рассказать, но сейчас для этого не время.

Хью снял с себя парчовое платье. Рубаха на нем была влажной от пота. Швырнув камзол на кровать, он заметил на буфете блюдо с куском заветренного сыра, ковригой хлеба и кувшином вина. Рядом стояли деревянные чашки.

– Кто принес еду? – спросил он.

– Работник, – ответил Мартин, собирая с пола стружку и идя с нею к окну. – Около часу назад, – добавил он, отряхивая руки.

Санча с того момента, как муж вошел в комнату, выжидающе смотрела на него. Теперь она скромно потупила взор и провела рукой по юбке, словно разглаживая несуществующую складку.

– Я рада твоему возвращению, – сказала она. Тут она вспомнила, что ее больная нога лежит, вытянутая, на подушке, и быстро опустила юбку пониже. – Мы не стали есть, дожидаясь тебя. Твои братья с их грубостью напугали меня.

– Да, все в храме их слыхали, – негромко вставила Алиса, собирая фишки.

– Настоящие звери, – заключила Санча, – вести себя так отвратительно перед лицом Господа! Не нравятся они мне.

Хью улыбнулся, взял деревянную чашку с буфета и налил себе вина.

– Тут я с тобой заодно. Мне они тоже не нравятся.

Вид еды не возбуждал аппетита, но, когда крепкое вино достигло желудка, Хью переменил мнение. Стола в комнате не было, а поскольку предложение Хью поесть стоя было отвергнуто, они с Мартином придвинули к буфету единственную скамью. Алиса принялась разламывать хлеб, а Мартин орудовал ножом, пытаясь сладить с сыром. Санча, не желая выглядеть беспомощным инвалидом, разливала вино.

Четверо молодых людей принялись за скромную трапезу. Все оказались голодней, чем им казалось, и разговоры отложили на потом. Когда первый голод был утолен, Хью известил о намерении завтра утром покинуть Гексхэм и стал описывать предстоящую дорогу в Эвистоун.

Санча слушала, радуясь предстоящему отъезду, словно простым бегством можно было избавиться от демонов, терзавших ее душу. В этот момент она не слишком задумывалась о том, что чем дальше она от Виндзора, тем ближе к таинственному дому на Севере и жизни на границе с незнакомцем, столь же таинственным.

На самом деле она серьезно не думала о месте Хью в ее жизни до сегодняшней заупокойной мессы в храме, когда увидела его, стоящего у гроба отца, не скрывая, что творится у него на душе, не скрывая слез. Санча поймала себя на том, что наблюдает за ним, прислушивается к каждому его слову. Ей казалось, что она увидела его только сейчас, и в какой-то мере так оно, возможно, и было.

В комнате стало душно и жарко, и на их юных лицах появились капли пота. За неторопливой трапезой мужчины не выпускали из внимания того, что происходило на переднем дворе монастыря, где собирался отряд Нортумберленда. Чуть погодя Хью подошел с чашкой вина в руке к окну и выглянул наружу.

Неожиданный громкий стук в дверь прервал его размышления и нарушил царившее в комнате умиротворение. Все вздрогнули. Мартин вскочил со скамьи, сжимая в руке нож. Хью быстро поставил чашку, достал из-под кровати меч и вынул его из ножен. Подойдя к двери, он жестом велел Мартину встать с левой стороны. Но, отодвинув засов, он увидел перед собой всего-навсего послушника с испуганным лицом, толстого мальчишку, который, шепелявя, сказал, что пришел с вестью от епископа.

– Он просит быть на вечерне, которая скоро начнется, милорд.

Мгновение Хью молча смотрел на него. Потом ответил:

– Скажи, что я принимаю приглашение, – и захлопнул дверь. Он устыдился нелепого своего страха и того, что почти поверил, что Гилберт и Уолтер пришли убивать его. Он начинал бояться тени.

Когда Хью вышел от епископа, уже стемнело. В конюшне он еще раз поговорил с Румолдом. Мартин провел вечер здесь же, болтая, наблюдая за игрой в кости и ожидая Хью. Вскоре они вместе пошли к дому для гостей.

По дороге Хью сказал, касаясь беседы с епископом:

– Он явно не считает меня достаточно самостоятельным и намерен каждые несколько недель присылать одного из монахов проверять, как идут у меня дела. – Хью улыбнулся и с издевкой добавил: – Чтобы убедиться, что я не сбежал, прихватив из аббатства раку с мощами.

Мартин фыркнул:

– Он не там ищет грешников, ему стоило бы посмотреть в своем монастыре. Знаешь молодого Донела? Румолд говорит, один из монахов завлек его в коптильню, пообещав угостить его окороком, а там поцеловал в шею и пришел в такое возбуждение, что Донелу пришлось образумить его хорошим тумаком. Но теперь Донел боится один выйти до ветру.

Хью засмеялся. Шестнадцатилетний Донел был высоким крепким парнем, способным постоять за себя.

– По крайней мере, в другой раз будет знать, чего можно ждать от монахов. Он ему костей не переломал?

– Нет, – хохотнув, отрицательно покачал головой шагавший рядом Мартин и добавил: – А надо было бы.

Комнаты первого этажа в доме для гостей казались необитаемыми: в окнах – ни огонька. Лестница тоже тонула в темноте. В сумрачном коридоре горела единственная свеча.

Подойдя к двери, они услышали, что в комнате раздаются женские голоса и смех. Санча и Алиса, одетые для сна, сидели на кровати и снова играли, положив между собой разноцветную доску.

Хью не мог отвести глаз от жены, сидевшей в розовой шелковой ночной рубашке.

– Так это правда, милорд? – спросила Санча, не переставая смеяться. – Завтра мы уезжаем? – Она говорила медленно, стараясь правильно выговаривать английские слова.

Ее восхитительные волосы были распущены и струились по плечам, словно она – а может, Алиса – только что старательно расчесала их. «Красивые волосы», – подумал Хью, вспоминая ощущение их тяжести, душистой и шелковистой.

– Это правда. Выедем завтра, как только рассветет. Я велел Румолду оседлать ваших с Алисой лошадей.

Санча удержалась от того, чтобы поблагодарить его, но на ее губах, когда она склонилась, чтобы собрать фишки, мелькнула улыбка, победная улыбка.

Хью сбросил с себя парчовое платье. Утром он сменит это пышное одеяние на привычное кожаное.

Мартин, уже раздетый до пояса, подошел из другого угла комнаты, чтобы повесить разбросанное платье господина.

– Можешь сделать это утром, – сказал Хью, заметив, как Алиса в одной рубашке пробежала по комнате, чтобы убрать доску в дорожный сундук. От него не укрылось то, каким пылким взглядом Мартин проводил девушку.

Стаскивая рубаху и бросая ее в сторону, Хью рассказывал жене о том, что происходило у епископа. Подумав, о чем было бы особенно интересно и приятно услышать ей, он наконец сказал:

– Епископ поручил своему священнику по имени Антонио навещать нас. Антонио будет приезжать в Эвистоун раз в несколько недель. Он производит впечатление образованного человека. Мне сказали, он говорит на твоем родном языке. Может, его визиты помогут тебе скрасить однообразие жизни вдали от двора.

Санча машинально водила ладонью по одеялу, словно расправляя складки. Озадаченная новым для нее английским словом, она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Однообразие, – повторила она за ним, растягивая слоги с присущим только ей кокетливым очарованием.

Хью не мог скрыть улыбки. Однако ему удалось сдержать желание рассмеяться, когда он стал объяснять ей, что означает это слово. Он ласково подумал: «Какая она забавная». В мягком сиянии свечей Санча казалась такой тоненькой и хрупкой, невыразимо нежной и желанной.

Разговор продолжался до тех пор, пока Санча, вконец смущенная, не воскликнула: «Ой!», улыбнулась и залезла под одеяло.

Хью присел на свою кровать, чтобы снять башмаки. То и дело его взгляд устремлялся на нее, на ее юное гибкое тело, вырисовывавшееся под одеялом. Он порой с трудом верил, что она его жена. Хью оглядел напоследок комнату: Мартин и Алиса уже улеглись и задували свечи. Образ Санчи стоял у него перед глазами, и, как Хью ни старался, он не мог не думать о ней, о ее утонченной красоте, ее маленькой груди, мерно подымающейся под розовым шелком ночной сорочки. Он лежал в темноте и мучительно старался подавить в себе внезапно разгоревшееся желание.

Наутро, едва заалело небо на востоке, они тронулись в путь. Скрип колес и стук копыт эхом отдавались в пустынных улочках Гексхэма. Дорога бодро бежала навстречу; позади постепенно таяли стены города. Солнце затопляло холмы, и майский день разворачивал над ними свой голубой стяг.

Вскоре дорога ухудшилась, вынуждая их замедлить движение. Узкая и извилистая, она шла через сосновый лес, уже мало напоминая торный путь, пересекала пустоши, желтые от цветущих лютиков, и вела дальше, к подножию холмов среди лугов, над которыми дрожало марево, а там – через бесплодные каменистые гряды. В полдень они остановили лошадей, чтобы отдохнуть и подкрепиться.

Тут же Румолд разыскал Хью. Он появился из-за вереницы повозок и лошадей, щурясь от яркого солнца; лоб его прорезали глубокие, как борозды вспаханного поля, морщины. Румолд торопился рассказать молодому господину о том, что недавно увидел так мимолетно, что сам сомневался, не померещилось ли это ему.

– Похоже, там был человек. Он появился на холме, над дорогой. Может, это был и не человек вовсе, а олень. Деревья были слишком густые, и фигура мелькнула быстро, как тень. Но все-таки мне это показалось подозрительным.

– Это мог быть разбойник, – предположил Хью. – Они любят устраивать засады у дорог.

Хью лучше других знал их повадки. Большую часть юности он служил Ральфу Невиллу, который охотился на разбойников с той же страстью, с какой иные охотятся на оленей и диких кабанов.

Рассказ Румолда лишь усилил беспокойство Хью, которое он испытывал последние часы, не в силах избавиться от ощущения, что за ними следят.

За годы службы у Невилла Хью привык к опасности, к ежеминутному ожиданию нападения, когда сердце начинало бешено колотиться в груди и по спине пробегал холодок. В то время ему нравилось это возбуждение, это предощущение смертельного риска. Но сегодня причину своего беспокойства он увидел в расшатавшихся нервах. И, возможно, напрасно, ибо пустоши и густые леса кишели убийцами и грабителями.

– Ты знаешь, что надо делать, если на нас нападут, – напомнил Хью. Он разговаривал с Румолдом и его людьми накануне вечером и теперь только повторил самое главное.

Больше всего Хью заботила безопасность жены. Он взглянул туда, где под сенью деревьев она сидела со своей служанкой. Он слышал их голоса, перемежаемые пением птиц, выкриками людей и лошадиным ржанием. Он вернулся к разговору с Румолдом. Когда спустя несколько мгновений Хью снова посмотрел в ту сторону, то увидел, как жена и ее служанка спешат к коляске.

Он продолжал разговаривать с Румолдом и Мартином, когда появилась Алиса, торопливо шагающая к нему по высокой траве.

– В чем дело, Алиса? Где госпожа?

– Она хочет ехать в коляске, милорд.

– Почему? – спросил Хью. Его удивление было неподдельным, поскольку Санча несколько дней не отставала от него с просьбой разрешить ей ехать верхом.

– Она плохо себя чувствует, – проговорила Алиса, понизив голос чуть ли не до шепота.

Мартин и Румолд стояли рядом, слушая их разговор.

– Что, заболела? – встревоженно спросил Хью. Больше всего он боялся повторения того, что бывало с ней прежде. Если бы это произошло, он бы винил только себя, ведь это он так непредусмотрительно уничтожил порошок.

– О нет, нет, сэр, – поспешила успокоить его Алиса. – Просто легкое недомогание.

Алиса явно желала уйти от разговора. Так и не добившись от нее вразумительного ответа, Хью решил выяснить все у жены и направился к коляске. Легонько постучав в дверцу, он спросил:

– Ты заболела?

– Нет, – отозвался недовольный голос.

В коляске послышался быстрый шорох. Хью распахнул дверцу. Санча резко повернулась к нему.

– Алиса сказала, что ты почувствовала себя плохо.

– Пустяки, – упрямо ответила она; лицо у нее было бледное и смущенное. – Я прекрасно себя чувствую, – продолжала Санча с тем же упрямством и тут же взмолилась: – Пожалуйста, оставь меня одну!

В результате Хью лишь еще больше преисполнился решимости докопаться до истины. Он уже собирался влезть в коляску, как заметил полоску льняной материи, лежавшую на одежном сундучке. Только тут до него дошло, что таинственная болезнь не что иное, как обычное женское недомогание. Все оказалось так просто. А он-то испугался и навоображал себе невесть что. Не сказав больше ни слова, Хью захлопнул дверцу и пошел обратно, не зная, сердиться ему или смеяться.

Всадники и повозки выстраивались на дороге, готовясь продолжать путь. Лошадей Санчи и Алисы расседлали и вместе с запасными лошадями привязали к повозкам; наконец процессия тронулась. До вечера Хью не покидала тревога. Извилистая разбитая дорога шла лесистыми долинами, и вершины высоких деревьев смыкались над путниками, образуя зеленый свод; солнце едва пробивалось сквозь густую листву, и глубокая тень, которая, несмотря на зной, не давала высохнуть грязи в колеях, дышала влажной прохладой. Порой буйная растительность стремилась совсем поглотить дорогу, и низкие ветви скреблись о бока повозок.

Ближе к вечеру влажный воздух словно сгустился; стало трудней дышать. Собирались облака, и над холмами медленно росла огромная багровая туча, заволакивая закатное солнце. В лесу потемнело.

Мартин подъехал к Хью и, придерживая лошадь, показал на клубящиеся вдали облака.

– Гроза собирается.

– Да, – согласно кивнул Хью и повернулся в седле, чтобы бросить взгляд назад, на растянувшуюся цепочку повозок и всадников. – Вымокнем до нитки, как пить дать, – мрачно усмехнулся он.

Внезапный порыв холодного и влажного ветра пригнул верхушки деревьев, промчался по дороге, взъерошил заросли черники на обочинах, заставив лошадей шарахнуться. Еще больше потемнело. Ослепительная молния вспыхнула на черном небе, и крупные капли застучали по дороге, по листве, лицам людей и вмиг потемневшим бокам лошадей.

Санча смотрела в окошко коляски на разразившуюся грозу. Зрелище разбушевавшейся стихии родило восторг в ее тоскующей душе, заставило забыть о несчастьях, как и о тянущей боли в пояснице, усугубившейся тряской дорогой. За окошком слепяще-белая молния озарила небо; последовал оглушительный треск грома, и Санча воскликнула:

– Алиса, посмотри, как красиво!

Но Алиса испуганно забилась в угол коляски, закрыла уши руками и ничего не отвечала.

Санча смотрела в окошко, упиваясь яростью бури. Сквозь неплотную раму в лицо ей летели брызги.

– Однажды, – возмущенно рассказывала она служанке, – молния едва не убила мать мадам Изабеллы. Подумай только, королеву Франции! – воскликнула она возбужденно. – Королевский павильон раскололся пополам. Обгорел балдахин над ее кроватью! После этого случая грешница – мать Изабеллы стала очень набожной, но ненадолго.

Санча продолжала увлеченно рассказывать историю детства, как вдруг в свете молнии ей почудились фигуры людей, появившиеся среди деревьев. Они словно бы выросли из-под земли. Дикие, ужасные, с перекошенными лицами, они с воем кинулись на путников. Санча не услышала собственного крика, только почувствовала, как трясущиеся руки Алисы схватили ее и тянут от окошка в глубь коляски.

 

14

Под хлещущим ливнем Хью и его люди встретили нападавших сверкающей сталью. Лишь немногие из отряда имели военный опыт, большинство были незадачливыми торговцами и безработными ремесленниками. Но они были хорошо вооружены, а дополнительную силу придавала им последняя надежда устроить свою жизнь на Cевере. И тем не менее Хью был поражен их решимостью и отвагой перед лицом смерти.

Атака, сколь яростной она ни была, закончилась так же внезапно, как началась. Под проливным дождем невозможно было оценить количество нападавших. Они просто исчезли, растворившись в ливне и в чаще леса.

Всадники Хью объезжали поле недавней битвы, перекликаясь сквозь шум дождя и раскаты грома. Одна из повозок потеряла колесо в топкой обочине. Лошади скользили на раскисшей глинистой дороге и испуганно ржали. Вспышки молний выхватывали из сумрака застывшие в неестественных позах тела убитых.

Поравнявшись с коляской, Хью крикнул, наклонившись к окошку:

– Вы там живы?

Услышав голос жены, а потом Алисы, он понял, что они перепуганы, но целы и невредимы. Он хотел успокоить их, но рядом остановилась лошадь Румолда и, поскользнувшись, задела крупом его коня. Тот прянул в сторону, но Хью осадил жеребца, натянув поводья.

По лицу Румолда струился дождь.

– Будем их преследовать? Или разобьем лагерь? Они могут повторить атаку! – отрывисто прокричал он сквозь шум дождя и ржание лошадей.

Хью снова осадил коня.

– Разобьем лагерь. Где Мартин? Скольких людей мы потеряли?

– Я здесь, милорд, – отозвался появившийся из темноты Мартин. – Убитых нет, раненых трое, – доложил он, щурясь от брызг дождя, летящих в лицо.

– Тяжело они ранены? – Вспыхнула молния, и Хью почувствовал, как задрожал под ним конь.

Лошадь под Мартином испуганно шарахнулась в сторону, но он повернул ее назад и крикнул:

– Нет, все будут жить!

Мимо проходили люди, ведя за собой лошадей. Хью подозвал одного из них и передал повод своего коня. Мартин и Румолд тоже спрыгнули на землю и зашлепали по грязи за своим господином. На месте стычки они насчитали восемь убитых разбойников.

Путники провели беспокойную ночь, вглядываясь в темноту и поминутно хватаясь за оружие при малейшем подозрительном шуме, но все было спокойно, лишь шуршал дождь, да глухо рокотала удалявшаяся гроза.

Санча не выпускала Хью из виду, наблюдая за мужем из окошка коляски, а позже настояла на том, чтобы он спал в экипаже, возле дверцы, чтобы ужасные разбойники, напавшие на них, не смогли подкрасться в темноте и убить их с Алисой.

Когда забрезжило серенькое сырое утро, они нашли только шестерых убитых. Очевидно, двое были не настолько безнадежны, как казалось, и уползли, чтобы соединиться с сообщниками или умереть в чащобе.

На протяжении всего дня путники встречали сожженные деревни. Время от времени они останавливались, чтобы предложить посильную помощь пострадавшим. Уцелевшие – несчастные и окровавленные крестьяне – рассказывали о нападениях разбойников, хозяйничавших на границе. Эти люди не считали себя ни шотландцами, ни англичанами, грабя и убивая и тех, и других.

Слушая ужасающие рассказы крестьян об убийствах и насилии, Хью предположил, что накануне они стали жертвой нападения небольшого разбойничьего отряда, двигавшегося с награбленным добром на север. Благодарение Богу, что они не встретились с основными силами, иначе не миновать бы им участи крестьян.

Готовность Санчи помогать этим несчастным, бежать по грязи к рыдающим женщинам и детям, чтобы утешить их, не осталась незамеченной. Ее ужас и потрясение скоро сменились состраданием, которое не знало языковых барьеров и служило примером для остальных, особенно для Хью.

На одной из ферм он потерял из виду свою жену, а когда нашел стоящей в грязи рядом с крестьянкой, оплакивающей убитого сына, сердце его болезненно сжалось.

Путешественники медленно продвигались на север по диким, бесплодным землям. Насколько хватало глаз простирались вересковые пустоши; хотя стояла весна, все живое, казалось, избегало этих мест. На другой день они достигли подножия холмов, где когда-то прошли легионы римского императора Адриана.

Эвистоунский замок и расположенное близ аббатство поразили Санчу своей заброшенностью и угрюмым видом. Замок сиротливо стоял в окружении лесов, и Санча лишь могла вообразить, насколько одиноко чувствует себя тут человек зимой.

Тяжелое чувство, которое она испытала при взгляде на Эвистоунский замок и аббатство, только усугубилось при виде их обитателей. Старики и мальчишки, которые появились из-за каменных и земляных оборонительных валов, были нечесаны и одеты чуть ли не в лохмотья. Они были похожи скорее на кучку сброда, нежели на крестьян знатного феодала, и, несмотря на приветственные крики, коими они встречали хозяев, не меньше напугали Санчу, чем лесные разбойники с их воплями и искаженными яростью лицами.

Немногочисленные обитатели аббатства, всего семеро монахов, тоже вышли встречать молодого лорда, своего нового главу и, в сущности, настоятеля. Они тоже, как и люди замка, были или стариками, или совсем зелеными юнцами.

Один из братьев, семидесятилетний по меньшей мере старик с косящими глазами и огромным красновато-сизым носом, подошел по чахлой траве, чтобы приветствовать Хью.

– Я брат Малком, – сказал он. Венчик волос вокруг его лысины белел, как снег; на нем была сутана из грубого полотна и сандалии. – Поскольку я старший из братии, – объявил он, – мне поручено говорить от лица всех. Мы с надеждой приветствуем тебя, милорд. Долгие месяцы наше аббатство вкупе с этим поместьем не знало руки хозяина, словно корабль без ветрил. Хвала Господу и всем святым, чьими попечениями ты благополучно достиг наших краев!

Этим приветствием хозяину, можно сказать, и ограничились. Мужчины и мальчишки, прибежавшие с полей при появлении неизвестных и занявшие было оборону за валами, стояли, как и монашеская братия, словно язык проглотив, и настороженно смотрели на прибывших.

Слуги, обитавшие в замке, которых было одиннадцать человек, не считая полдюжины или около того детей, вели себя точно так же – стоически молчали и бросали подозрительные взгляды на приезжих. Женщины были не более разговорчивы, чем мужчины; не отличались от взрослых и дети, которые, смотря по возрасту, или прятались за юбки матерей, или молча стояли рядом с ними.

Эвистоунский замок был стар и убог, с плесенью по углам и тесными сумрачными комнатами. Дородная служанка, неразговорчивая и угрюмая, повела Санчу и Алису по дому.

Новая хозяйка замка подавленно молчала, переходя из комнаты в комнату. Столь жестоким оказалось ее разочарование, что она готова была расплакаться. Никогда Санча не поверила бы, что ей придется жить в таком жалком месте. Последний из крестьян ее отца, думала она с горечью, и тот жил в лучших условиях.

Немногочисленные окна замка, не имевшие стекол, представляли собой просто щели в стенах. Некоторые были закрыты тяжелыми ставнями, другие – лишь занавесями. В комнатах стоял затхлый запах пыли и запустения. Возведенный из камня, замок представлял собой огромный прямоугольник, разделенный, за исключением главного зала, коридорами, куда выходили двери многочисленных комнат.

По широкой деревянной лестнице они поднялись во второй этаж. Окна здесь были шире и все снабжены ставнями, хотя комнаты, кроме гостиной, походили одна на другую, как близнецы. Был еще третий этаж, скорее похожий на чердак и населенный одними мышами и пауками. Жилая часть – унылая гостиная, через которую можно было пройти в господскую спальную, гардеробная с уборной и семь или восемь небольших комнат – наводила тоску своей серостью и однообразием.

Потребовалось несколько часов, чтобы путники хоть как-то устроились на новом месте, которому предстояло стать их домом. Когда вещи Санчи – узлы и обитый железом сундук – втащили по деревянной лестнице наверх, в спальню, они с Алисой принялись наводить там порядок.

Позже они послали слугу за водой, стащили с себя пропитавшиеся дорожной пылью платья и выкупались. Синее платье Алисы было у нее единственным, и ей пришлось надевать ночную рубашку. С какой радостью Санча подарила бы служанке какое-нибудь из своих платьев, но куда там, ни в одно Алиса не смогла влезть.

Что до Хью, то остатка дня ему едва хватило, чтобы сделать намеченное. Он успел пройти с братом Малкомом по аббатству, осмотреть конюшни, сады и взглянуть издали на принадлежавшие теперь ему пашни и леса.

На обратном пути к аббатству старый монах выглядел усталым. Он шел с трудом, задыхался, но непременно желал рассказать молодому человеку, шагавшему рядом, историю бывшего хозяина Эвистоуна.

– Звали его Джон Ламли, – тяжело дыша, говорил старый монах. – Мне говорили, что он был фаворитом короля Ричарда. Но, когда Ричард лишился короны, Джон Ламли лишился не только всех своих земель, но и головы.

Брат Малком остановился, чтобы отдышаться, затем они продолжили путь.

– Насколько я знаю, – сказал он, – Джон Ламли никогда не был в Эвистоуне. Полагаю, он обладал множеством более прибыльных поместий. Я слышал, он жил при дворе. Так что хозяйничал в Эвистоуне его управляющий, низкий человек, неугодный даже Создателю, который простирает свою милость на всех грешников. Когда управляющий узнал о смерти Ламли, то собрал все, что было ценного, и скрылся, никто не знает куда.

Старый монах снова остановился, чтобы перевести дух.

– Вот! – воскликнул он, показывая рукой на монастырское кладбище. – Следуйте за мной, я представлю вам свидетельство его богомерзких дел. – Брат Малком заковылял вперед. – До управляющего дошли легенды, что римских легионеров, похороненных здесь, клали в могилу в золотых шлемах. И посмотрите, что он сделал!

Подойдя ближе, Хью увидел, что земля усыпана человеческими костями: осколками черепов и обломками ребер, фалангами пальцев и позвонками, белевшими в высокой траве.

– Я пытался убедить его, что золота здесь нет, но он не хотел мне верить.

Хью оглядел оскверненное кладбище: развороченная земля заросла травой и сорняками.

– Почему же вы не погребаете кости?

– Увы, надо было это сделать, – с готовностью согласился монах. – Но как я мог узнать, были ли эти легионеры истинными христианами? Дважды посылал я прошение епископу разрешить захоронение, но он так и не ответил. – Старый монах продолжал говорить о легионерах. Видно было, что этот предмет чрезвычайно занимал его. При упоминании о легионерах его выцветшие глаза загорались чуть ли не фанатичным огнем. Он рассказал Хью о найденной им монете: – Она валялась на земле, будто кто обронил ее только вчера. Это было вон там, – махнул он рукой в направлении пустоши позади сада.

Они продолжали путь, проходя мимо могил истинных христиан. Над весенней травой торчали верхушки источенных непогодой надгробных камней. В отдалении, среди заросших холмиков, бродили овцы, и в вечереющем воздухе раздавалось тонкое блеяние ягнят. Напоследок они остановились у железных, украшенных завитушками ворот.

Брат Малком, щурясь на заходящее солнце, оглядел еще раз кладбище, неровные ряды могильных холмиков среди деревьев. Вид овец и блеющих ягнят заставил его задуматься.

– Среди смерти пребывает жизнь, – заметил он. И, повернувшись к Хью, спросил: – Или наоборот? Я все время забываю, как правильно.

Хью не знал этого евангельского изречения, в чем с улыбкой и признался, шагая с братом Малкомом по дорожке, ведущей к монастырскому саду. Вдоль дорожки, как часовые, стояли столетние тисы.

– Это апостолы, – сказал монах, улыбаясь и любовно касаясь стволов. – Вот Иоанн, вот Петр, а вот Павел.

Подойдя к заросшему саду, они увидели плечистого человека с квадратным лицом, бедно одетого и державшего в руках то, что когда-то было кожаной шляпой. Человек сидел на каменной скамье среди розовых кустов. Завидев идущих, он бросился им навстречу.

– Брат Малком! – вскричал он. – Правда ли то, что я слышал? В Эвистоун прибыл новый хозяин? – И прежде, чем монах успел ответить, человек выпалил: – Паренек, который помогает мне, клялся, что не врет. Ты должен пойти со мной к новому господину, брат Малком. Разве справедливо, что я несу наказание за дела управляющего? Ты должен пойти со мной и сказать, что я честный человек.

– Я твой новый господин. Я хозяин Эвистоуна, – сказал Хью человеку, на лице которого мгновенно выразился испуг. – И если ты, как утверждаешь, человек честный, то тебе нечего бояться меня.

Человек неуклюже поклонился.

– Я не подведу вас, милорд. Мы с моими ребятами не потеряли этой весной ни одного ягненка. Бог свидетель, я честный человек. А шерсть я не трогал, это управляющий украл ее.

Хью заметил в стороне подростка и старика, выжидательно смотревших на него. Одеты они были в такие же грубые одежды и в руках теребили такие же потрепанные шляпы, что и переминавшийся с ноги на ногу пастух.

– Он говорит правду, – вздохнул брат Малком, с кряхтеньем опускаясь на скамью. – Юан – хороший человек, настоящий христианин. Можешь быть спокоен за свой скот. Его с помощниками не в чем винить. В этом году от шерсти будет хороший доход, не то что при жулике управляющем.

Несколько раз с чувством поклонившись молодому господину и монаху, пастух Юан ушел. За каменными воротами господского сада к нему присоединились поджидавшие его мальчик и старик.

Солнце клонилось к горизонту, заливая заросший сад мягким светом. Брат Малком, с трудом поднявшись со скамьи, пообещал:

– Завтра, милорд, я принесу хозяйственные книги аббатства. Теперь они твои. Боюсь, я плохо их вел. Глаза у меня уже не так остры, как прежде, а рука – не так тверда. Увы, нет у меня таланта каллиграфа, и почерк мой неказист. Но ты все увидишь сам.

В воздухе поплыл хриплый гул колокола храма при монастыре, созывая обитателей округи на вечернюю молитву. Хью совсем не жаждал корпеть над хозяйственными книгами, которые, как он был уверен, велись на латинском языке. Распростившись с монахом, который остался в саду, он направился к замку.

Там кипела жизнь. Люди Хью собирались за длинным столом в обеденном зале, чтобы поужинать со своим молодым господином и обсудить планы на будущее. Так как за этот стол уже больше года не усаживалось столько народа, на кухне царила некоторая растерянность. В конце концов слуги принесли то, чем сами питались последние скудные месяцы: ячменную похлебку с бараниной, овсяные лепешки, сыр и перестоявший сидр.

Санче и Алисе еду подали наверх, в гостиную. При виде того, что им принесли, Санча брезгливо сморщила нос; даже Алиса, не отличавшаяся привередливостью в еде, заметила:

– У нас в Суррее свиней и то лучше кормят.

Жалея себя и перемывая косточки здешним поварихам, они поужинали и, достав доску, принялись за игру.

Вскоре совсем стемнело, и пришлось зажечь вторую свечу, чтобы лучше видеть фишки и доску. Девушки откровенно зевали, а внизу, не стихая, звучали голоса и смех мужчин.

Сидя на подушках у громадного и пустого камина, Санча с Алисой продолжали играть. Наконец – час был уже довольно поздний, и они клевали носом – появился Хью с масляной лампой в руке. Он был обнажен по пояс, и волосы у него были еще влажные после мытья. Хью, Мартин и остальные мужчины смыли с себя дорожную грязь в примыкавшем к кухне помещении, к великому удовольствию служанок, многие из которых были вдовами.

– Можно Алису устроить на ночь не на соломенном тюфяке, а как-нибудь получше? – спросила Санча, с волнением ощущая на себе его пристальный взгляд.

Хью продолжал стоять в дверях, явно ожидая, что Алиса уйдет.

– У нее есть своя комната и собственная кровать.

Санча с несчастным видом посмотрела на служанку.

– Но если она понадобится мне ночью?

– Ты сможешь ее позвать, она будет недалеко, – твердо сказал Хью, всем своим видом пресекая дальнейшие возражения жены.

Видно было, что он уже все решил. Санче оставалось лишь с тоской наблюдать, как Алиса покорно встала, взяла свечу и вышла.

Звук захлопнувшейся за Алисой двери заставил Санчу вздрогнуть. Она слышала, как поскрипывают половицы под тяжелыми шагами мужа. При тусклом свете единственной оставшейся свечи она собрала фишки в середине доски, переставляя их по одной, чтобы оттянуть неизбежное. Несколько недель, пока длилось их путешествие, Алиса и даже Мартин всегда были рядом, спали если и не в одной комнате с ними, но в нескольких шагах от них.

«И вот теперь, – подумала Санча, – впервые после брачной ночи мне придется остаться наедине с мужем». Воображение рисовало картины одну кошмарнее другой.

В том напряженном состоянии, в котором она пребывала, звуки приобрели какую-то особую четкость и ясность. Санча слышала, как Хью ходит по спальне, стук открывающихся ставен, ржавый протест петель. Ее взгляд скользнул с веселого узора игральной доски на догорающую свечу, которая скоро должна была погаснуть, и тогда она останется в темноте.

Она была почти в отчаянии. Ведь должен же муж понимать, раздумывала Санча, что она еще не вполне оправилась от ежемесячного недомогания. Санча была очень стыдлива и избегала разговоров на подобные темы даже с такими близкими подругами, как Мари и Алина. На какой-то миг она представила себе, как скажет об этом мужу. Да она со стыда сгорит! Нет, это совершенно невозможно.

Еще с дюжину подобных, рожденных паникой мыслей промелькнули в ее голове, как вдруг она поняла, что до нее не доносится ни единого звука. Что-то, может, инстинкт, заставило ее поднять глаза. Хью стоял в дверях, разглядывая ее, – высокий, как башня, силуэт в свете лампы, горевшей за его спиной.

– Завез я тебя неведомо куда. Жить здесь впору лишь простолюдинам.

У него был такой проникновенный голос, что она вмиг забыла о своих страхах, но не знала, что сказать в ответ. Слова не шли у нее с языка. Перед ужином Санча гуляла в крохотном господском саду, где стояла деревянная статуя Пресвятой Девы и солнечные часы, едва видневшиеся среди высокой травы, заполонившей сад. И так как ничто больше не показалось ей примечательным в этом жалком поместье на дальней границе страны, она сказала:

– Сад, если за ним ухаживать, будет очень красив, и даже дом, если постараться, можно сделать более уютным. – Она была смущена, понимая, что он, как человек гордый, таким способом извинялся перед ней.

Хью молча постоял, потом наконец спросил:

– Почему ты не отворила ставни? Здесь душно.

– Думаю, надо открыть. – Санча не стала объяснять, что они с Алисой пытались это сделать: дергали ставни, толкали – но безуспешно.

Вместо этого она, не говоря ни слова, смотрела, как он шагнул к окну, загремел задвижкой. Ставни распахнулись, и ее коснулась волна прохладного воздуха.

Хью подошел и стал перед ней.

– Ты выглядишь такой же усталой, как я. Ложись спать.

В этот миг свеча, догорев, последний раз мигнула в лужице воска и погасла. Час настал, и ничего не оставалось, как идти с ним в спальню, где светила лампа. Санча быстро юркнула в огромную квадратную кровать, мимолетно увидев его нагое тело, и, свернувшись калачиком, уставилась в темную закопченную стену и черный провал пустого камина.

 

15

Страхи ее оказались напрасными. Хью неподвижно лежал в темноте рядом с ней, и не успела она поверить, что такое возможно, как он уже крепко спал. Некоторое время она прислушивалась к его глубокому, ровному, спокойному дыханию. В конце концов Санча тоже уснула – для того лишь, чтобы увидеть мучительный сон.

Ей снилось, что она гоняется за Туфу, веселым пушистым песиком, по лабиринтам темных коридоров. Сердце ее бешено колотится, мышцы болят от напряжения. Одна отчаянная мысль гонит ее вперед: нужно догнать собачку, поймать ее. Но ноги будто налились свинцом, она спотыкается, и каждый раз, как только настигает песика, тот ускользает от нее. Все дальше и дальше бежит она за пушистым дьяволенком, пока не врывается в двери будуара с алыми портьерами.

Санча сразу узнает покои мадам Изабеллы, громадную резную кровать, алые бархатные драпировки. Бессильная что-нибудь сделать, она смотрит, как собачка ныряет под балдахин и прыгает на кровать. «Нет!» – кричит она, стремительно бросается за Туфу, отодвигает занавески и застывает от ужаса, видя перед собой огромное черное чудовище, получеловека-полузверя с острыми клыками, с которых капает кровь. Прищуренные желтые глаза чудовища злобно вспыхивают, и она, к своему ужасу, видит, как он встает и бросается на нее – наваливается всей своей страшной тяжестью.

Пронзительный вопль жены заставил Хью вскочить в постели. Какое-то мгновение он боролся с бившейся в конвульсиях девушкой. Ничего не понимая спросонья, он только и мог, что стиснуть ее руки, которыми она отчаянно молотила по воздуху, да не дать ей упасть с кровати.

– Чудовище! Чудовище! – косноязычно лепетала Санча. Дико озираясь в темноте, она пыталась стряхнуть с себя сон, в котором страшно переплелись реальность и какой-то иной, жуткий мир. – Я чувствовала его дыхание на лице! Клыки у него были как у дикого кабана… Ох!

– Тихо, тихо, это сон, всего лишь сон, – мягко говорил Хью, привлекая ее к себе. К его удивлению, она не сопротивлялась, а, напротив, вцепилась в его руку и уткнулась лицом в плечо.

– Ты его не видишь? – плакала Санча, вся дрожа.

– Успокойся, нет тут никакого чудовища, это был только дурной сон.

– Нет, – простонала она, покачав головой, – не сон. Это болезнь возвращается, как предупреждал врач. Я схожу с ума.

– Ну что ты, – Хью легонько встряхнул ее. – Из-за какого-то сна? Все люди видят сны.

Он почувствовал, как она отчаянно затрясла головой.

– Это ужасные, дьявольские кошмары! – страдальчески воскликнула Санча. – Я теперь никогда не смогу заснуть…

– Ляг со мной, – сказал Хью, погладив ее по голове, – я расскажу тебе сон, который видел в детстве, а бывает, вижу и сейчас и просыпаюсь от него. – Он отвел ее спутанные шелковистые волосы с испуганного лица и заговорил тихим голосом: – Мой дед был лесничим, и маленьким ребенком я жил с ним в его хижине. Он часто брал меня с собой, когда шел с помощником в лес на обход. Я любил бродить по лесу и искал всякие предлоги, чтобы ускользнуть из дому. – Улыбнувшись ей, он продолжал: – Дети такие хитрецы. Часто я наблюдал за птицами. Меня поражало, что они могут летать. Часами наблюдал я за ними, и потому мне часто снилось, что я тоже летаю. Я описывал круги над лесом и поднимался все выше и выше. А потом, к моему ужасу, этот чудесный дар вдруг пропадал, и я камнем падал вниз, падал, падал… Я никогда не ударялся о землю – успевал проснуться раньше, дрожащий, испуганный. Вот такой сон, что скажешь?

– Ты не стал после этого бояться высоты?

– Высоты? Нет, какой в этом смысл, ведь я так и не научился летать.

Слабая улыбка тронула губы Санчи. Она не поверила ему, по крайней мере, тому, что его дед был лесничим.

– Внуки простолюдинов не становятся дворянами. Если твой дедушка действительно был лесничим, как тогда ты смог стать рыцарем?

– Не просто рыцарем, а еще и графом, – с усмешкой напомнил он. – Все благодаря человеку, который был моим отцом. – Хью вспомнил тот день в Виндзоре, несколько недель назад, когда он и отец разговаривали как равные. В нем шевельнулось сожаление, что им не удалось узнать друг друга лучше. – А почему ты спрашиваешь об этом? Я недостаточно благородного происхождения для фрейлины королевы?

– Нет… то есть да! О! Я не имела в виду, что… И ты так добр ко мне. Но только…

– Понимаю, что ты хочешь сказать, – я не твой избранник. Ну, закрывай глаза. Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее.

Несколько дней Санча находилась под впечатлением своего сна. Вдобавок ко всему она случайно увидела Мартина и Алису, спускавшихся с верхнего этажа, который больше походил на необитаемый чердак. Взгляд, брошенный на их лица, не оставил у Санчи никаких сомнений в том, чем они там занимались. У нее было такое чувство, будто ее предали, и она не могла понять, как не заметила того, что происходило у нее на глазах.

Влюбленные, никого не замечая вокруг, прошли мимо, слишком поглощенные своим чувством. Санча ничего не сказала Алисе, но с этих пор уже не могла относиться к ней по-прежнему и еще сильней страдала от одиночества.

Бродя по огромному замку, Санча обнаружила кладовые, забитые мешками с гусиным пухом, шерстяными тканями и льняным полотном, сотканным старыми служанками. Целая комната была отведена для изготовления свечей; там громоздились запечатанные кувшины с салом, мотки фитиля и деревянные формы для отливки.

Санча прошлась по крохотному саду, помолилась у деревянной статуи Пречистой Девы, заглянула в конюшню, где ее лошадь хрустела сеном и овсом вместе с коровами и другими лошадьми.

Собираясь на прогулку, Санча надевала соломенную шляпу с широкими полями, какие носили простолюдинки, которую обнаружила в одной из кладовых. Иногда она уныло бродила по фруктовым садам, почти не разговаривая с Алисой, которая сопровождала ее. В другие дни осматривала поля, заглядывала в хозяйственные службы, где сбивали масло и делали сыр, а в пору сбора урожая давили яблоки для сидра и варили эль.

Но всякий раз ей приходилось возвращаться в замок, к враждебному отношению служанок, их грубым голосам и невозможному провинциальному выговору. Проходя мимо них, Санча спиной ощущала их косые взгляды, слышала позади себя их перешептывание. Даже дети сторонились ее, когда она пыталась заговорить с ними.

Обитатели Эвистоуна – эти суровые северяне – настороженно относились к чужакам. Но к тем, кого считали своими, они были сама доброта и преданность. Они с готовностью приняли Хью Кенби. Он был одним из них, потому что родился меньше чем в десяти лигах от этих мест. Даже его люди, которые прибыли с ним с Юга, постепенно завоевали доверие и расположение местных жителей. Те из приезжих, кто занимался торговлей или знал какое-нибудь ремесло, устроились в ближайшей деревне, остальные взялись налаживать хозяйство на давно заброшенных фермах. Недостаток в Эвистоуне мужчин брачного возраста делал их еще более привлекательными в глазах местных обитателей.

Алиса сумела постоять за себя. Ей удалось справиться с неприязнью матроны, верховодившей на кухне – Моры, матери четырнадцати детей, у которой, по ее собственному выражению, половина обитателей Эвистоуна состояла в родственниках. Это была высокая властная женщина лет под шестьдесят, крепкая, как столетний дуб, и почти такая же толстая.

Одна Санча, несмотря на все попытки добиться расположения челяди, оставалась изгоем. С самого дня ее приезда на нее смотрели с отстраненным любопытством. Она была чужой для них и при этом излишне, на их взгляд, пытлива: задавала вопросы, которые они с трудом могли понять, поскольку говорила странно – в нос.

Не раз Санча видела, как у нее за спиной они передразнивают ее: кулдыкают, зажав большим и указательным пальцами нос, и хихикают.

Изо дня в день обитатели замка следили за каждым ее движением, пялились на нее, как лондонцы на короля Ричарда. Иногда Санча находила этот постоянный интерес челяди к своей персоне забавным, но чаще – утомительным. Как бы то ни было, она терпеливо и с улыбкой сносила его, надеясь, что женщины скоро утолят свое любопытство и она перестанет быть центром их внимания.

Жизнь в Эвистоуне постепенно налаживалась, обретала устойчивый порядок. Каждое утро Санча просыпалась в постели одна. Хью по привычке поднимался очень рано и уходил с Мартином и несколькими из своих людей. Дни он проводил в разных хозяйственных хлопотах или на охоте. Он редко возвращался раньше ужина, и от него пахло свежим ветром и лошадьми.

Обычно, когда солнце уже заглядывало в окно, Алиса входила в спальню, чтобы помочь госпоже одеться. По правде говоря, Санча не нуждалась в посторонней помощи. Она носила простые юбки, которые шнуровались спереди или сбоку и мало чем отличались от тех, в каких ходили служанки, разве что материя была получше да цвет поярче.

Несмотря ни на что, в компании Алисы ей было веселее. Алиса по природе своей была смешлива и вдобавок, как правило, приносила ворох сплетен о слугах. Так Санча узнала имена большей части слуг и их детей и о том, кто с кем в каких отношениях находится.

В то утро Алиса причесала госпожу, и они вместе спустились вниз. В кухне было шумно, толпились женщины: овсяные лепешки еще не поставили в печь. Кроме холодной бараньей похлебки, на завтрак ничего не было. Санча побледнела, когда ей предложили эту похлебку. Она не выносила баранину ни в каком виде. Чем-то, может быть запахом, она напоминала ей влажное шерстяное одеяло. Она скорее согласилась бы съесть свою туфельку.

Она предпочла вчерашнюю лепешку с медом и осталась ждать, пока испечется хлеб. В распахнутые окна влетал свежий ветерок июньского утра, но не мог разогнать кухонного чада и духоты.

Санча, скучая, поглаживала серую полосатую кошку, которая с важным видом вошла в кухню из сада и, подняв хвост трубой, принялась с мурлыканьем тереться о ее ноги. Глянув вниз, Санча увидела белого котенка, последовавшего за кошкой в кухню, – крохотного и тощего, с розовым носиком и мягкой шерсткой. Санча не могла удержаться, взяла его на руки и прижала к груди.

– Какой ты красивый, какой крохотный, – ворковала она. Обернувшись к служанке, бесцельно слонявшейся по кухне, одной из внучек Моры, она сказала: – Принеси немного молока и миску.

Санче пришлось повторить просьбу дважды, медленнее выговаривая слова, прежде чем служанка, крупная, с неровными зубами девочка-подросток по имени Дженн, поняла, чего от нее хотят. Когда старая Мора сообразила, что молоко предназначается для котенка, ее лицо побагровело, как спелая слива.

Алиса вся сжалась, ожидая от нее какой-нибудь грубости, но старуха ограничилась тем, что проводила хмурым взглядом внучку и, ворча, уставилась на плиту, где в большом котле топилось сало. Продолжая ворчать, как надвигающаяся гроза, Мора стукнула поварешкой о край котла, схватила из ивовой корзины, стоявшей сбоку от плиты, пук щепы и швырнула в топку, отчего огонь забушевал с новой силой.

С улицы вошли четыре маленькие девочки и окружили Санчу; у каждой в руках было по котенку, которых они хотели показать ей. Поглаживая котят, Санча ласково заговорила с одной из девочек. Первый раз кто-то из детей подошел к ней, и она была взволнована и счастлива тем, что наконец-то добилась их доверия.

Одна девчушка, с темными глазами и такими же волосами, более стеснительная, чем остальные, держалась позади. Она протянула своего котенка Санче, но не осмеливалась подойти ближе. Она напомнила Санче ее младшую сестру, оставленную на далекой родине. У Санчи сжалось сердце: что-то с ней, где она сейчас? Она молила Бога, чтобы ее не выдали замуж против воли и ей не пришлось, как самой Санче и ее старшей сестре, жить с нелюбимым человеком вдали от родительского дома.

Подняв глаза, Санча увидела, как одна из служанок, ловко орудуя деревянной лопаткой с длинной ручкой, вынимает из печи готовые лепешки. Алиса на рабочем столе разрезала истекающие золотистым ароматным медом соты. Дженн вернулась, неся миску с молоком. Мора снова сердито швырнула пук щепы в топку, и пламя вновь взвилось, треща и сыпя искрами.

Санча осторожно поставила белого котенка на пол и выпрямилась. Какое-то мгновение она не могла понять, отчего Дженн стоит с миской в руках, разинув рот и с выражением испуга на лице. Лишь когда Дженн завопила что есть мочи и выронила миску, она догадалась: случилось что-то ужасное.

Миска стукнулась об пол, к леденящему воплю Дженн присоединился хор отчаянных голосов. Санча мгновенно обернулась и увидела, что самая робкая из девочек пылает, как свечка: рот ее открыт в безумном крике, а по юбке быстро взбираются языки огня.

Мора грохнулась в обморок, остальные женщины вопили, хватаясь друг за дружку и не пытаясь помочь несчастному ребенку. Девочка в панике хлопала себя по юбке и подскакивала на месте. Может быть, она подошла слишком близко к плите или вылетевшая искра попала ей на юбку. Не имело значения, как это произошло, важно было действовать, не теряя времени. Санча схватила девочку в охапку и закутала в свои широкие юбки, сбивая пламя. Когда девочка достаточно успокоилась, чтобы можно было снять с нее обгоревшую одежду, оказалось, что она не успела получить серьезных ожогов.

Столь же быстро и окончательно, как Санча загасила огонь и спасла ребенка, может быть, даже от смерти, изменилось и отношение к ней. С этого дня все в Эвистоуне признали «иностранную госпожу».

Вернувшись вечером, Хью узнал о том, что приключилось на кухне. Находчивость и смелость Санчи были у всех на устах. Когда все собрались к ужину, Хью похвалил жену, и присутствующие выпили за ее здоровье.

Его похвала смутила Санчу, и она сконфуженно пробормотала:

– Я вовсе не думала, что совершаю что-то необыкновенное, а просто испугалась за девочку.

– Все равно, это был смелый поступок, а поскольку я муж твой, мне будет особенно приятно похвалить тебя.

– Да, – ласково добавила Алиса, склоняясь к госпоже, – это правда, ведь все растерялись, и никто не знал, что делать. Если бы девочка выбежала из кухни, то непременно сгорела бы.

Когда ночью Санча, вся дрожа, вновь проснулась от очередного кошмара, Хью отнес это на счет дневных волнений.

Санче всем сердцем хотелось верить ему, но у нее это не получалось. Ведь во сне она опять догоняла белого песика и никак не могла догнать. Опять она очутилась перед огромной кроватью, задрапированной алым бархатом.

В этом сне все менялось, как дрожащее отражение в зеркале озера, и чудовище становилось человеком, склонившимся над безжизненным телом, телом мужчины. Руки человека быстро двигались над трупом, словно в какой-то отвратительной пантомиме. Неожиданно, будто почувствовав ее присутствие, фигура в капюшоне резко поворачивалась к ней, и девушке открывалось чье-то мерзкое, злобное лицо. Парализованная ужасом, Санча видела, как из-под сутаны медленно выпрастывалась сморщенная рука и делала ей знак приблизиться.

Она просыпалась от собственного пронзительного крика, и никакие уговоры мужа не могли успокоить ее, заставить забыть привидевшийся кошмар, избавить от страха подкрадывающегося безумия.

Прошло несколько недель; отношения между Санчей и Хью мало изменились. Он не делал попыток принудить ее к близости, и, может быть, поэтому она стала чувствовать себя свободней в его присутствии. Чтобы доставить ей удовольствие, он велел заново оштукатурить стены гостиной. А в один из пасмурных летних дней, найдя ее плачущей, страдающей от одиночества, сел рядом и несколько часов болтал о разных пустяках, и, чтобы развеселить ее, даже достал доску и сыграл с ней, хотя презирал подобное препровождение времени.

Несколько раз, когда Санча просыпалась от кошмаров, он обнимал ее и ласково успокаивал, и постепенно она проникалась к нему все большим доверием и чувствовала себя в безопасности, дыша запахом его кожи и слыша, как бьется совсем рядом его сердце.

Как-то Санча все утро провела в господском саду. У нее были грандиозные планы привести в порядок заросшие клумбы и тропинки. Несколько разросшихся кусов роз, все в цвету, первыми удостоились ее внимания. Алиса работала рядом, жалуясь всякий раз, как шипы впивались ей в пальцы.

Она непрестанно ворчала, борясь с ветками, хватающими ее за одежду. Когда особо упорный стебель, не желавший пустить Алису, в конце концов отлепился, стащив, однако, с ее головы соломенную шляпу, Алиса не выдержала.

– Уж эти мне розы! – в ярости зашипела она. – Хуже чертополоха!

Около полудня тихий звон, похожий на треньканье колокольчиков, заставил Санчу резко поднять голову. Она прислушалась. Слабый звон, от которого по спине у нее пробежал холодок, доносился как будто со стороны тисовой аллеи. Санча посмотрела туда и заметила человека, который появился из тени деревьев и зашагал по высокой траве к замку.

– Бродячий торговец! – воскликнула Алиса. – Ой, смотри, у него крохотная обезьянка!

Санча, не говоря ни слова, вглядывалась в приближавшегося человека.

Дети, игравшие в саду, тоже заметили бродячего торговца; сверкая босыми пятками, они бросились с нему, крича и смеясь, и окружили плотной толпой. Вскоре вслед за ними из кухни потянулись по двое и по трое кухарки, чтобы тоже взглянуть на пришельца. Из конюшни вышел любопытный паренек, но тут же был позван назад.

В своей дурацкой шляпе и пестром наряде бродячий торговец являл необычайное зрелище. Казалось, все свое богатство он носил на себе, и вдобавок на плече у него восседала маленькая коричневая обезьянка. Торговец выглядел так же диковинно, как его обезьянка, – скособоченный и коренастый, в одежде, снизу доверху украшенной веселыми разноцветными пуговицами. На шее у него болтались нитки всевозможных бус, туловище крест-накрест пересекали бесчисленные ремни и ремешки. Подвешенные на веревочках, позванивая и сверкая на солнце, болтались металлические пряжки и амулеты; из корзины, которую он нес, высовывались весело развевавшиеся яркие ленты.

Странной, ныряющей походкой он вошел в сад. Непохоже, чтобы странствующий торговец был хромым, однако при взгляде на него начинало казаться, что одна нога у него движется галопом, тогда как другая – шагом. Растянув рот в широкой, от уха до уха, ухмылке, он стащил с головы громадную шляпу с пером и отвесил церемонный поклон, приветствуя сбежавшийся народ.

Маленькая обезьянка перебегала с одного плеча на другое и громко верещала, вызывая восторг детей. Торговец тем временем извлек из недр своего бренчащего одеяния флейту, спустил обезьянку на землю и принялся приплясывать, сопровождая свои прыжки игрой на флейте. При звуках музыки обезьянка тоже начала плясать. Она кружилась, как крохотный сморщенный старичок, подпрыгивала и делала кульбиты. Все смеялись ее уморительным ужимкам и хлопали в ладоши. Санча веселилась вместе с остальными, позабыв смутный страх, который вызвал в ней поначалу звон безделушек.

Кончив играть, торговец спрятал флейту где-то среди складок бесформенной одежды и принялся декламировать куплеты, обращаясь к госпоже и ее служанкам и восхваляя их красоту. Перейдя затем к делу, он предложил им гадание по руке, способы сохранить мужа, предсказание погоды и средство от всяческих болезней. Затем пришел черед товара для простого люда.

– Заговоры и привороты, – выкрикивал он нараспев, – амулеты, заколки и ленты! – Перечислению, казалось, не будет конца.

За садом, в монастырской ризнице, Хью просматривал хозяйственные книги. Брат Малком сидел рядом и ломал руки, силясь припомнить, о чем идет речь в записях, сделанных его же рукой. Старый монах не зря предупреждал, что почерк у него плохой – действительность превзошла все ожидания, и Хью с унынием спрашивал себя, сможет ли когда-нибудь разобраться в этих каракулях. Он упрямо расшифровывал строку за строкой, но, заслышав музыку и смех, не смог устоять, отложил перо и вышел в сад.

Обезьянка тем временем перепрыгнула с одного плеча торговца на другое и сорвала с его головы шляпу. Тот принялся ловить ее короткопалой рукой, громко ругаясь и изображая гнев. Отобрав наконец у нее свою дурацкую шляпу, он взмахнул ею, низко поклонился и спросил:

– Не имею ли я удовольствие обращаться к благородному лорду и доброму хозяину Эвистоуна?

– Имеешь, имеешь, мой развеселый друг, – ответил Хью, смеясь над ужимками обезьяны.

Торговец рассыпался в цветистых похвалах господину, а затем произнес:

– Позвольте, милорд, подарить вам одну вещицу. Это замечательная пряжка, которая прекрасно подойдет такому мужественному молодому человеку, как вы. – С этими словами он вынул из сумки, висящей на поясе, сверкающую металлическую пряжку и, сунув ее обезьянке в лапку, подтолкнул зверька к Хью.

Хью присел на корточки, чтобы взять пряжку. Но хитрое существо не отдавало подарка, пока Хью не предложил ей, достав из пояса, монетку. Когда пряжка оказалась в руках Хью, он немало удивился. Вещица была из чистого серебра и покрыта искусной резьбой – бродячие торговцы вроде этого не торгуют подобными пряжками. Когда же он перевернул ее, то был не просто удивлен – потрясен, увидев крохотную бумажку, на которой значилось: «Не предупреждал ли я тебя, чтобы ты ждал неожиданного?»

Хью проводил задумчивым взглядом обезьянку, которая заковыляла обратно и вспрыгнула на плечо хозяина.

Хью подбросил на ладони пряжку и кивнул торговцу. Мысли роем проносились у него в голове, и не последней из них была мысль о Томасе Суинфорде: этот человек заслуживал того, чтобы к нему относились серьезно.

Хью выжидал в сторонке удобного момента, вертя в пальцах пряжку и наблюдая за тем, как торговец под смех и веселый гомон служанок бойко распродает свой товар, беря из тянущихся к нему со всех сторон рук пенсы за пуговицы, ленты и бусы.

Наконец все покупательницы получили, что хотели, и торговец обратился к Хью.

– Милорд! – крикнул он и зашагал за ним к ризнице. Обезьянка ковыляла следом, не поспевая за хозяином. – Нельзя ли честному купцу иногда приходить в ваш сад? У бедного торговца нелегкая жизнь. Приходится думать, как уберечься от разбойников. – Черные глаза торговца пристально смотрели на Хью, и взгляд, которым они обменялись, был полон значения.

– Приходи, я разрешаю, – ответил Хью, наклонясь, чтобы рассмотреть обезьянку. – Что за обезьянка у тебя, какой породы?

Человек пожал плечами и почесал крючковатый нос.

– Я знаю, милорд, только то, что ее привезли из-за моря. Я ее выменял на какую-то безделицу. Чертовски привередливая тварь, но полезная.

Хью достал из пояса еще монетку и протянул ее обезьянке. Бровки у нее зашевелились, как усики у осы. Хью покрепче сжал монетку. Озадаченный зверек сердито заверещал и стал дергать монетку, забавно кривляясь. Наконец обезьянка вырвала ее и сунула за щеку.

– Твоя напарница – законченный воришка.

– Точно, милорд, – ухмыльнулся торговец, – она почти как человек.

В саду они были не одни, и, прежде чем заговорить, торговец осторожно оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

– У вас есть что-нибудь для меня?

– Пока нет. Будет, когда придешь в следующий раз, – пообещал Хью.

– Где искать донесение?

Хью подумал, что весьма благоразумно будет постараться, чтобы их не видели вместе. Чем меньше посвященных, тем безопасней для них обоих. Быстро прикинув в уме, Хью негромко спросил:

– Ты прошел через кладбище?

Еще раньше он заметил лошадь, щиплющую траву среди старых надгробий. Торговец утвердительно кивнул, и Хью сказал:

– На краю кладбища – разрушенная стена. Рядом со стеной, примерно посередине провала, растет небольшая рябинка. Донесение будет там, за деревом, в щели между камней. Ты без труда найдешь его.

Лицо торговца оставалось непроницаемым, он только опустил веки, показывая, что все понял. Поклонившись, он поднял с земли корзинку со своим нехитрым товаром.

– Благодарю, милорд, за вашу доброту. – Потом вытянул руку, и обезьянка вскочила ему на плечо. – Солнце уже садится за холмы, – вздохнул он. – Мне пора. Предстоит дальняя дорога, и здесь я появлюсь не раньше дня святого Суитина. Да хранит вас Господь, сэр!

Неторопливо текли дни. Санче больше не снились кошмары, но теперь волновало ее другое – собственные пробуждающиеся желания. Она часто ловила себя на том, что думает о муже, который и мужем-то ей по-настоящему не был, но последнее время стал предметом обжигающих и смущающих видений.

Вид его мускулистого тела, поначалу лишь пугавший, теперь неотвратимо манил ее. Всем своим существом она стремилась к мужу, словно притягиваемая неведомой силой, так что одной мысли о нем было достаточно, чтобы она теряла покой. И насколько она жаждала этих ощущений, настолько же, опомнившись, досадовала на себя. Но ничего не могла поделать с собой, с зарождающимся мучительно-сладостным желанием.

Злейшим ее врагом была праздность. Не имея дела, которому можно было бы целиком отдаться, она подпала под власть какого-то властного навязчивого чувства. Оно обрушивалось на нее – и на краткий миг наполняло сознание неясными образами, темными и угрожающими. Огромные фигуры колебались и меняли очертания перед ее мысленным взором, соединяясь и разлетаясь в стороны, как стая воронов над дохлым зайцем. Санча не могла сказать, что они высматривают, ибо предмет их хищной алчности оставался невидим. В мгновение ока видение исчезало, оставляя в душе холодящий ужас.

Однажды Санча работала в саду, пропалывая под палящим солнцем гвоздики у подножия статуи Пречистой Девы. Она разогнула уставшую спину и, глянув из-под полей шляпы, увидела мужа и Мартина, которые возвращались откуда-то, ведя за собой лошадей.

Санча ничего не сказала Алисе, продолжавшей выпалывать сорную траву. Она сделала это умышленно, подумав, что Алиса, как только узнает о возвращении Мартина, найдет какой-нибудь предлог, чтобы остаться с ним наедине, хотя бы для разговора.

Санча отерла пот со лба тыльной стороной ладони; в ушах стояло ленивое жужжание пчел. Она смотрела, как возвращающиеся с полей мужчины, разгоряченные и покрытые пылью, остановились у каменной колоды под вязом, чтобы напоить лошадей и умыться самим.

Хью стащил рубаху, обнажив мускулистый торс, бросил ее в колоду и начал плескать холодную воду себе на грудь и плечи. Мартин подвел лошадей, потом взял деревянную бадью, зачерпнул воды, вылил на себя и стал отряхиваться, как собака. Пока Санча смотрела на них, со стороны конюшен появился Румолд и еще несколько человек. До сада доносились их громкие голоса и смех.

– Я вижу, они вернулись.

Санча испуганно вздрогнула и лишь теперь поняла, что Алиса стоит рядом и тоже смотрит из-под шляпы на мужчин у колоды с водой.

– Да, – ответила она. Алиса тут же вернулась к прерванному занятию, а Санча продолжала наблюдать за мужем, любуясь его молодым, сильным телом и чувствуя невыразимое волнение, которое возникло так внезапно и бросило ее в жар.

«Это солнце виновато», – обманывая себя, подумала она и принялась снова выдирать траву. Алиса закончила пропалывать маленькую грядку с гвоздиками и шнитт-луком и сказала:

– Надо пойти поторопить кухарок, а то они весь день только и будут, что сплетничать. Пока языки у них не устанут, они за работу не возьмутся. Им все равно, чем мы будем ужинать, хотя бы только хлебом и сыром.

– Хорошо, иди, – согласилась Санча, отрываясь от своей клумбы, чтобы смахнуть пот со лба. «По крайней мере, – подумала она, – в словах Алисы есть какая-то доля правды». В любом случае, ей хотелось остаться наедине со своими мыслями.

Некоторое время она еще работала, положив себе очистить цветы от вьюнка, заполонившего клумбу. Когда с вьюнком было покончено, Санча собрала его с мощенной известняковой плиткой дорожки в полотняный фартук и с чувством удовлетворения от завершенной работы направилась в конец сада. Здесь, за кустами можжевельника, высилась куча вырванных сорняков, издававшая на солнце особый запах увядающей травы.

Вернувшись в дом, Санча увидела, что в столовой пусто и тихо; из кухни доносились нестройные голоса и смешливые возгласы стряпух. Наверху в гостиной несколько мужчин доканчивали штукатурить стены, и старуха с метлой подняла перед ней целое облако пыли. Санча прошла в спальню и закрыла дверь на задвижку.

К вечеру солнце уже не попадало в окна, но в спальне тем не менее был душно и жарко. Санча разделась, налила в таз воды из кувшина, ополоснула лицо, руки и тело. Затем надела шелковую рубашку, тщательно причесала волосы, слегка тронув их розовым маслом, и задумалась, какое платье вынуть из обитого железом сундука, преодолевшего с ней путь на Север. После долгих размышлений она остановилась на лиловом, из брабантского полотна, отделанного шелковой тесьмой.

Одеваясь, Санча перенеслась мыслями в прошлое, в величественный мир французского и английского королевских дворов, когда ее жизнь проходила в грандиозных дворцах. Ее окружали золото и блеск драгоценностей, знаменитые придворные, дамы в пышных нарядах, поэты и музыканты. Тогда она была милой, невинной девушкой, избалованной дочерью благородных родителей, фрейлиной мадам Изабеллы, старшей дочери короля и королевы Франции, которой вскоре предстояло стать королевой Англии.

Санча тосковала по прошлому. Сердце ее жаждало возврата прежних дней, но она была достаточно умна, чтобы понимать: прошлое не вернется никогда. Она также понимала, что в конце концов ей придется делить ложе с мужчиной, и сомневалась, чтобы какой-нибудь знатный барон был столь внимателен и сдержан к молодой супруге, как ее низкорожденный граф.

«Может, со временем я полюблю его», – подумала она. Нельзя было отрицать, что в сердце ее возникла нежность к нему и более того – желание, в котором она стыдилась признаться себе и от которого не раз в его присутствии у нее пресекался голос и перехватывало дыхание. Так и не решив, как вести себя с мужем, Санча последний раз глянула на свое отражение в серебряном зеркале флорентийской работы, подарок маленькой королевы.

Когда она вышла из спальни, в гостиной было пусто. В воздухе еще висела пыль, а запах сырой штукатурки преследовал ее и в коридоре. Она спустилась по деревянной лестнице вниз в поисках мужа. В столовой по-прежнему не было ни души. Санча нигде не могла найти Хью. Мартина и Алисы тоже не было видно, хотя это не очень удивило ее.

Поиски привели Санчу в маленький садик позади кухни. Тут, упершись ногой в каменную стену, сидел Донел и болтал с двумя кухонными служанками. Кокетливая улыбка блондинки, предназначенная Донелу, вмиг исчезла при появлении Санчи. Завидев госпожу, Донел вскочил и почтительно поклонился.

– Ты не знаешь, где мой муж?

– Нет, миледи. Хотя я недавно видел, как он разговаривал возле аббатства со старым монахом. Обратно Санча прошла через кухню, где две пожилые женщины ощипывали куропаток и стоял аромат пекущегося хлеба. В закопченном углу играли на земляном полу дети – три маленькие девочки; у открытого очага сидел парнишка и поворачивал над пламенем вертел с бараньей ногой.

Миновав полутемную столовую, Санча повернула в коридор, открыла узкую дверь и оказалась на улице, освещаемая косыми лучами заходящего солнца. Быстрыми шагами она направилась в господский сад. Пройдя несколько шагов по мощеной дорожке, она остановилась, разглядывая приведенную ею в порядок клумбу с ромашками. Она смотрела на нежные цветы, словно они могли подсказать ответ на мучивший ее вопрос. Санча наклонилась, осторожно сорвала цветок, поднесла к лицу, потом сорвала другой, третий, и вот у нее в руке уже был небольшой букет. Она направилась дальше по дорожке, окруженная облаком тонкого аромата, – так и не найдя ответа.

Подойдя к ризнице, она увидела через окно мужа. Он сидел за конторкой в белой полотняной рубахе, сосредоточенно нахмурив брови. Хью закатал широкие рукава, но не позаботился заправить рубаху, она распахнулась на груди. На столе перед ним лежало несколько толстых книг, переплетенных в кожу, в руке он держал перо.

Санча остановилась перед потемневшей от времени дубовой дверью, охваченная внезапным страхом, и чуть было не бросилась бежать обратно по садовой дорожке. Но наконец решилась, подняла руку и постучала.

– Войдите, – отрешенно отозвался Хью, сосредоточенно глядя на лист бумаги, лежащий перед ним.

Лучи заходящего солнца проникли следом за ней, озарив комнату волшебным золотистым светом.

Хью увидел на пороге Санчу, и лицо его сначала выразило удивление, потом просветлело от радости. Он отложил перо и поднялся.

– Проходи, моя леди.

Санча улыбнулась в ответ.

– Ты один? – спросила она, оглядывая помещение. Таинственный свет, словно расплавленный янтарь, заливал комнату и все, что в ней находилось.

– Конечно, один, – ответил Хью, приглаживая взъерошенные волосы, и добавил: – Был, во всяком случае, до этого момента. – В ее поведении угадывалось сейчас что-то новое, он не мог сказать что, но сердце его забилось быстрей.

Она прикрыла дверь, и в ризнице снова воцарился полумрак.

– А где брат Малком?

Хью вышел из-за стола.

– Наверное, молится о спасении наших душ. Моя, это я знаю точно, жаждет спасения. Последний час я занимался тем, что пытался составить письмо его святейшеству епископу, верноподданническое письмо.

Санча протянула ему букет:

– Я принесла тебе цветы.

Он наклонил лицо к букету.

– Они так чудесно пахнут, хотя, конечно, не так дивно, как ты. Маргаритки?

– Нет, ромашки, – снисходительным тоном старшей сестры поправила она. – Это письмо, которое ты пишешь? – спросила Санча и, легко скользнув в сторону, обошла стол, чтобы взглянуть на бумагу. На ее губах появилась улыбка. – Но здесь ничего нет, ни одного слова.

– Увы, – согласился он. – Мой латинский ограничивается псалмами да хозяйственными отчетами, вещами, которые я понимаю, – грехом, кожами и шерстью.

Санча быстро взглянула на него, в глазах у нее вспыхнули искорки, и, положив букет, она расправила юбки и села в кресло.

– Я напишу за тебя письмо, если хочешь.

– Ты училась латинскому? – Казалось, не проходило дня, чтобы прелестная маленькая жена не удивляла или не поражала его. Сейчас у нее был деловой вид, как у откупщика, сидящего за своими гроссбухами. Хью чуть не засмеялся. Не то чтобы он сомневался в ее способностях, но и верил не слишком. Он вспомнил, как его дед говорил, что приручать лисицу – это все равно что учить женщину, результат одинаков: обе становятся еще хитрее.

– Конечно, – утвердительно кивнула Санча, взмахнув пушистыми черными ресницами. – Король Ричард пожелал, чтобы Мадам и ее фрейлин обучили языкам. Латинский куда легче этого невозможного английского. Ну, начнем, – пробормотала она, взяла перо и обмакнула в чернильницу. – Думаю, следует сказать его святейшеству что-нибудь лестное о нем самом. Мужчины любят лесть больше, чем женщины, а поскольку епископ, конечно же, персона очень важная, то и слова должны быть подходящими.

– Еще бы, – поддакнул Хью, боясь, что лопнет от сдерживаемого смеха, и говоря себе, что не отдал бы свою жену ни за какие сокровища на свете.

Собаки в аббатстве первыми дали знать о появлении чужаков. Их заливистый лай насторожил мужчин, собиравших инструменты после дневной работы на земляных валах. Увидев лишь двух всадников, они не стали бить общую тревогу. Один из землекопов, парнишка зорче других, определил, что это два монаха верхом на мулах.

Подъехав к аббатству, Антонио, посланец епископа, приставил ладонь козырьком ко лбу, защищая глаза от низкого солнца, и, повернувшись к своему спутнику, облегченно вздохнул:

– Слава Господу Богу, уберегшему Эвистоунское аббатство!

Антонио, став по пути свидетелем опустошений, причиненных разбойниками, боялся, что найдет аббатство лежащим в руинах. У него не было желания возвращаться к епископу с такими новостями. Его святейшество не любил дурных новостей и нередко вымещал свое неудовольствие на том, кто сообщал их ему.

Опасения Антонио не оправдались, и он увидел мирную и вполне благополучную картину. За земляными валами аббатства текла обычная жизнь: мужчины и женщины возвращались с полей, играли дети. Из-под копыт их мулов с писком разбегались цыплята, за каменными и плетеными оградами мычал пригнанный с пастбищ скот, в вечернем воздухе разносился запах жарящегося мяса. Виднелись следы нового строительства, груды ошкуренных бревен.

Как Антонио и предполагал, монахи аббатства были на вечерней службе. Из храма доносилось их пение на латинском языке. Вокруг приезжих быстро собрались любопытные. Оторвавшись от наковальни, пришел кузнец, что-то крикнув нескольким подросткам, кидавшим вилами навоз у конюшен.

– Где я могу найти твоего хозяина? – требовательно спросил Антонио, который не привык ждать.

– Наверно, в доме, – ответил кузнец; ему вторил и один из подростков, принявших повод у монахов.

Мартин, забавляющийся в кладовой с Алисой, услышал Румолда, зовущего помощников конюха.

– Пусть себе кричит, – хихикнула Алиса.

Но Мартин поднялся, высвободившись из ее объятий, и выглянул в окно.

– Это священник. Бьюсь об заклад, человек епископа. Надо идти.

– Не-ет, – протянула Алиса, не отпуская его.

– Да. Прекрати немедленно, – ворчливо сказал он, – сейчас не время!

Отмахиваясь от нее одной рукой, Мартин натянул штаны, высунул голову в дверь, огляделся, выскользнул в коридор и побежал, на ходу поправляя одежду. Он нашел священника в столовой, поздоровался и велел слуге принести вина; спутника Антонио направил ужинать на кухню.

На прямой вопрос, где господин, Мартин, волнуясь, словно девица, оправляющая красноречиво смятую юбку, ответил, что последний раз видел Хью в аббатстве разговаривающим с братом Малкомом.

– Я пошлю за ним мальчишку.

Мартин кликнул сына кухарки. Белоголовый мальчуган лет семи-восьми вприпрыжку, как козленок, побежал через сад, примыкавший к кухне, а там по тропинке, идущей позади аббатства.

Подбежав к ризнице, он услышал из-за двери смех: низкий и раскатистый мужской и ясный, мелодичный – женский. Этого он не ожидал, зная, что монахи – народ суровый, и несколько мгновений стоял в нерешительности. Потом, вспомнив наказ, тихонько постучал в дверь.

На пороге появился Хью. Мальчуган вздрогнул и озадаченно разинул рот, поглядывая на женщину, сидевшую за столом. Потом сообщил:

– Прибыл священник, милорд. Он ждет вас в столовой.

– Говоришь, священник?

Мальчуган кивнул и вытянул шею, чтобы получше рассмотреть женщину за полуоткрытой дверью.

– Беги обратно и скажи гостю, что я сейчас буду, – приказал Хью и, взяв мальчишку за плечо, развернул в сторону кухни. – Хороший мальчик, ну-ка, одна нога здесь, другая там. – Хью постоял на пороге, наблюдая за убегавшим мальчуганом.

Санча старательно вывела последнюю завитушку и подняла глаза.

– Кто-то приехал?

– Представитель епископа, скорее всего. Священник из Гексхэма, отец Антонио, я говорил тебе о нем.

– Проверять, что делается в аббатстве?

– Да, а еще утрясти мои дела с братом Гилбертом.

Санча задумчиво нахмурилась. Она надеялась, что это не означает новой конфронтации между Хью и братьями. Чтобы покончить с их взаимной враждебностью, думала она, мало присутствия священника.

– Письмо его святейшеству готово, тебе осталось поставить подпись. – Она подтолкнула лист бумаги через стол и протянула Хью перо.

В ризнице с каждым мгновением становилось темней. Санча встала с кресла и одернула юбки. Хью поспешно запахнул рубаху и заправил ее в штаны.

Было уже довольно темно. Хью взял Санчу за руку и повел к тропинке. Из чувства противоречия Санча спросила:

– Не ближе ли будет пройти через господский сад?

Хью заверил, пряча улыбку, что ближе не будет. Там, где тропинка сворачивала в заросли ореха и молодого терновника, Хью остановился, привлек ее к себе и проговорил:

– Это просто невыносимо.

 

16

Широко раскрыв глаза, Санча с простодушным удивлением смотрела на него.

– Что невыносимо? – спросила она дрогнувшим от волнения голосом. Она прекрасно поняла, что он имеет в виду, потому что от одного прикосновения его ладоней по ее телу пробежала сладкая дрожь, заставившая ее закинуть руки на шею Хью и прильнуть к нему. Она вдруг почувствовала, какой он высокий, как тверды его мускулы.

У Хью неистово колотилось сердце. Его ладони скользнули вниз, к изгибу ее бедер, и, приблизив лицо к ее лицу, он тихо ответил:

– Я все время думаю о тебе, только о тебе и ни о чем больше.

– Чем же я могу помочь? – задыхаясь, прошептала она.

– Ты должна стать моей, или мне придется спать отдельно, в аббатстве.

– Разве ты не предпочитаешь спать в собственной постели?

– Только если ты станешь моей.

Санча не отрываясь смотрела ему в глаза, сине-серые, затуманенные страстью. «Он просит меня», – подумала она и вдруг поняла, чего стоило ему все это время сдерживать себя ради нее. Однако сейчас ее чувство благодарности и способность делать заключения не шли дальше первобытного ощущения его сильного молодого тела и ее ответного трепета. Она лишь повиновалась велению сердца, когда, раскрыв губы, потянулась к нему.

Хью не требовалось большего поощрения, нежели прохладное робкое прикосновение ее губ. У него закружилась голова оттого, что сладостные муки безответного чувства столь внезапно разрешились и долгожданный миг наступил. Весь дрожа, он приник к ее губам глубоким, нескончаемым поцелуем, от которого у нее захватило дыхание. Он не мог оторваться от нее. Его горячие губы касались ее шеи, скользили вниз, к теплой впадинке над ключицей.

– Нынче ночью, – проговорил Хью шелестящим шепотом и крепко стиснул ее.

Какое-то мгновение Санче казалось, что он раздавит ее. Она чувствовала, что слабеет от прикосновения его сильных рук, от жара его тела, обжигающего сквозь одежду.

– Да, – часто дыша, еле выговорила она. – Нынче ночью.

Хью ответил сдавленным стоном и неожиданно оторвался от нее.

– Нужно идти, – хватая ртом воздух, выдохнул он. – Священник ждет.

Лишенная опоры его крепких рук, Санча едва не упала, так безвольно подгибались у нее ноги. Но, когда она попыталась вернуться в его объятия, он отстранил ее и, глядя сумасшедшими глазами, с незнакомой улыбкой, дрожащей на губах, сказал:

– Хватит. Или я буду не в состоянии идти.

Когда Хью и Санча вошли в столовую, лица у них еще пылали. Если приезжий священник не обратил на это никакого внимания, то от женщин на кухне ничего не укрылось, и за спиной проходящих господ они хихикали и перешептывались, подталкивая друг дружку локтями.

Отец Антонио представился Хью. Он величественно поклонился Санче, чем вызвал у нее улыбку. Действительно, он изъяснялся по-французски, но, происходя из Ломбардии, что на севере Италии, говорил с таким чудовищным акцентом, что почти ничего нельзя было разобрать. К счастью, он быстро вернулся к английскому, который Санче был понятней искаженного родного языка.

Если не брать в расчет его французского, то Санча не могла решить, нравится ей священник или нет. У него были пухлые белые, словно у женщины, руки, а в голосе слишком много елея. Внешности он был самой обыкновенной, ни высок, ни низок. Отец Антонио напоминал ей свинью, хотя она не могла бы сказать почему. Правда, он был полноват, с отвислыми щеками, однако не толст. Может, думала Санча, все дело в его глазах: маленьких, какого-то мутного цвета, смотревших с кабаньим упорством, подлинную силу которого ей еще предстояло узнать.

Когда стол был накрыт к ужину, из кухни появилась Алиса. Потом столовую заполнили люди Хью, все, кто остался в замке, а не устроился где-нибудь на ферме или в деревне. Среди них, конечно же, были Румолд, Донел, Мартин и Алиса. Служанка заняла место рядом с госпожой.

За ужином говорил один отец Антонио, не давая и рта раскрыть другим. Сначала он принялся в деталях описывать годы своей юности, прошедшей в воинственных городах-государствах его родины. Когда принесли еще вина, он заговорил о своей жизни в Авиньоне, о великолепии тамошнего папского дворца. Из того, что отец Антонио рассказывал и о чем умалчивал, ясно было, что в то время он шпионил для римских кардиналов.

Любую попытку Хью перевести разговор на дела Эвистоунского аббатства отец Антонио оставлял без внимания, тут же переходя к очередному воспоминанию. Время шло, а священник все говорил и говорил.

Мартин и Алиса, Румолд и остальные, собрав все свое терпение, слушали священника. По взглядам, которыми они обменивались, видно было, что им не терпится покинуть столовую. Хотя никто не жаждал этого так, как Хью, который горел одним желанием – остаться наедине с женой. Пытаясь в третий раз прервать бесконечный рассказ отца Антонио, он сказал:

– Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как беседа с вами, но вы, вероятно, устали, целый день проведя в седле.

– Нет-нет, ничуть не устал, – быстро ответил Антонио. – Вы представить не можете, как приятно разговаривать с умными людьми. В своих инспекционных поездках мне часто приходится довольствоваться компанией мужланов, бесхвостых обезьян, выдающих себя за духовных лиц. В наши дни большая часть духовенства тупа, как стадо баранов, – это причетники и сельские священники, которые плохо или совсем не знают латынь и даже не понимают смысла отправляемых ими обрядов.

Да, всему этому я сам был свидетелем, – продолжал отец Антоний. Его отвислые щеки тряслись от негодования. – Позвольте, я расскажу о скандальных результатах, которые дала проверка Эрефордского аббатства. – Опустив голову, он сделал паузу, чтобы перевести дух. – Из двухсот двенадцати клириков лишь сорок один не был замечен в распутстве или бесчестных поступках. Одни вели себя как настоящие купцы, другие продавали вино, используемое для причастия, подделывали завещания, совращали прихожанок прямо в храме. Нет ничего удивительного, что крестьяне считают, будто встретить духовное лицо – дурная примета. Я собственными ушами слышал, как один крестьянин говорил другому, что лучше повстречать жабу, нежели священника. О да, совершенно очевидно, что церковь перестают уважать. Люди с сожалением вспоминают прошлое, когда…

Антонио зудел, как надоедливая муха. Чадили масляные лампы. Хью двигал по столу пальцем пустой кубок. Терпение его было на исходе, нервы больше не выдерживали. Он взглянул на Санчу.

Та поджала розовые губы и незаметно для Антонио выразительно закатила глаза. Хмурые лица сидящих за столом выражали отчаянную тоску. Двое слуг, совсем еще мальчишки, уснули, забившись в угол; старая служанка клевала носом, сидя на табурете возле двери в кухню; молодая девушка, чьей обязанностью было разносить вино, стояла у стены, уронив голову на грудь.

Санча, уставшая сидеть, ерзала на скамье. Когда рука Хью нашла под столом ее руки, она с трудом улыбнулась, чуть оживившись, и подавила зевок. Невыносимая тоска этих часов, проведенных за столом, притупила владевшую ею недавно остроту желания, пьянящую радость ожидания, заставлявшую замирать сердце. Ее неодолимо тянуло в сон, и единственное, на что она была сейчас способна, – это с трудом удерживать падающие веки. Санча едва слушала теологические разглагольствования священника и его перечисление страстей святого Петра.

– Петр, опасаясь за свою жизнь, бежал из Рима, – драматическим тоном вещал отец Антонио. – В Писании сказано, что по дороге ему было видение Христа, направлявшегося в город. «Господи, куда Ты идешь?» – спросил Петр. «Я иду, чтобы снова быть распятым», – ответил Иисус. И Петр понял, что он вопрошал собственную смерть. Тогда он повернул обратно в Рим, предал себя в руки врагов веры, и те распяли его.

Хью с тоской подумал, что муки Петра не идут ни в какое сравнение с его собственными. К этому времени он уже видел в священнике личного врага, вознамерившегося не дать ему совершить плотский грех – насладиться юным и прекрасным телом жены.

Пытка продолжалась. Внезапно столовую потряс грохот, заставивший священника замолчать на полуслове и всех оглянуться, очнувшись от оцепенения. Старушка вскочила с табурета, мальчишки в углу подняли головы, осовело глазея вокруг, а девушка, дремавшая, прислонясь к стене, ползала на четвереньках возле упавшего массивного канделябра, безуспешно пытаясь поднять его. Это она, покачнувшись во сне, ненароком опрокинула его. Тяжелый стоячий подсвечник едва не задел священника. К счастью, свечи на нем не были зажжены, иначе пришлось бы тушить пожар.

– Это только моя вина, – извиняющимся тоном твердил отец Антонио, вставая, когда Мартин и Донел подошли, чтобы помочь девушке поднять тяжелый подсвечник. – Боюсь, я нагнал дремоту на бедное дитя своими разговорами. Говоря по правде, и я несколько утомился. Знаю, сколь вы жаждете продолжить нашу беседу. Конечно, жизнь в уединении на дальней границе однообразна и скучна. Но всегда есть завтра.

– Да, – хмуро согласился Хью, – отложим беседу на завтра.

На втором этаже стояла тьма; двери, выходящие в коридор, были уже закрыты.

– Я боялся, он не умолкнет до утра, – негромко проговорил Хью, ведя Санчу к гостиной. Свеча в его руке бросала пляшущие тени на свежеоштукатуренные стены.

– Это ты велел ей перевернуть канделябр? – с подозрением спросила Санча, убежденная, что так оно и было, и тихонько засмеялась, вспомнив, какое лицо было у священника.

– Если б я задумал такое, – отнекивался Хью, – то не стал ждать так долго, да и промашки не вышло бы.

Войдя за Санчей в спальню, Хью закрыл плечом дверь, поставил свечу и подошел к окну, чтобы распахнуть ставни.

Санча принялась раздеваться. Усталость прошедшего вечера отступила, сменившись дрожью ожидания и, надо признаться, страха.

Все известное ей о том, что происходит между мужчинами и женщинами, ограничивалось ненароком подслушанными разговорами слуг при дворе Ричарда. Их откровенные и грубые речи шокировали ее, и, веря в своей наивности, что все бывает именно так, как они рассказывали, Санча не могла не бояться предстоявшего. Первое кровотечение случилось лишь этим летом, и, напуганная помнившимися ей разговорами слуг, она все последующие недели часто задумывалась о пришедшей женственности. Санча оглянулась и увидела Хью, стоявшего у окна, потом посмотрела на свое платье, свернула его и положила на обитый железом сундук.

– Ночь сегодня безлунная, – сказал Хью, глядя в узкое высокое окно. Наконец он тоже начал раздеваться, то и дело посматривая на нее, на то, как она вытаскивает шпильки и распускает косы, или скорее на то, как приподняли тонкую сорочку ее заострившиеся груди. Одна, потом другая коса упали, распущенные, тяжелой волной, достающей ей до талии.

Глядя на ее гибкое, золотистое в свете свечи тело под прозрачной рубашкой, Хью почувствовал, как напряглись, будто сжатый кулак, его мускулы. Он с трудом отвел от нее взгляд и присел на кровать, чтобы стащить башмаки. В этот момент она пробуждала в нем не столько нежность, сколько слепую страсть.

Она пробуждала острое до боли желание, которое он хотел удовлетворить немедленно, как требовало того его тело. Однако она была не девица из таверны, привычная к грубому напору, и не неверная жена, встречающаяся с любовником. Он знал: чтобы добиться ее любви и доверия, торопиться нельзя, нужно действовать медленно и нежно.

Чтобы заглушить страх, Санча принялась болтать о прошедшем вечере, когда они оказались невольными заложниками воспоминаний отца Антонио. Время от времени она тайком поглядывала на мужа. В свете свечи его обнаженный торс с выпуклыми, без капли жира мышцами казался высеченным из камня. Плечи широкие, как у могучего животного; одним движением он мог бы раздавить ее.

– Ты заметил, что Румолд заснул за столом? – спросила Санча. – Вот уж не предполагала, что можно говорить без передышки так долго, даже если ты священник. Никогда не видела, чтобы человек съел столько пирогов. Аппетит у него такой же неуемный, как и страсть к болтовне.

Наконец, когда говорить стало решительно не о чем, она скользнула за деревянную ширму. Хью тихонько насвистывал, расхаживая по комнате, как человек, который сосредоточенно готовится к важному делу. Санча сменила сорочку на ночную рубашку. Он перестал насвистывать. На мгновение ее объял настоящий ужас. Дрожа от волнения и, может быть, от смертельного страха, она вышла из-за ширмы.

Ей вдруг показалось, что спальня пуста, что он ушел. Санча замерла в замешательстве, но тут же увидела силуэт Хью, смутно видневшийся в полутьме от полога, на постели, где он лежал, поджидая ее. Опасаться было нечего. Ничто, кроме нападения на поместье армии шотландцев, не способно было заставить его этой ночью покинуть спальню. Он лежал, словно волк в овечьей шкуре, – укрывшись до пояса легким одеялом, чтобы не смущать ее скромность.

Приблизясь к кровати, Санча услышала легкий шелест простыней. Прохладный ветерок из окна, доносящий пение сверчков и аромат свежескошенного сена, овеял лицо и покрыл кожу мурашками. Пламя свечи металось, отбрасывая неровные тени, слепя глаза. Хью протянул руку и поймал ее за запястье. Она вздрогнула, подавив желание закричать.

– Я не хотел тебя напугать. – Он тихо рассмеялся, так искренне, что Санча осмелилась взглянуть на него. – Ну что, больше не страшно?

– Нет, – ответила она. – Это тени меня напугали.

Его серые глаза внимательно смотрели на нее.

– Тебе страшно? Я не сделаю тебе больно. Веришь, веришь? – спросил он, увлекая ее в постель.

Санча скользнула под холодящие простыни, надеясь, что он не заметит, как она дрожит. Ее раздирали противоречивые чувства. Она и желала его, жаждала ощутить прикосновение его тела, и в то же время ей хотелось очутиться сейчас где угодно, только не быть в одной с ним постели. Ей вдруг стало казаться странным, что они лежат вместе, хотя это продолжалось уже несколько недель, и он даже держал ее в объятиях. Но это было не так, как сейчас.

Сейчас он обнимал ее иначе, и это пугало ее, обостряло все чувства, тысячекратно усиливало ощущения.

– Я ждал этой ночи, – тихо говорил Хью, – с того самого дня, как увидел тебя. – Он гладил ее по голове, пропуская сквозь пальцы пряди ее волос, и они мягкой волной текли по ее плечам. – В ту ночь в Виндзоре, – продолжал он низким и словно бархатным голосом, – я был очень пьян. Ты была соблазнительна, так прекрасна. – Хью замолчал, вдыхая аромат ее волос, которые продолжал нежно перебирать в пальцах.

Он наклонил голову и стал целовать ее ушко, легонько покусывая мочку.

– Я тогда мог овладеть тобой, – прошептал он. – Во всяком случае, хочется думать, что мог. Сколько я выпил – лошадь бы свалилась. Ты лежала в моих объятиях, безвольная, безжизненная. Ты была в моей власти, но я не мог заставить себя воспользоваться твоей слабостью. Не мог причинить тебе боль. И сейчас не сделаю тебе больно, клянусь. – Он целовал ее, мешая поцелуи с ласковыми словами, половину которых она не понимала, но отзывалась на них всем своим существом.

Его губы скользили по ее подбородку, шее. Крепкая ладонь, лаская, приподняла рубашку. Но, когда его пальцы нежно проникли ей меж бедер, смелость оставила ее. Его легкие прикосновения заставили ее содрогнуться от глубокой, горячей – и алчущей – боли, и Санча испугалась. Рубашка отлетела в сторону, отброшенная его рукой. Она только успела вскрикнуть, беспомощно, беззвучно.

– Пожалуйста! – жалобно просила она, уклоняясь от его поцелуев. – Мне нужно что-то сказать тебе. – Санча не могла придумать, как заставить его слушать себя, и пыталась увернуться, отодвинуться от него хоть немного. – Я не знаю, как… это де… – умоляла она, упираясь руками ему в грудь. – Я не умею… – смущенно признавалась она, не решаясь договорить, и потому все повторяла: – Я не могу, не знаю…

Хью вытянулся под простыней, привлек ее к себе. Обнаженным телом она ощущала, как вздымается его горячая, повлажневшая грудь.

– Тебе ничего не нужно знать, – мягко сказал он. – Ничего, кроме того, что я тебя люблю. – Он продолжал говорить что-то невыразимо нежное, но она уже не слышала его, не думала ни о чем, растворившись в ощущениях его горячих губ, блуждающих по ее телу, ладоней, ласкающих бедра.

Она протяжно застонала, бессознательно выгибаясь навстречу его прикосновениям, зная теперь, что ей нужно делать…

После, покоясь в его объятиях и принимая его благодарные поцелуи и слова восхищения, она забыла о боли, которую он все-таки причинил ей, и вспоминала лишь испытанное наслаждение, невыносимое, безумное. Оставшиеся до рассвета часы они провели без сна, сжимая друг друга в объятиях. Едва солнечные лучи проникли в амбразуру окна, они поднялись с постели, смятой и отмеченной алыми знаками свершившегося. Невинная фрейлина осталась в прошлом. Как и пугающая таинственность неведомого действа любви после того, как Санча познала молодое сильное тело мужа.

Хью, Мартин, Донел и отец Антонио с сопровождавшим его монахом собрались во дворе храма, готовясь отправиться в обратный путь. Деревня Обри, отошедшая Хью по отцовскому завещанию, была больше подаренного Эвистоунского поместья, но не доходней. Посреди нее проходила широкая грязная дорога, служившая одновременно главной улицей. В деревне стоял каменный храм саксонской постройки, вокруг которого лепились бревенчатые домишки, крытые соломой.

По двору бродило несколько слуг. Хью обратил внимание, что ливреи на них – дома Гилберта Кенби. Не ускользнуло от его внимательных глаз и то, что у коновязи стояло несколько прекрасных чистокровных скакунов под роскошными седлами.

Войдя под сумрачные своды храма, Хью ожидал увидеть Гилберта, а может быть, и Уолтера. Однако ошибся. Гилберт предпочел не появляться, прислав вместо себя своего духовника и оруженосца.

– Как я смогу убедить его святейшество, что Гилберт готов содействовать нам в исполнении завещания, если он не удосужился приехать сам? – резко спросил духовника отец Антонио.

Священник оправдывался, бормоча что-то невразумительное. Очевидно, он не был способен на ловкую ложь и выглядел весьма жалко в отведенной ему роли.

– Лорд Кенби не отказывается подчиняться законам святой церкви. Вовсе нет, – торопливо говорил священник. – Дело просто в том, что скорбь по отцу не позволяет ему…

– Не позволяет ему расстаться с тем, что по праву принадлежит мне! – раздраженно перебил его Хью.

– Что вы, конечно, нет. Ваши слова далеки от истины, – заговорил священник, повысив голос. – Как доверенное лицо лорда Кенби, я могу подтвердить, что он намерен честно выполнить свой долг. Как слуга Господа…

– Как легко вы пользуетесь именем Бога! Вы, духовное лицо, – обыкновенный лжец в сутане.

– Как вы смеете! Оскорбляя меня, вы оскорбляете святую церковь! – возмутился священник.

Хью и духовник Гилберта продолжали громко обмениваться обвинениями.

Наконец отец Антонио не выдержал и с такой силой швырнул на стол переплетенные в кожу документы, что подпрыгнули чернильница и подставка для перьев.

– Вы отнимаете у меня время! – рявкнул он. – Но, что еще хуже, отнимаете время у епископа, не говоря уже о том, что испытываете его терпение. А это, обещаю, не принесет пользы ни вам, ни вашему господину! Скажите своему хозяину, чтобы он был здесь через два месяца, на день святого Симеона. Или он будет здесь, или его лишат причастия!

Хью сомневался, чтобы Гилберт очень рьяно заботился о своей душе. «Видимо, все же не миновать драки за Обри», – подумал Хью. Другого пути разрешить спор для них с братом не существовало. Кому-то из них придется умереть.

Обратная дорога в Эвистоун проходила под непрерывным дождем. То и дело в тяжелом, насыщенном влагой воздухе разносились глухие раскаты грома, словно звучал отсыревший барабан. Когда пошли холмы, чередующиеся с долинами, уже начали опускаться сумерки. Перед закатом они достигли аббатства; заходящее солнце золотило поднимавшийся из низин туман.

В этот вечер стол привычно ломился от еды, но едоков было непривычно мало – немногие решились опять выслушивать бесконечные рассуждения отца Антонио.

Однако присоединившийся в этот раз к обширной трапезе брат Малком, который избегал мясной пищи и довольствовался овсянкой, одержал своеобразную победу над отцом Антонио. Без всякого намерения и особых усилий с его стороны он сумел завладеть общим вниманием достаточно надолго, чтобы отец Антонио проговорился, что епископ удовлетворил его просьбу и разрешил захоронить останки римских легионеров, которые валялись под открытым небом на холме позади кладбища.

Одной из излюбленных тем отца Антонио была жизнь святого Ансельма, и он способен был рассуждать о ней бесконечно. Но Хью не слушал священника. Все его мысли были о молодой жене.

Санча, прекрасно сознававшая силу своей красоты, наслаждалась пылкими взглядами, которые бросал на нее Хью. Она впитывала льющуюся из его глаз любовь кожей, глазами, сердцем. Они сидели, переплетя под столом пальцы, и не отрываясь смотрели друг на друга.

Весь вечер, нет, весь день ждавшие этого момента, они, едва захлопнулась дверь спальни, бросились в объятия друг другу. Не прерывая долгих, исступленных поцелуев, они начали торопливо сбрасывать с себя одежду.

Хью на руках отнес Санчу в постель и лег рядом, не выпуская из объятий. Он целовал ее маленькую прохладную грудь, молочно-белый живот, крохотные родинки, следовал губами по изгибам ее тела.

Санча словно растворялась в его ласках, жадно впитывая его любовь. Охрипший голос Хью вывел ее из сладостного забвения:

– Скажи, что хочешь меня.

– Нет… – отказывалась она, еще не привычная к любви мужчины, желая его и стыдясь выразить это словами.

– Да, – шептали ей на ухо его губы. Он продолжал уговаривать задыхающимся шепотом, ласково, настойчиво: – Скажи, что ты моя, всем сердцем моя. Скажи, чтобы я это услышал.

Санча тихо застонала и неистово прижалась к нему, стремясь еще теснее слиться с мужем. Он со свистом дышал сквозь стиснутые зубы. Ладони его сжали ее бедра.

– Скажи.

– Да! – с мукой в голосе выкрикнула она. – Я твоя, твоя, всем сердцем твоя! – словно рыдания, срывались с ее губ слова, и бедра поднялись навстречу ему…

Они лежали, разговаривая о множестве вещей, о надеждах, мечтах, о жизни, которая начнется теперь. Наконец они уснули, чтобы вскоре вновь проснуться и вновь броситься друг другу в объятия, и вновь любить, любить до изнеможения.

* * *

Наутро Хью спустился в столовую, чтобы пожелать отцу Антонио безопасного пути назад в Гексхэм.

– Не волнуйся из-за Обри, спи спокойно, – посоветовал Антонио. – Епископ займется твоим братом. Нортумберленд не может позволить себе вызвать недовольство святой церкви. – В дверях Антонио повернулся к Хью и, взяв молодого человека за мускулистое плечо, сказал: – У тебя усталый вид, сын мой. – И, кашлянув, добавил: – Боюсь, я своей болтовней не дал тебе толком выспаться.

– Ну что вы, отче, – ответил Хью, – я получил огромное удовольствие от наших бесед.

Новый дом все больше интересовал Санчу. От брата Малкома она узнала о далеком прошлом этих мест и о римских легионерах, которые некогда завладели не только Севером, но большей частью Англии.

– На этом самом месте, – сообщил ей брат Малком, – стоял дом, построенный римлянами. Каменные строения аббатства и замок почти такие же старые, как древняя стена, сложенная завоевателями.

Брат Малком с удовольствием рассказывал о славном прошлом, живописуя деяния великих героев старины. Но больше всего ее восхитил рассказ о древней стене. Она решила, что обязательно увидит ее. Хью уговорить ничего не стоило, ибо стояло благодатное лето, и он был влюблен в нее; для него не было прекрасней и соблазнительней картины, чем его молодая жена, скачущая верхом по вересковым пустошам или собирающая цветы на лугу.

Они выехали рано утром, когда было еще свежо и мерцающая даль манила обещанием приключения. Через несколько часов они наконец приблизились к цели путешествия и, переведя лошадей на шаг, стали подниматься по склону высохшего луга. Луг перешел в пустошь, сплошь заросшую коровяком, высоким и прямым, словно свечи, с широкими сине-зелеными листьями и золотистыми цветами.

Было тепло и солнечно. Поля колышущейся под ветерком пшеницы и фермы под соломенными крышами напоминали миниатюру из рукописной Библии. Они миновали зеленую поляну и выехали к пустоши, покрытой зарослями вереска, утесника и цветущего ракитника. Через несколько минут всадники спешились и повели лошадей в поводу.

До этого момента Санча с Хью разговаривали мало и лишь о том, что видели по дороге: зайце, выскочившем прямо из-под копыт лошади, птичьем гнезде в зарослях утесника и куманики, в котором лежало четыре яйца, о бабочках, порхавших как облако, над ракитником, усыпанном желтыми цветами.

Последнее время Санча редко думала о прошлом и своей маленькой Мадам. Но тем утром она натолкнулась на рослую рыжеволосую девушку, работающую на кухне, одну из внучек Моры. Девушка громко жаловалась, что Донел бросил ее ради другой, ее кузины. Девушка изливала свое горе всем, кто желал ее слушать, сетуя, что у нее больше не будет мужчины, как сказала святая Агнесса.

При упоминании святой Агнессы прошлое вновь живо встало перед Санчей, и она не могла не думать о нем.

– Ты знаешь историю святой Агнессы? – спросила она Хью, когда они шли через заросли ракитника. Солнце золотило его волосы, и голова мужа была того же цвета, что и цветущий кустарник.

– Признаюсь тебе, не знаю.

– Она была красавицей, происходила из аристократической семьи и предпочла умереть, когда ее хотели выдать замуж против желания.

Он улыбнулся ей. Тень неуверенности мелькнула в его глазах, но голос не выдал его.

– К счастью, ты не придерживалась столь крайних убеждений.

– Чего нельзя было сказать о Мадам, – проговорила Санча, шагая с опущенной головой.

Бабочка пролетела перед ней, едва не коснувшись лица крыльями с оранжевой каймой. Нахмурив черные брови, Санча взглянула на Хью.

– Год назад, в канун дня святой Агнессы, мы были в Соннинг-хилле. Король Ричард редко приезжал туда, а Мадам, ну, она уже была в том возрасте, когда… – Санча запнулась, подыскивая подходящие слова.

– Когда начинают понимать, что значит быть замужней женщиной, – пришел на помощь Хью.

– Думаю, да. Она жаждала быть все время с Ричардом. Но он появлялся лишь изредка. Когда я видела их вместе, мне иногда казалось, что он тяготится ее полудетской любовью. В те несколько раз, когда он приезжал в Соннинг-хилл, он привозил с собой столько фавориток, актеров и музыкантов, что всем становилось неловко. Устраивалось что-то вроде карнавала. О, конечно, было весело от дурачеств лицедеев, от музыки. Но подобные празднества не радовали Мадам. Она хотела, чтобы Ричард принадлежал ей одной.

Санча минуту помолчала, шагая рядом со своей лошадкой.

– Мне думается, она боялась за себя и за Ричарда. А в канун дня святой Агнессы мы постились, даже ни разу не пригубили вина. Потом в ту ночь ночей мы отправились в часовню молиться. И там Мадам дала обет, что у нее не будет другого мужа, кроме Ричарда. Что она, как святая Агнесса, предпочтет могилу новому замужеству. И после этого она поклялась нам, мне, Мари и Алине, что ни одну из нас не выдадут замуж против нашей воли. Вот почему я не могла поверить, что она дала согласие на наш брак.

– Может быть, она думала, что так тебе будет лучше? Ты была очень больна, когда твои подруги фрейлины пришли навестить тебя.

– Мари и Алина? – удивилась Санча. – Они навещали меня, когда я была больна?

– Разве ты не помнишь этого?

– Нет, совершенно не помню.

– Они приходили, разговаривали с тобой, пытались добиться хоть слова в ответ, – нехотя сказал он, не желая портить эти мгновения неприятными воспоминаниями. – Похоже, ты не узнавала их.

– А ты, ты был там тогда?

– Был.

– Ты считаешь, что я по-прежнему больна? – испытующе взглянула на него Санча.

– На мой взгляд, ты так же прекрасна и свежа, как этот летний день.

– Но ты не можешь видеть, что творится у меня в голове, – возразила она.

– А если б мог? – шутливо спросил он. – Что бы я там увидел, разноцветные перья или имбирные пряники?

Она улыбнулась, и на щеках у нее заиграли ямочки.

– Радуйся, что не латинские стихи, не то тебе пришлось бы туго.

– Вижу, я пред тобой в вечном долгу, – рассмеялся Хью.

Вскоре они поднялись на вершину холма.

– Смотри! Видишь! Вон там! – Хью показал на неровную линию серых камней, пересекавшую вересковую пустошь. – Это и есть римская стена.

Он подсадил ее на лошадь, потом, взяв поводья своего коня, вдел ногу в стремя. Они галопом поскакали к древнему укреплению.

Санча направила свою маленькую лошадку вдоль огромных замшелых камней, потом повернула и поскакала обратно. Хью уже спешился. Он поймал ее лошадь за уздечку и, обняв Санчу за талию, помог спуститься на землю.

Санча, прищурясь, посмотрела на извилистую линию стены, теряющуюся вдали, потом медленно перевела критический взгляд на камни перед ней.

– Не слишком впечатляет, – заключила она.

– Что ж, – не стал спорить Хью, – наверно, это не самая высокая стена на свете и не самая крепкая. Но как подумаешь, что она простирается на многие десятки лиг – мне говорили, на семьдесят, – и что стоит она со времен Цезаря, то начинаешь думать иначе.

– Но она совсем не такая, как я ожидала. Я думала, она огромная. – Санча широко развела руки, показывая, какой она представляла себе стену. Когда она оглянулась, Хью беззвучно смеялся. – Что я сказала такого смешного? – капризно спросила она и тоже улыбнулась.

Он нагнулся и сорвал одуванчик.

– Держи, – протянул он цветок. – Загадай желание. Поднеси цветок к губам и дунь что есть силы. Если все семена улетят, желание сбудется.

Санча, ожидая подвоха, с неохотой взяла одуванчик, но потом набрала в грудь воздуху и сложила губы трубочкой.

– Учти, – предупредил Хью. – Если не сдуешь все, с тебя выкуп.

Она снова набрала воздуху и дунула изо всех сил. Увидев, что несколько семян осталось, она засмеялась и стала просить:

– Можно попробовать еще разок? Я просто не знала, как надо дуть. Второй раз у меня получится!

Он быстро поймал ее за руку.

– Разрешается дунуть только один раз!

– Фу, это неправильно!

– Все равно, плати выкуп.

Оказавшись в кольце его сильных рук, Санча посмотрела на него смеющимися глазами:

– Увы, у меня нет денег. Сжальтесь надо мной, месье…

– Но у тебя есть уста, чья сладость губительна для моего сердца, – ответил он, касаясь губами ее щеки.

– Губительна! Так я погубила тебя?

– Чем еще объяснить то, что я потерял интерес ко всем хорошеньким девушкам? Перестал спать по ночам.

Она засмеялась:

– Я тут ни при чем!

– При чем, – возразил Хью и прильнул к ее губам. Его ладонь легла ей на грудь. Смеясь, она стала отталкивать его.

– Разве это уста?

– Но они так божественны, – шепнул он в ее ушко. – Честное слово, не будь земля такой жесткой, я бы взял с тебя выкуп прямо здесь.

 

17

Наступила середина лета, и в аббатстве праздновали рождение Иоанна Крестителя. Всю ночь на Иванов день крестьяне жгли в лугах костры, казавшиеся во тьме огромными оранжевыми глазами. Весь следующий день кострищи тлели и дымились. Брат Малком был в ярости и поносил «языческий обычай». Несколько недель после этого, встречая крестьян, он осыпал их упреками, смущал их душу угрозами неведомых кар. Юан, пастух, и многие слуги сторонились его, как прокаженного.

В эти летние дни, наполненные опьяняющим запахом роз и свежескошенного сена, Санча часто сопровождала мужа на своей каурой лошадке в поездках по поместью. Она наблюдала, как буйные травы падают под косами крестьян, а позже, в погожий день, как встают в лугах аккуратные стога. Ее изумляли эти горы сена, делавшиеся как можно выше, чтобы им не страшны были затяжные осенние дожди. С юным задором она присоединялась к крестьянкам, смеясь и помогая им поднимать золотистые снопы.

Но больше всего Санче нравилось смотреть на овец. В день, когда отары перегоняли на пастбища, она выезжала с Хью и Мартином. Все утро она не покидала седла, наблюдая за тем, как пастушьи овчарки носятся, словно тени, в высокой траве лугов, собирая разбредавшихся в разные стороны овец. Умные собаки без устали метались среди отары, высматривая отбившихся животных, заставляя упрямых присоединяться к остальным, жалобно блеющим в ожидании стрижки.

В конце месяца Санча занялась садом. Как-то утром она одна работала там, высаживая на новую клумбу маргаритки, заросли которых обнаружила на старом кладбище, как вдруг произошло нечто поразительное. Утро было тихое, лишь изредка перекликались птицы. Неожиданно сад как будто ожил, заполненный непонятным жужжанием, словно в воздухе летало множество ангелов.

Это были не ангелы, а пчелиный рой, который повис над садом, вибрируя сотнями крылышек, и опустился на фигуру Пречистой Девы. Освальд, повар аббатства, который заодно смотрел и за пчелами, поспешил, насколько позволяли его старческие ноги, в сад. Это было великое событие, и, едва услышав о нем, все: юные помощники конюхов, слуги, дети с горящими глазами, – все собрались в господском саду, чтобы наблюдать чудо.

Темная копошащаяся пчелиная масса покрывала фигуру Богоматери как плащ, отчего она, казалось, ожила. Монахи опустились на колени и принялись усердно молиться; толпа благоговейно гудела.

Брат Малком воспринял случившееся как знамение.

– Дети мои, с сердцами, преисполненными любви, вознесем хвалу благословенной Деве Марии, – обратился он к собравшимся. – Ибо ее милосердием можем мы избавиться от прошлых грехов и очистить помыслы наши, слова и деяния. – Воздев руки и глаза к небу, он возопил: – Благословенна ты, Мария, ибо в душе твоей обитает Святой Дух, о коем пел Давид. Благословенная ты, кого славят…

Даже старая Мора, пахнущая овсяной мукой и дрожжами, появилась из кухни в окружении внучек, чтобы послушать брата Малкома. Позже брат Освальд собрал пчелиный рой. Едва видимый под шевелящейся массой, он осторожно направился к фруктовому саду, где стояли соломенные ульи.

* * *

Два дня, пока хлестал проливной дождь, Санча не выходила из гостиной. Сидя с Алисой возле лампы и занимаясь вышиванием, она мельком взглянула на стол, покрытый скатертью. Стол был обычный, он ежедневно попадался на глаза, но сейчас скатерть была постелена наискосок, и длинные концы ее свисали до самого пола. Санча вдруг почувствовала, как вновь ее охватывает паника, как поднимается все тот же леденящий страх, что сжал ее сердце тогда, в господском саду, когда она услышала звук колокольчиков. И весь день чувство ужаса не покидало ее.

Но если тревожные, мрачные мысли одолевали Санчу все же не слишком часто, то любовью она была полна постоянно. Хью был ослеплен ею, хотел, чтобы она всегда находилась рядом, делился с нею мыслями и обсуждал свои решения. Никогда еще она не чувствовала, что так любима, так близка другому человеку.

В уединении их спальни он превращался в медведя, нашедшего медовый сот: нетерпеливого и осторожного. Она принадлежала ему во всех смыслах слова; стеснительность была отброшена и забыта, появилось необыкновенное чувство свободы и гордости своим телом. Действия и слова, которые несколько месяцев назад заставили бы ее сгорать от стыда, теперь представлялись естественными, как дыхание. Совершенно иными глазами смотрела теперь Санча на мир, который и сам чудесным образом переменился. Она была как гусеница, внезапно превратившаяся в восхитительную бабочку, или как ученый, который наконец нашел ответ на мучительно-важные вопросы. Восторженность не покидала ее. Все объяснялось просто: она любила.

Лето было в полном разгаре. С лугов веяло ароматом цветущего клевера, на полях ветер гнал волны желтеющего овса. Жаркие летние дни дарили Санче новые, неведомые прежде чувства, и у нее не возникало желания вспоминать о прошлом.

Хью любил говорить ей:

– Ты самая красивая девушка на свете.

Она тихо смеялась и, горделиво поводя головой так, что пышные черные волосы волной перекатывались по спине, лукаво спрашивала:

– Откуда ты знаешь? Ты же не видел других девушек, какие есть на свете.

На что он неизменно отвечал:

– Мне и не нужно их видеть, потому что у меня есть ты.

Хью казалось, что он любил Санчу с того самого момента, когда впервые увидел ее. И теперь, дойдя в обладании ею до сокровеннейших глубин, он по-новому наслаждался нежными объятиями и поцелуями. Он любил зарываться лицом в ее волосы, прикасаться к ним губами, покрывать поцелуями ее шею и затылок, шепча откровенные, иногда смешные слова. Пока Санча, ослабев от смеха, вновь не отдавалась ему.

Однажды душной ночью, когда они никак не могли уснуть, Хью заговорил о своем детстве, о том, как жил с дедом-лесником, который знал лес и чувствовал себя в нем так же привольно, как дикие звери.

– А когда ты стал оруженосцем? – спросила Санча.

– Меня учили верить в Бога и в то, что Он воплотился в человеке, а еще тому, как убивать людей. – Он перевернулся на спину и смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки. – Если вдуматься, это так странно, потому что воспитывали нас священники. Дисциплина была суровая. Я все прекрасно помню. Мне еще не исполнилось и девяти, когда меня отправили в крепость Невиллов. Нас было пятеро, таких парнишек, – вспоминал он с улыбкой. – Все сыновья местных дворян, наподобие меня. Много ночей я провел, стоя на коленях в часовне и молясь о спасении души. Священники учили нас латыни: читать и писать, а еще счету. Если мы сбивались с пути истинного, нас секли розгами.

– Правда? И часто тебя наказывали?

– Довольно часто.

– За что? За какие прегрешения?

– За то, что я предпочитал родной язык. – Рассказывая, Хью машинально накручивал на палец прядь ее густых волос. – Может, будь я прилежней в стихосложении, меня бы наказывали реже. – Он лукаво подмигнул ей и добавил: – Надо было мне усердней заниматься латинской грамматикой.

Санча засмеялась и уверила его, что епископ, прочтя письмо, непременно сочтет его знатоком латинского. И, конечно, это будет целиком ее заслуга. Они принялись спорить, потом некоторое время лежали молча.

– Почему ты никогда не говоришь о своей матери? – спросила минуту спустя Санча.

– Она умерла.

– У нее были еще дети?

– Нет, она умерла очень молодой. Я даже лица ее не помню.

– А дедушка?

– Тоже умер.

– Брат Малком рассказывал тебе, как застал меня на кладбище, где я разглядывала могилы?

– Нет, он мне ничего не сказал. Моей родни там нет.

– Да, он мне говорил.

– Что он рассказывал тебе еще?

– Очень мало. Он беспокоился, что я увижу кости римских легионеров и разволнуюсь. Он сказал только, что ничего не знает о твоих родственниках. Где они похоронены?

– В лесу, возле дедовой сторожки, – ответил Хью и удрученно добавил: – Мне следовало бы съездить туда, поклониться их могилам.

– Можно, я поеду с тобой?

Хью взглянул на нее и улыбнулся. В сумраке спальни ее черные глаза казались бездонными.

– Конечно, я буду очень рад.

Всю следующую неделю Хью пропадал в принадлежавшей ему деревне. Начатое там строительство подходило к концу, в том числе крытые прилавки на рыночной площади. Каждый день он, Мартин и Румолд возвращались только под вечер, всегда в хорошем настроении и слегка навеселе.

Теплым ветреным утром Хью отправился навестить сторожку деда. Санча ехала рядом с ним, любуясь природой: густыми кронами деревьев, ослепительно синим небом, лугами, сплошь покрытыми голубыми цветами.

Солнце было уже высоко, когда Хью остановил коня в роще древних дубов. Забыв обо всем, он долго смотрел вокруг.

– В эту рощу я бегал ребенком. Деревья, может быть, стали выше, но в остальном почти ничего не изменилось. – Он послал коня вперед и подъехал к могучему дубу.

Санча дернула поводья и последовала за ним.

– Вот это мое дерево, – сказал Хью. Он спешился, бросил поводья и провел рукой по морщинистой коре гиганта, ища крест, который когда-то вырезал. Наконец он нашел его.

Санча слезла с лошади, чтобы взглянуть на отметину. Потом спросила:

– А домик твоего дедушки близко отсюда?

– Совсем рядом, на вершине того холма.

Они сели на лошадей, выехали из рощи и стали подниматься по заросшему кустарником склону. За прошедшие годы на вершине холма поднялся молодой лес. Густые заросли заглушили тропу, и им пришлось искать объезд. Наконец, завидя впереди что-то, напоминавшее хижину, Хью и Санча слезли с лошадей, привязали их к кусту и дальше пошли пешком.

От скромной хижины мало что осталось: кучка камней да гниющих бревен. Сквозь переплетения веток и хмеля виднелись пласты почернелой и покрытой мхом соломы с давно обвалившейся крыши. Протаптывая тропинку в густой траве, Хью провел Санчу туда, где когда-то была единственная большая комната. Солнце не проникало в эту часть развалин, и здесь было прохладно и сыро, как в погребе.

Санча нашла пустое птичье гнездо в ветвях, сумевших проникнуть в развалины, и испуганно вздрогнула, когда под гнилой балкой шмыгнула землеройка.

В одном углу, на земляном, заросшем мхом полу, громоздилась куча камней, обозначая место, где когда-то был очаг. Тут валялись ржавая кухонная утварь и горшок, наполовину заполненный землей, где уже пустил корни папоротник.

Хью не смог найти могил матери и деда, которые не были ничем отмечены. Они с Санчей долго и безуспешно искали среди повилики, высокой травы и бурелома могильные холмики – время сровняло их с землей. Наконец, оставив надежду найти хотя бы следы могил, они прочитали молитву над руинами и медленно отправились назад той же дорогой, какой приехали.

Ночью Санча проснулась и лежала, прислушиваясь к глубокому, спокойному дыханию мужа. Она думала об опустевшей и развалившейся хижине, о маленьком мальчике, оставшемся без матери, и вспоминала слова колыбельной, которой ее когда-то научила няня. Она смотрела на освещенное серебристым лунным светом, льющимся из окна, лицо спящего мужа и видела в нем того мальчика с пепельными в призрачном свете волосами, мечтая, что в один прекрасный день родит ему сына, похожего на него.

Вновь зарядили проливные дожди. Низкое небо было сплошь затянуто тяжелыми тучами. В один из таких ненастных дней в Эвистоунское аббатство прибыли паломники. К заезжим торговцам здесь привыкли, но паломники появлялись редко. По словам брата Малкома, эти были первыми чуть не за год.

Паломников было четверо: двое юношей, которых богатые хозяева послали за себя совершить паломничество к святым местам, и двое пожилых мужчин. В прошлом они были солдатами, совершили много грехов за свою жизнь и теперь хотели замолить их, прежде чем предстанут перед вечным судией.

Хью пригласил их разделить общую трапезу. Они с радостью приняли его приглашение, как и приглашение брата Малкома переночевать у монахов в аббатстве.

Паломники набросились на еду, как оголодавшие волки. Не прекращая жевать, они рассказывали о том, что им довелось увидеть за долгую дорогу. Они вышли из Ньюкасла, рассказывал один из молодых паломников, и заметил:

– На Севере затевается мятеж. Вот дойдем до Карлайла, и я останусь там, обратно не пойду.

– Это правда, – подтвердил второй юноша. – Где бы мы ни проходили, везде говорят об этом. Кое-кто даже поговаривает, что Нортумберленд заключил союз с нехристями шотландцами и валлийцами.

– Да, вечно одно и то же, ничем людям не угодишь, – фыркнул солдат с квадратным лицом. – Когда королем был Ричард, им захотелось убрать его; теперь, когда королем стал Генри, они и с этим хотят расправиться.

Хью воспринимал их рассказы так же, как байки бродячих торговцев. Что-то в них было выдумкой, что-то – правдой. Так или иначе, Хью не мог поверить, что Нортумберленд заключил союз с шотландцами или валлийцами.

Санче было тяжело слушать разговоры о политике, о смерти Ричарда, об узурпаторе Генри Болинброке. В Эвистоуне она обрела покой и счастье и не хотела, чтобы ей напоминали о прошлом.

Вечер закончился рассказом брата Малкома об аббатстве и его истории, восходящей ко временам римских завоеваний. Санча подозревала, что святой человек частенько фантазирует, когда что-то не знает или не может вспомнить. Его рассказы никогда не повторялись. То же относилось и к мощам святого, которые якобы хранились в ковчеге, в часовне аббатства. В тот вечер брат Малком с простодушной детской улыбкой на лице объявил, что в ковчеге хранится фаланга пальца святого Данстена, прославившегося тем, что кузнечными щипцами ухватил за нос дьявола.

Санчу развеселило это заявление монаха, но она постаралась сохранить серьезную мину. Только неделю назад брат Малком уверял ее, что в ковчеге хранятся несколько волосков с бороды древнего святого.

Алиса же, которая весь день была какой-то задумчивой и вялой, услышав новый вариант рассказа о реликвии, ожила и, толкнув госпожу локтем, заулыбалась.

В день святого Суитина дождь кончился и выглянуло солнце. Сразу стало теплей. Мокрый сад за дверью кухни сиял и переливался сотнями капель под яркими лучами. Санча позвала Алису и нескольких девочек помочь ей вывесить пучки лечебных трав сушиться на солнце. Голоса девочек мешались со стуком горшков, доносившимся из кухни, и болтовней кухарок, месивших тесто.

Вдруг в кухню ворвались двое чумазых мальчишек. Один из них закричал:

– Там обезьянка! На дорожке в господском саду!

– Обезьянка и бродячий торговец! – не желая отставать, крикнул второй. – Быстрей бегите смотреть! – И оба сорванца вылетели за дверь, кривляясь и корча рожи.

Все побросали работу. Тесто наспех прикрыли полотенцами, траву оставили на столе. Санча с Алисой последовали за женщинами в сад, где под музыку бродячего торговца крутилась и прыгала обезьянка и плясали с веселым смехом дети.

У клумбы с ноготками Санча увидела старого знакомца: белого котенка, пушистого и подросшего, который ловил порхающую бабочку. Она взяла его на руки и принялась гладить мягкую шерстку.

Закончив играть веселую мелодию, торговец обратился к хозяйке замка:

– Да благословит вас Пресвятая Дева, миледи. – Торговец поклонился, взмахнув разноцветной шляпой. – Позвольте сказать, что ваш котенок почти так же очарователен, как вы. Не пожалейте двух шиллингов на бархатный ошейник и блестящий колокольчик для такого милого создания.

Мора, оттеснив массивной фигурой любопытных, подошла поближе.

– Ну и ну! – фыркнула она. – Рехнуться можно!

Ее восклицание в основном относилось к цене, которую заломил торговец за такую безделицу. Но тот, пропустив ее слова мимо ушей, продолжал уговаривать:

– Должен заметить, дорогая хозяйка, что монахини Челфордского монастыря надевают на своих любимцев точно такие же ошейнички.

– Монахиням не разрешается держать домашних животных! – пропищала толстушка Гасти, одна из внучек Моры.

– Можешь рассказывать это другим, хоть бы его святейшеству папе римскому, а не мне. Монашки в Челфорде держат кошек и собак, а одна – даже белку. Клянусь Святой Троицей! Иногда они даже берут их с собой в храм. Я собственными глазами видел. Говорю тебе, эти монашки не отказывают себе в земных радостях. Они обожают всякие безделушки какие поярче, и это далеко не все, что о них можно сказать. – Убедив недоверчивых, торговец достал из сумки другой ошейник и повернулся к Санче. – Взгляните, миледи, вот чудесный ошейничек, ярко-зеленый, украшенный золотой нитью, а колокольчик – как нежно звенит! – И в подтверждение своих слов он потряс ошейником перед глазами Санчи. – Слышите? Что за звук!

У Санчи холодок пробежал по спине от хитрой улыбки торговца и тонкого переливчатого звона колокольчика. Она опустила котенка на землю, выпрямилась и без улыбки сказала торговцу:

– Я не люблю колокольчиков. – Она попятилась, потом повернулась и выбежала из сада.

Когда зацвел чертополох, Санча и Хью снова отправились на верховую прогулку. Во время последней охоты Хью приметил большое стадо оленей и, зная, как Санча любит животных, захотел, чтобы она полюбовалась на них. Тогда он и его люди завалили двух громадных самцов, но самок предусмотрительно не тронули, чтобы маленькие оленята не погибли, оставшись одни.

Хью выбрал дорогу через холмы и мрачные леса, тонувшие в этот ранний час в густом тумане. Солнце поднималось все выше, туман постепенно рассеивался, и их взору предстали бескрайние просторы, холмы, похожие на зеленые волны, уходящие вдаль и тающие в голубой дымке.

Они остановились на высоком холме, возвышавшемся над узкой долиной. Внизу под ними бежала речушка с искрящимися на солнце заводями. Ее топкие берега сплошь заросли осокой и камышом, заглушавшим всякую иную растительность. Но большой луг за нею радовал глаз разноцветьем, неожиданными пурпурными головками чертополоха и алыми гроздьями ягод на кустах.

Позаботившись о лошадях, Хью вернулся к тому месту, которое облюбовал для их наблюдательного поста. В ожидании мужа Санча набрела на крохотные желтые цветочки, росшие под деревьями. Когда Хью вернулся, она взглянула на него и улыбнулась.

– Посмотри, какие они чудесные, – протянула ему Санча цветы.

– Почти не пахнет, – заключил Хью, поднеся к носу цветок, повертел его в пальцах и примирительно добавил: – Хотя выглядит довольно мило.

– Ты не знаешь, как они называются? – спросила Санча.

Хью отрицательно покачал головой, показывая, что его это мало интересует.

– Я такой же знаток цветов, как моя левая нога. Брат Малком знает, наверное, побольше, – предположил он. – Если хочешь, я накопаю их тебе перед возвращением домой. Привезешь цветы в аббатство и посадишь в своем садике.

– Ой, конечно, хочу, – обрадовалась Санча, предвкушая, как высадит их на клумбе и будет ухаживать за ними. Снова подняв глаза на Хью, она заметила, что он устремил внимательный взгляд на луг, раскинувшийся внизу.

– Что там?

– Всего лишь птицы – кормятся в камышах у воды, – ответил Хью, мгновенно обернувшись. Порою, думая о ней, он забывал обо всем на свете. Вот и сейчас он не сводил взгляд с Санчи, бродящей по цветущей поляне. Она сама как цветок, думал он, – прекрасный и нежный.

– Ты хочешь увидеть оленей? – спросил наконец он.

– Они уже появились?

В его глазах появилась искорка смеха.

– Нет еще. Нужно посидеть и подождать.

Со своего места на холме они могли видеть всю долину.

– Два дня назад восемь маток и столько же оленят проходили вон там, – сказал Хью, показывая рукой, где на заросшем кустарником лугу появлялись олени. – Они пойдут по той же тропе, – говорил он с уверенностью внука лесничего. – Если мы будет терпеливы, – прошептал он ей на ухо, – то увидим их. Это красивое зрелище.

Они сидели и тихим шепотом разговаривали обо всем и ни о чем. Санча постепенно совершенствовалась в английском, но, когда Хью, дразня ее, употреблял какое-нибудь слово, имеющее множество значений, она приходила в замешательство и заявляла, что в английском языке слишком много ненужных сложностей. Это в самом деле так, смеялась она, иначе почему англичане всегда говорят одно, а подразумевают другое, и наоборот, подразумевают одно, а говорят другое? Тут их разговор перешел в игривую перепалку, прерываемую поцелуями, закончившуюся только тогда, когда Хью, беззвучно смеясь, сказал, что они перепугают всех оленей.

Они улеглись рядышком в густой траве и стали наблюдать. Так они пролежали больше часа, но никто не появлялся на лугу, даже птицы не пролетали над ним.

– Мартин просил у меня позволения жениться на Алисе, – как бы невзначай обронил Хью.

Санча повернула голову и уставилась на него. Если бы ей сказали, что сейчас солнце упадет с небес, она бы так не удивилась.

– Разве Алиса тебе ничего не говорила?

– Нет. Но я видела, что они любят друг друга, – ответила Санча и поджала губы.

– Когда решатся все дела с братом, – продолжал Хью, – мне понадобится эконом для Обри. Я хочу послать туда Мартина. Ты не против?

– Нет, конечно, нет. Он предан тебе, но мне будет недоставать Алисы.

– А Гасти? – спросил Хью, имя в виду русоволосую внучку Моры.

– Ты знаешь, как ее зовут? – Черные глаза Санчи подозрительно сузились.

Хью не мог сдержать улыбки. Было забавно думать, что его аристократка-жена ревнует, да еще к кому, к Гасти, грудастой толстушке с румянцем во всю щеку и глазами навыкате. Однако в ней была определенная привлекательность, привлекательность дикого животного. Да и, наконец, вскружила же она голову Донелу.

– Господин обязан знать своих слуг по именам. Так ты не против, чтобы они поженились?

– Нет. Я не стану препятствовать счастью Алисы. – Санча опустила глаза. В густой траве перед ней пробирался, тыкаясь во все стороны, муравей. Она подняла голову и встретила внимательный взгляд Хью.

– Они не могут немного подождать?

Хью замялся, немного смущенный.

– Алиса не говорила тебе, что ждет ребенка?

– Алиса беременна! – Это известие не столько поразило, сколько задело Санчу за живое. Как Алиса могла оказаться такой бессердечной и не поделиться с ней новостью? Она раскрыла рот, чтобы сказать Хью о своей обиде, как вдруг он сделал знак молчать. Санча повернула голову и посмотрела туда же, куда смотрел он.

Из чащи на склоне холма выпорхнула стая куропаток и полетела над долиной. В наступившей после этого тишине послышался треск сучьев, с каждым мгновением становившийся все отчетливей.

Санча замерла в ожидании, не сводя глаз с чащи. Но из зарослей показался не олень, а всадник. За ним – второй.

– Не высовывайся, – прошептал Хью.

Несколько мгновений прошло в тишине, потом над долиной пронесся громкий крик, и из леса, заслышав сигнал, стали выезжать другие всадники. Они парами появлялись на лугу, пересекали вброд речушку и заросли тростника и снова скрывались в лесу. Казалось, им не будет конца.

По одежде и щитам Хью определил, что это шотландцы. Но всего удивительней было то, что на щитах англичан, что ехали бок о бок с ними, был герб Нортумберленда. Хью внимательно наблюдал за всадниками и говорил себе, что паломники оказались не так уж далеки от истины. Похоже, Нортумберленд действительно замышлял выступить против Генри.

Спустя какое-то время после того, как среди деревьев скрылся последний всадник, Хью и Санча отправились в обратный путь. Санча не понимала, что так взволновало Хью. Для нее день сложился не слишком удачно. Она не увидела оленей, ради чего приехала сюда; узнала, что служанка, которую она полюбила как сестру, не сочла возможным довериться ей, и в довершение всего забыла попросить Хью выкопать понравившиеся ей цветы.

За ужином она избегала смотреть на Алису. И хотя Санча старалась не демонстрировать обиды, позже она с раскаянием спрашивала себя, не слишком ли была холодна с Алисой.

Под утро Санча проснулась от прежнего кошмара. Она лежала в темноте с тяжело бьющимся сердцем, и перед глазами у нее стояла омерзительная фигура в капюшоне, манящая ее сморщенной рукой. Впервые она почувствовала, что человек что-то прячет под сутаной, что-то круглое и гладкое. У Санчи мурашки ползли по телу, и она постаралась быстрее забыть привидевшийся ужас.

Утро было туманное, но вскоре солнце разогнало сизую мглу. Санча работала в своем садике, собирая лепестки роз, когда ее внимание привлек скрип колес, доносившийся со двора аббатства. Там в облаках пыли остановились купеческая повозка и несколько вьючных мулов. Встречать купца вышел один из молодых монахов. Санча слышала их голоса, и если не очень ошибалась, купец объявил, что торгует прекрасной и прочной тканью, которая и составляет его груз.

Она подхватила корзинку с лепестками и поспешила в дом. Каблучки ее туфелек выбили торопливую дробь на каменном полу столовой и деревянных ступеньках лестницы. В гостиной она задержалась лишь для того, чтобы поставить корзинку на большой квадратный сундук, и тут же скрылась в спальне.

Налив в тазик воду из кувшина, она вымыла перепачканные руки и ополоснула блестевшее от пота лицо. Глядя на себя в зеркало, поправила косы, которые последнее время сворачивала кольцами и закалывала над ушами, надела свежую юбку. Потом поспешно вынула из сундука с одеждой шкатулку, украшенную драгоценными камнями, и, порывшись в ней, достала мешочек с деньгами – последними, что остались от ее жалованья фрейлины королевы.

Санча сбежала по лестнице и пошла через душную кухню, где за одним из длинных столов сидела бледная и молчаливая Алиса. Перед нею стояла чашка простокваши, которую Мора обычно заставляла пить всех болящих, чем бы они ни страдали. От вида простокваши в соединении с кухонным чадом Санчу едва не стошнило.

– Алиса, пойдем со мной! – на ходу крикнула Санча. – Мне нужен твой совет. – Она вылетела в сад, и Алисе ничего не оставалось, как нехотя встать и последовать за госпожой.

Шагая по дорожке, Санча оглянулась через плечо. Видно было, что Алисе очень плохо. «Жестоко с моей стороны, – думала Санча, – вытаскивать ее на такую жару». Санча было остановилась, но потом двинулась дальше, решив все-таки посмотреть, чем богат купец.

В аббатстве Санча сразу же разыскала купца. Он оказался приземистым человеком средних лет, с прилизанными редеющими волосами и к тому же весьма кичливым. Самоуверенно заявив: «Я торгую только самой лучшей тканью», – он намекнул, что цена соответствует качеству товара и не по карману местным красавицам.

Сообразив, что перед ним хозяйка поместья, он тут же сменил самоуверенный тон на услужливый. Санчу, однако, было не так легко провести. Если хитро поблескивающие глазки купца, думала Санча, зеркало его души, то он точно алчный и прижимистый, каким показался ей с первого взгляда.

Когда приходилось сталкиваться с купцами, она чувствовала себя как рыба в воде. Будучи фрейлиной королевы, Санча имела дело с полчищами ювелиров, портных и всякого рода торговцев, которые постоянно соперничали друг с другом, чтобы завоевать королевскую благосклонность. Одна из трех фрейлин – Алина – совершенно не умела торговаться, находя это занятие ниже своего достоинства, Мари же слишком часто теряла терпение и выходила из себя. И только в Санче должным образом сочетались рассудительность и настойчивость, помогавшие ей справляться с самыми угодливейшими и льстивейшими негодяями.

Купец, видимо, почувствовал это, когда Санча настояла на том, чтобы посмотреть товар прямо в повозке. Не долго думая, она взобралась на нее и взялась за тюк с прекрасным тяжелым шелком.

– Какое-то все тусклое, – жаловалась Санча. – А это! Видите? Не прокрашено. А еще говорите о прекрасном качестве!

Купец, которого пот прошиб от такого напора юной леди, стал вытаскивать другие свертки. Санча все внимательно рассматривала.

– Как тебе нравится этот оттенок, Алиса? – вопрошала она свою страдающую служанку. Не забывая препираться с купцом, Санча каждый отрез неторопливо обсуждала с Алисой. Купец переминался с ноги на ногу, багровый то ли от жары, то ли от раздражения.

К тому времени когда Санча наконец расплатилась и забрала покупки, купец уже устало вытирал рукавом потный лоб. Пройдя столовую и поднявшись по лестнице, Санча остановилась и, улыбнувшись Алисе, чьи руки тоже были заняты отрезами, вместо того чтобы направиться в гостиную, повернулась и вошла в комнату, которую занимала служанка.

– Куда положить твое будущее свадебное платье? – спросила Санча.

Алиса, сдерживаясь из последних сил, прошла несколько шагов по комнате, села, не выпуская из рук тяжелые отрезы, и разрыдалась.

– Что с тобой, Алиса? – воскликнула Санча, бросив покупки на скамью.

Алиса, уткнув в ладони пошедшее красными пятнами лицо, безутешно рыдала, подрагивая плечами.

– Мне так стыдно. Я боялась признаться тебе, – причитала она. – Думала, ты сочтешь меня потаскушкой и прогонишь от себя!

Услышав причитания Алисы, Санча взяла у нее с колен материю, отложила в сторону и обняла подругу.

– Ну-ну, будет, дорогая. Не надо плакать. Все хорошо.

– Но зачем мне столько? – всхлипывая, показала Алиса на свертки. – Здесь на три платья хватит и еще останется, а я и одного не заслуживаю!

– Неправда, твоя доброта так много значит для меня. А потом, должно же у тебя быть хоть какое-то приданое. Разве ты не собираешься вскоре выйти замуж за оруженосца моего мужа? А главное, ты была моей лучшей подругой и, надеюсь, всегда ею будешь.

– Обязательно, – пообещала Алиса, утирая слезы с лица.

Молодые женщины, обретя былую дружбу, долго еще сидели обнявшись и говорили о свадебном платье, о будущем малыше, о Мартине.

Свадьба Мартина и Алисы состоялась в середине месяца, в небывало знойный день. В столовой замка накрыли праздничный стол, а потом пятеро музыкантов из соседних деревень взяли в руки инструменты: лютню, волынки и барабан – и заиграли если не слишком мелодично, то громко и весело.

Хью, несколько перебравший вина, восседал во главе стола и руководил весельем с видом снисходительного отца семейства. По заведенному порядку начинали танцы господин и госпожа. Хью взял Санчу за руку и, морщась от визгливого дуэта волынок, прошелся с ней по залу в неистовой жиге. Они кружились и кружились, пока она, ослабев от смеха, не запросила пощады.

Одного такого танца было вполне достаточно, и Санча с удовольствием устроилась за столом, глядя, как отплясывают другие, самозабвенно кружась по залу с раскрасневшимися лицами и растрепавшимися волосами.

Русая Гасти отплясывала с видом победительницы, цепко держа Донела. Рыжая Дженн, ее оставшаяся без пары кузина, стояла в сторонке, сгорая от зависти. Но тут Румолд сжалился над ней и пригласил танцевать. Даже старая Мора не устояла и, схватив пастуха Юана, как терьер крысу, потащила на середину зала.

Из конца в конец длинного стола летели крепкие шуточки, ответом на которые был неудержимый смех, что ничуть не смущало Алису. С ее лица не сходила счастливая улыбка, но Мартин весь вечер беспрестанно краснел и глупо ухмылялся.

Наконец музыканты выбились из сил и взмолились о пощаде. Устали и гости. Кое-кто уже спал, свалившись прямо на пол, другие с трудом держались на ногах, хотя продолжали смеяться и шуметь.

Только перед рассветом Хью и Санча добрались до постели. Хью хотелось лишь одного – поскорее уронить голову на подушку. Санча жаждала поговорить. Она перебирала события дня, уверяла Хью, что у Алисы непременно будет мальчик, и вновь смеялась, вспоминая, как Мора отплясывала с пастухом. Наконец она с сожалением сказала:

– Никогда не забуду сегодняшней вечеринки, – обернулась к Хью, чтобы пожелать спокойной ночи, но тот уже крепко спал.

Деревня Эвистоун, если, конечно, ее можно было назвать деревней, находилась в трех лигах от аббатства. Санча лишь однажды проезжала через нее. Селение представляло собой единственную улицу и горстку домов, и по меньшей мере четверть его обитателей составляли приехавшие с Хью.

Второй раз Санча оказалась в деревне на праздник святого Бартоломью. Стоял жаркий августовский день. Санча ехала вместе с Хью, Мартином и Алисой и с любопытством глядела по сторонам. Она увидела шесть новых домов с бревенчатым верхним и каменным нижним этажом, предназначавшимся для лавок. Самый большой и внушительный дом был отведен под таверну.

Санча думала, что таверна станет излюбленным местом сборищ местных жителей. Поблизости находился небольшой рынок, и в этот день вокруг прилавков и палаток на лужайке толпилось множество народу – обитатели ближайших ферм, жители деревни, люди из поместья и аббатства. Санча заметила в толпе Мору и ее многочисленных дочерей и внучек, брата Малкома, нескольких монахов и молодых конюхов из поместья. Возле таверны стоял Румолд, а у палатки, торговавшей изделиями из кожи, Санча увидела Донела, державшего за руку Гасти и о чем-то оживленно разговаривающего с ней.

Хью обращал внимание Санчи на каждый новый дом, явно довольный тем, что многое успел сделать в деревне. Было расчищено еще несколько площадок; над выкорчеванными и сожженными пнями еще курился тонкой струйкой дымок. В нескольких местах на вытоптанной земле громоздились кучи столбов и балок. Они слезли с лошадей возле рыночной площади, и тут же толпа закружила и завертела Хью и Мартина, и они пропали, оставив жен одних.

Санча и Алиса бродили по рынку, рассматривая выставленные товары. В одних палатках торговали яркими шалями, в других предлагали чугунные и глиняные горшки, деревянные ведра. Шорник развесил кожаную утварь и седла, а за таверной кузнец, приехавший на Север с Хью, подковывал лошадей.

На пылавших кострах, нанизанная на вертелы, жарилась баранина и дичь, наполняя воздух дразнящим ароматом. Алиса, которая теперь была постоянно голодна, жадно поглядывала в ту сторону, откуда неслись аппетитные запахи, и вздыхала:

– Надеюсь, мы скоро поедим?

Отойдя от очередной палатки, Санча привстала на цыпочки и посмотрела поверх голов в сторону таверны. Там на траву выносили уже последний стол.

– Пойдем-ка займем место, – предложила она Алисе. Санча тоже проголодалась. К тому же в плотном льняном платье ей было жарко и хотелось отдохнуть в тени.

Они подошли к столам в тот момент, когда из первого бочонка эля выбили дно. Наконец-то Санча увидела Хью. Муж был окружен людьми, рядом стояли Мартин и хозяин первой в деревне таверны. Санча припомнила этого человека: он был в отряде, который сопровождал их в переселении на Север. Множество людей, старых и молодых, собрались посмотреть, как их господин опрокинет добрую кружку эля и похвалит напиток. Хью выпил и объявил, что эль хорош. Раздались веселые голоса – настал черед всех остальных, которым не терпелось утолить жажду.

После торжественной молитвы, произнесенной братом Малкомом, благословившим еду, приступили к трапезе. Весь день на рынке не смолкали нестройные, режущие слух звуки волынок, лютен и барабанов. В воздухе разносились радостные крики, висели облака пыли, поднимаемой ногами пляшущих. И пусть этим пляскам не хватало грации, зато искреннего веселья было в них с избытком.

Сидя в тени за столом, Санча и Алиса смотрели на пляшущих, веселились, болтали и маленькими глотками отпивали эль из кружек. Мимо нескончаемым потоком шли люди. С воплями по рыночной площади носилась детвора. Досаждали черные кусачие мухи, которых все время приходилось отгонять. Вдобавок налетели пчелы. Они ползали по столу, набрасывались на остатки пищи и лезли в кружки, словно задались целью утонуть в недопитом эле. Санча могла поклясться, что видела, как Донел и Гасти скользнули за таверну. Когда Санча шепнула об этом Алисе, та засмеялась и похлопала себя по слегка округлившемуся животику.

Перед закатом веселье начало затихать. Толпа понемногу редела. Санча увидела мужа, стоявшего у опустевших бочонков эля и оживленно разговаривавшего с какими-то людьми. Весь день она почти не видела Хью. Он мельком улыбнулся ей и мимоходом погладил по плечу. Мартин и Румолд отделились от группы, и Мартин крикнул Алисе, что они пошли седлать лошадей.

Санча поднялась из-за стола и отряхнула юбки. Алиса выплеснула остатки эля на землю и тоже встала.

Внимание Санчи привлек громкий сердитый голос, перекрывавший остальной шум. Санча, любопытная как всегда, оглянулась и увидела возмущенную Гасти и рядом с ней внушительную фигуру Моры, ее бабки. Спор разгорелся, по-видимому, из-за Донела, весь день не отходившего от девушки. Похоже, Донел был пьян, и его слегка пошатывало, когда он подводил к Гасти свою лошадь.

Алиса вопросительно посмотрела на Санчу.

– Донел хочет, чтобы Гасти ехала с ним, – объяснила Санча.

– Что, опять у них мир да любовь?! – шутливо воскликнула Алиса, делая круглые глаза и смеясь вместе с Санчей.

Перепалка между тем продолжалась. Мора не терпела, когда ей возражали.

– Поедешь с нами в повозке! – крикнула старая матрона. Санча не слышала, что ответила Гасти, но увидела, как Мора ухватила девушку за ухо и потащила к повозке. – Ну-ка, полезай, да поживей! – завопила она на весь рынок. – Ах ты, маленькая мерзавка!

Донел, держась на почтительном расстоянии, что-то бубнил, пытаясь успокоить разъяренную Мору. В эту минуту из-за палатки показалась группа молодых людей, тоже порядком навеселе, среди которых выделялся Джерем, широкоплечий парень с квадратным лицом, ровесник Донела.

– Не миновать потасовки, – предположила Алиса. – Джерем тоже ухлестывает за Гасти, проходу ей не дает.

Алиса, похоже, не ошиблась. Джерем и его дружки двинулись прямо на Донела, тесня и толкая его.

– Привет, Гасти! Моя лошадь получше этой клячи! – хвастливо сказал Джерем.

– Еще бы, – поддакнул один из его приятелей, – и сравнивать нечего. Не такая облезлая, как у Донела! – Последнее замечание вызвало взрыв смеха других парней и собравшихся любопытных. Слово за слово, и вот уже драка казалась неминуемой. Санча обратила внимание на то, как Джерем обошел сзади лошадь Донела, но не заметила, что он украдкой подложил что-то под седло.

Когда перепалка, казалось бы, должна была непременно перейти в драку, Джерем с друзьями, бросив напоследок несколько оскорбительных фраз, отошли в сторонку и остановились, пересмеиваясь и подталкивая друг друга.

Гасти скрепя сердце забралась в повозку и уселась возле своей кузины к явному ее удовлетворению.

Донел взялся за поводья, вдел ногу в стремя. В тот миг, когда он коснулся седла, лошадь заржала, взвилась на дыбы и галопом помчалась по рыночной площади. Люди с криками бросились врассыпную, а Джерем с дружками схватились за животы от смеха.

– О Господи! Придурки! – крикнула Алиса и принялась отчаянно звать: – Мартин! Мартин!

Санча, опешившая от неожиданности, спохватилась и бросилась на поиски Хью, уверенная, что Донел разобьется насмерть. Она была в полном смятении, когда наконец нашла Хью. Тот с хозяином таверны и кузнецом пили по последней кружке эля.

Шум и крики заставили их прервать разговор. Санча подбежала как раз в тот момент, когда на другой стороне рыночной площади Донел вылетел из седла и упал в кусты медвежьих ягод. Хью и остальные мужчины уже бежали к нему.

– Быстрей! Надо что-то делать! – крикнула Санча им вдогонку.

Мартин помчался к месту падения Донела. Побежали и другие, и с ними Гасти, визжавшая что есть мочи, и хохочущие Джерем с дружками.

Санча смотрела, как Хью и Мартин вытаскивают Донела из кустов. Румолд послал человека изловить убежавшую лошадь. Все говорили, что Донел не иначе как родился в рубашке, раз уж при таком падении не разбился насмерть. Все лицо и ухо были у него в кровоточащих ссадинах, рубаха порвана и тоже в пятнах крови.

Подошел нагло ухмыляющийся Джерем, окруженный приятелями, желая напоследок еще раз поддеть соперника. Но не успел он рта раскрыть, как Донел оттолкнул Мартина и бросился на обидчика. Они катались по земле, яростно молотя друг друга кулаками и осыпая бранью. Друзья Джерема сунулись было помочь ему, но, встретив каменный взгляд Хью, попятились назад.

– Останови их сейчас же! – почти в истерике крикнула Санча Хью.

Вокруг дерущихся теснились зрители, криками подбадривая соперников, которые били друг друга кулаками, пинали ногами, выдавливали глаза и рычали от ярости. Не в силах выносить ужасную сцену, Санча, чтобы положить конец драке, дергала Хью за рукав, пронзительно крича:

– Прикажи им перестать!

– Он заслужил хорошую взбучку, – холодно улыбнулся Хью.

Санча опешила, не ожидая от мужа такого ответа, и не сразу нашлась что сказать, но тут же завопила:

– Они убьют друг друга! Останови их! Останови их немедленно!

Но Хью только рассмеялся.

– Ничего страшного не случится, – сказал он и повернулся к дерущимся, которые уже поднялись на ноги. Слышались только хриплое дыхание и глухие удары кулаков по телу.

Отказ Хью остановить драку привел Санчу в неописуемую ярость. Щеки ее запылали, словно от пощечины. Она уже собралась обрушиться на мужа с бранью и, несомненно, сделала бы это, но в это мгновение кулак Донела угодил прямо в нос противнику. Фонтаном брызнула кровь. Санча содрогнулась от жуткого зрелища и бросилась прочь.

Ее кобылка была привязана с остальными лошадьми у таверны. Санча перешла на шаг, чтобы не напугать животных, подошла к своей лошади и отвязала поводья. За ее спиной послышались шаги, и рука Хью легла ей на локоть.

– Куда ты собралась? – спросил он смеющимся голосом. – Ты ведешь себя как ребенок.

Санча зло смотрела на него, не произнося ни слова, и пыталась выдернуть руку.

– Да что с тобой? – Он крепко держал ее за локоть, продолжая улыбаться и не желая понимать ее состояние.

Глаза ее гневно вспыхнули.

– Я не хочу смотреть, как они убивают друг друга! А ты – ты еще хуже их! Ты просто зверь!

Он ласково засмеялся, привлек ее к себе и сказал:

– Пойдем обратно.

– Нет! – отказалась Санча и снова стала вырываться.

В этот момент появился Мартин.

– Все кончено, – бросил он, подходя к лошадям. Алиса, подошедшая вместе с ним, сказала скучным тоном, словно иного исхода и быть не могло:

– Донел как следует отделал его. Больше Джерему не захочется подкладывать под седло колючку.

Санчу от злости била дрожь. Сидя в седле, она оглянулась на рыночную площадь и увидела, как друзья волокут окровавленного Джерема. Почти все уже разошлись. Донел ковылял к своей лошади, опираясь на Румолда. Слышались пронзительные, сердитые голоса женщин. Хотя видно их не было, можно было узнать Мору и ее внучек, продолжающих перебранку.

В аббатство вернулись в сумерках. Всю дорогу Санча не разжимала губ и смотрела прямо перед собой.

 

18

Позже вечером Санча, Алиса и еще несколько девушек сидели за вышиванием в гостиной на втором этаже. Снизу доносились голоса мужчин, собравшихся в столовой и обсуждавших события минувшего дня. Драка описывалась неоднократно под аккомпанемент веселого смеха, стука кулаков о стол и грубых словечек.

С каждым новым стежком Санча все отчетливее понимала, что плохо знала Хью Кенби, его интересы. Она была ослеплена любовью, и он казался ей идеальным человеком без малейших недостатков, добрым и честным, внимательным и нежным. Теперь она увидела его таким, каков он был на самом деле – упрямым, жестоким и самодовольным, как все мужчины. Он не послушал ее и теперь лишился в ее глазах своего обаяния. Чем больше она вспоминала его слова, тон, каким они были произнесены, тем в большее раздражение приходила.

Снизу донесся раскатистый мужской смех. Санча с досадой оторвалась от рукоделья:

– Дженн, захлопни дверь.

Дженн, которая мыслями была внизу с веселящимися мужчинами, услышав приказание госпожи, медленно и с явной неохотой отложила вышивание и закрыла дверь.

Этой ночью Хью поднялся в спальню тихий и ласковый, как провинившийся мальчишка. Но Санча не желала его ласк и отворачивалась от поцелуев.

– Как ты можешь быть таким жестоким? – упрекала она его. – Для тебя это все равно что спорт. Ты спокойно наблюдал, как они убивали друг друга!

– Я? – изумленно спросил он, недоумевая, почему обычная драка так возмутила его юную жену. – А как бы иначе они решили спор? Да никто и не пострадал, не считая разбитого носа и нескольких синяков. Им лучше было разобраться там, на рынке, не прибегая к оружию. Теперь все закончено.

– Закончено?! – закричала она. – Все вы, англичане, звери!

Хью взял ее за плечи.

– Почему же вдруг я стал зверем? – спросил он с нежной улыбкой. – Потому, что не сделал по-твоему?

То, что Хью попал в точку, еще больше взбесило Санчу, и она со всей силы оттолкнула его. Никакие доводы Хью не действовали на нее, и, раздеваясь, она не проронила ни слова. При колеблющемся огоньке свечи Санча яростными движениями наскоро расчесала волосы и легла, даже не пожелав мужу спокойной ночи.

Наутро она встала в отвратительном настроении и, одеваясь, почти не разговаривала с Хью. Когда он ушел, появилась Алиса и они вместе спустились в кухню.

На кухне варили джем и вкусно пахло ежевикой и пекущимися пирожками. Было, как всегда, многолюдно и шумно. Деловитая Мора покрикивала на шмыгавших под ногами ребятишек, у которых пальцы были липкими от джема. Гасти, которую накануне все-таки выпороли, надув губы и не поднимая глаз от таза, помешивала джем. Едва Санча вошла в кухню, ее любимый котенок, спрыгнув с подоконника, подбежал к ней и, урча, стал тереться о ее ноги.

Делать было решительно нечего, и Санча с Алисой начали помогать Дженн лепить пирожки. Когда из печи вытащили противень с румяными пирожками, Санча с Алисой, взяв по одному, вышли в сад и сели под сливой.

При упоминании о вчерашней драке Алиса лишь пожала плечами и, слизнув с пальцев джем, заметила с философским спокойствием:

– Мужчины всегда так поступают.

Похоже, никого, кроме Санчи да, пожалуй, Гасти, не волновало, что Донел и Джерем так жестоко пострадали в драке. Когда Санча сказала это Алисе, та скорчила смешную гримасу и кивнула в сторону конюшни. Санча поднялась, чтобы увидеть, на что показывает Алиса, и застыла от удивления. Донел и Джерем – у обоих синяки под глазами, распухшие лица и ободранные костяшки пальцев – работали бок о бок, смазывая колеса повозок дегтем, болтая и смеясь, как закадычные друзья.

Это было уже слишком. Санча, покончив с пирожком, надела соломенную шляпу и отправилась в свой садик. Разросшаяся мята с сине-зелеными резными листьями и мелкими розовыми цветами перекинулась на клумбу с разноцветными колокольчиками, заглушая их. Санча выдирала лишнюю мяту, наслаждаясь ее свежим ароматом.

Она видела, как муж направился в аббатство. Сидя на корточках возле клумбы с мятой, Санча то и дело поглядывала из-под широких полей шляпы на окно ризницы, чтобы убедиться, что он по-прежнему сидит за столом, проверяя хозяйственные книги. Сильно припекало. Наконец она не выдержала и вернулась в замок, чтобы умыть руки и лицо, поправить прическу и чуть надушить шею розовым маслом.

Брат Френсис подошел к алтарю. Солнечные лучи проникали через разноцветные стекла витражей, окрашивая в рубиновый, синий и желтый цвета плиты храма и руки монаха, зажигавшего свечи для вечерней службы. Дверь храма отворилась, впустив горячий пыльный воздух; вошел высокий крепкий человек в ботфортах и короткой кольчуге под дорогим камзолом. «Аристократ», – отметил про себя брат Френсис, увидев рыцарский меч, висящий у бедра незнакомца, и серебряные шпоры, которые сверкали в солнечных лучах, проникавших в открытую дверь.

– Чем могу служить, милорд?

– Где найти твоего господина, Хью Кенби, хозяина Эвистоуна?

Брат Френсис, с лица которого никогда не сходило выражение испуганного удивления, часто заморгал и ответил:

– Здесь, сэр, в ризнице, – и показал на дверь справа от алтаря Пресвятой Девы.

Только теперь брат Френсис заметил трех всадников во дворе, худощавых, с суровыми лицами, хорошо вооруженных, которые слезали с коней. Он было засеменил за незнакомцем, но в этот момент вошел брат Малком с несколькими монахами.

Громкий стук в дверь заставил Хью оторваться от бумаг.

– Заходи! – крикнул он, думая, что это пастух, которого он послал отвезти несколько молодых баранов на рынок в Гексхэм. Увидев на пороге Гилберта, он онемел от неожиданности. Отложив перо, Хью встал, не зная, чего ожидать от такого посетителя.

– Приветствуя тебя, брат! – поздоровался Гилберт со зловещей улыбкой.

То, что Гилберт назвал его братом, не предвещало ничего хорошего. Это было известно Хью, как и то, что беда не ходит одна.

– Где Уолтер? – поинтересовался он, внутренне собранный и готовый к любой неожиданности. Он бросил быстрый взгляд на распахнутую дверь, которая выходила в господский сад, ожидая увидеть там Уолтера, врывающегося с мечом в руке.

– Скорей всего развлекается с какой-нибудь шлюхой, – ответил Гилберт, входя в комнату. – Я приехал без него.

– Что привело тебя в Эвистоун? – спросил Хью. Нервы его были напряжены до предела.

– Я приехал с мирными намерениями, – ответил Гилберт, показывая, что в руках у него ничего нет. Он подошел к громоздкому старому буфету, где стояло несколько закрытых кувшинов и чашки; из одной торчали перья. – Вино? – поинтересовался он, взяв один кувшин и внимательно разглядывая его.

– В другом кувшине, слева, – подсказал Хью. – В этом чернила.

– Тебе налить?

Хью перевернул лежавший перед ним лист исписанной стороной вниз и вышел из-за стола.

– Мне не надо. Но ты не ответил на мой вопрос.

Вино потекло через край чашки.

– Сперва пойдем со мной в храм, – сказал Гилберт, ставя кувшин на место. Он выпил вино и громко откашлялся. – Проклятая пыль! Наглотался за дорогу. Пойдем в храм и предстанем перед Богом, чтобы ты знал, что я говорю правду. А потом я скажу тебе, зачем приехал.

Хью решился и согласно кивнул. Он сомневался, чтобы Гилберт попытался убить его в храме, во всяком случае, не при стольких свидетелях. Тем не менее он был осторожен. Сам открыл дверь Гилберту и пропустил его вперед, а при входе в храм следовал на шаг позади брата.

Монахи молча и неподвижно стояли в полумраке нефа, устремив благоговейные взоры на алтарь, где брат Малком читал молитву: «О силы небесные, о хлеб нашей жизни…»

В саду Санча остановилась у живой изгороди из цветущей бирючины, распространявшей вокруг сильный медовый запах. Она вдохнула всей грудью дивный аромат и пошла дальше по раскаленным от солнца плитам дорожки, останавливаясь то там, то тут и тщательно подбирая букет примирения, который собиралась вручить мужу. Она сорвала несколько маргариток – белых и самовлюбленных, добавила к ним прелестные синие колокольчики и три алых мака.

Подходя к аббатству, Санча увидела каких-то людей и чужих лошадей во дворе, но подумала, что это приезжие путники, остановившиеся отдохнуть. По правде говоря, ей было не до них, ее мысли занимало совсем другое.

Она легонько постучала в дверь ризницы. Приглашения войти не последовало – лишь плыло в застывшем воздухе латинское песнопение вечерней молитвы. Санча вошла и увидела, что в комнате никого нет. «Странно, – подумала она, – ведь еще недавно его голова виднелась в окне ризницы». Гадая, куда мог подеваться Хью, она подошла к столу. Во всяком случае, он наверняка где-то близко. Перо валялось, небрежно брошенное, у края стола. Она переложила его к стопке бумаг, сложенных поверх хозяйственной книги. Только теперь Санча обратила внимание на квадратный лист бумаги, лежавший отдельно и перевернутый исписанной стороной вниз.

Она сама не смогла бы сказать, зачем перевернула этот лист. Скорее всего из чистого любопытства. Ей показалось, что строки бросились на нее, как стая гадюк, ибо поняла, насколько позволял ее английский, что речь в письме шла о том случае, когда они с Хью увидели в долине шотландцев, ехавших вместе с рыцарями Нортумберленда. Она положила букет на стол; руки у нее дрожали. Слова паломников тоже были упомянуты. Глаза выхватили конец фразы: «…следует посоветовать королю». Санча знала только одного короля – узурпатора Генри Болинброка.

Она похолодела, сердце ее сжалось от тоски. Человек, которого она любила всей душой, – шпион, изменник и всегда был таким. И сама она, и все, чем он теперь владеет, было наградой ему за предательство. Он ничем не отличался от тех, кто предал Ричарда, посадил Генри на трон и провозгласил королем.

За дверью послышались голоса, и ее охватила паника. «Нельзя допустить, чтобы он нашел меня здесь», – жгла ее мысль. В сад было никак не попасть без того, чтобы Хью не заметил ее. Она в ловушке! Санча отчаянно обшаривала комнату глазами. И вдруг в трех шагах от себя увидела узкую дверь. До этого момента она не подозревала о ее существовании, как не знала и того, что находится за нею. Санча метнулась к двери, моля Бога, чтобы она не оказалась запертой. «Цветы!» – вспомнила она, рванулась назад, схватила со стола букет и юркнула в таинственную дверь.

Мгновение спустя она услышала незнакомый голос, произнесший:

– Ты уверен, что нас никто не услышит?

– Уверен. Так с чем ты приехал?

Санча с неприязнью узнала голос мужа. Прямо перед ней светилась щель в неплотно прикрытой двери. Прикрыть ее до конца Санча не осмеливалась, боясь, что находящиеся в комнате мужчины услышат скрип. Когда наконец ей удалось разглядеть в щель, что посетитель – Гилберт, сводный брат Хью, она глазам своим не поверила. Ничего не понимая, стояла она в темноте с колотящимся сердцем и стараясь не дышать, чтобы не выдать своего присутствия.

Гилберт налил себе вина.

– Я очень рискую, находясь здесь. Никто не должен знать об этом, – сказал он, садясь на скамью у стены. – Я приехал прямиком из Уоркворта.

Хью остался стоять, скрестив на груди руки и прислонясь бедром к столу, ожидая, что Гилберт скажет дальше.

– Моя жена гостит там. Решила у родителей дожидаться рождения нашего второго ребенка. Она предпочитает удобства отцовского замка. – Гилберт медленно отпил из чашки. – Что ты знаешь об Оуэне Гендоуэре?

– Он называет себя принцем Уэльским, – ответил заинтригованный Хью, – и врагом короля Генри.

– В этот самый момент он находится в Уоркворте и договаривается о союзе с моим тестем, лордом Нортумберлендским, и его старшим сыном по прозвищу Буйный, – объявил Гилберт и взглянул на Хью, ожидая его реакции.

Услышав прозвище, Хью улыбнулся. Все мужчины из клана Перси брали себе какое-нибудь прозвище, поскольку людей с такой фамилией было как блох на собаке и большинство носило имя Генри.

– Ты приехал в такую даль для того, чтобы сказать мне это?

Гилберт скривил толстые губы.

– Будь моя воля, я б не поехал. Но ты сам скоро все узнаешь – уже идет об этом молва. Точно так же, как ходит молва о том, что Ричард жив и скрывается здесь, на Севере.

– Ну да, призрак Ричарда, – усмехнулся Хью. – То, что Ричард жив, это все сказки, которые, несомненно, распространяет твой тесть. Никто ему не верит.

– Кроме маленькой королевы, вдовы Ричарда. – Гилберт вновь поднес чашку ко рту. – Если у тестя получится, он воспользуется ею, чтобы поднять восстание.

– Руки у него длинней, чем я думал. Разве королева не в Виндзоре или где-нибудь поблизости от него?

– Уже нет, – качнул головой Гилберт. – Этот глупец, твой Генри Болинброк, отослал ее в Челфордский монастырь, что находится к северу от Йорка, надеясь заставить ее выйти замуж за своего сына, молодого Гарри. Но легче заставить эту упрямую девчонку вернуть приданое, чем выйти за сына короля Генри.

Вероятно, план Генри стал известен французскому королю, у которого сейчас наступило просветление – периодически разум, по крайней мере относительный, возвращается к нему, – и он послал эмиссара узнать, что решит дочь: выйти за сына короля Генри или вернуться во Францию.

Если, конечно, Нортумберленду не удастся внушить ей мысль о побеге с актером, очень похожим на ее мужа, которого он нанял на роль Ричарда. Ты не знал об этом, верно?

Сомневаться не приходится: Нортумберленду важно выманить ее из монастыря. Он надеялся втереться к ней в доверие. Но теперь, когда послан эмиссар, у него очень мало времени. Если она не согласится бежать добровольно, он увезет ее силой. Хотя сомневаюсь, что это так необходимо. Мне говорили, она ненавидит короля Генри и его сыновей не меньше, чем мой тесть.

– Почему ты мне рассказываешь об этом? – спросил Хью, хотя ему и без того все было ясно. Гилберту нужно было доказать, что он на стороне Генри, а не Нортумберленда, чтобы навсегда избавиться от тестя и таким способом сохранить Обри.

– Потому что ты – шпион Суинфорда, – ответил Гилберт. – Потому что ты – человек Генри Болинброка, как наш отец в свое время.

– Это серьезное обвинение. Я верен Нортумберленду, как и ты, и даже больше, потому что не злоупотреблял его доверием.

– Надутый петух, этот Нортумберленд! – сплюнул Гилберт, вскочил с лавки и подошел к буфету, чтобы налить еще вина. – Он хочет любым способом захватить власть в Англии. Его мятеж обречен на провал, и, когда это случится, все, кто окажется вовлеченным, потеряют свои земли – если не головы. – Он отпил вина и вернулся к скамье. – Я не намерен терять Редесдейл, слишком долго я ждал, чтобы получить его. Пока отец не умер, все, чем я владел, было получено от тещи. Теперь все изменилось.

– Тебе только и нужно, что послать письмо с предупреждением на Юг, – предложил Хью. – Не так уж трудно узнать, где сейчас находится король.

– Как бы не так! – проворчал Гилберт. – Нортумберленд – мой тесть. Моя жизнь у него в руках. Если он узнает об измене…

– Ну конечно, и поэтому ты предпочитаешь, чтобы слетела моя голова! К тому же и Обри останется у тебя. А Уолтер? Он всегда у тебя на побегушках. Отправь донесение с ним!

– Уолтер не такой дурак. Он не станет кусать руку, которая кормит его. А кроме того, у него недостанет ловкости, чтобы добраться до короля.

– Ты заблуждаешься, Гилберт, я ни на кого не шпионю. Если хочешь предупредить Генри Болинброка, придется тебе делать это самому!

Санча изнемогала в темной комнатке со сводчатым, едва угадывавшимся в полутьме потолком, в которую сама себя заточила. Пошевелиться было нельзя; стены, увешанные алтарными покровами, ризами и прочим монашеским облачением, казалось, давили на нее. Она задыхалась в спертом воздухе, пропахшем потом и ладаном от священнических одежд.

Муж был так близко – протянув руку, она могла бы коснуться его. Санча видела его профиль: твердую линию подбородка, маленький белый шрам за ухом, заметный под коротко остриженными светлыми волосами.

Она слушала, о чем он говорит с Гилбертом. Ничего другого ей не оставалось. Каждое слово Хью как игла впивалось ей в сердце. Голос, который клялся ей в любви, шептал бесстыдные нежности, стонал в миг наивысшего блаженства – этот голос принадлежал вероломному лжецу. Слезы жгли ей глаза, текли по лицу. Слушать его было невыносимо, но Санча боялась пошевелиться, боялась всхлипнуть, чтобы не выдать своего присутствия. Она снова глянула в узкую щель, сквозь которую сочился дневной свет из ризницы.

Гилберт собрался заговорить, но тут воздух сотрясся от громоподобного мрачного удара главного колокола аббатства, вслед за которым покатился перезвон меньших колоколов. Гилберт отставил пустую чашку и, дождавшись паузы между перезвоном меньших, сказал:

– Предлагаю тебе Обри, если сделаешь, что прошу.

– Я в любом случае получу Обри, – сказал Хью, подумав, что это приманка. А если ему предлагают приманку, то, значит, его ожидает ловушка.

Гилберт побелел от ярости.

– Это еще как сказать! Миром мы не разойдемся, это я тебе обещаю!

Мгновение братья сверлили друг друга взглядами. Наконец Гилберт, поклявшись еще раз, что просто так не уступит Обри, направился к двери.

– Ну, поступай как знаешь! – сказал он, взявшись за железную ручку, помедлил, словно собирался добавить напоследок что-нибудь оскорбительное. Но гнев не дал ему заговорить. Распахнув дверь, ведущую в храм, Гилберт Кенби выскочил, сопровождаемый перезвоном колоколов.

Минутой раньше, перед тем как прозвучал первый оглушительный удар колокола, Санча медленно оторвалась от щели, но рев колокола заставил ее сжаться в комочек и зарыться с головой в шелковые одеяния, прикосновение которых к потному лицу напоминало прикосновение паутины.

И тут из полумрака перед ней возник маленький белоголовый мальчик. Сначала из-за пушистых белых волос, выделяющихся в темноте, Санча приняла его за собачонку, которая сидит на полу, наполовину скрытая ризами и покрывалами. Она сдавленно вскрикнула. Неужели все это время он был здесь, наблюдал за ней?

В полумраке раздался его тонкий голосок:

– Я ждал брата Малкома. – Нервно заерзав, мальчуган показал ей что-то округлое, завернутое в тряпицу. – Я нашел это на холме, – сказал он и в подтверждение своих слов гордо вытащил череп, забелевший в темноте. – Я знаю, это череп римлянина!

Быстрое движение мальчугана, его триумфальный жест и череп с болтающейся нижней челюстью пробудили в ней страшное воспоминание: пушистый песик, зал, освещенный факелами, люди, грязный мешок и отрубленная голова Ричарда с разинутым ртом и невидящими, полуприкрытыми глазами.

Санча пронзительно вскрикнула и бросилась вон из ризницы. Солнечный свет ослепил ее; отбросив ставший ненужным букет, ничего не видя перед собой, она бежала к тисовой аллее, потом по пыльной дороге с полосами теней на ней – к кладбищу, путаясь в высокой траве. Она бежала не останавливаясь – в груди кололо от быстрого бега, ноги отяжелели, – пока не упала возле покойницкой, обессиленная, задыхающаяся от рыданий. Она медленно вытянулась в траве; зеленый мир вокруг расплывался и дрожал в глазах, полных слез.

То, что скрывалось на дне ее памяти, вдруг всплыло с ужасающей четкостью. Окровавленная голова Ричарда со свалявшимися золотистыми волосами, шаги, сопровождаемые звоном колокольчиков, крики и ругань и руки, тянущиеся к ней. Один человек, высокий и страшный, хватает ее и, нещадно тряся, приговаривает:

– Дайте мне увезти ее в Понтрефект, и там она найдет свой конец на навозной куче, как их красавчик Ричард из Бордо.

Она скорчилась от отвращения, вспомнив этого человека.

Его вытянутое лицо было невообразимо отталкивающим, словно совершенные им злодеяния наложили свою печать на его черты. Он хотел убить ее. И он, несомненно, сделал бы это, если бы кто-то, обругав его, не заставил отпустить ее. Был ли то Генри Болинброк? Или кто-то другой, сказавший: «У нас на руках достаточно трупов аристократов, которые приходится прятать от французов».

Санча вспомнила, как закричала, стала бороться, вырвалась, как потом катилась по ступенькам лестницы, удар и наступивший мрак.

Долго еще Санча лежала в пыльной траве у стены покойницкой и молча плакала о своей несчастной судьбе.

В это время в аббатстве брат Малком, сменив парадное облачение на повседневную сутану, вошел в ризницу. Молодой лорд был погружен в работу.

– Да благословит Господь труды твои, милорд, – поздоровался он с господином.

Хью кивнул в ответ, оторвавшись от бумаг. Старый монах открыл большой сундук, окованный железом. В одной руке он держал нечто, завернутое в тряпицу.

– Что это у вас, отче? – поинтересовался Хью.

– Всего лишь еще один римский череп, – ответил монах, повернув голову в венчике белых волос. – А утром брат Эливин его погребет. – Он наклонился и положил череп во вместительный сундук. – Удивительно, – сказал монах, со стуком опуская крышку, – в склепах кости веками лежат в сохранности. Но на земле, под солнцем, ветром и дождем, начинают рассыпаться, превращаясь в прах, как когда-нибудь превратимся в прах все мы.

– Не слишком радостная мысль, – заметил Хью, сдерживая желание улыбнуться.

– Увы, милорд. Бедная душа, что когда-то была полна жизни, как ты или я, теперь истлела, обратилась в прах. А в свое время придет и наш черед. – Он отряхнул руки и побрел к двери. – Что поделаешь? В Писании сказано, что дни наши исчислены, как листья на деревьях. Послать ли к тебе Юана? – спросил брат Малком от порога.

– Да, пошлите, – ответил Хью, и тут на глаза ему попалась белая маргаритка, лежащая на стопке книг, переплетенных в кожу. Она была свежая, лишь немного подвяла. Хью не мог понять, как она попала сюда. Но вошел Юан, и Хью отложил цветок в сторону.

В этот вечер гостеприимством Хью пользовались купцы, побывавшие в Карлайле и возвращавшиеся назад в Уоркворт. Купцы торговали шерстяной тканью и льняным полотном, и Хью с особым интересом ждал, что они расскажут.

Время от времени Хью поглядывал на жену, любуясь ее точеным профилем: нежным овалом лица и вздернутым носиком. Каждый раз, когда он видел эту бело-розовую кожу, контрастирующую с иссиня-черными волосами, бровями и густыми ресницами, его охватывало волнение. Он накрыл ладонью ее руки, лежащие на столе, и наклонился к ней.

– Я искал тебя сегодня и нигде не мог найти, – сказал он шепотом, поднося ее руку к губам.

Почувствовав его прикосновение, Санча вся напряглась, метнула на него ледяной взгляд и отдернула руку. Она не могла смотреть на мужа и не вспоминать отрубленную голову Ричарда, его золотистые волосы в сгустках запекшейся крови и скорбящую маленькую мадам Изабеллу.

Санча оставила мужчин продолжать беседу, а сама поднялась в спальню. Алиса поднялась за ней, чтобы помочь раздеться.

– Ничего не случилось, все хорошо! – ответила Санга на обеспокоенный вопрос служанки.

– Я же вижу! – не отступала Алиса. – Вон глаза какие красные, словно вы месяц просидели у дымного очага. – Она быстро сложила платье лимонного цвета и, припомнив, в каком настроении была госпожа накануне, осторожно предположила: – Может быть, господин сказал что-нибудь неприятное?

– Нет, Алиса, все хорошо, – повторила Санча и протянула служанке гребень. – Расчеши мне волосы, а то я не могу – очень спутались.

Алиса, которой так и не удалось узнать, что мучает госпожу, распустила ее дивные вьющиеся волосы, которые упали на спину тяжелой волной. Медленно и бережно Алиса принялась расчесывать волнистые пряди, блестевшие в свете свечей.

Санча любила, когда ей расчесывают волосы. Блаженствуя, она попросила Алису:

– Расскажи что-нибудь о малыше.

Такая у них была теперь игра, ибо Санча с не меньшим нетерпением, чем Алиса, ждала рождения ребенка, и обе выдумывали, кто родится, мальчик или девочка, представляли, каким красивым и замечательным вырастет он или она, и даже в кого влюбится, когда повзрослеет.

Наконец в спальне появился Хью. Он был в приподнятом настроении, в немалой степени благодаря вину, и, раздеваясь, принялся рассказывать, что ему удалось узнать от купцов. Некоторые из них принадлежали к гильдии торговцев шерстью и возвращались домой в Уоркворт после годичной отлучки.

– В Уоркворте есть гавань, так что они там занимаются морской торговлей, – рассказывал Хью, стаскивая рубаху и садясь на кровать, чтобы снять башмаки. – Ты увидишь, это не то что Гексхэм. Уоркворт больше похож на Лондон. Каких там только нет товаров, некоторые даже из восточных стран!

Он поглядывал на Санчу, сидящую на кожаной скамеечке перед маленьким столиком, на котором стояло ее зеркало из полированного серебра. Ее погруженный в себя взгляд тревожил его весь вечер, и теперь, глядя, как она сосредоточенно вертит в пальцах гребень, Хью решил, что она все еще дуется на него из-за вчерашнего. Санча встала и босиком подошла к окну, распахнула ставни и высунулась наружу, вглядываясь в теплую ночь.

Он подошел, взял ее за плечи и спросил:

– Что ты там видишь? – Не дожидаясь ответа, отвел ее волосы и принялся целовать в шею, шепча: – Я хочу тебя.

– Я устала сегодня, – вздохнула она и попыталась увернуться от объятий. Но он крепко держал ее за талию.

– Ты уже достаточно помучила меня, может быть, хватит? – спросил Хью, щекотно и тепло касаясь губами ее уха; ладони его скользнули выше, к груди.

– Я устала, – повторила Санча, раздраженная тем, что он не хочет оставить ее в покое. Она выразительно оглянулась через плечо. – Неужели не понимаешь? – Он продолжал настаивать, и тогда она, нахмурив брови, попыталась оторвать его ладони от груди. Это ей не удалось, как не удалось помешать ласковым поглаживаниям его пальцев, от которых соски ее напряглись и затвердели, выпирая сквозь шелк рубашки.

– Чем я провинился, что ты так бессердечна? – говорил он низким обольстительным голосом, а рука его меж тем гладила сквозь шелк ее бедра.

Дрожь желания пронзила ее. «Нет», – подумала она, борясь с собственной страстью.

– Не хочу, – сказала она ему.

Он ласково засмеялся.

– Лгунишка, меня не обманешь, я же чувствую.

Внезапно она дернулась, сделав попытку вырваться, упрямая и разгневанная. Ей удалось повернуться лицом к нему, но разорвать объятий она не смогла.

– На что тебе жаловаться? – насмешливо бормотал он, все крепче прижимая ее к себе.

Санча хотела что-то сказать, возразить, заставить его прекратить… сейчас же… Но он зажал ей губы поцелуем, от которого у нее занялось дыхание. Весь вечер она мечтала о руках, которые обнимут ее, приласкают, заставят забыть о том давнем кошмаре. И теперь она не могла устоять перед его поцелуями, бархатным голосом и руками, которые так хорошо знали, как доставить ей наслаждение. Потом она, возможно, будет сожалеть о своей слабости, но в этот миг все в мире перестало для нее существовать.

Потом они лежали, ослепленные вспышкой неистовой страсти, еще переживающие миг нестерпимого блаженства. Он прижимал ее к себе, не желая отпустить даже на секунду.

– Знаешь, на земле нет никого прекрасней тебя, – сказал Хью, и она почувствовала на лице его теплое дыхание. – И ты моя.

Он уже давно уснул, а Санча, слушая его глубокое спокойное дыхание, лежала, глядя в темноту и думая о бедном гордом Ричарде и его несчастной маленькой Мадам. О маленькой Изабелле, которая так много страдала и которую не щадили даже сейчас. Ей будут лгать, внушать напрасные надежды, говорить, что Ричард жив, используют ее до конца, до последней капли крови. Все англичане – звери, бешеные псы, и тот, кто лежит рядом с нею, ничем не лучше остальных. «Чего бы мне это ни стоило, – поклялась себе Санча, – я должна предупредить мадам Изабеллу».

 

19

С утра лил дождь; теплые струи шуршали за окном; на улице было серо, туманно, сыро. Дождь не позволял выйти из дому, и Санча с Алисой и еще несколькими женщинами сидели в гостиной за вышиванием.

Алиса искоса поглядывала на госпожу, непривычно тихую и сосредоточенную. Казалось, ее что-то гнетет, не дает покоя. Однако, когда Алиса вновь попыталась выяснить, что происходит с Санчей, та уклонилась от ответа и быстро сменила тему разговора.

Ближе к полудню прибыли Антонио с монахом, что сопровождал его в первый приезд. Один из молодых конюхов еще издали разглядел в тумане их мулов, приближавшихся, расплескивая грязь на размокшей дороге. Отец Антонио привез с собой несколько бумаг, которые Хью должен был срочно подписать. Все они касались финансовых дел аббатства. Но самое главное, что привез отец Антонио, – это разрешение отложить, в силу особых обстоятельств, посвящение Хью в духовный сан. Дело, помимо прочего, было в молодости Хью, которому не исполнилось еще двадцати пяти лет, по достижении которых только и происходило посвящение. Такое отступление от церковных правил стоило немало: трети всех доходов поместья, которые Хью должен был уплатить епископу.

Выглянув в окно гостиной, Санча увидела, как муж и священник скрылись за дверью ризницы. «Теперь, – говорила она себе, – все ясно, все встает на место: и наезды священника, и письмо Хью». Она полагала, что истинной целью визитов отца Антонио было забирать эти проклятые донесения и отвозить их на юг, узурпатору Генри Болинброку. Какой же наивной она была, думала Санча, какой слепой, что не видела этого раньше!

Спустя некоторое время Хью и отец Антонио вернулись из ризницы. В столовой Хью поджидали Мартин и Румолд. Первоначально он собирался проехать по нескольким пустующим фермам, чтобы, осмотрев их, в дальнейшем поселить там своих людей. Но так как лучшая часть дня миновала, он решил отложить поездку на другой день.

Не успели принести вино, как перед замком появилась группа из пятнадцати всадников, вооруженных до зубов. Их предводитель назвался Жеромом де Энфранвилем, хозяином поместья, примыкавшего к Эвистоуну с запада.

– У нас убили человека и угнали скот, – объяснил де Энфранвиль. Совершили это, по его мнению, «подлые воры», шотландцы из разбитых англичанами кланов. Нападению подверглись его фермы, а также несколько других, расположенных на землях Эвистоуна.

– Я хочу попросить вас о помощи, – сказал де Энфранвиль. – Конечно, вы не обязаны этого делать, но уверен, если мы объединимся против этих хищников, то покончим с ними раз и навсегда.

Увидев всадников во дворе и услышав громкие голоса, доносящиеся из столовой, Санча с женщинами поспешили вниз. Когда Санчу представили де Энфранвилю, она не знала, что и думать о нем. Немногим старше ее мужа, де Энфранвиль был человеком внушительного роста и толщины, с брюшком, свисавшим над ремнем, щеками как у мастифа и громоподобным голосом, несколько напугавшим Санчу. С другой стороны, в его шумном поведении проглядывала добродушная натура, что тут же располагало к нему.

Несмотря на то что день клонился к вечеру, Хью, Мартин, отец Антонио и еще восемь вооруженных всадников отправились с де Энфранвилем и его людьми.

Алиса места себе не находила, тревожась за Мартина. Санча, как могла, старалась ее успокоить.

– Мужчинам просто стало скучно, они не могут долго усидеть на одном месте, – говорила она Алисе. – Погоняют по полям, пока не устанут и не проголодаются, и вернутся домой. Мужчины всегда так поступают, – шутливо повторила она когда-то сказанные самой Алисой слова. Санча не думала, что им угрожает хоть какая-нибудь опасность, и совершенно искренне считала, что их отъезд – ответ на ее молитвы. Все складывается к лучшему – отец Антонио не будет досаждать за ужином своими разглагольствованиями, а отсутствие Хью даст ей возможность обдумать план действий.

Весь день Санча размышляла над тем, что ей предпринять. Если реально смотреть на вещи, то совершить побег из Эвистоуна было настоящим безумством. У нее нет никакой надежды найти дорогу в такую даль и по незнакомым местам. Челфордский монастырь мог с таким же успехом находиться на другой стороне луны. Она непременно заблудится, да к тому же дороги небезопасны, особенно для одинокой женщины. Она станет легкой добычей для воров и разбойников, и какая польза для маленькой мадам Изабеллы, если ее, Санчу, найдут мертвой в придорожной канаве. Такова была неразрешимая дилемма, стоявшая перед ней.

Два дня прошло, а дождь все не прекращался. Казалось, грязные следы в столовой никогда не высохнут, и вечером на второй день, чтобы избавиться наконец от промозглой сырости, Санча велела слугам разжечь камин в гостиной. Сидя с вышиванием на коленях, она представляла себе, как выводит свою лошадку, тайком покидает поместье и скачет на юг, моля Господа указать ей путь в Челфордский монастырь. «Я трусиха», – думала она, потому что, мечтая о побеге, вовсе не была уверена, что у нее хватит духу совершить его.

– Скоро должен появиться бродячий торговец, – подала голос Алиса, сидящая на скамеечке рядом с ней. – Я хочу купить у него кружев для приданого малышу. Таких тонких и красивых кружев, что делают монашки в монастыре.

Иголка в руке Санчи замерла в воздухе. Она быстро взглянула на Алису:

– Ты говоришь о Челфордском монастыре?

Алиса кивнула, откинув голову, чтобы полюбоваться на свою работу, и снова принялась быстро класть стежок за стежком.

– Ну да, так он называется, тот монастырь, где монашки держат кошек и собак.

Другие девушки в гостиной дружно согласились с Алисой. А Гасти, вспомнив, добавила:

– А еще они держат белку, если верить пройдохе-торговцу.

Оживившиеся девушки продолжали болтать, получив новую тему для разговоров, а Санча молча благодарила Бога. Не иначе как Божественное провидение посылает ей этого бродячего торговца. Он был единственной надеждой. Наверняка торговца можно будет подкупить, и с ним она пошлет письмо Мадам. Но тут она вспомнила, что истратила все свои деньги на материю. Однако оставались драгоценности: главным образом броши и серьги.

Утром, едва рассвело, Санча была уже на ногах. Дождь перестал, но молочно-белый туман с лугов и пустошей обволакивал все вокруг плотной пеленой. Ночью она долго не могла уснуть, раздумывая, как бы незаметно проникнуть в ризницу, где хранились письменные принадлежности и бумага.

В кухне были только Мора, Гасти и несколько детей. Санча взяла себе овсяного печенья, налила чашку сидра. Она молча завтракала и поглядывала в окно. В храме зажгли свечи, но туман был столь густ, что почти ничего не было видно. Сидя за столом, она в уме составляла письмо. Она успела придумать по крайней мере дюжину вариантов, стараясь вместить в несколько строк все, что необходимо было сообщить, но не была удовлетворена результатом. Наконец в ризнице зажегся свет.

В кухню вошли еще три женщины и среди них Дженн. Разговаривая с Гасти, она вновь упомянула бродячего торговца, но лишь мимолетно. Этим утром Дженн вообще была не слишком разговорчива и больше жаловалась на месячное недомогание, стонала и охала и держалась поближе к плите.

Ее стенания напомнили Санче, что у нее самой задержка уже в несколько недель. Но ей не хотелось думать об этом, во всяком случае сейчас, и она заставила себя на время выкинуть из головы беспокойные мысли.

Но вот воздух потряс гул колоколов. Санча подождала, пока монахи соберутся в храме, затем, стараясь не привлекать внимания, прошла через столовую, по коридору, пересекла господский сад и скользнула в дверь ризницы. Внутри царила мертвая тишина, нарушаемая лишь приглушенным слаженным пением, доносившимся из храма. Она зажгла свечу от настенного канделябра и не мешкая села за письмо. Каждый шорох пугал ее; даже скрип пера по бумаге казался оглушительно громким.

Всемилостивейшая и высокороднейшая мадам,

Выражаю вам глубочайшее почтение и молю вас о снисхождении. Вынужденная писать в великой спешке, я не имею возможности сообщить всего, что смогла бы сказать при личной встрече.

Умоляю, остерегайтесь Генри Болинброка и его вероломных соотечественников. Они – подлые убийцы истинного своего монарха, нашего возлюбленного короля Ричарда, и им не будет прощения ни в этом мире, ни за гробом.

Прошу вас также не доверять известиям, сообщаемым приспешниками графа Нортумберленда. Ибо эти бесчестные люди вдвойне злодеи, поскольку вселяют в ваше истерзанное сердце надежду, коей нет оснований. Такова жестокая правда, и в этом я готова свидетельствовать перед Спасителем нашим.

Ежечасно молюсь о вас, мадам. Разделяю скорбь вашу, и будь моя воля, я приехала бы сама. Верьте, мое сердце не найдет покоя, пока я не услышу, что вы покинули эту варварскую страну.

Да хранит вас Святая Троица, пока вы в руках злодеев. И пусть вас утешит знание того, что я нахожусь в полном здравии и окружена заботою ныне, во второй понедельник после дня святого Обина.

С глубочайшей любовью, ваша фрейлина,

вечно преданная вам Санча.

Солнце и ясное ветреное небо возвестили приход нового дня. Санча в своем садике подрезала разросшийся пахучий тимьян, когда дети, игравшие на земляных валах, закричали, что мужчины возвращаются. Легконогие мальчишки мгновенно разнесли новость по поместью, и не успели всадники подъехать, как все уже бежали встречать их.

Санча надеялась, что муж вернется не раньше, чем появится бродячий торговец. Планы ее рушились. Когда она подошла к воротам сада, многие всадники уже спешились.

Санча ужаснулась, увидев два тела, завернутые в плащи и привязанные к спинам лошадей. Она бросилась во двор, раздираемая противоречивыми чувствами. Ей вдруг захотелось, чтобы среди убитых был Хью Кенби, но она знала, что ее сердце не выдержит, разорвется, если это окажется правдой. Увертываясь от лошадей и расталкивая собравшийся народ, она, как безумная, металась, ища мужа.

Наконец она увидела его, небритого, осунувшегося, едва держащегося на негнущихся ногах, одеревеневших после нескольких дней, проведенных в седле, облепленного засохшей грязью. Он схватил ее и стиснул в объятиях. Кругом стоял такой шум от множества голосов, что она не слышала его слов.

Не обращая внимания на людей вокруг, Хью оторвал ее от земли, прижал к себе и долго не отпускал; его усы кололи ей ухо.

Алиса нашла своего Мартина и со слезами бросилась ему на шею. Румолд, призвав на помощь Донела и Джерема, начал отвязывать убитых; отец Антонио что-то оживленно рассказывал брату Малкому и брату Френсису.

Стоя во дворе среди всей этой суеты, Санча поправляла растрепавшиеся волосы и ждала, когда Хью отдаст последние распоряжения относительно убитых.

Лошадей, низко опустивших морды и выглядевших такими же измученными, как люди, повели в конюшню.

Хью никак не мог освободиться: подходил то один, то другой, что-то спрашивал или докладывал. Наконец он повел Санчу сквозь плотную толпу мужчин и женщин к дому.

Его кожаный камзол пропах потом, лошадьми и дымом костров, а сам он выглядел суровым и возмужавшим. Войдя в столовую, он снял меч и пояс, положил их на стол и опустился на скамью.

– Принеси чашку вина, – попросил он. Когда Санча вернулась, он поймал ее руку, поднес к губам. – Как я рад вернуться домой!

В кухне царило смятение. Одна из кухарок заливалась слезами, Мора и остальные женщины пытались утешить ее. Санче сказали, что рыдающая женщина была сожительницей одного из убитых.

Оба погибших приехали с Хью на Север, чтобы начать новую жизнь, но горькая ирония судьбы – наш