Маленький большой человек

Бриджер Томас

 

ПРОЛОГ АВТОРА

Мне чертовски повезло в жизни, так как я имел счастье познакомиться с Джеком Креббом — колонистом Запада, индейским разведчиком, великолепным стрелком, охотником на буйволов, приемным сыном племени шайен — в последние дни его пребывания на грешной земле. Дружба с такой выдающейся личностью — само по себе событие незабываемое, не говоря уже о том, что, не будь ее, эта замечательная книга никогда бы не увидела свет. Да, признаю, подобное заявление звучит довольно нескромно, но читайте и судите сами.

Осенью 1952 года, после операции, целью которой являлось исправить деформированную перегородку в моем носу, я тихо выздоравливал у себя дома под присмотром миссис Винифред Бар, практикующей сиделки средних лет. Миссис Бар была вдовой, а так как ее уже нет среди нас (ее «плимут» врезался в цистерну с пивом), она не обидится, если я представлю ее читателю как женщину хитрую, до неприличия любопытную, злопамятную и язвительную. Кроме того, она обладала феноменальной физической силой и, хотя я тоже не из слабых, обращалась со мной, как с нашкодившим мальчишкой.

Эта достойная дама не считала мою болезнь настолько тяжелой (хотя нос болел страшно, а оба глаза заплыли), чтобы тратить на меня попусту свои недюжинные познания в области медицины. Ее раздражало во мне все, в том числе образ жизни — мой отец, к счастью, мог себе позволить выделить достаточно средств на мои литературные и исторические эксперименты, так что мне не было нужды маршировать каждое утро на службу, и я, каюсь, при всем моем уважении к работягам надежно отгородился от их тоскливого мира. Как и подобает каждой уважающей себя вдове, она косо поглядывала на мою холостяцкую жизнь и даже позволяла себе непристойные намеки. Заявляю сразу: я был однажды женат — это раз; у меня полно подружек, и некоторые даже справляются иногда о моем здоровье — это два; и, наконец, три — я никогда не красил губы и не носил шелковых костюмов.

Миссис Бар доставила мне много неприятных минут, и может показаться странным, что я уделяю ее персоне столько внимания и места на этих страницах, написанных с единственной целью — познакомить всех с важнейшим историческим свидетельством освоения Запада, а затем вернуться к прежней безвестности. Но так нередко происходит в делах человеческих — судьба выбирает своим орудием не какую-нибудь знаменитую, чистую помыслами личность, а, например, практикующую сиделку.

Между атаками на пыль с веником и тряпкой в руках, приготовлением слабенького чая и кормления меня остывшим куриным бульоном, составлявшим весь мой рацион тех дней, она, снедаемая своим ненасытным любопытством, шныряла по квартире и совала нос во все ящики и коробки, как заправский жулик. Лицемерно прикрываясь маской своей профессии, она перевернула вверх дном всю спальню. Мои слабые возражения разбивались о гневные отповеди типа: «Но я пыталась найти для вас хоть одну чистую пижамную пару!», и обыск шел своим чередом. Лежа в постели, я беспомощно прислушивался к грохоту открывающихся в соседней комнате шкафов, скрипу этажерок, шелесту бумаг на моем письменном столе и треску приставной лестницы (а вес у нее был немалый), используемой, как правило, для того, чтобы добраться до полок. Тут сердце мое обычно падало с такой силой, что на место его возвращали пружины матраса: там хранилось самое ценное — предметы испанской культуры Эпохи Великих Географических Открытий, которые я с риском для свободы и бумажника вывез из Мексики, где тешил свои слабые легкие кристально чистым горным воздухом.

Но однажды, после ее непродолжительной возни и сопения у запертой дверцы большого стеклянного шкафа, содержащего мою бесценную коллекцию предметов индейского быта, раздался предательский щелчок взломанного замка. Я яростно запротестовал против подобного вандализма, хотя каждое произнесенное слово, казалось, взрывало мой бедный нос изнутри:

— Миссис Бар, я настаиваю, чтобы вы оставили эти вещи в покое!

Меня не удостоили даже ответом, а через минуту она появилась на пороге спальни в потрясающем головном уборе из перьев, принадлежавшем когда-то Бешеному Коню, великому вождю племени сиу. Я заплатил за него шестьсот пятьдесят долларов! Мое возмущение в тот момент было столь велико, что я не сразу понял, сколь нелепо выглядела эта кривоногая толстуха в славном боевом доспехе краснокожих. Ее невежество просто убивало: орлиные перья могли носить только мужчины, то есть воины, особо отличившиеся на полях сражений. Это было равносильно тому, как если бы она, да простит мне читатель столь смелое сравнение, надела трусы с гульфиком и отправилась на свидание. Короче говоря, миссис Бар всецело являла собой неопровержимое свидетельство упадка культуры белых людей.

Пока я предавался сим горестным размышлениям, она истошно завопила и стала проделывать нелепые тяжелые па, видимо полагая, что именно так должна выглядеть боевая пляска индейцев. Ее энергии не было предела. Я предпочел обойтись без дальнейших возражений, опасаясь за судьбу уникальной вещи, возраст которой приближался к веку: и так из-за слоновьего танца миссис Бар перья начали осыпаться и, плавно кружа в воздухе, ложиться ей под ноги, подобно тому, как стремятся к земле семена отцветшего одуванчика.

Отчаявшись выжать из меня хоть звук, она внезапно прекратила свою дикую гимнастику, сняла доспех Бешеного Коня, отнесла его на место и вернулась в спальню с явными следами раздумий на лице.

Тяжело опустившись на радиатор батареи, она немного помолчала и спросила:

— Я когда-нибудь говорила вам, что работала в Мервилле в приюте для старых грымз?

Человек более тонкий и деликатный без труда разобрал бы в моем ответном всхлипывании нежелание что-либо слышать, но миссис Бар обладала стойким иммунитетом к проницательности.

— Об этом мне напомнило ваше индейское барахло, — продолжала она. — Был там один грязный старикашка, который утверждал, что ему сто четыре года. На вид я бы не дала ему ни на день меньше, но даже если этот древний пень и трепался, то ему все равно никак не меньше девяноста…

Совесть не позволяет мне приводить ее яркую и сочную речь дословно, поэтому читатель ознакомится с ней в моем личном переложении на доступный его пониманию язык. Но стиль изложения я все же постарался сохранить.

— …Кроме того, он клялся, что был в свое время ковбоем и индейским воином. Старые бездельники сутками не отходят там от телевизора, вот, видать, и поднахватались. Так вот, этот выживший из ума сучок гонялся по коридорам за своими собратьями, насильно впихивая в них свои дурацкие россказни. Кстати, он упоминал, что является единственным уцелевшим солдатом генерала Кастера. Бред! Я собственными глазами видела фильм, где все они погибли. Все до одного…

Моя бедная сиделка! Да будет ей земля пухом. Неделю спустя она ушла, а еще примерно через месяц я прочитал в газете о несчастном случае с ее «плимутом».

Клянусь Богом, я не из тех садистов, что пишут бесконечные скучные прологи, видя в них единственную возможность публичного самооправдания за то, что вообще взялись за перо. А посему не вижу смысла посвящать читателя во все перипетии своих поисков человека, действительно оказавшегося великим колонистом Запада.

Замечу лишь, что едва миссис Бар уловила мой интерес к «грязному старикашке», который «был в свое время ковбоем и индейским воином», как потащила меня сквозь тернистые дебри своей памяти. Не могу не сказать и того, что никто из персонала мервиллского дома престарелых (который я посетил сразу же после болезни) слыхом не слыхивал ни о каком «Пеппе, Стебе или Терре», как его величала миссис Бар.

Не помогло и упоминание о его славном ковбойском прошлом. Врачи смеялись мне в лицо. Сто одиннадцать лет?! Да ни один из их подопечных не дожил и до ста трех! В конце концов я пришел к убеждению, что они сговорились и решили скрыть от меня все сведения об искомом человеке в силу их неоспоримой ценности. Кроме того, это заведение, как и все ему подобные, было безбожно переполнено, а оживленное передвижение бесчисленных кресел на колесах по коридорам являло серьезную угрозу жизни тех, кто еще мог ходить.

Стоит ли говорить, как я был удивлен, узнав, что такие же учреждения есть в Карвеле, Харкинсвиле и Бардиле. Посетив по очереди эти города, я много говорил со служителями и их питомцами. Истории, рассказанные мне, в большинстве своем достойны отдельной книги каждая. Как-то я беседовал с одним древним стариком, говорившим басом и кутавшимся в пляжный халат. Лишь через полчаса я понял, что передо мной женщина… Мне удалось найти нескольких хрычей, что-то помнивших о своей жизни на Диком Западе. Они весьма охотно повествовали о днях своей юности, но стоило их отвлечь вопросами, касающимися конкретных событий, столь меня интересовавших, начинали клевать носом. Но среди них так и не оказалось ни Пеппа, ни Стеба, ни Терра, ни стоодиннадцатилетнего долгожителя, свидетеля битвы при Литтл Бигхорне.

Вы можете спросить, почему я так упорно верил в существование этого Пеппа, да и вообще в правдивость истории миссис Бар? Отвечу. Я вообще человек импульсивный, в чем, кстати, никогда не раскаивался. Кроме того, собирая коллекцию предметов индейского быта (обошедшуюся мне в несколько тысяч долларов), я проникся жгучим интересом к Старому Доброму Западу. И наконец я до сих пор храню экстренный выпуск газеты «Бисмарк трибюн» (Дакота, 6 июля 1876 года), в котором приводится первый список погибших солдат генерала Кастера. Так вот, в этом списке ЕСТЬ ИМЕНА Пепп, Стеб и Терр. Они, естественно, значатся как убитые, но та же газета признает, что тела многих были страшно изуродованы и это сильно затруднило опознание.

Мне почему-то казалось, что Стеба могли убить, приняв за шпиона индейцев племени арикара. Если бы «старый пенек» миссис Бар был бы индейцем, она непременно отметила бы эту деталь, но, с другой стороны, описывая его, моя незадачливая сиделка упоминала о его коже как о «затертой клеенке», ни слова не сказав о цвете. Однако всем известно, что далеко не все индейцы сильно загорелы и что краснокожих в прямом смысле слова среди них нет вовсе.

Но я нарушил свое обещание не вдаваться в подробности… Нет ничего невероятного в том, что Пепп, Терр или, скажем, Стеб благополучно пережил кровавую бойню и, по одному ему ведомым причинам, скрыл свое существование от властей, журналистов и историков. Возможно, вследствие тяжелых ран он долго (почти три четверти века!) страдал амнезией, а затем внезапно память вернулась к нему, причем в такое время и в таком месте (где его окружали светочи медицины вроде миссис Бар), что правдивые рассказы ветерана прозвучали бредом выжившего из ума паралитика. Так оно в принципе и могло быть, но долгие и кропотливые поиски убедили меня в том, что все же это мало похоже на правду. Ведь сама миссис Бар в последний раз видела таинственного Пеппа, или, как бишь его там, Стеба, в 1945 году! Если уж возраст в сто четыре года вызывает, мягко говоря, изумление, то сто одиннадцать лет звучат просто абсурдно.

Смех, да и только. Я допустил глупейшую ошибку, когда, зайдя к отцу, дабы забрать мою ежемесячную «стипендию» (что, к сожалению, требовало личного присутствия), на его невинный вопрос «Чем ты был занят, Ральф, последние четыре недели?» — честно ответил: «Разыскивал стоодиннадцатилетнего ветерана, бившегося при Литтл Бигхорне!»

В глазах отца появилось отсутствующее выражение, а зажатый в зубах мундштук начал угрожающе потрескивать… Меня спасло лишь внезапное появление его секретаря с депешей из Гонконга, колонии, где мой достойный родитель строил отель. Бормоча что-то о слабоумных отпрысках, бессмысленно транжирящих свою жизнь, он вскрыл конверт и погрузился в чтение. Отцу вскоре предстояло разменять девятый десяток. Мы с ним никогда не были близки.

Уже смирившись с неудачей своих попыток и намереваясь вернуться к труду всей моей жизни — фундаментальной монографии о происхождении юго-западной luminaria (христианского светильника, являющего собой свечу, помещенную в бумажный кулек с песком), которую начал несколько лет назад после посещения местечка Таос в штате Нью-Мексико, — я уже перебирал черновики и заметки, когда получил любопытное письмо, больше всего походившее на форменное надувательство:

«Дарагой сер я праслышал што вы меня исчете — именна меня паскольку в этай багадельни нет никаво другова кто бы слыл как я гироем учавствовал в старых добрых сражениях на Гронице и знавал лично гинерала Кастера, Веселава Быка, Дикаго Билла, негадяя па празванию Ухавертка, др. а так жа пережил дастапамитный бой у Литтл Бигхорна то бишь паследний паход Кастера.

Здесь я живу как заключоный. Мне сто и адинадцать лет но буть у меня мой верный Кольт я бы уш парасчистил себе дарогу на волю. Аднака у меня его нету. Вы пясател и я прадам вам маю историю за 50 тысяч долароф што страшна дешево если вспомнить што я видать как паследний сведетель всево.

Ваш друг

Джек Кребб».

Почерк был просто кошмарным (если эти каракули вообще можно назвать почерком), я расшифровывал письмо весь день, и приведенный выше текст следует рассматривать лишь как одно из возможных его толкований. На листке бумаги стоял штамп мервиллского дома престарелых, куда, как вы помните, я и направил свои стопы прежде всего, но ничего там не нашел. Однако требование пятидесяти тысяч нагляднее всего прочего свидетельствовало, что этот человек существует и, похоже, не так уж выжил из ума.

Утро следующего дня застало меня мирно спящим за рулем моего «понтиака», аккуратно припаркованного на асфальтированной мервиллской стоянке с гостеприимной надписью «Для приезжих».

Директора дома престарелых несколько удивил мой повторный визит, и на его вопрос «Чем, собственно, обязан счастью видеть вас вновь?» — я протянул ему письмо. Быстро пробежав его глазами, он перепоручил меня заботам главного психиатра, длиннолицего человека по имени Тэг. Тот, в свою очередь, ознакомился с витиеватым посланием, вздохнул и сказал:

— Да, боюсь, что это один из наших. Им иногда удается обмануть нас и отправить кому-нибудь письмо… Я страшно сожалею о доставленном вам беспокойстве, однако спешу заверить, что этот пациент совершенно безвреден. Намек на насилие в последнем абзаце письма просто фантазия, не более. Кроме того, он настолько слаб физически, что не может без посторонней помощи встать с кресла, а о его умственной деградации я просто умолчу… И вам никоим образом не следует опасаться, что он вырвется в город и причинит вам вред…

Я резонно заметил доктору, что угрозы мистера Кребба, если это вообще были угрозы, относились скорее к персоналу мервиллского приюта, но уж никак не ко мне. Поняв, что я принимаю письмо всерьез, психиатр сочувственно улыбнулся и посмотрел на меня почти ласково, с явным профессиональным интересом. У меня есть некоторый опыт общения с этой публикой, приобретенный в мою бытность декадентствующим юнцом, мучимым ночными кошмарами и мигренью, и стоивший мне пятидесяти долларов в час, два раза в неделю, на протяжении нескольких лет.

— Но не в этом дело, — продолжал я. — Я настаиваю на встрече с мистером Креббом. Мне пришлось проехать добрую сотню миль, причем ночью. И я с гораздо большей пользой провел бы нынешнее утро в обществе моего поверенного и налогового инспектора.

Он неожиданно сдался. Люди его профессии, столь привыкшие навязывать другим свою волю, обычно пасуют перед доводами экономического порядка.

Мы поднялись по лестнице и прошли добрых полмили по бесконечным коридорам. Отделение психиатрии было одной из последних построек в Мервилле, и все сверкало стеклом и кафелем в щедром обрамлении густозеленых листьев вьющихся тропических растений: в самом деле, оно напоминало скорее оранжерею или парник, где среди зелени диковинных кустов то там, то здесь виднелись желтоватые грибы старческих лысых черепов. Мы вышли на застекленный балкон, засаженный геранью. На улице уже властвовал декабрь, но здесь благодаря мощной отопительной системе царило вечное лето. И тут меня посетило жуткое видение: в кресле-каталке, спиной к нам, сидела нахохлившаяся черная птица невероятных размеров, самый огромный гриф-индейка из всех, которых мне когда-либо доводилось видеть. Его неподвижный взгляд был устремлен сквозь стекло вниз, словно отыскивая добычу, а маленькая морщинистая голая голова слегка подрагивала.

— Мистер Кребб, — обратился к этой странной «птице» доктор Тэг, — к вам посетитель. И как бы вы ни относились ко мне, я надеюсь, что с ним вы будете вежливы.

«Гриф» медленно повернулся и стрельнул глазами поверх линялых перьев сложенного крыла. Мой ужас лишь возрос, когда я увидел, что у этой «птицы» не клюв, а сморщенное человеческое лицо, покрытое, как и говорила миссис Бар, складками вытертой клеенки; маленькое злобное личико с горящими глазками цвета неба над раскаленным от полдневного солнца плоскогорьем.

— Щенок, — ответствовал старикашка доктору Тэгу, — как-то у Роки-Форд мне довелось принимать роды у бизонихи, орудуя лишь охотничьим ножом и зеркальцем. Так вот, вид ее грязного волосатого зада был просто наслаждением по сравнению с тем, чем кончается твоя шея.

Быстрым движением сухих лапок Кребб развернул кресло, и оказалось, что если для грифа он был неестественно велик, то для человека — определенно мал. Свалявшиеся грязные перья при ближайшем рассмотрении оказались черным фраком, приобретшим с годами зеленоватый оттенок. Несмотря на стоявшую в оранжерее жару, при которой даже капризные герани чувствовали себя превосходно, из-под фрака старика выглядывал толстый шерстяной свитер, а из-под него — фланелевая пижамная куртка. Пижамные брюки на пуговицах были подвернуты и заправлены в длинные черные носки, отчего чуть выше щиколоток образовались внушительные утолщения, похожие на сильно раздувшиеся суставы.

Описание его голоса я оставил напоследок. Представьте себе, если удастся, бренчание гитары, дека которой заполнена золой: дребезжащая нота исчезает, едва родившись на свет и оставляя в память о себе лишь раздражение напряженного слуха.

Доктор Тэг страдальчески улыбнулся и представил нас.

Внезапно Кребб сунул между своими бурыми деснами вставные челюсти, которые до этого сжимал в руке, и, оскалив их на психиатра, прорычал:

— А теперь вали отсюда, грязный сукин сын!

Веки Тэга дрогнули, словно протестуя против маски невинного страдальца, но он тут же взял себя в руки и сказал:

— Если мистеру Креббу угодно, я не вижу причин, почему бы вам и в самом деле не поболтать в спокойной обстановке… скажем, минут тридцать. Не откажите заглянуть потом ко мне в кабинет, мистер Снелл.

Джек Кребб бросил на меня быстрый взгляд, выплюнул в ладонь искусственные зубы и спрятал их во внутренний карман фрака. Я почувствовал себя не в своей тарелке, осознав вдруг, что теперь все зависит от моих способностей наладить доверительную беседу. Едва я понял, что передо мной не гриф, а человек, то сразу же поверил в правдивость всего сказанного в письме. Мне предстояла нелегкая задача, и вести себя следовало очень осторожно.

Он снова вперил в меня свои ярко-синие глаза. Я молчал, терпеливо ожидая, когда ему наскучит меня рассматривать.

— А ты ведь маменькин сынок, малыш? — весьма нелюбезно осведомился он наконец. — Да, да, дружок, большо-ой, жи-ирный сосунок. Бьюсь об заклад, если сжать твою руку выше локтя и резко отпустить, она еще долго будет дрожать, как студень. Знавал я одного парня вроде тебя… Он пришел на Запад и имел глупость попасть живым к племени кайова. Так вот они связали его, а их скво сделали из него кисель, исхлестав ивовыми прутьями. Ты принес мои деньги?

Я понял, что старый плут испытывает мое терпение, и не стал прикидываться обиженным, а лишь спросил:

— Почему они сделали это, мистер Кребб?

Он скорчил гримасу, вследствие чего его глаза, рот и почти весь нос вдруг исчезли, лишь самый кончик последнего торчал из складок кожи, как пустой палец из скомканной в руке перчатки.

— Индейцы страшно любопытны, — сказал он. — Нет, конечно, их интересует не все подряд. Ежели им чего не интересно, они и головы не повернут в ту сторону. Но тот сосунок их задел за живое. Им страсть как хотелось посмотреть, будет ли он плакать, как женщина, если его побить. А он взял и не разревелся, хотя на спине остались такие следы, будто его кошки драли. Тогда ему надавали кучу подарков и отпустили. Тот сосунок оказался храбрым парнем, так что, хоть ты и маменькин сынок, это ничего не значит. Ты принес мои деньги?

— Мистер Кребб, — ответил я, чувствуя некоторое облегчение от рассказанной истории, хотя и не понял до конца ее смысла, — мне бы не хотелось обсуждать сейчас эту тему, у меня достаточно скромные доходы.

— Если у тебя нет денег, то что же ты принес мне, сынок? — удивился он. — Одежда твоя так себе, да и вряд ли мне подойдет… — с этими словами он оторвал голову от спинки кресла, плотоядно взглянул на рукав моего плаща и вцепился в него своей куриной лапкой. Прорезиненная материя напряглась, но выдержала хищный напор его когтей.

— Давайте вернемся к этому как-нибудь в другой раз, — быстро проговорил я, ловко освобождаясь от стариковской хватки и пересаживаясь на другой стул, подальше. — Сейчас мне хотелось бы, если это вас не обидит, конечно, убедиться в достоверности вашей… так сказать… хм… истории.

Мое заявление исторгло из его груди сухой хриплый смех, напоминавший звук, издаваемый морковкой на мелкой терке. Затем маленькая, желтая, словно туго обтянутая старым блестящим пергаментом голова безвольно упала вперед и… застыла. Мое сердце чуть не разорвалось от горя: я нашел его слишком поздно. Он умер!

Я бросился к креслу-каталке и положил руку ему на грудь. Потом прислушался… Хотелось бы мне, чтобы и мое сердце билось так же четко и выразительно!

Он просто спал.

— Мне бы не хотелось, чтобы ваш энтузиазм вышел вам же боком, — говорил доктор Тэг несколько минут спустя, сидя за своим металлическим столом, на котором высилась флюоресцентная лампа с подставкой в виде подъемного крана. — Я помню вашу миссис Бар, она была у нас скорее уборщицей, чем медсестрой или сиделкой. Ее уволили, кажется, за то, что она давала пациентам не те лекарства, в том числе и мистеру Креббу… Путала, знаете ли. Кроме того, она вместе с ним пила. А теперь представьте себе, какое действие на слабое сердце старца может оказать глоток спиртного… Не говоря уже о психике. Мне кажется, что паранойя мистера Кребба очевидна даже для неспециалиста.

— Но ведь ему может быть сто одиннадцать лет. Вы и это станете отвергать, доктор Тэг? — возразил я.

Тэг улыбнулся:

— Странно вы ставите вопрос, сэр. Да, ему действительно может быть столько лет. Ну и что? Это не имеет никакого отношения ни к моим утверждениям, ни к вашим собственным сомнениям. Мы располагаем специальной медицинской аппаратурой, позволяющей с известной степенью точности установить возраст человека. Есть ряд показателей. Так, например, у ребенка…

Я выхватил носовой платок как раз вовремя, чтобы не чихнуть в воздух. Проклятые пыльные герани. А предписанные мне после операции капли для носа остались за сотню миль. Перегородка нещадно разболелась. И тут меня осенило. Я понял истинный смысл истории мистера Кребба о том незадачливом парне, выпоротом индейцами: каждый из нас рано или поздно попадает в ситуацию, в которой ведет себя либо как трус, либо как герой. Горстка людей, брошенная судьбой в кровавую бойню при Литтл Бигхорне, навсегда покрыла себя неувядаемой славой, являя образец стойкости для тысяч обыкновенных людей, чьи самые острые переживания в жизни связаны с попыткой обокрасть их жилище, со спором на пляже с каким-нибудь громилой или с отсутствием под рукой обезболивающих капель для носа.

Я открыл кран над нержавеющей мойкой доктора Тэга, набрал в горсть воды и втянул ее обеими ноздрями. От этого сомнительного водолечения боль отступила на время, но в последующие три четверти часа новые взрывы непрестанно сотрясали мой бедный нос, его раздуло, а глаза превратились в слезящиеся щелочки. Простуженный японец, да и только. Но я не дрогнул.

Как выяснилось, интересы доктора Тэга лежали исключительно в области финансов, вернее в благоустройстве и поддержании мервиллского приюта вообще и отделения психиатрии в частности. Медицинская наука способна определить возраст ребенка практически задаром, но в случаях со стариками требовала денег. Кресла-каталки также с неба не сыпались. Служащим вроде миссис Бар, не говоря уже о настоящих медсестрах и сиделках, необходимо было платить. Даже упомянутые выше герани пробивали изрядную брешь в бюджете.

Мне раньше и в голову не приходило вспоминать, что мой отец на дружеской ноге со многими законодателями штата. Не знаю уж, хватал ли доктор Тэг звезды с неба на своей профессиональной ниве, но он выказал незаурядные задатки ловкого политика. Результатом нашей недолгой беседы в его кабинете, где все вплоть до мелочей было сделано из металла, явилось то, что я согласился обсудить с отцом пути увеличения государственных ассигнований на приюты для престарелых. Со своей стороны, доктор Тэг посвятил меня в отчеты рентгеновского и химического обследований Джека Кребба, в ходе которых было установлено количественное содержание кальция в его старых костях. Согласно приговору ему было «определенно за девяносто».

Не уверен, что Креббу удалось бы справиться с Тэгом даже с помощью такого проверенного миротворца, как крупнокалиберный кольт. После недолгого размышления я решил нарушить свое обещание и не стал писать отцу. Видимо, ни доктор Тэг, ни его шеф не предполагали подобного вероломства, поскольку на протяжении пяти месяцев, нанося практически ежедневные визиты Джеку Креббу, я встречал в коридоре то одного, то другого, а то и обоих вместе. У нас даже вошло в привычку обмениваться фразами:

— Ну, как ОНО выглядит, сэр?

— Превосходно, доктор.

Мне не доводилось бывать в Мервилле с начала лета 1953 года, когда этот дежурный вопрос прозвучал в последний раз.

Теперь несколько слов о композиции предлагаемых вашему вниманию мемуаров. Изначально они представляли собой пятьдесят семь катушек магнитофонной ленты с записью голоса Кребба. С февраля по июнь 1953 года я садился рядом с ним каждый вечер и включал магнитофон, подбадривая старика вопросами всякий раз, как его энтузиазм начинал падать.

В конечном счете это его книга, и я горд, что помог ей появиться на свет. Местом наших бесед была его крохотная спаленка, обставленная серой металлической мебелью и насквозь пропахшая испарениями кухни, располагавшейся двумя этажами ниже. Конечно, застекленный балкон-оранжерея, где я увидел его впервые, вполне бы подошел, если бы не моя несносная аллергия на растения и боязнь, что нас там будут постоянно отвлекать другие «постояльцы» и врачи.

Кроме того, мистер Кребб слабел на глазах. К марту он уже не вставал с постели. К июню, когда записывались последние пленки, его голос был уже еле различим, хотя мозг продолжал интенсивно работать. А двадцать третьего числа того же месяца, войдя в комнату, я увидел, что его взгляд уже не может сфокусироваться на мне… Старый разведчик подошел к концу своей тропы.

Выписавшись из отеля, где я прожил все пять месяцев, я отправился на похороны, ожидая, что буду там единственным плакальщиком, — ведь друзей у покойного не было, — но ошибся: на кладбище явились едва ли не все подопечные приюта, храня на лице, по обычаю стариков, выражение мрачного удовлетворения.

Погребение состоялось 25 июня 1953 года, в день семидесятисемилетней годовщины битвы при Литтл Бигхорне. В смерти, как и в жизни, Джек Кребб не изменил себе, но это совпадение стало последним.

Теперь о самом тексте: он полностью принадлежит мистеру Креббу и дословно записан с магнитофонных пленок. Я ничего в нем не менял, а лишь расставил необходимые знаки препинания. Однако следует признать, что я и не пытался воспроизвести особенности голоса покойного или его своеобразное произношение, за исключением, пожалуй, лишь приведенного выше письма.

У него был дар прирожденного рассказчика, в противном случае я бы никогда не справился с бесконечным нагромождением имен и событий. Вы заметите между тем, что тогда как повествование, ведущееся от первого лица, так сказать in propia persona, не грешит знанием грамматики, герои книги, например генерал Кастер, говорят на нормальном языке. А речь индейцев, даваемая, естественно, в переводе, оформлена по всем правилам грамматики и синтаксиса. Магнитофонные записи, хранимые мною и поныне, наглядно свидетельствуют о том, что мистер Кребб спокойно употреблял слова вроде «табурет» и «тубарет», etc., явно не видя между ними никакой разницы. Однако прислушайтесь, как говорят окружающие вас люди иных социальных слоев, скажем ваш шофер, механик или чистильщик сапог! Утверждаю: Кребб в отличие от них имел хотя бы некоторое представление об общедоступных правилах риторики и умел, когда хотел, говорить совершенно правильно, но и он жил не на Луне.

Вы можете спросить, откуда в лексиконе мистера Кребба могли взяться, скажем, слова «постижение» и «возлияние». Но не стоит забывать, что грубоватая культура нашего колониста питалась из самых разнообразных источников: например, нередкие приезды на границу трупп шекспировских театров или проповедников всех мастей с «Библией короля Иакова» в седельной сумке. Кроме того, как вы узнаете чуть позже, миссис Пендрейк, воспитывавшая юного Джека, познакомила его с творениями Александра Поупа и, вне всякого сомнения, многих других поэтов.

Уверен, вы согласитесь со мной, что мистер Кребб весьма осторожен в выборе выражений. Да, иногда они не слишком изысканны, но следует считаться с временем, обстоятельствами и им самим. Однако в отношении женщин он проявляет прямо-таки старомодную галантность и крайне щепетилен: его воспоминания романтичны и даже сентиментальны, как мне кажется, подчас даже чересчур. Так, портрет миссис Пендрейк вполне можно было бы живописать и более смелыми мазками. Я подозреваю, что она была из тех недостойных женщин, которых каждый из нас рано или поздно встречает на своем жизненном пути. Вот, скажем, моя бывшая жена… но хватит, это все-таки книга мистера Кребба, а не моя.

И все же, когда Кребб не занимался непосредственно диктовкой, мы часто говорили с ним (вернее, он со мной) на чисто мужском языке, и должен признаться, что большего матершинника мне встречать не доводилось. Он был просто не в состоянии произнести предложение, не вставляя после каждого слова некое определение, почерпнутое им то ли на рыночной площади, то ли в газетах. Звучало же это примерно так: «Дай-ка мне этот… микрофон, сынок. Интересно, когда эта… сестра принесет мой… завтрак». Так что я вынужден попросить читателя самого дополнять фразы, когда по ходу повествования мистер Кребб говорит нечто вроде: «Мотай отсюда, ты, проклятый сукин сын!» Будьте уверены, в оригинале употреблялись намного более сильные выражения.

Еще одно замечание: слово «задница». Как и многих писателей-любителей, употребляющих его безо всякого вкуса и изящества, лишь потому, что оно все время мелькает в прессе, Кребба часто обвиняли в грубости. Но это не тот случай. Нет, он искренне полагал это слово вежливым, которое можно и должно произносить повсеместно по любому поводу, не боясь никого обидеть. Впрочем, убедитесь сами.

Пожалуй, хватит. С тех пор как Джек Кребб сжимал мой микрофон, прошло десять лет. За это время от вполне естественных причин скончался мой отец, и началась моя долгая и волокитная борьба за наследство с невесть откуда взявшимся сводным братом. Но речь сейчас не об этом.

Я сказал достаточно и теперь уступаю сцену Джеку Креббу. Вы снова встретитесь со мной в кратком эпилоге. Но прежде прочтите эту ни с чем не сравнимую историю!

Ральф Филдинг Снелл

 

Глава 1. СТРАШНАЯ ОШИБКА

Я — белый и никогда этого не забывал, но в десять лет от роду я попал на воспитание к индейцам племени шайен.

Мой отец проповедовал слово Божие в Эвансвиле, штат Индиана. Церкви как таковой у него не было, и он умудрялся договариваться с неким владельцем питейного заведения, именовавшегося в наших краях «салуном», и тот разрешал ему по воскресеньям, с утра, выступать перед завсегдатаями. Салун располагался недалеко от реки, и его прихожанами были лодочники с Огайо-Ривер, бандиты-шулеры, останавливавшиеся здесь по пути в Новый Орлеан, карманники, кабацкие задиры, шлюшки и иже с ними, короче говоря, излюбленная паства моего батюшки, внимавшая его наставлениям с открытыми ртами и шумно выражавшая свои чувства, ничуть не стесняясь витиеватых и малоцензурных выражений.

Когда он впервые переступил порог салуна и начал свою проповедь, вся эта разношерстная толпа готова была линчевать его, но отец вскарабкался на стойку бара и разразился такими истошными воплями, что его предпочли оставить в покое и даже выслушать. Мой папочка владел своим голосом в совершенстве, недоступном ни одному другому белому проповеднику, хотя и не вышел ростом и был худ, как швабра. У него, знаете ли, имелся убийственный прием: заставить слушателя чувствовать себя виноватым за то, за что ему и в голову не могло прийти. Самое главное — вовремя отвлечь, обескуражить. На этом-то он и играл. Он мог уставиться немигающим взором на какого-нибудь краснорожего бродягу-лодочника и рявкнуть: «А как давно ты не видел свою мамочку?» И можете не сомневаться, парень терялся, сучил ногами и утыкался носом в рукав, а тут еще с неутешными всхлипываниями начинали сновать вокруг мои многочисленные братья и сестры, изображая разорванную судьбой гирлянду вычищенных до блеска то ли серафимчиков, то ли херувимчиков (я, по правде-то говоря, не особо в этом силен) и видом своим являя «Горнию Милость Всем Нашим Невзгодам».

Но они не просто сновали между столиками, а собирали пожертвования, которыми мы делились с владельцем салуна. Как нетрудно догадаться, на этом простом основании он и пускал нас к себе. Но его выгода была и в другом: во время всей службы работал бар.

Мой отец не был пуританином. Не раз во время проповеди ему доводилось стрелять. Никто никогда не слышал от него ни слова осуждения выпивки, женщин, карт или какого-либо иного удовольствия. «Азарт во всех проявлениях своих, — не раз говаривал он, — дан нам Господом, а потому и не может быть дурным сам по себе. Дурно то, что, следуя ему, человек порой теряет свой природный облик, сквернословит, жует табак, плюет на пол и забывает умываться». Не помню, чтобы отец упоминал другие грехи. Он не имел ничего против хорошей сигары, но не выносил, когда жевали табак, отдавали предпочтение площадной брани или разгуливали с грязной физиономией. Если человек умыт и чист телом, отца мало трогало то, что он напивается до полусмерти, проигрывает последние гроши, обрекая своих детишек на голод и нищету, или подхватывает дурную болезнь от неумеренного общения с женщинами легкого поведения.

Мальчиком я и не подозревал, но сейчас-то я точно знаю, что мой отец был психом. Часто он нес что-то бессвязное, спотыкался и падал, а когда к нему обращались, отвечал невпопад. Прежде чем удариться в религию, отец был парикмахером, да и потом всегда сам стриг нас, детей, что было, доложу я вам, просто пыткой: он отчаянно сопел, прыгал вокруг, щелкая ножницами и норовя отхватить кусок уха или шеи вместе с отросшим вихром.

Дела в салуне шли неплохо, если не считать недовольства прочих священников, стремившихся вытурить отца из города за то, что он похитил у них часть паствы и особенно изрядное число стареющих женщин, свято до этого веривших в традиционные христианские запреты. И тут как гром с неба — мой родитель решил отправиться в Юту и стать мормоном. Среди прочего его воображение пленяла мормонская идея о том, что мужчине подобает иметь много жен. Как я уже говорил, отец одобрял все, кроме жевания табака, сквернословия и т. д. Самому ему вовсе не приспичило завести себе еще одну жену, но все дело было в принципе. Поэтому мама не особенно тревожилась. Это была маленькая хрупкая женщина с невинным круглым веснушчатым личиком. В тот день, когда отец пришел в крайнее возбуждение от своего решения и отказался идти проповедовать в салун, она заставила его раздеться и залезть в бочку с горячей водой, где долго терла ему спину мочалкой, что четверть часа спустя успокоило его окончательно.

Итак, отец отвез нас в Индепенденс, штат Миссури, купил там повозку и волов, и мы отправились в путь по калифорнийской дороге. Ежели память мне не изменяет, это была весна 1852 года, но нам навстречу то и дело попадались бедолаги, поднятые на ноги «золотой лихорадкой», разразившейся аж в сорок восьмом, и теперь безнадежно оказавшиеся в самом ее хвосте. Прошло изрядно времени, прежде чем из попутчиков не образовался небольшой караван из семи повозок и двух верховых лошадей. Люди сдуру избрали отца своим вожаком, хотя он и не имел ни малейшего представления о путешествиях через равнины, в отличие от меня, наслушавшегося душераздирающих рассказов одного китайца, который работал несколько лет назад по шестнадцать часов в день на строительстве железной дороги Сентрал-Пасифик. Видимо, единственным способом заставить отца заткнуться и не разражаться ежеминутно громогласными пророчествами было сделать его главным. Кроме того, каждый вечер, останавливаясь на ночлег, все собирались в кружок вокруг огня и усердно молились: как и многие другие, пожертвовавшие всем во имя великой идеи, они часто теряли последнюю надежду. Мне следовало бы привести здесь в качестве примера какую-нибудь из отцовских проповедей, но, во-первых, с тех пор минуло уже сто лет, а во-вторых, читателю, сидящему в мягком кресле или на диване, она мало что скажет, поскольку произнесена была ночью, в необъятной прерии, у потрескивающего костра, дым которого отдавал чем-то сладким, поскольку вместо дров в нем горели сухие бизоньи лепешки. Она прозвучала бы просто нелепо, поскольку не было в ней истинного вдохновения, а лишь слова, которые действовали на измученных людей скорее одним своим звучанием, чем смыслом… хотя трудно сказать, ведь я был тогда всего лишь ребенком. Но самое странное заключалось в том, что в чем-то мой отец походил на индейца.

Индейцы. Часто, очень часто, пересекая Небраску, мы встречали небольшие группки индейцев пауни. Для меня, мальчишки, они были просто краснокожими аборигенами и страшно мне нравились, поскольку шли, куда хотели, без какой-либо определенной цели.

Обычно они придерживали своих лошадей в четверти мили от каравана и некоторое время следовали за ним, а затем подъезжали ближе и клянчили еду. Взрослые страшно досадовали, что от них невозможно отделаться, просто протянув из окна повозки кусок бекона или сахара, не останавливая при этом караван. Нет, больше всего на свете индейцы любили кофе, и приходилось разводить огонь и готовить густой ароматный напиток. Уверен, если бы мы этого не делали, мы бы не уехали далеко. Ничто так не выводит индейцев из себя, как равномерное целенаправленное движение. Именно поэтому они не только не изобрели колеса, но и не приняли его, когда увидели у белых людей. Короче говоря, держались они с нами довольно дружелюбно, не упуская, однако, случая спереть нож, топор или ружье.

Да, индейцы очень любили кофе. Они садились на свои одеяла, кивали после каждого глотка и говорили «хау, хау», а когда мама давала им печенье, степенно им хрустели, повторяя свое неизменное «хау, хау».

Отца, как нетрудно догадаться, они страшно заинтересовали, так как делали все, что хотели, и он всю дорогу пытался вовлечь их в философский спор, в чем, естественно, терпел полный провал, поскольку индейцы ни слова не знали по-английски, а на языке знаков объясняться он не умел. Кроме того, никто так не любит громко пускать газы, как индейцы, что тоже мало способствует теплой дружеской беседе.

Закончив трапезу, пауни вставали, произносили еще раз свое «хау, хау», садились на лошадей и уезжали, не сказав ни слова благодарности. Правда, некоторые из них жали на прощание руку, обычай, недавно перенятый у белых людей и ставший, как все новое, настоящей манией: они трясли руки всем в караване — мужчинам, женщинам, детям, младенцам в колыбели… меня даже удивляло, почему они не хватают волов за переднее правое копыто.

Индейцы никогда ни за что не благодарили, поскольку тогда их этикет этого не предусматривал, тем более что они, по их понятиям, и так были крайне любезны, то и дело говоря «хау, хау», то есть «хорошо, хорошо». Вы можете объехать весь свет вдоль и поперек, но таких воспитанных туземцев, как индейцы, вам не сыскать. Целью их визитов было вовсе не попрошайничество в прямом смысле слова, каковым живут некоторые бездельники в больших городах. По индейскому кодексу чести, если ты видишь незнакомца, то должен или разделить с ним его пищу, или же сразиться. И слава Богу, что наши краснокожие приятели предпочитали первое! Кстати сказать, наткнись наш караван на их селение, они бы накормили нас.

Число гостей росло с каждым днем. Видимо, вернувшись к себе, один пауни говорил другому: «Слушай, старина, а почему бы и тебе не махнуть к этим длинным повозкам и не подкрепиться там кофе и печеньем?» А так как скорость наших волов не превышала две мили в час, у нас наверняка успело перебывать все племя. А затем мы въехали на земли шайенов, в юго-восточной части которых располагается теперь штат Вайоминг, и все повторилось. Запасы кофе стремительно истощались, а пополнить их мы могли лишь в Форте-Ларами, стоявшем у слияния рек Ларами и Hopс-Плат.

Однако в Ларами кофе не оказалось, его должны были привезти лишь через неделю (железной дороги тогда еще не было). Крайне раздосадованный, отец решил ждать, однако наши спутники рвались вперед, в Калифорнию.

Джонас Трой приехал из Огайо, где работал когда-то клерком в железнодорожной конторе. Помню, он носил короткую жиденькую бороденку, и у него была тощая жена, а также сын, на год меня старше, преотвратный мальчишка, вечно щипавшийся и кусавшийся в драке и поднимавший страшный рев, когда оказывался на земле.

— Индейцы, — заявил Трой, — как я слышал, любят виски не меньше кофе. Кроме того, с виски меньше возни. Не надо останавливаться, просто протянул бутылку из окна повозки — и готово.

Они с отцом стояли у лавки со спиртным в Ларами. Вокруг ходили десятки людей — охотников, разведчиков, солдат, да и самих индейцев, которые легко могли бы отсоветовать двум новичкам поступать столь необдуманно и спасти тем самым им жизнь. Но их никто не удосужился спросить: Трой — потому что безоговорочно верил во все свои выдумки, а отец — потому что после частых встреч с пауни вообразил, что знает теперь индейцев как облупленных.

— Точно, — согласился мой отец. — Скажу тебе, брат Трой, краснокожим все равно, что пить. Им важен сам акт возлияния. В великой «Книге мормонов» написано, что индейцы — часть пропавших племен израилевых. Поэтому-то мне и не удалось поговорить с этими достойными людьми там в прерии, ведь я не знаю ни слова по-еврейски. Когда приедем в Солт-Лейк Сити, начну учить этот язык. Но Господь в бесконечной мудрости своей сподобил меня читать в сердцах наших краснокожих братьев. И я увидел, что в них царят любовь и справедливость.

Они купили изрядный запас виски, и вскоре мы покинули Ларами. У меня и сейчас перед глазами бескрайние пространства к западу от форта, буквально заваленные бесполезными в дороге вещами, брошенными теми, кто прошел здесь до нас: здесь были дубовые столы и стулья, книжные шкафы с застекленными дверцами, диван, обитый красным плюшем… Просто диву даешься, что люди собирались тащить все это через тысячи миль бизоньих пастбищ, горы, реки… Там валялось много книг, уже попорченных непогодой, страницами которых играл ветер. Отец долго бродил среди них в надежде найти знаменитую «Книгу мормонов». Он никогда не видел ее, но много о ней слышал в последний День Всех Святых в Эвансвиле от пьяного вдребезги разносчика. Кстати сказать, теперь, вспоминая обо всем, я с уверенностью могу утверждать, что отец вряд ли вообще умел читать, а часто повторяемые им цитаты из Евангелия запомнил со слов других проповедников еще в бытность свою парикмахером.

Где-то через день пути от форта к югу от Норс-Плат показались снежные вершины далеких гор. Было начало июня. И здесь нам представилась возможность проверить теорию Троя в действии. У реки, где мы остановились, чтобы напоить лошадей, к нам подъехало две дюжины шайенов. Это красивый народ. Высокие, стройные индейцы с горделивой осанкой, держащиеся немного развязно, как и подобает великим воинам. Вся их любезность заключалась в том, что, собираясь в гости, они надели ожерелья и нагрудные украшения из нанизанных на шнурок костей и стянули волосы на лбу лентами, наподобие тех, что носят торговцы. У большинства в шевелюрах торчало по орлиному перу, а у одного на голове красовался цилиндр с обрезанной верхушкой, видимо, для лучшей вентиляции.

Они появились, как всегда, внезапно и какое-то время медлили в четверти мили от каравана. Индейцы вообще крайне редко передвигаются плотными группами, чаще всего это длинная редкая цепочка всадников, которых практически невозможно застать врасплох. Они обладают особым чутьем, и, даже прожив среди них несколько лет, я так и не понял, как они узнают о приближении незнакомцев. Да, конечно, краснокожие втыкают нож в землю и прикладывают ухо к его рукоятке, но, поверьте мне на слово, так можно услышать разве что табун лошадей, несущихся галопом. Кроме того, иногда они выбирают небольшую возвышенность, складывают на ее вершине пирамидку из камней, прячась за которой следят за равниной. Но равнины лишь зовутся равнинами, а на самом деле напоминают застывшие океанские валы: видно лишь то, что появляется на гребне, все же остальное надежно скрыто от глаз наблюдателя.

Выдумка Троя с виски была страшной глупостью с самого начала. Повозки трясло так, что с трудом удавалось донести до рта кусок хлеба, не раскрошив его, не говоря уже о напитках. Кроме того, подъехав ближе, шайены спешились и направились к нам для традиционного рукопожатия, заставив тем самым весь караван остановиться.

Индеец в цилиндре оказался их вождем. У него на шее болталась одна из серебряных медалей, какие чиновники правительства раздавали предводителям краснокожих во время подписания мирных договоров. На этой, помнится мне, красовался профиль президента Филмора. Вождь был старше остальных и носил с собой старинный мушкет с длиннющим стволом, фута четыре, не меньше.

До сих пор я ни слова не сказал о своей старшей сестре, здоровенной незамужней девице двадцати с чем-то лет, шести футов росту, с огненной шевелюрой и могучими бицепсами. Она часто правила волами вместо отца и орудовала бичом лучше всех мужчин в караване, кроме разве что Эдварда Уолша, ирландца из Бостона, весившего двести фунтов, который игнорировал проповеди моего отца, хотя и относился к нему терпимо, поскольку был единственным католиком в караване. Остальные же терпели Уолша за его внушительные размеры.

Сестру звали Керолайн, и в дороге она одевалась под стать своим габаритам и тяжелой мужской работе, то есть носила мужскую одежду: сапоги, штаны, рубаху и широкополую шляпу, из-за чего некоторые думали о ней черт-те что.

При приближении индейцев она тяжело спрыгнула с козел на землю, и Цилиндр направился прямо к ней, протягивая на ходу правую руку, тогда как левой тащил мушкет и придерживал на плече свое красное одеяло.

— Страшно рада познакомиться, — пробасила Керолайн, нависнув над престарелым вождем, и с размаху опустила ему на плечо свою лапищу, отчего его цилиндр сполз набекрень, а одеяло скользнуло на землю, открывая худую голую грудь, медаль на ней и шрам на животе. Среди белых его так и звали — Шрам-на-Брюхе, тогда как шайены величали вождя Мохк-Се-А-Нис, то есть Старая Шкура, Которой Покрывают Типи (или просто Старая Шкура), а также Вохк-Пе-Ну-Нума, что означает Раскрашенный Гром. Его настоящего имени я так никогда и не узнал, оно хранилось в строжайшем секрете. Вообще назвать индейца просто по имени — значит смертельно оскорбить его, пожелав (в лучшем случае) десять лет ужасного невезения и бедствий.

Старая Шкура (тогда он не представился, для индейца это просто неприлично, но позднее я провел немало времени в его обществе), придя в себя после дружеского приветствия Керолайн, разразился речью на языке шайен, вставляя из вежливости между фразами известные ему английские слова «черт побери» и «Господи Иисусе», которым шутки ради обучили его ранние переселенцы и солдаты гарнизона Ларами. Конечно, он и не догадывался о том, что ругается, более того, он не понял бы этого, даже если бы ему объяснили, в чем дело, поскольку в языке индейцев напрочь отсутствует сквернословие, хотя у них и есть немало слов, на которых лежит строжайший запрет — табу. Так, например, после свадьбы вы не можете упоминать имени своей тещи.

Отец стоял рядом с Керолайн, и я уже не помню, что именно возмутило его больше: ругань краснокожего или внимание, уделяемое моей сестре, но он вышел вперед и сказал:

— Если вы ищете главного среди этих людей, а также их духовного пастыря, так это я, ваша честь.

Старая Шкура обменялся с ним рукопожатием и извлек из-под одеяла какую-то замусоленную грязную бумажку, на которой рукой некоего белого бездельника было начертано:

«Этот старый хрен са шрамом чта стаит чичас перет табой хароший индец и дажа моится рас в год хатя и не знаит зачем. Он не прережит тебе глотку да тех пор пака ты держиш яво на мушке ружа так как яво душа черна как яво руки. С приветом

Билли Б. Дерн».

Вождь, видимо, полагал, что это рекомендательное письмо, и, пока мой брат Билл громко зачитывал его по просьбе отца (почему я и усомнился ранее в грамотности своего родителя, хотя кто его знает, ведь прошло сто лет!), стоял, гордо подняв голову.

С незнакомцами, а с дикарями особенно, отец всегда обращался крайне уважительно. Вот и сейчас он сделал вид, что письмо содержало нечто крайне лестное для гостя и пригласил всю ораву выпить. Шайены не поняли. Нет, они отлично знали слово «виски», но отец назвал это то ли «возлиянием», то ли как-то там еще, и они только растерянно качали головами до тех пор, пока Трой и еще пара мужчин не притащили бутылки.

А теперь послушайте меня внимательно. Каждый индеец уверен, что ни один белый, находясь в здравом уме и твердой памяти, не станет поить его виски, если только не собирается немедленно удрать. Торговцы всегда придерживают спиртное до самого последнего момента и, прежде чем выставить его, тщательно проверяют оружие и седлают лошадей. Как только бутылки переходят в руки краснокожих, они уносятся быстрее ветра.

Индейцы просто не могут устоять перед спиртным и сами это признают. Когда-то вожди даже прятали виски от молодых воинов, боясь утратить свой авторитет. Старая Шкура отказывался верить, что жалкий десяток белых мужчин, считая мальчиков-подростков, и двенадцать женщин, девочек и грудных младенцев, осмелятся напоить две дюжины сильных воинов, да еще в открытой прерии. Если бы вождь хотя бы заподозрил всю серьезность намерений Троя, он бы незамедлительно предупредил отца о неизбежных последствиях. Индейцы — люди честные. Они не чувствуют за собой никакой вины за то, что происходит с ними под воздействием алкогольных паров, приписывая это некоей мистической силе вроде торнадо. Ведь и вы вряд ли бы стали казнить себя за то, что сбили с ног человека после того, как вас подхватил Ураган, ведь если бы вы знали о его приближении, то поостереглись бы сами и предупредили бы того несчастного. Так и индеец, стоит ему залить глаза, способен на все, как бы хорошо к вам ни относился.

Старая Шкура взял из рук моего отца чашку и опорожнил ее одним глотком, будто это была вода или холодный кофе, так резко запрокинув голову, что цилиндр свалился с нее и шлепнулся на пыльную землю прерии. Вместе с осознанием того, что было в чашке, пришло и сильнейшее опьянение, его глаза брызнули влагой, как два сырых яйца. Он упал навзничь и замахал ногами, причем с одной из них слетел мокасин и, несколько раз перевернувшись в воздухе, лег на брезентовую крышу нашей повозки. Мушкет выпал из рук и ткнулся в землю дулом, о котором нам еще предстоит услышать чуть позже.

Между тем гостеприимные хозяева перешли от него к другим индейцам. Чашек больше не оказалось, и они пустили по кругу откупоренную бутылку, улыбаясь при этом до ушей и пожимая индейцам руки, а Трой, возомнив, что его выдумка имеет колоссальный успех, принялся хлопать воинов по плечу, словно перед ним толпились пьянчуги из какого-нибудь салуна. Мне было тогда всего десять лет, но даже я видел, сколь снисходительно реагировали краснокожие на его панибратский жест: протягивали ему одну руку для рукопожатия, другой ответно похлопывая его по плечу, как существо низшей расы, как лошадь, которой сначала суют корм, а потом треплют по щеке.

Напоить остальных оказалось не так просто. Видя перед собой пример Старой Шкуры, они насторожились и собрались. Бутылка неторопливо переходила из одних рук в другие, на лицах, сменяя друг друга, отразились благодарность и брезгливое удивление (вызванное атакой Троя), а затем, когда огненная жидкость достигла желудков, и тихое блаженство. Впрочем, негромкое «хау, хау» заметно участилось.

Мы уже собирались продолжить путь, решив, что одной порции достаточно, но тут Старая Шкура пришел в себя, встал на ноги, снова нахлобучил цилиндр, поправил медаль и поднял мушкет, всем своим видом показывая, что готов к новому глотку.

— Ничего страшного, — заявил отец. — Наше гостеприимство не причинит ему вреда. Жаль только, что я не говорю по-еврейски. — И с этими словами протянул вождю целую бутылку виски.

Трой в это время радостно хлопал по плечу верзилу-индейца по прозвищу Бугор, который смаковал каждый глоток и долго облизывал губы. А затем он закинул голову и завыл на манер койота, приветствующего полную луну. Остальные стояли довольно мирно, и это прозвучало забавно. Старая Шкура шумно втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы и пробуравил Бугра уничтожающим взглядом. Тот с мерзкой улыбкой поднял томагавк и двинулся на вождя. Недолго думая Старая Шкура поднял мушкет и выстрелил в приближающегося врага. Помните, я говорил, что его ружье упало дулом вниз? Так вот ствол забился землей, и от выстрела его разворотило, как банановую кожуру, почти до самого замка.

Бугра тем не менее выстрел напугал. Он отскочил назад и, не имея возможности ответить тем же, поскольку огнестрельного оружия у него не было, потянулся за луком, висевшим у него за спиной, повернул голову и увидел Троя, потчевавшего молодого воина по имени Мелькающая Тень. Бугор принялся сосредоточенно изучать спину Троя, а затем хлопнул его по плечу левой рукой, как незадолго до этого тот приветствовал его самого. Трой обернулся, и в его лоб врезалось острие томагавка. Это был один из тех железных томагавков, что поставляли индейцам торговцы. Помните? Его еще можно использовать как трубку: табак набивается в широкое отверстие наверху, а рукоятка высверлена…

Какое-то мгновение Трой, скосив глаза, смотрел на деревянную ручку топорика у самой своей переносицы, а затем Бугор выдернул оружие из раны, и несчастный, обливаясь кровью, рухнул к его ногам. Мелькающая Тень успел выхватить из его слабеющих рук початую бутылку, отхлебнул изрядный глоток и съездил ею прямо по физиономии Бугра. Удар был столь силен, что оба разлетелись в разные стороны. Бутылка упала между ними, и коричневатая жидкость, булькая, потекла на давно не видавшую дождей землю прерии.

Их стычка словно послужила сигналом к общей свалке, белые и индейцы сцепились между собой, отчаянно крича, завывая, улюлюкая, паля друг в друга и пуская в ход ножи и томагавки. Потом клубок тел распался, индейцы достали свои луки и в воздухе запели стрелы.

Женщины и мы, дети, наблюдали за бойней из повозок, и, хотя я не видел среди всей этой кровавой толчеи своего отца, неоднократно слышал его крики: «Остановитесь, братья, за что?.. « Увидел я его лишь на следующее утро, две стрелы пришпилили его к земле, как чучело для просушки. С него не сняли скальп, ведь это не было настоящей войной, а прочие трофеи индейцев не интересуют. Здесь они дрались не только с бледнолицыми, но и друг с другом.

Уолш, не желавший поначалу вмешиваться, в конце концов не выдержал и бросился в драку, выхватив из-за голенища сапога длинный нож, но на него навалились сразу трое, и теперь он умирал в страшных мучениях с собственным ножом в животе. Чуть поодаль лежал Джекоб Уорсинг, я узнал его по новым набойкам на сапогах, сделанным в форте Ларами; ближе к повозкам, головой к нам, распростерся Джон Клейрмонт, а правее — мой отец.

После того как с белыми мужчинами было покончено, шайены занимались исключительно бутылками, не обращая ни малейшего внимания на женщин и детей. Только благодаря этому и удалось скрыться миссис Уорсинг с ребенком. Повозки заслоняли их от краснокожих, и они бежали в сторону далеких гор с белыми вершинами. Их было видно целую милю: они то появлялись, то исчезали, а потом и вовсе скрылись из глаз. Больше я о них никогда не слышал. Мы же словно окаменели, боясь пошевелиться или заплакать.

Все, кроме младшего Троя. Он сидел как на иголках, потом глаза его сверкнули безумием, он сорвался с места, бросился к трупу своего отца, выхватил у него из-за пояса здоровенный тесак и, держа обеими руками, всадил его в бок высокого шайена, распевавшего во всю глотку пьяную песню победы, то и дело прикладываясь к бутылке. Но то ли слезы застилали мальчишке глаза, то ли рука в последний момент дрогнула, а удар не достиг цели: широкое лезвие скользнуло по телу индейца, оставив лишь небольшой порез. Будь шайен не так пьян, он наверняка бы восхитился смелостью мальчишки, подарил бы ему что-нибудь и наградил громким мужским именем. Однако он просто схватил его за шиворот грубой синей рубахи и за пояс штанов, рывком поднял высоко над головой и с силой швырнул вниз. Малыш Трой встретил землю прерии со звуком, какой издает мокрая тряпка, падая на стойку бара.

Должен признать, что среди детей я слыл хулиганом и забиякой, несмотря на то, что был самым младшим и больше всего походил на воробья. Никто не мог обидеть меня безнаказанно. Но, увидев страшную смерть моего белого собрата, я намочил штаны.

Индейцы вылакали все спиртное, но около дюжины из них все еще кое-как держалось на ногах. Остальные валялись вокруг в самых живописных позах: кто храпя, кто уставившись немигающим взором в высокое небо. Бугор переползал на четвереньках от бутылки к бутылке и жадно выливал себе в рот последние капли, которые падали ему на высунутый язык, смешиваясь с кровью, сочившейся из сломанного носа и рассеченного лба. Впрочем, выглядел он теперь довольно мирно. Старая Шкура допил свою персональную бутылку и сидел, тупо глядя на Керолайн. Но даже она, давно привыкшая полагаться на свои могучие кулаки и не знавшая лучшего оружия, сидела тихо, как мышка, не сводя глаз со старого вождя.

Одна из пар в нашем караване была родом из Германии. Их так и звали: Немец Руди и Немка Кети. Круглые, краснолицые, весившие не меньше двух сотен фунтов каждый и не потерявшие ни грамма за весь долгий переход, они всю дорогу не слезали с козел своей доверху набитой картошкой повозки. Теперь Немец Руди лежал в нескольких ярдах от нас с развороченным животом, а Немка Кети словно окаменела, вцепившись в поводья, и ее соломенные волосы трепал налетавший ветерок. На ней-то и остановил свой выбор Бугор.

Он двинулся к ней нетвердой походкой, и она, очнувшись, заверещала что-то по-немецки, но, поняв, что ее не собираются убивать, по крайней мере пока, покорно скользнула на землю, в грязь и кровь. Можете представить себе, каково ей было, при ее-то болезненной любви к чистоте!

Увидев это, остальные шайены тоже направились к нашим женщинам. Через минуту они уже оседлали вдов Троя и Клейрмонта, а также сестер Джексон, но если вы полагаете, что жертвы сопротивлялись и кричали, то спешу вас разочаровать. Те, кого пока не изнасиловали, стояли вокруг, словно ожидая своей очереди. Рядом толпились дети.

Когда же Пятнистый Волк направился к нашей матери, Керолайн пришла в себя. Она гневно крикнула что-то Старой Шкуре, который лишь ухмыльнулся в ответ. Мой пятнадцатилетний брат Бил и двенадцатилетний Том спрятались под повозкой.

Они просто бросили меня с моими мокрыми штанами, сестер Сью-Энн и Маргарет на произвол судьбы. Но мы не дрогнули и продолжали загораживать собой мать.

Керолайн снова попыталась воззвать к Старой Шкуре, но тот просто не понимал, чего от него хотят, да если и понимал, то не желал ничего делать. Пятнистый Волк подошел уже так близко, что мы чувствовали запах его пота и перегара. Мать громко молилась. Я посмотрел в лицо шайену и вопреки ожиданию не увидел на нем ни злобы, ни ненависти, а только добродушную улыбку, будто говорящую: «Ну что вы так распсиховались? Сейчас всем будет хорошо».

И в это мгновение черный бич Керолайн свистнул в воздухе, обвил горло индейца и отбросил его далеко в сторону, головой на камни. Больше он уже не встал.

— Полезай с детьми в повозку, ма, — сказала Керолайн, спокойно сворачивая бич большой петлей. — Больше никто к тебе не сунется.

Она прямо так и сказала. Керолайн вообще всегда была страшно уверена в себе, не уступая в этом даже отцу.

Старая Шкура тыкал пальцем в распростертый труп Пятнистого Волка и хохотал до слез. Керолайн взглянула на него и угрожающе подняла свернутый бич. В избытке веселья Старая Шкура принялся хлопать себя по ляжкам, широко открывая черную дыру почти что беззубого рта. Рядом с ним, как скелет открытого зонтика, лежал его дурацкий мушкет.

Мать сделала, как велела Керолайн, и все мы забрались в повозку, включая и двух моих трусливых братцев. Безумно тесная до сих пор повозка внезапно вместила всех, правда из-за мебели, ящиков и тюков башмак Тома оказался прямо перед моим носом, а если вспомнить, что перед этим он сидел внизу, по щиколотку в воловьем дерьме, удовольствие было, прямо скажем, небольшим. Кроме того, в Ларами отец прихватил бочонок из-под соленой рыбы, в котором теперь хранилась всякая хрупкая мелочь. Несмотря на свою новую роль, характерного запаха он не утратил, так что вонь стояла ужасная. Но, черт возьми, все остались в живых, так что никто и не жаловался.

Так мы просидели до полудня. Солнце нещадно жгло прерию, и нам в наглухо закрытой брезентом повозке тоже изрядно досталось. Наконец всякий шум снаружи прекратился, и, выждав еще час, Билл решился высунуть голову.

— Насколько хватает глаз, вокруг никого, — доложил он.

И тут кто-то стал дергать брезентовый полог. Мы страшно психанули, но в отверстии показалась голова Керолайн, которая сказала:

— Все спокойно, ребята. Сидите где сидите и ничего не бойтесь. Я буду караулить всю ночь.

— Ты можешь чем-нибудь помочь отцу, Керолайн? — тихо спросила мать. — Что с ним?

— Мертв, как камень, — вздохнула сестра. — Единственное, что я могу для него сделать, это отгонять сарычей.

— Знаете, — сказала ма, обращаясь ко всем нам, — будь у него время выучить еврейский, все бы обошлось.

— Конечно, ма, — пробормотала голова Керолайн и исчезла.

Немного погодя мне удалось выбраться из душной повозки, и я проспал до заката, когда меня разбудила Сью-Энн и позвала укладывать вещи. Пока мы приводили тюки и посуду в порядок, до моего слуха долетел скрежет лопат о сухую землю. Я снова выглянул наружу. Выжившие женщины, — а я полагаю, что выжили все, кому хватило ума не сопротивляться, — с помощью детей постарше копали могилы.

Перед самым заходом солнца на поле боя заявились койоты и какие-то здоровенные ночные птицы. Поднялась страшная грызня. Но люди распугали пернатых хищников, а койоты отбежали на безопасное расстояние в прерию.

Все шайены ушли, унеся своих мертвецов. Когда я спросил Керолайн, когда это произошло, она, клявшаяся, что все это время не смыкала глаз, ответила:

— Какая разница? Пойди лучше помоги хоронить па.

Так я увидел отца в последний раз. Мы вынули стрелы из тела и опустили его в вырытую Керолайн глубокую могилу. Мне почему-то очень ясно запомнилось, как мы засыпали отца землей, как упрямо не хотел скрываться кончик его носа…

Немка Кети хоронила Немца Руди. На ней было новое хрустящее платье, а соломенные волосы потемнели от воды. Она явно бегала к реке купаться. Не могу сказать, что в своей жизни я не видел грязных немцев. Видел. Но чистые определенно с этим перебарщивают.

Едва мы закончили, как кто-то поднял голову и отчаянно вскрикнул. Шайены возвращались. На этот раз их было всего трое: Старая Шкура и два воина, каждый из которых вел в поводу четырех неоседланных лошадей. Они не выказывали никакой враждебности, но их новое появление всех просто с ума свело: женщины разразились воплями и рыданиями. Том и Билл снова забрались под повозку. Только Керолайн не испугалась. Ее руки крепче стиснули бич, глаза сузились, скулы напряглись, а ноздри раздулись, как у лошади, почуявшей запах воды.

Воины с лошадями остановились ярдах в тридцати от нас, а Старая Шкура выехал вперед на своем коричнево-белом скакуне с нарисованными кругами вокруг глаз. Он поднял руку и ораторствовал минут пятнадцать, все время срываясь на фальцет. Его цилиндр выглядел чуть более помятым, нежели вчера, но в целом он был в неплохой форме.

Было странно наблюдать за женщинами, которые еще день назад вели себя как беспомощные жертвы, а теперь, с лопатами наперевес, двинулись на вождя, вопя: «Пшел вон отсюда, старая скотина!» Впрочем, так происходит всегда, когда женщины наконец объединяются. Если их больше одной, они не ведают страха.

— Осади назад! — внезапно рявкнула на них Керолайн, забегая вперед. — Неужели вам не ясно, что приехали они за мной? А лошади — это плата, выкуп. Ведь вчера вы заметили, не могли, черт возьми, не заметить, что меня не тронули. А почему? Да просто берегли на десерт! Так что вам придется отдать меня им, если вы не хотите, чтобы вас убили, как убили наших мужчин.

— Но Керолайн, — удивленно спросила ма, — зачем ты им понадобилась?

— Видать, затем, чтобы замучить меня до смерти самым зверским способом, — не без гордости ответила она.

Мне показалось тогда, что это несколько странный повод для гордости, но я промолчал, ведь она так напомнила мне этим моего отца!

— Ну и ладно, — ответила ей вдова Уолш. — Лично я мешать не буду.

И она ушла, уводя за собой остальных. Индейцы убили их мужчин, изнасиловали их, они остались одни в дикой прерии, путь назад был отрезан, и их мало трогало, что может произойти с одной из них, лишь бы остальным не было еще хуже.

Старая Шкура нетерпеливо ерзал в седле, стреляя по сторонам глазами, едва видевшими из-под опухших век. Когда-то он наверняка был привлекательным мужчиной, теперь же кожа его посерела, а некогда мощные мышцы превратились в жгуты. Глядя на краснокожего, сложно определить его возраст, но этот явно перешагнул порог восьмого десятка: хрящеватый нос обострился, уголки рта застыли в полуулыбке, а в глазах поселилась грусть, придавая налет меланхолии всему его облику. Никто бы не смог утверждать, что выглядит он воинственно или враждебно, скорее это можно было сказать о Керолайн.

Мужчины никогда не баловали ее своим вниманием, впрочем, мелькнул в ее жизни один фермерский сынок, да и тот больше ценил в ней умение ухаживать за лошадьми, чем чисто женские качества. Были и случайные знакомые, которые появлялись и исчезали, но это не в счет. Чтобы понять ее поведение в тот момент, нужно знать, что ее соплеменники мужского пола не видели в ней женщину и принесли ей много зла, а тут еще и единственный белый мужчина, который для нее что-то значил, то есть наш отец, дал себя убить.

Я говорю обо всем этом лишь затем, чтобы вы верно истолковали слова и поступки Керолайн. Ведь ее даже не изнасиловали, а это, согласитесь, унизительно.

— Что ж, Керолайн, — сказала наша мать, стоя перед ней в выгоревшем на солнце и застиранном до дыр платье (в котором выглядела как куколка, которых лепят на Рождество из теста), — думаю, мы отправимся назад в Ларами. Там я скажу солдатам, и они освободят тебя.

— Я на это не рассчитываю, — ответила Керолайн. — Индейцы слишком хорошо умеют заметать следы.

— Тогда, — заметила мать, — тебе следует бросать на землю пуговицы и клочки одежды, чтобы солдаты знали, куда тебя увезли.

Керолайн раздраженно откинула прядь со лба. Как мне кажется, она полагала, что мать старается приуменьшить грозящую ей опасность и тем самым умалить ее славу. И тут по какой-то дикой логике она завела речь обо мне:

— Быть может, они не станут мучить меня долго. Быть может, я им просто понравилась. Думаю, меня не убьют… А почему бы и Джеку не отправиться со мной?

«Господи, а я-то тут при чем???» — пронеслось у меня в голове, и над моими едва высохшими штанами нависла новая угроза.

К чести моей матери должен признать, что она тут же бросилась к Старой Шкуре и стала умолять его не забирать меня, поскольку я так худ и мал. Тот важно покивал в ответ, а затем сделал знак своим воинам, которые тут же привязали всех лошадей к нашей повозке, как бы в ознаменование того, что сделка состоялась.

У матери хватило ума понять всю тщету своих усилий, и она обратилась ко мне:

— Билл возьмет одну из лошадей и поскачет в Ларами за солдатами. Не думай плохо об отце, Джек. Он по-своему хотел всем добра. Взяв Керолайн и тебя, индейцы, наконец, оставят нас в покое. Они неплохие люди, Джек, иначе не привели бы нам лошадей.

Вот так все и произошло. Никто даже не спросил Керолайн, как она будет общаться с шайенами, не зная их языка. Мне даже показалось на мгновение, что наша мать хочет от нас попросту избавиться, потому что знала: солдаты никогда не придут нам на выручку, однако много лет спустя я случайно узнал, что Билл действительно умчался в Ларами… но там продал лошадь, устроился помощником торговца и не только не сообщил о нашей несчастной судьбе солдатам, но даже не вернулся в караван. Нет, намерения моей матери были самыми лучшими, но ее погубила наивность. Мой отец оказался сумасшедшим, а брат — предателем. Оставалась еще Керолайн, что не так много по сравнению со всей семьей, но… все-таки.

Мать поцеловала нас в щеку, Керолайн вскочила на одну из индейских лошадей и усадила меня сзади. Билл нехорошо ухмыльнулся. Старая Шкура тотчас взлетел в седло и гордо взглянул на замерших женщин, плотно сжав губы.

Судя по всему, он собирался произнести еще одну речь, однако Керолайн ударила свою лошадь пятками и понеслась вперед. Скачка была столь бешеной, что я соскользнул с крупа и неминуемо погиб бы под задними копытами, не вцепись я мертвой хваткой в лошадиный хвост.

Вскоре она притормозила свой бег, поджидая троих шайенов, которым, похоже, спешить было некуда, а затем снова помчалась вперед, а я, как рыба на крючке, так и волочился за ней по всем неровностям местности и, что самое неприятное, по всем рекам и ручьям тоже.

 

Глава 2. ВАРЕНАЯ СОБАКА

Наконец на другом берегу очередной реки Керолайн остановила лошадь, снова втащила меня на круп и сказала каким-то новым, смягчившимся голосом, в котором слышались даже романтические нотки:

— Быть может, Джек, мне суждено стать индейской принцессой, украшенной перьями и бусами.

До сих пор мне почти не доводилось ездить верхом, и я порядком устал от тряски, не говоря уже о том, что дрожал от страха, а грязная речная вода стекала с меня ручьями. Сидеть на широком крупе было страшно неудобно, я все время сползал назад, но всякий раз, когда пытался покрепче обхватить лошадь ногами, проклятая зверюга резко вздрагивала, стремясь высвободить свой зад из-под моего. Короче говоря, мы так и не стали с ней друзьями, а жаль, поскольку в этой бескрайней и враждебной стране дикарей мне сильно не хватало теплого участия хоть одного живого существа, относящегося ко мне с симпатией.

Нас догнал Старая Шкура, пересекший реку последним. Водная купель словно переродила его: если на том берегу, у каравана, он выглядел просто старым беспомощным дураком, то теперь держался гордо и властно. Позже я узнал, что река Плат (последняя, в которой я искупался) считалась южной границей его владений, и теперь он был у себя дома. Поравнявшись с нами, вождь жестко взглянул из-под полей цилиндра, коротко махнул рукой поверх закутанного в красное одеяло плеча, как бы говоря «Держитесь сзади!» и поскакал вперед.

Мы последовали за ним. Лошадь наша шла неохотно, то и дело дергая задом, но я уверен: она вовсе не протестовала против двойной ноши, а просто напоминала мне, что я не более чем бесплатное приложение к собственной сестре и цацкаться со мной никто не собирается.

Отправившись в обратный путь, индейцы вели себя по собственному усмотрению. Так, два воина, что приехали с вождем, перебирались через реку не там, где мы. Один переплыл ее ярдах в ста ниже по течению, держась за гриву лошади, а другой — примерно в миле выше, где она заворачивала. Последнего мы не видели около часа после переправы, и я уже злорадно предположил, что его унесло течением, когда, выехав на ровное место, мы снова встретили его: он сидел на земле рядом с мирно пасущейся лошадью и что-то мычал себе под нос. Старая Шкура проехал мимо него, наградив красноречивым взглядом. Тот молча встал, вскочил в седло и всю последующую дорогу вел себя тише воды, ниже травы.

Позднее, прожив некоторое время среди шайенов и привыкнув к их странностям, я вспомнил этот эпизод. На парня, как говорится, «нашло». Что-то обидело его: то ли выбранное им место переправы изобиловало зыбучими песками, то ли лягушка проквакала с берега нечто оскорбительное, но он настолько расстроился, что решил умереть, а потому сел на землю и затянул песню смерти. Когда-то, еще до прихода бледнолицых, индейцы гибли лишь от войн и позора. Но белый человек принес с собой кучу болезней — например, оспу, от которой вымерло целое племя мандан, — и это сразу лишило смерть по моральным соображениям всякого смысла, однако наиболее консервативные краснокожие, вроде нашего приятеля, все еще пытались возродить былую традицию.

Но у него так ничего и не вышло, потому что на следующий день я увидел его в индейском лагере, где он, глядя в маленькое зеркальце и высунув от напряжения язык, выдавливал на шее прыщ.

Путешествие стало легче, так как вождь ехал шагом и через каждые полмили останавливал маленький отряд, обращаясь к нам с речью на своем языке и делая какие-то малопонятные, но крайне выразительные знаки. Керолайн всякий раз истолковывала это как выражение восхищения ею и важно кланялась. Тогда он подолгу с досадой смотрел на нас, тяжело вздыхал и продолжал путь.

Думаю, пора вам кое-что объяснить. Нет, я сам все понял далеко не сразу, просто хочу избежать возможных заблуждений. Что же до Керолайн, то бессмысленно гадать, где кончалась ее уверенность и начиналось воображение, поскольку в ее голове эти понятия вечно переплетались.

Самое главное в том, что вождь и не думал выкупать Керолайн и меня у бледнолицых из каравана. Он всего лишь хотел принести свои извинения от имени всех шайенов за невольную бойню и, как человек честный, любящий белых людей и резонно опасающийся солдат из Ларами, привел лошадей в качестве компенсации за нанесенный ущерб и случайные убийства.

А в результате Керолайн, со своей неуемной романтической натурой и умением делать скоропалительные выводы, унаследованным от нашего па, вскочила на первую попавшуюся лошадь, прихватила с собой меня и помчалась вперед, таща за собой Старую Шкуру и двух его вояк. Вождь решил, что мы отправились с ними, дабы получить более щедрое возмещение убытков, и в своих речах к нам во время столь частых остановок пытался протестовать против подобной несправедливости, сравнивая нас с койотами, преследующими свою добычу.

Керолайн смотрела на него с любовью, но бедный индеец видел в ее глазах лишь жадность и жажду наживы. В последующие годы я очень привязался к Старой Шкуре. Ему катастрофически не везло, а этого, согласитесь, уже достаточно, чтобы проникнуться к человеку симпатией.

Как вам теперь понятно, ни одна из сторон не понимала, что происходит, и все же мы с Керолайн чувствовали себя несколько лучше старого вождя, ожидая от него лишь приюта и пропитания на обозримое будущее, тогда как он решил в конце концов, что мы демоны и дожидаемся ночи, дабы лишить его разума. Трясясь в седле, он громко молился своим богам, моля защитить его и покарать нас, особо советуя подослать гремучую змею или парочку голодных волков, но, как на беду, по дороге попадались одни зайцы, выгнанные из норок недавним пожаром в прерии. Забегая вперед, скажу, что зайцы вообще искали его общества. Я просто голову сломал, пытаясь понять, в чем дело. Казалось, будто все длинноухие в округе знали вождя в лицо, так как при виде его вставали на задние лапы и укоризненно заглядывали ему в глаза, как бы говоря: «Мы о тебе неважного мнения, старина.» Разгадка оказалась совсем простой. Старый вождь просто провонял зайчатиной, потому что долгое время из-за отсутствия иной дичи питался этими милыми зверьками, носил (в холода, разумеется) их шкурки, которыми покрывал также свой типи. Теперь он шарахался от них, искренне веря, что они в отместку называют его про себя его подлинным именем, насылая тем самым неисчислимые несчастья.

Воистину, стоило Старой Шкуре высунуть из палатки кончик носа, как вокруг раздавалось шуршание: это сбегались зайцы…

Но вернемся к путешествию. Так вот, у краснокожего есть только одна надежная защита от такой напасти, как мы с Керолайн: так, чтобы мы ничего не заподозрили, не обращать ни малейшего внимания на наши козни, обескуражив этим хозяина демонов. А если индеец идет к своей цели прямо и решительно, то тем самым изгоняет темные силы без малейшего вреда для себя. И Старая Шкура, натянув на голову свое красное одеяло, ехал поодаль с таким видом, будто он — единственное живое существо во всей прерии к северу от реки Плат.

Третий воин (если вторым считать того, кто недавно пытался умереть) маячил где-то в полумиле от нас, то слева, то справа, то впереди, высматривая врагов и что-нибудь съедобное. Во все времена при избытке первых, шайены остро ощущали недостаток второго.

Таким вот порядком мы продвигались к лагерю шайенов, разбитому не далее чем в полете стрелы к северо-северо-востоку от реки, однако нашему маленькому отряду потребовалось около четырех часов, чтобы добраться туда, поскольку старый вождь непрестанно петлял и кружил, стремясь обескуражить демонов в лице нас с Керолайн.

Солнце еще висело над горизонтом, но прерия уже начала окрашиваться в багряные тона. Тому, кто хорошо знает эту землю, достаточно осмотреться по сторонам и, даже не глядя на небо, с потрясающей точностью определить время, судя лишь по освещению. Я имею в виду белого. Индейцу же это ни к чему, так как, с нашей точки зрения, он едет ниоткуда и никуда. Колумб, к примеру, мог сказать: «Так, пора отплывать. На дворе уже 1492-й, и, ежели я не пересеку синий океан до полуночи 31 декабря, Америку не откроют аж до девяносто третьего года». У краснокожих все совсем не так. На языке знаков, например, «день» и «сон» выражаются одинаково, а глядя на прерию, индеец не станет гадать, который час, зато с уверенностью расскажет, какие звери пробегали здесь за последнюю неделю, какие птицы пролетали и как далеко до ближайшей воды.

Когда я говорю, что Старая Шкура ехал с отсутствующим видом, это следует понимать так, что он в отличие от нас ни о чем таком не волновался. Вождь прекрасно знал, где находится, и, когда один из его разведчиков, Красный Загар (думаю, пришла пора назвать его по имени), указывая на пригорок впереди, показал ему согнутый палец, спокойно кивнул и остановился. Красный Загар соскочил с лошади, бросил на землю свое одеяло, на которое положил отстегнутый пояс, а затем, зажав в руке лук и колчан со стрелами, лег на живот и быстро, как змея, пополз вперед. Скоро даже подошвы его мокасин скрылись из глаз, и лишь легкое колыхание высокой травы выдавало какое-то движение.

Немного спустя с вершины холма до нашего слуха долетело «танннг, танннг» — это две стрелы слетели с тетивы его лука. Старая Шкура снова тронул коня, и через минуту мы уже наблюдали, как Красный Загар вспарывает полосатое брюхо вилорогой антилопы. Стрелы лишь ранили ее в заднюю ногу, но ему удалось изловчиться и настигнуть свою добычу, а потом уже добить ножом. К горизонту на бешеной скорости удалялось облачко пыли — остальные антилопы в испуге удирали от места гибели своей подруги. Да, эти создания умеют бегать…

Затем Красный Загар срезал с зада убитого животного черно-белый хвостик, намереваясь использовать его впоследствии как украшение, а после мощным ударом ножа рассек грудную клетку, достал еще бьющееся сердце и показал его мне.

Я вздрогнул, но он схватил меня одной рукой за нижнюю челюсть, а другой принялся запихивать сердце мне в рот. Это был акт высочайшего гостеприимства и самопожертвования, поскольку он и сам обожал теплое сердце свежезарезанной антилопы, но я-то этого не знал!

Челюсти непроизвольно сжались, к горлу подступила необоримая тошнота, однако он все же заставил меня проглотить кусок, а потом отпустил. Я долго выплевывал изо рта кровавую кашу, вкуса которой описать даже не берусь. Самое странное, что меня так и не вывернуло, более того, вскоре я почувствовал необычайный прилив сил, зрение и обоняние обострились, даже зад перестал болеть. Пока я прислушивался к своим ощущениям, Красный Загар закончил разделку туши и приторочил ее к седлу.

Вскоре после этого мы прибыли в лагерь шайенов, стоящий на берегу ручья. Селение представляло собой несколько дюжин замаскированных палаток, на лугу за ними паслось около тридцати лошадей. В воде резвилась орава хихикающих бронзовых ребятишек, которые плескались и брызгались, нападая друг на друга. Несколько молодых воинов сидели кружком на берегу, степенно куря трубки; вокруг суетились скво. Две девицы тащили к палаткам бизонью шкуру, полную сухого помета того же животного. Дров в прерии, прямо скажем, немного, и бизонье дерьмо — единственное топливо. Остальные молодые женщины таскали воду, скребли шкуры, шили мокасины и куртки, мяли ягоды, короче говоря, занимались работой, на которую каждая индианка обречена от рассвета и до заката, когда ее мужчина, отложив в сторону трубку и лук, отправляется делить с нею ложе.

Мы спустились к ручью, и никто не обратил на нас ни малейшего внимания, но, стоило ехавшему последним Красному Загару показаться на берегу с тушей антилопы на седле, женщины подняли радостный визг. Позже я узнал, что мясо в племени было редкостью, его удавалось добыть лишь раз в десять дней, а основную пищу составляла дикая репа. В этом, возможно, и крылась причина невезения Старой Шкуры.

Их собаки заслуживают отдельного описания. В этом небольшом лагере жило больше тридцати дворняжек всех мастей и цветов, но преобладал гнойно-желтый окрас, хотя встречались и пятнистые. Вся стая непрестанно что-то делила, визжала, лаяла, выла и грызлась. Сторожа из них были, прямо скажем, никакие, особенно по ночам, когда они разбредались по лагерю и вдохновенно вторили песням койотов, так что любой пауни мог безнаказанно проскользнуть к лошадям и спокойно увести хоть целую дюжину.

Встретив нас у ручья, собаки принялись шнырять между копытами лошадей и прыгать, стремясь достать зубами до безжизненно болтающейся под седлом Красного Загара головы антилопы. Они проявляли чудеса ловкости, уворачиваясь от ударов плети, висевшей у индейца на левом запястье, которыми он щедро, но совершенно беззлобно их осыпал: так лошадь отгоняет хвостом слепней. Собаки щерились, обнажая желтые клыки, однако кусаться не смели. Если же плетки у вас нет, то единственный способ отделаться от индейской собаки — это не обращать на нее внимания. К несчастью, я узнал об этом довольно поздно, и мне пришлось пережить тогда несколько малоприятных минут. Там оказалась одна грязная белая собачонка с красными глазами и слюнявым ртом, которая по одной ей ведомой причине предпочла туше антилопы меня. Она вертелась у крупа нашей с Керолайн лошади, смотрела мне прямо в глаза, поднимая при этом верхнюю губу и низко угрожающе рыча. Я перетрусил, заерзал на своем и без того неудобном сиденье, но тут же получил от Керолайн удар локтем в бок, отчего едва не познакомился с милым песиком поближе.

— Не позорь меня перед нашими друзьями, Джек, — прошипела сестра, продолжая важно улыбаться собирающимся вокруг индианкам. Те, впрочем, были полностью поглощены видом мяса и не удостоили нас даже взгляда. Керолайн явно начинала терять терпение. Не знаю уж, что она там себе навоображала, но при первом взгляде на индейский поселок дрогнуло бы даже самое стойкое сердце. В голове неискушенного гостя тут же возникал вопрос: «Хорошо, передо мной их свалка, а где же город?» На мысль о свалке наводил и специфический аромат: над лагерем, словно туман, висели запахи, вдыхаемые с каждой новой порцией воздуха и повествующие обо всех без исключения процессах жизнедеятельности людей и их четвероногих помощников. Сейчас, правда, было довольно трудно оценить это по достоинству, поскольку все прочие запахи перебивала вонь лошадиного пота. Вообще, едва ваши легкие вдыхали подобную пряную смесь, вы понимали, что оказались в совершенно ином мире.

Однако, как и все прочее, запахи, если жить среди них, создают свою собственную реальность. Много лет спустя, оказавшись в поселке белых, я едва не задохнулся и долго еще тосковал по безвозвратно утерянной атмосфере индейской деревни.

Красный Загар спешился и, гордо выпятив грудь, пошел по лагерю, предоставив женщинам снимать с его лошади тушу антилопы. Вскоре он оказался в кругу других воинов, закурил трубку и принялся хвастаться удачной охотой. Старая Шкура между тем подвел свою лошадь к большой обшарпанной палатке, пестрящему сине-желтыми изображениями фигурок людей, стреляющих из лука, многочисленных солнц и треугольных гор, бросил поводья в руки стоящего рядом мальчишки, одетого в одну короткую кожаную рубаху и мокасины, низко нагнулся, придерживая цилиндр, и почти что вполз внутрь.

— Вот мы и дома, — сказала моя сестра Керолайн. Выглядела она крайне озадаченно. — Но можем ли и мы войти? Вот в чем загвоздка.

— Керолайн, — ответил я, — наше путешествие меня вконец измотало, отец убит, мать невесть где, а эта белая собака все еще пускает слюни. Я боюсь слезать.

Наконец-то Керолайн снова почувствовала себя хозяйкой положения.

— Ну уж эта поганая шавка меня точно не остановит, — твердо заявила она и, едва не врезав мне по физиономии каблуком сапога, когда перекидывала ногу через седло, тяжело спрыгнула на землю. Собака и ухом не повела. Следуя примеру вождя, Керолайн тоже отдала поводья индейскому мальчишке, пялившемуся на меня во все глаза. Я в ответ выразительно посмотрел на собаку, у которой на морде было написано, что она просто мечтает встретить меня внизу.

Парень оказался сообразительным и отвесил псине такого пинка, что она с воем скрылась из глаз. Я был очень ему благодарен, но и виду не подал, а просто спешился и, задрав нос, последовал за Керолайн, уже топтавшейся у входа в типи. В конце концов мы набрали полные легкие воздуха, словно собираясь нырять, и вошли.

Внутри царил таинственный полумрак. Огонь горевшего в середине земляного пола слабенького костерка из бизоньих лепешек позволял различать контуры предметов; еще немного света падало из дымохода, то есть дыры в самой вершине конуса. Оказавшись внутри, вы никогда бы уже не назвали запахи снаружи едкими и противными. Здесь просто невозможно было дышать, как если бы вы оказались под водой.

Немного спустя мои глаза привыкли к темноте, и я увидел дородную женщину, ставившую на огонь какую-то посудину. Она даже не посмотрела в нашу сторону. Вокруг неподвижно сидели странные темные фигуры, откинув головы на кожаные стенки палатки и протянув ноги к огню, но, присмотревшись, я понял, что это просто свернутые бизоньи шкуры. Было так темно, что мы продвигались вперед на ощупь, ежесекундно опасаясь наткнуться на спящего дикаря, которому подобное вторжение могло и не понравиться. Лишь почти обогнув очаг, мы увидели Старую Шкуру, тихо сидящего по ту сторону костра. Керолайн едва не свалилась на него, но вовремя успела вцепиться в полог и удержалась на ногах.

Вождь держал в руках каменную трубку со стянутым медными кольцами деревянным мундштуком длиной фута в полтора. Нам некуда было деваться, и мы просто стояли и смотрели на него. Он запустил руку в небольшой кожаный мешочек и набил трубку, а толстая женщина сунула в огонь прутик, подержала его там, пока на конце не засветился красный уголек, а затем передала Старой Шкуре. Тот раскурил трубку и передал ее Керолайн.

Моя сестра, какой бы тертой она ни прикидывалась, никогда в жизни не курила. Она повертела трубку в руках, приличия ради восхищенно поцокала языком и отдала назад. Вождь сообразил, что она не понимает, чего, собственно, от нее хотят, и повелительно ткнул пальцем в бизонью шкуру справа от себя, приказывая ей сесть. Затем он вставил мундштук ей в рот, вытянул губы и сделал ими несколько всасывающих движений, сопровождающихся характерными звуками.

Керолайн послушно повторила. Уверен, что все происходящее в палатке она восприняла как некий сексуальный ритуал или нечто в этом роде. Вождь между тем бормотал заклинания, отводя от себя злую волю гостей, и с облегчением вздохнул, когда изо рта Керолайн повалил дым. Индейцы верят, что демоны не выносят дыма, поскольку он — следствие очистительного огня.

Наконец Старая Шкура забрал у сестры свою трубку, из которой уже поднималась лишь жиденькая струйка дыма. Глаза Керолайн остекленели и слезились, но она молча вцепилась зубами в шейный платок в ожидании самых ужасных последствий и не проронила ни звука. Да, старуха Керолайн была парнем что надо.

Вождь выбил трубку и якобы случайно просыпал всю золу сестре на сапоги, желая ей тем самым (как я узнал впоследствии) всяческих напастей. Затем он снова залез в кисет, достал щедрую щепотку адской смеси, в которой лишь жалкая часть была табаком, а остальное составляли сушеные листья и коренья, а также порошок из мозга бизоньих костей.

Индейцы изобрели курение. Вот, пожалуй, и все, что они изобрели.

После того как он прикончил вторую трубочку своего зелья, его настроение резко улучшилось. Вождь хихикал, добродушно болтал, а потом обратился к женщине у очага. Видимо, он отдал ей какие-то распоряжения, так как она тут же вышла, потом вернулась и бросила в булькающую на огне посудину кусок антилопьего мяса.

Вскоре по палатке пополз аппетитный запах. Причем он явно просочился и за пределы жилища вождя, поскольку минут через пять у входа раздались голоса и появились гости. Первым явился следивший за лошадьми мальчишка, за ним — еще одна дородная индианка, очень похожая на нашу хозяйку, а следом — детина в коже и перьях, его подружка, Красный Загар и целая процессия детей, возглавляемая удивительно красивой женщиной с блестящими черными волосами и добрыми, как у самки оленя, глазами.

Вся толпа села кружком вокруг очага и уставилась на котелок. Большинство пришло со своими чашками и костяными ложками. Никто не сказал ни слова и даже не посмотрел на нас с Керолайн.

Минуту спустя мы с сестрой получили по полной кружке бульона, затем обслужили остальных. Старая Шкура не притронулся к еде, а просто сидел на своей буйволовой шкуре и бросал вокруг себя довольные взгляды.

И тут мне вспомнилось, как краснокожие, приходившие к нашему каравану и пившие кофе с печеньем, всегда говорили «хау, хау». Я все еще чувствовал себя не в своей тарелке и был страшно голоден, но еда принесла мало пользы моему бедному желудку, будучи практически несъедобной. Объясню почему. Мясо антилопы приготовили крайне неудачно. Индейцы щедро приправляют свою еду салом и совсем не пользуются солью (они ее тогда почти не знали). Кроме мяса в котелок бросили изрядную толику ягод виргинской черемухи, разварившихся в полную кашу, и несколько кореньев, не имеющих никакого вкуса до тех пор, пока вы их не проглотите. После же этого они ползут вниз по пищеводу, оставляя ощущение, будто вы наелись битого стекла.

Однако, как упоминалось чуть выше, я вспомнил их странное восклицание и решил его вставить. На нас по-прежнему не обращали никакого внимания, но я уже понял, что настроение индейцев меняется мгновенно, и, обращаясь прямо к Старой Шкуре, громко и внятно заявил: «Хау, хау, хау». Согласитесь, это требовало определенной смелости. Керолайн пребольно ткнула меня в бок, но Старая Шкура остался страшно доволен.

— Хау, хау, — немедленно отозвался он и произнес речь, в которой, как я узнал потом, дал мне мое первое индейское имя — Маленькая Антилопа, или Вока на языке шайенов. Само по себе это имя мало что значит для меня, так как, живя у индейцев, я их сменил немало. Но оно было первым. Боюсь, вам трудно представить себе, что чувствует десятилетний мальчишка, оказавшийся в племени дикарей. Ничего, я помогу. Я искренне полагал, что моя смелость может стоить мне скальпа, и впал в щенячий восторг, когда этого не случилось.

Кроме того, я отвлек на себя внимание вождя, чем сильно помог Керолайн, которая поспешно выловила из своей чашки большой кусок вареной антилопы и незаметно выбросила его, подпихнув под нижний край обтягивающих типи шкур. Снаружи тут же раздалось счастливое тявканье и звук поспешно удаляющихся собачьих лап.

Чем больше я приглядывался к обычаям племени Старой Шкуры, тем более привычной и нормальной казалась мне жизнь дикарей. Правда, было в ней и немало непонятного. Так, например, повздорив с приятелем и даже всерьез подравшись с ним, индеец мог уже через несколько минут сидеть за его «столом» спокойно, как клерк в конторе. Многие эмоции белых людей так и оставались для краснокожих загадкой. Они просто не видели в них смысла. Индейцы вообще сильно отличаются от всех прочих народов.

Позднее Старая Шкура признался, что испытывал к нам тогда двойственное чувство: он боялся демонов и хотел от них избавиться, но уже никак не мог этого сделать, поскольку эти самые демоны преломили с ним хлеб, то есть антилопу, в его палатке, оказав ему великую честь.

Акт преломления антилопы был чисто символическим, ведь по индейским законам хозяин не может прикоснуться к еде, пока все его гости не насытились, но, как говорится, положение обязывает.

После взаимного «хау, хау» вождь шепнул несколько слов толстухе у котелка, и она знаками объяснила мне, чтобы я шел за ней. Я повиновался, и мы направились к выходу, огибая по дороге сосредоточенно жующих и чавкающих, как козлы, шайенов. Оказавшись снаружи, я взглянул на небо. Оно уже наполовину потемнело, а на горизонте было исполосовано пурпурными мазками, отделенными друг от друга розовыми прожилками.

В том возрасте я не очень-то разбирался в красотах природы, а вспомнил сейчас о небе лишь потому, что, опустив голову, я увидел у типи своего давешнего врага — проклятущую белую собаку. Я сделал вид, что мне до нее и дела нет, но это не помогло. Ее зубы с вожделением сомкнулись на моей штанине, и она наверняка сожрала бы меня, если бы в этот момент женщина не оглянулась.

Ее звали Бизонья Лёжка, и она была женой Старой Шкуры, а другая толстуха в палатке — ее младшей сестрой по имени Белая Корова, которая по традиции шайенов перебралась после свадьбы сестры в ее новый типи и исполняла те же обязанности при вожде, что и его жена, причем в полном смысле этого слова.

Но, как бы там ни было, Бизонья Лежка рассмеялась и, показывая на собаку, о чем-то меня спросила. Истолковав мой затравленный взгляд как утвердительный ответ, она оторвала от моих штанов протестующе визжащего пса и внесла его в палатку, где тут же раскроила ему череп каменным молотком, опалила на огне шкуру, разрезала тушу на несколько кровоточащих кусков и бросила в котелок вариться. Все это время она не переставала улыбаться.

Старая Шкура смотрел на нее с нескрываемой гордостью. Для индейца нет большего лакомства, чем вареная собака, особенно если она белая. Неделями не видя мяса, шайены все же не трогали собак, приберегая их для празднеств и важных гостей.

Боюсь, однако, что мы с Керолайн не смогли оценить по достоинству ту честь, которой удостоились. Сестра стойко перенесла бойню у каравана и даже смерть нашего па, но зрелище убийства и разделки несчастной собачонки прямо у нас на глазах доконало ее, и она сидела теперь скрестив ноги, беззвучно раскачиваясь из стороны в сторону и впившись зубами в крепко сжатый кулак.

Именно в этот момент Старая Шкура внезапно посмотрел на Керолайн и так громко чихнул, что цилиндр сполз ему на левый глаз, а затем и вовсе свалился, так как чих повторился. Еще дважды его большой нос издавал звуки, напоминавшие лай голодной лисицы, а медаль на груди прыгала и со шлепком возвращалась на место.

Все собравшиеся мгновенно позабыли об угощении и уставились на нас, словно увидели впервые. Женщина с оленьими глазами даже пересела рядом с Керолайн и стала ее пристально разглядывать. Та же изо всех сил пыталась сдержать рвоту, поскольку из котелка начал распространяться запах мокрой шерсти, повешенной для просушки слишком близко к огню. Красивую индианку звали Падающая Звезда, она была женой Красного Загара и родила ему семерых детей, находившихся здесь же, в палатке, включая и самого младшего, таращившегося на всех бусинками блестящих птичьих глаз. Его кожаная люлька была устроена так, что он мог спокойно справлять все свои надобности, не покидая ее.

Любопытство Падающей Звезды отвлекло Керолайн от проблем с желудком, она протянула ей руку и, собравшись с силами, сказала:

— Страшно рада познакомится, миссис…

Но, вместо того чтобы ответить на приветствие, индианка вдруг запустила руку сестре в штаны, а затем быстро ощупала ее грудь. Закончив осмотр, она почти крикнула Старой Шкуре одно единственное слово: «Вехоа!» — и зажала рот рукой. Вождь и все остальные в изумлении повторили ее жест.

Рано или поздно индеец обязательно начинает чихать, если где-то рядом находится белая женщина. Некоторые объясняют это тем, что женщины бледнолицых пользуются духами и пудрой, но я категорически заявляю: моя сестра не знала иной косметики, кроме простого хозяйственного мыла.

Но как бы вы ни толковали внезапный насморк Старой Шкуры, факт остается фактом: до этого никому из шайенов и в голову не приходило, что Керолайн женского пола.

 

Глава 3. У МЕНЯ ПОЯВЛЯЕТСЯ ВРАГ

Различать мужчин и женщин для шайенов не менее важно, чем мертвых и живых, и они были ужасно довольны, что установили факт половой принадлежности Керолайн так быстро. Кроме того, антилопу уже съели, а собака еще не доварилась. Вот они и убивали время, с любопытством толпясь вокруг нас.

Некоторые протягивали руки и щупали нашу одежду, не дотрагиваясь, впрочем, до нас самих. Для белого человека вообще удивительно, насколько индейцы чужды фамильярности, и лишь невежество толкает их на странные, с нашей точки зрения, поступки. Я уверен, что, понимай мы их речь, мы услышали бы многословные и искренние извинения Падающей Звезды за свою бесцеремонность.

Я, естественно, оказался в центре внимания детей. С Маленьким Конем — мальчишкой, присматривающим за лошадьми, — мы сразу же прониклись взаимной симпатией. Правда, я так и не поблагодарил его тогда, но дело в том, что уже в том возрасте я был хитер и изворотлив (благодаря чему и прожил столь долгую жизнь). Теперь же, видя, как он восхищается моими башмаками, я быстро снял их и протянул ему. Но я ошибся: мальчик просто поражался, как это можно держать свои ноги в тюрьме, и жестом отверг подарок.

Тут дошло дело и до вареной собачатины. Я втайне надеялся, что маленького зверька на всех не хватит, но просчитался. Нам с Керолайн положили по самому большому куску. Шайены не расходились до полуночи. Впрочем, одни уходили, другие приходили поглазеть на нас с сестрой, а некоторые заворачивались в шкуры, ложились на пол и преспокойно засыпали, не обращая внимания на болтовню и смех остальных (вопреки расхожему мнению белых, индейцы страшно общительны, когда находятся в кругу своих). Время бежало, Бизонья Лежка то и дело подбрасывала в костер сушеный помет, а Старая Шкура выкурил уже около пяти трубок своего вонючего зелья. Одним из последних пришел Бугор и дружески нам улыбнулся. Не уверен, что он помнил нас после бурных событий вчерашнего дня, но с его стороны было очень благородно не винить нас в совершенных насилиях и убийствах.

Что до Керолайн, то после манипуляций Падающей Звезды она сидела с совершенно ошарашенным видом и даже съела свой кусок собаки. Старая Шкура больше не смотрел в ее сторону. Это не было оскорблением, просто она перестала его интересовать.

Наконец Бизонья Лежка предалась давно заслуженному сну, и огонь в очаге стал угасать. Как выяснилось на следующее утро, чтобы уложить нас, она выгнала часть своих детей: так, мой обожатель Маленький Конь отправился спать в типи своего брата, оказавшегося не кем иным, как Красным Загаром.

А пока мы с сестрой сидели и смотрели на умирающий огонь и струйку дыма, поднимающуюся наверх, к дымоходу, а оттуда — в темно-синее ночное небо, усыпанное мириадами желтых звезд.

Рядом с нами мирно спал Старая Шкура, запрокинув голову назад, так что цилиндр снова оказался на земле, а большой клювоподобный нос смотрел строго вверх. Отовсюду слышалось размеренное дыхание спящих, но не храп: индейцев с детства приучают не издавать лишних звуков.

И вот последняя бизонья лепешка вспыхнула на прощание голубоватым светом и рассыпалась золой.

Мне все еще было немного тревожно, но страх прошел. Вы можете невесть что подумать обо мне, ведь я был вдали от дома, отца убили и все такое, но мое состояние никак не описывалось словом «отчаяние». В палатке было тепло, а люди вокруг оказались вполне сносными. Уж если они не расправились с нами сегодня, то с какой стати станут делать это завтра? Нельзя же, в самом деле, вечером обогреть и накормить человека лишь затем, чтобы утром убить! С другой стороны, конечно, они не белые, от этого уж никуда не денешься.

— О чем задумалась, Керолайн? — шепнул я темной массивной фигуре рядом с собой, сидящей уперев подбородок в сложенные руки и сдвинув шляпу далеко на затылок. Она выглядела довольно мрачно, да и голос ее прозвучал не веселее.

— Дикари есть дикари, Джек, — ответила она слишком громко, на мой взгляд, ведь вокруг спали. — Видел, что они сделали с собачонкой? Когда меня стали щупать, я уже решила, что настал мой черед отправляться в котелок. Но людей они, видимо, не едят. Все равно, Джек, не очень-то им доверяй.

Она по-сестрински ткнула меня в бок и встала, что оказалось довольно непросто после многочасового сидения со скрещенными ногами.

Она снова повторила свою последнюю фразу: «Не очень-то доверяй им, Джек», — с той существенной разницей, что на этот раз я не получил тычка, и выбралась из типи. «Пошла облегчиться на сон грядущий», — подумалось мне, но сам я не последовал ее примеру, опасаясь новой встречи с воющими в прерии собаками.

Так я увидел Керолайн в последний раз на долгие годы. Много лет спустя мы встретились вновь, но всему свое время. А тогда она просто спустилась на луг, отвязала коня и скрылась в ночи. Поймите меня правильно, я недолго тосковал по ней и вскоре забыл совершенно. Никто не сможет упрекнуть меня за это.

Я наверняка услышал бы стук копыт, если бы не уснул сразу же после ее ухода. На бизоньих шкурах было так удобно и тепло! Они плотно прилегали к телу своей гладкой стороной, здорово грели и казались в конце концов твоей собственной кожей, на которой почему-то вырос густой мех.

Открыв глаза, я увидел перед собой Маленького Коня, трясшего меня за плечо. «Пошли!» — жестом приказал он, и сон окончательно выветрился из моей головы, что было не мудрено, поскольку утро оказалось на редкость прохладным. Я поплелся за ним на луг, где паслись лошади. В лагере был небольшой переполох, но вовсе не из-за Керолайн, укравшей всего одного коня, а из-за ютов или пауни, сперевших той же ночью около десятка лошадей. Впрочем, Старая Шкура вскоре восполнил потерю, послав своих молодых воинов в ответный рейд.

Маленький Конь одним индейцам ведомым образом уже знал о бегстве Керолайн и правильно рассудил, что я останусь и стану членом племени, поскольку деваться мне все равно больше некуда. Вот он и отправился за мной в палатку Старой Шкуры, дабы приставить меня к работе, выполняемой в племени всеми мальчиками моего возраста: лошади — прежде всего. Нелишне добавить, что в тот момент ему лучше меня было известно мое индейское будущее, о чем говорила его не лишенная юной мудрости усмешка, с которой он выходил из палатки, полной спящих шайенов. Взрослые краснокожие в отличие от детей никогда не встают рано, если нет неотложных дел.

Над нами висело холодное бледно-голубое небо. Вот уже несколько дней я не раздевался и не умывался, что доставляло мне истинное удовольствие. Попав к индейцам, любой белый мальчуган на моем месте думал бы то же самое: «Здорово, теперь никому до меня дела нет. Я с дикарями. Мыться не надо, нужду справляй там, где стоишь», ну и так далее. Но все вышло как раз наоборот. Шайены моются каждый день в ближайшем ручье. Но даже если бы это было не так, то они наверняка выдумали бы какую-нибудь другую повинность. Если ты человек, то тебе никуда не деться от некоторых неприятных обязанностей.

По дороге на луг мы с Маленьким Конем встретили еще нескольких ребят в возрасте от восьми до двенадцати, направлявшихся туда же. Однако после ночного воровства лошадей осталось крайне мало, и вся наша работа свелась к тому, что мы повели их на водопой, а затем на новое пастбище. Ну а потом вся равнина насколько хватало глаз перешла в наше полное распоряжение.

Маленький Конь и другие мальчишки все время перешептывались и хихикали, как я сильно подозреваю, на мой счет. В самом деле, никто, кроме меня, не таскал на себе штаны, рубаху, башмаки, да еще и шляпу, но когда мы вернулись к ручью и полезли купаться, меня отличал от них лишь цвет кожи. Вода сначала обжигала холодом, но это лишь прибавляло визга и озорства.

Когда мы выбрались на берег, я принял героическое решение и надел одни лишь штаны, что тут же было оценено по достоинству и еще больше сдружило меня с моими новыми товарищами.

В лагере они притащили мне целый ворох индейской одежды. Тогда я наконец стянул штаны и обрядился в латаные-перелатаные бриджи из оленьей кожи и подхватил их на талии ремнем. Кроме того, мне достались мокасины, а долговязый мальчишка по имени Маленький Медведь всучил еще и грязное желтое одеяло. Ему-то я и отдал свои прежние штаны, и он недолго думая обрезал ножом штанины, сделав из них гетры, а все остальное выбросил. Башмаки мои никому не понадобились и так и остались лежать на земле. В последний раз я их видел, когда лагерь снимался с места. Если индейцу что-нибудь не нужно, то он просто перестает видеть это и будет сотни раз проходить мимо, даже не удосужившись пнуть никчемный предмет ногой, дабы убрать с дороги.

Тем утром мы так и не позавтракали по той простой причине, что не оказалось еды. Антилопу съели всю, до последней косточки, прошлой ночью, а забивать собак ради нас, разумеется, не стали. Дело здесь было даже не столько в нас, сколько в том, что лошади исчезали каждую ночь, а индейцам требовались хоть какие-нибудь вьючные животные, чтобы перевезти лагерь на новое место. Керолайн так и не вернулась, хотя я все еще поджидал ее, причем мне даже в голову не приходило, что ее могли убить, и мне не с кем было словом перемолвиться на родном языке.

Однако не успело солнце завершить свой ежедневный круг по небосклону, я уже мог с грехом пополам объясняться на языке знаков, и мы «болтали» с Маленьким Конем обо всем, что можно объяснить с помощью жестов. Например, когда вы хотите сказать «человек», то должны поднять указательный палец, держа руку ладонью к себе. А если решите выразить более сложное понятие, скажем, «белый человек», то должны провести пальцем по лбу, как бы отмечая на нем край шляпы. Когда Маленький Конь сделал этот жест впервые и показал на меня, я решил было, что он хочет сказать: «Смотри, на мне твоя шляпа» (как оно и было на самом деле), но потом понял, в чем дело. Просто же жест «человек» означал, разумеется, индейца.

Чтобы сказать «шайен», требовалось провести указательным пальцем правой руки по тому же пальцу левой, как бы нанося на него полосу (стрелы каждого племени были разными, и шайены использовали в качестве отличительного знака своих полосатые перья дикой индейки). Кстати, в разговорном языке они никогда не называли себя «шайен», а скорее «цисцистас», что значило «люди», «человеческие существа». Кем были все прочие, их мало заботило.

После купания мы стали играть в охоту на буйвола, посылая друг в друга стрелы без наконечников. Затем мальчишки затеяли мериться силой, в чем я никогда особо не отличался, да и побаивался бороться всерьез. Но, получив пару весьма болезненных ударов, я разозлился, плюнул на осторожность и быстрым боксерским приемом расквасил нос ближайшему противнику. Им оказался Маленький Медведь, тут же безжалостно осмеянный своими сотоварищами. В этом смысле индейцы ничуть не отличаются от белых. Мне стало жаль парня, и я показал, как мог, что не хотел ставить его в глупое положение.

Это было большой ошибкой с моей стороны. Мне следовало или вообще не трогать его, или же, разбив ему нос, гордиться этим, а то и еще наподдать, окончательно доказав свое превосходство. Таково нерушимое правило индейцев. Ни в коем случае нельзя выражать свои сожаления или соболезнования побитому, если только, сломив его сопротивление, вы не хотите заодно сломить его дух. Я этого тогда еще не знал и, чтобы загладить свою вину, принялся защищать его от других. В результате я получил злейшего врага на всю жизнь, который еще долгие годы доставлял мне кучу неприятностей.

Еще я помню, как мы играли вместе с девчонками в «лагерь». Это было точной копией жизни взрослых. Девочки ставили маленькие типи, а мальчишки вели себя как их мужья: совершали военные «вылазки» и охотились, то есть старались попасть стрелами в колючий плод опунции, который, перебегая с места на место, таскал на конце палки один из нас. Поразить цель означало добыть дичь, а промахнуться — получить тычок в зад шипастой мишенью. В этом, на мой взгляд, заключен глубокий смысл: подобное воспитание болью навсегда врезается в память будущего охотника и дает ему пусть слабое, но все-таки реальное представление об опасности.

Поначалу я принимал участие в забавах на равных основаниях, но лишь до игры в «лагерь». Подозреваю, что здесь постарался Маленький Медведь, бывший по всеобщему признанию детей их боевым вождем, поскольку пускал свои стрелы точнее всех прочих и пугал легковерных малышей своей ужасной военной раскраской, а также грубо обтесанной дубинкой. Тот, кто лучше всех дерется, и становится у индейцев их боевым вождем. Но лишь на время войны. В мирное время у племени был другой лидер. Так, в бой шайенов водил Бугор, а всеми прочими делами заправлял Старая Шкура. Оба вождя прекрасно ладили между собой, если, конечно, в их отношения не вмешивалось виски.

Но вернемся к Маленькому Медведю. Он был на год старше меня, высок, силен и честолюбив. О нашей с ним драке могу сказать лишь одно: он без труда прибил бы меня, как комара, если бы имел хоть малейшее представление о боксе. Но я не ответствен за его невежество. Я никогда не был велик ростом, зато всегда отличался сообразительностью и ловкостью.

В свои первые дни в лагере краснокожих я во многом зависел от остальных мальчишек, от того, что они могли мне дать: лук, стрелы, палку, на которой скакали верхом, как на лошади… Но едва дело дошло до «войны», даже Маленький Конь бросил меня на произвол судьбы, и я вынужден был оставаться с девчонками и малышами, игравшими в «лагере» роль детей. Волей-неволей мне приходилось делать часть женской работы, ставя и сворачивая игрушечные типи, за что друзья-насмешники и прозвали меня… впрочем, это не так уж важно.

Еще одним взрослым испытанием был так называемый «Солнечный танец». Ребята втыкали себе в тело шипы, привязывали к ним тонкие веревки из полосок кожи, а к их концам — черепа диких собак или койотов и в таком виде разгуливали по прерии. В порыве отчаяния я чуть было не решился попробовать это на своей шкуре, но даже в том нежном возрасте уже догадывался, что белый лучше краснокожего варвара. Почему, спросите вы? Да потому, что он пользуется своими мозгами. Индейцы еще несколько веков назад узнали, что разные тяжелые предметы можно передвигать, подкладывая под них круглые бревна, но за все проведенное среди них время я так и не увидел ни одного подобного приспособления, не говоря уже о колесе. Можно объяснять это их неистребимым невежеством или упрямством, но все гораздо проще: варвары есть варвары.

Однажды, спрятавшись за одним из игрушечных типи, я все-таки попробовал воткнуть в себя шип, но едва его острый конец коснулся кожи, просто позеленел от боли. До сих пор не могу понять, чего ради причинять самому себе вред…

Короче говоря, мое воображение заработало, и я раздобыл настоящую стрелу с железным наконечником. Распилив ее пополам зазубренным камнем, я с помощью подобия жевательной резинки, сваренного из молочая Бизоньей Лежкой, наклонно прикрепил ее оперенный конец к животу, а другой, с наконечником, сунул себе в зад и зажал. Со стороны это выглядело так, будто меня пронзили насквозь под углом в сорок пять градусов. Когда все было готово, я с искаженным лицом, прижатой к «ране» рукой (так я мог поддерживать в нужном положении оперенный конец) и сведенными в коленях ногами появился из-за палаток.

Расчет оказался точным. Первыми меня увидели девчонки, и их нижние челюсти с хлюпающим звуком отвисли. Тут меня заметили и мальчишки, утыканные своими жалкими маленькими шипами с привязанными к ним дурацкими черепами койотов. Один из них в досаде даже выдернул колючку из своей спины и отбросил ее в сторону. По бронзовой коже заструился тоненький ручеек крови. Маленький Конь принялся исполнять вокруг меня танец смерти, громко и заунывно рассказывая всем окружающим, каким верным другом он мне был. Маленький Медведь, бедняга, просто повернулся и пошел прочь, а черепа, подскакивая на камнях, потянулись за ним, пока один из них не зацепился за чахлый кустик.

Отныне во мне увидели равного и принимали во все игры, а вскоре Красный Загар смастерил мне небольшой, но самый настоящий лук. Красный Загар был сыном Старой Шкуры от одной из его ранних, ныне покойных, жен. В племени я оказался на положении сироты, живущего в типи вождя, что обязывало всю семью последнего относиться ко мне как к кровной родне. Справедливости ради следует добавить, что практически в каждом типи был «подкидыш» вроде меня. Но, конечно, не белый. Женщинам вменялось в обязанность кормить меня и одевать, а мужчинам — следить, чтобы из меня вырос настоящий мужчина. Ни разу цвет кожи не был поставлен мне в вину. О Керолайн мне не напоминали, хотя бы из-за того, что для Старой Шкуры было мучительно стыдно вспоминать, как он выкурил трубку с тем, кто при ближайшем рассмотрении оказался женщиной. В старое доброе время шайены-мужчины не могли курить, когда в палатке была женщина, и привязывали входной полог, не давая им войти.

И еще одна причина помогла мне так легко и быстро стать своим в индейском племени. Никто из краснокожих даже вспоминать не хотел об инциденте с караваном. Как нам уже известно, мой брат Билл так и не сообщил в Форте-Ларами о происшедшей кровавой стычке. Солдаты не пришли, и шайенам нечего было волноваться по этому «поводу. Их беспокоило совсем другое, то, что, перепившись, они едва не перебили друг друга. Для шайена нет худшего преступления, чем убить другого шайена. И пьянство никого не извиняло. Такое убийство не прощалось. Виновный никогда больше не мог выкурить трубку, никто не смел прикасаться к посуде, из которой он ел; как правило, его вообще изгоняли из племени.

Вам может показаться, что я кое в чем приврал. Но сначала дослушайте, а потом уж судите. Так вот, когда я описывал пьяную бойню в караване, вы наверняка решили, что кто-то из индейцев действительно погиб. По-моему, я рассказал, хотя, может, и забыл, о том, как Большая Кость так треснул по затылку Седую Голову, что у того брызнули мозги. И представьте себе мое изумление, когда в первое же утро, встреченное мною в лагере шайенов, я увидел Седую Голову живым и здоровым, разве что еще более уродливым, чем раньше. Я чуть шею себе не свернул, пытаясь разглядеть на его затылке страшную рану. Но там не оказалось даже запекшейся крови!

Теперь вы, надеюсь, поймете, почему никому из детей и в голову не пришло, что я их разыграл со своей торчащей из задницы стрелой. Индеец всегда охотнее поверит в чудо, чем в то, что его, попросту говоря, надули.

 

Глава 4. ОХОТА НА АНТИЛОП

Быть мальчиком среди шайенов оказалось не так уж плохо. Меня никогда ни за что не пороли, а только говорили: «Люди так не поступают». Как-то один мой знакомый по имени Койот громко рассмеялся, раскуривая трубку своего отца. Причина столь неуместного веселья была крайне проста: ему на живот села муха и быстро поползла вперед, щекотно перебирая лапками. Но приличия оказались нарушены, причем довольно грубо. Что бы вы сказали, например, если бы ваш белый сын громко пукнул в церкви? Так вот это примерно то же самое. Отец провинившегося отобрал у него трубку и сказал:

— Из-за твоей несдержанности мне весь день придется не курить, чтобы не вызвать недовольства теней предков. Ты — человек и принадлежишь к племени людей, а ведешь себя, как какой-нибудь пауни.

После этих слов Койот ушел в прерию и слонялся там всю ночь, скрывая свой позор.

Если ты шайен, то просто обязан делать все правильно. Младенец не смел заплакать просто потому, что ему больно или обидно: его голос мог выдать все племя врагу. Матери развешивали импровизированные люльки на кустах в некотором отдалении от лагеря, и их отпрыски могли тренировать свои легкие сколько угодно, однако рано или поздно понимали, что, пока они кричат, к ним никто не подойдет, и затихали. Девочек учили не хихикать по каждому поводу. Я сам видел, как Мелькающая Тень строил своих дочерей перед палаткой и рассказывал им смешные истории, да так забавно, что можно было лопнуть от хохота. Маленькие индианки прекрасно знали, чего от них ждут, однако, не в силах сдержаться, сначала смеялись, затем фыркали, потом просто улыбались, но под конец достигали такого совершенства, что могли выслушать любую байку с абсолютно каменными физиономиями. Нет, про себя они могли веселиться сколько душе угодно, вот только показывать это запрещалось.

Другим наукам детей не учили, и никакой школы не было и в помине. И в самом деле, им же никогда не приходилось читать или писать на своем языке! Если кого интересовала история племени, он просто подходил к какому-нибудь старику и спрашивал. Цифры ограничивались пальцами, а когда надо было, к примеру, передать число выслеженных вражеских воинов, говорили примерно так: «У Быстрого Ручья я видел ютов. Их столько, сколько стрел выпустил Широкий Пояс прошлым летом в призрак антилопы». Эта история всем была прекрасно известна, и каждый шайен мог довольно точно оценить силы неприятеля.

Шайены верили, что их животные тоже шайены. «Скажи своему коню, — не раз слышал я от Красного Загара, — что все племя говорит о его храбрости. Поведай ему истории о самых отважных конях и их подвигах, чтобы он брал с них пример. Расскажи ему все о себе. У мужчины не должно быть секретов от своего коня. Мужчина может скрывать что-то от брата, друга или жены, но он и его конь обязаны знать друг о друге все, ведь если они погибнут вместе, им скакать по Воздушной Дороге между небом и землей».

Но вся беда в том, что, разговаривая с этим тупым животным, я чувствовал себя последним идиотом. Горе белого человека в том, что он слишком много думает. Для индейца же творить всякие несуразности только нормально. Вы жестоко разочаруетесь в индейце, если он не станет говорить со своей лошадью. Но для белого, даже в десятилетнем возрасте, это уже перебор.

Вы, надеюсь, понимаете, что я просто не в состоянии воссоздать в своем рассказе каждый день своей жизни среди краснокожих? Вот и отлично. Скажу честно, мне потребовалось несколько месяцев, чтобы научиться ездить верхом, и примерно столько же, чтобы безупречно управляться с луком и стрелами. Но сейчас мне хотелось бы вернуться к тому самому первому утру и разбудить Старую Шкуру, о котором мы, похоже, уже позабыли.

Так вот, он проснулся и тут же развил бурную деятельность. Той ночью ему приснилась антилопа, что предвещало охоту и требовало особого ритуала.

Вечером вождь поднялся вверх по течению ручья ярдов на триста и там поставил маленький типи, напоминавший наши игрушечные, но достаточно вместительный, чтобы находиться в нем в сидячем положении. С закатом Старая Шкура забрался внутрь и просидел там до рассвета, общаясь с богами и творя заклинания.

Пока он был этим занят, любой шайен мог подойти к типи и, громко вскрикнув, ударить по нему палкой, что символизировало облаву на антилоп, или же бросить на колдовское убежище вождя клочок антилопьей шкуры, желая хорошей и обильной охоты.

Все племя было при деле, чем немедленно воспользовались юты: промчавшись через лагерь на всем скаку, они не смогли увести лишь тех лошадей, что были привязаны хозяевами непосредственно у своих палаток.

На следующее утро Старая Шкура покинул свое таинственное убежище. Он казался рассеянным, взгляд его блуждал по прерии далеко за пределами лагеря. В руках вождь держал два коротких черных шеста с обручами на концах и украшениями из перьев ворона. Он пошел вперед, и все мужчины, женщины, дети и собаки, вытянувшись в линию, двинулись за ним.

Я уже рассказывал вам об антилопах. Могу лишь повторить, что они могут бегать со скоростью мили в минуту, словно их приносит и уносит ветер.

Лишь одно мешает этому быстрому зверьку дожить до преклонного возраста: он любопытен. Покажите антилопе что-нибудь шевелящееся, и она не сможет устоять. Таково и было назначение странных шестов с обручами, прозванных шайенами «антилопьи стрелы». Но качающиеся приманки действовали гораздо надежнее стрел, поскольку промаха не давали: животные подходили к ним на самоубийственно близкое расстояние. Естественно, краснокожие объясняли это магией своего вождя.

Все мы, кроме полуслепой старухи и одного невесть на что рассердившегося воина, прошли за Старой Шкурой около трех миль. Наконец вождь остановился и сел на землю. Свой цилиндр он оставил в лагере, и теперь на его голове красовались два орлиных пера. Перед ним выстроились незамужние женщины, он выбрал двух самых крепких и передал им черные шесты. Одна из девушек была невообразимо толста, а другая, просто пухленькая, имела странное круглое лицо с совершенно смазанными чертами.

Идея заключалась в том, что толстуха должна приманить самых жирных антилоп.

Мужчины вскочили на немногих оставшихся лошадей, а мы встали полукругом за спинами вождя и его охотниц. Вскоре в четверти мили от нас мелькнул рогатый силуэт, и всадники, разделившись на две группы, поскакали вперед.

Только тут я заметил, что охотницы держат шесты буквой «V», и каждая группа поспешила в направлении, указываемом ее сторонами, обходя антилоп с флангов.

Как вы полагаете, что сделали вилорогие зверюшки, когда на их мирно резвящееся стадо с двух сторон налетело по десятку истошно вопящих шайенов? Сначала они повертели головами, потом застыли, как изваяния, словно смертельно оскорбленные подобной наглостью, а затем вожак стада коротко дернул белым коротким хвостиком и, постепенно ускоряя бег, двинулся вперед, туда, где восседал на своем красном одеяле Старая Шкура.

Ветер трепал перья на концах черных шестов и в волосах вождя. Шайены как каменные стояли довольно далеко друг от друга, но бедным животным и в голову не пришло прошмыгнуть между ними, качающиеся приманки очаровали их и лишили всяческой осторожности.

Весь горизонт затянуло пылью, стук копыт приближающегося стада нарастал. Три сотни ярдов были покрыты антилопами, скакавшими плотной массой, голова к голове. Не прошло и минуты, как они оказались в живом загоне, стенами которого были мужчины, женщины, дети и собаки, ставшие вдруг удивительно разумными и послушными: они тоже пришли за мясом, они тоже были шайенами.

Бойня началась как-то внезапно. Индейцы словно очнулись от оцепенения, выхватили как по команде короткие тяжелые дубинки и принялись крушить налево и направо рогатые головы. Я диву давался, до чего спокойно и даже обыденно действовали краснокожие. Не прошло и часа, как последняя антилопа рухнула с пробитым черепом.

Все это время Старая Шкура преспокойно сидел прямо под копытами беснующегося стада и не получил ни царапины. Невредимыми остались и толстухи, которые только сейчас опустили свои черные шесты.

Я был еще слишком мал и слаб, чтобы участвовать в охоте наравне со взрослыми. Мальчики постарше, вроде Маленького Медведя, бродили среди туш, отыскивая оглушенных животных и добивая их томагавками. Одно из них оказалось совсем рядом со мной, и мне долго еще снились залитые кровью молящие глаза, свисающий язык и дергающиеся в предсмертной конвульсии тонкие грациозные копытца.

 

Глава 5. ИЗ МЕНЯ ДЕЛАЮТ ЧЕЛОВЕКА

Вы наверняка заметили, просто не могли не заметить, что в начале моего повествования Старая Шкура выглядел полным ослом. Сразу хочу оговориться: это справедливо лишь тогда, когда он среди белых. У шайенов вождь был почти что гением. Именно он научил меня всему тому, что я знаю и умею, причем не только ездить верхом и стрелять. Делал он это посредством историй. Как сейчас помню, мне и другим детям он рассказывал сотни всяких случаев, а иногда и взрослые приходили послушать его, поскольку он слыл в племени старым и мудрым индейцем, и это действительно было так, ведь в противном случае ему ни за что не удалось бы дожить до своих преклонных лет.

Я перескажу вам две его истории. Одна из них спасла мне жизнь, когда я впервые отправился воровать лошадей. Другая, рассказанная во время Большого Совета с вождями племени сиу, лучше, чем что бы то ни было, раскроет вам глаза на разницу между краснокожими и бледнолицыми. Уж я-то, живший жизнью и тех и других, могу это засвидетельствовать.

С тех пор как я попал в племя шайенов, минуло несколько зим. Мне стукнуло тринадцать. Однажды, когда мы с мальчишками в очередной раз играли в войну, Маленький Медведь, становившийся с каждым месяцем все выше и наглее, схватил свой лук и послал тупую стрелу с такой силой, что она, попав прямо в лоб парня по имени Красная Собака, едва не отправила его в Страну Теней. Уверен, стрела предназначалась мне, но я никогда не любил быть мишенью. Случилось так, что в этот момент мимо проходил Старая Шкура в компании индейца со странным именем Два Младенца, который, раскрасив себя с головы до ног в черный цвет, собирался, согласно данному им обету, отправиться за скальпами врагов.

Два Младенца шествовал в каком-то трансе, готовясь к грядущему подвигу, и не видя ничего вокруг себя, а Старая Шкура, заметив лежащего без сознания Красную Собаку, склонился над ним и сказал: «Вставай, я тебя накормлю!» Парень тут же пришел в себя, и вождь послал его к Бизоньей Лежке, которая и угостила его обедом. А это, скажу я вам, способно излечить индейца практически от любой напасти.

Между тем Старая Шкура подошел к Маленькому Медведю и торжественно произнес:

— Ты храбрый воин. Ты чуть не убил друга.

И Медведь не знал, куда деваться со стыда.

Затем вождь расстелил на земле свое красное одеяло, и все мы расселись вокруг него. Нехитрую одежду Старой Шкуры украшал древний орнамент, восходивший к временам, когда на континенте не было еще ни одного белого, а в руках он держал подобие четок из морских ракушек. Шайены всегда жили в глубине материка, и прошло, должно быть, не меньше столетия, прежде чем эти ракушки, добытые прибрежными племенами из Орегона или Массачусетса, пройдя долгий и извилистый путь обмена, не оказались наконец в собственности старого вождя.

Старая Шкура начал так:

— Я расскажу вам о воине, любившем своих друзей. Это случилось много снегов назад, когда я был еще молодым. В те дни редко кому из нас удавалось добыть ружье, ведь торговля с бледнолицыми тогда только начиналась, а прочие племена ни за что не хотели делиться с нами оружием, изрыгающим пламя, поскольку сами нуждались в нем. Нам не хватало даже железных наконечников для стрел, и в сражениях мы старались подъехать поближе к врагам, чтобы они наверняка в нас попали… Так мы и получали их стрелы.

Он хрипло рассмеялся, приподнял край засаленной кожаной рубахи, показывая многочисленные шрамы, и продолжал:

— Тогда это был единственный способ. За конями же мы обычно ходили на юг, в земли племени снейк, великих наездников. Говорят, что их лошади так хороши, потому что они живут с ними, как с женщинами. Не знаю, сам не видел.

Вождь говорил о команчах. Действительно, лучших наездников свет не видывал, а что до их полового пристрастия к кобылам, не берусь судить. Знаю только, что к своим женщинам они пристраиваются всегда сзади.

— Иногда мы ходили к ним не за лошадями, а сражаться, — продолжал вождь, — потому что снейки храбры, и сердце просто прыгало от радости при виде их воинов в боевой раскраске, особенно когда солнце только рождалось на утреннем небе. Когда же оно приближалось к зрелости в своей ежедневной жизни, в тех землях становилось невыносимо жарко, и каждый понимал, почему Люди давным-давно покинули их и переселились туда, где живут и поныне…

Рассказы о войнах и сражениях всегда будоражили Старую Шкуру. Он молодел буквально на глазах, его плечи расправлялись, лицо разглаживалось, а щеки покрывал румянец.

— Однажды отряд из шестерых Людей отправился к Змеям за лошадьми. Там были Ястребиный Клюв, Короткая Накидка, Большой Конь, Железная Рубаха, Бешеный Осел и Маленький Человек. Поехал с ними и Волосатый из племени арапахо. Арапахо издавна друзья Людей, и мы часто даже стояли одним лагерем. И вот все они тронулись в путь, с тем чтобы украсть лошадей у Змей. Волосатый не мог поехать один, потому что его племя не воевало в тот год со Змеями.

Недалеко от водопада Вашита наши воины обнаружили большую деревню Змей и решили напасть с наступлением темноты. У них было всего несколько стрел. Им было нечем сражаться и нечем защищаться.

До ночи они спрятались. А затем прокрались в лагерь Змей и увели целый табун отборных лошадей. Волосатый в этом не участвовал, верный договору своего народа со Змеями. Он ждал в укрытии и держал лошадей, на которых приехал вместе с Людьми. Когда Люди вернулись из набега, Волосатый отправился с ними в обратный путь. Они скакали всю ночь и половину следующего дня, до тех пор, пока солнце не встало на небе так, что могло заглядывать в дымовые клапаны палаток. К тому времени они добрались до Вонючего Ручья, из которого могла напиться лошадь, но не человек, так как вода в нем пахла тухлятиной.

Но им приходилось гнать перед собой украденных лошадей, и они не могли ехать быстро. Там, у Вонючего Ручья их и настигли снейки. И было их по десять на каждого, включая Волосатого. Наши воины вскочили на своих лошадей, убили похищенных и сделали из их трупов преграду, а затем сорвали с себя одежду и запели песню смерти.

Но, прежде чем снейки напали, их вождь по имени Луна выехал вперед и сказал на языке знаков: «Ты, Чье Тело Сплошь Покрыто Татуировками, ответь мне!» Так снейки называли наших друзей арапахо. «Почему ты крал наших лошадей вместе с Людьми Полосатой Стрелы? Наши племена живут в мире. Ты предал своих?»

Волосатый ответил ему так: «Я не был в твоей деревне и не крал твоих лошадей. Но это мои друзья. Вместе с ними я жил, ел и сражался. И умру вместе с ними. Сегодня хороший день для смерти».

«Я слышу тебя», — показал Луна и вернулся к своим воинам. Снейки напали и убили Железную Рубаху, Ястребиного Клюва и Короткую Накидку, но четверо оставшихся дрались так ожесточенно, что снейки отступили, унося своих мертвых и раненых. Затем они снова атаковали, но на этот раз против Людей выехало всего десять Змей. Копье пробило грудь Волосатого, и он упал, но его последняя стрела застряла в шее убийцы. Тот свалился с лошади, и испуганное животное шарахнулось в сторону, лягнув в живот Бешеного Осла. Подоспевший враг раскроил ему череп тяжелой дубинкой. Большой Конь тоже получил страшную рану, от которой вскоре и умер.

Теперь в живых остался лишь Маленький Человек, но у него не было больше стрел. Ему оставалось лишь вынимать из своего тела стрелы снейков и посылать их обратно. Таким образом он убил одного врага и ранил другого, но тут снейки изменили тактику и напали на него сбоку.

Впереди скакал могучий воин, вооруженный коротким копьем. Он уже занес руку для броска, когда Маленький Человек схватил одеяло одного из своих павших друзей и с громовым криком «гу, гу, гу!» набросил его на голову лошади. Животное в ужасе встало на дыбы, и копье просвистело мимо. Маленький Человек схватил Змею за пояс, стащил на землю и перерезал ему горло ножом. К сожалению, у него не было времени снять скальп, враги наседали. Он подобрал копье, вскочил в седло и с такой яростью набросился на нападавших, что те, обливаясь кровью, отступили туда, где стоял вождь Луна с остальными.

Маленький Человек вернулся к горе лошадиных трупов и запел песню смерти. Снейки между тем держали совет. Наконец Луна снова выехал вперед и обратился к нему на языке знаков: «Ты храбрый воин. Мы прощаем тебе украденных и убитых лошадей. Мы не хотим больше сражаться. Ты свободен».

Однако Маленький Человек ответил: «Я не слышу тебя». И Луна повернул коня назад, и теперь двадцать лучших Змей снова бросились в атаку, и Маленький Человек убил многих своим копьем, а сам не получил ни царапины. Снейки испугались по-настоящему; им никогда еще не доводилось сталкиваться со столь могучим заклинанием.

Луна опять обратился к герою с речью: «Ты самый отважный воин Людей Полосатой Стрелы. Ты можешь оставить себе копье и взять двух коней. Возвращайся к своему племени. Мы не хотим больше сражаться».

«Нет, благодарю, — ответил Маленький Человек. — Все мои друзья мертвы, погиб и тот, кто до конца остался верен Людям, хотя сам он из племени арапахо. Без них мне остается лишь сидеть и выть весь день напролет. Вам придется убить и меня. Сегодня хороший день для смерти».

Сказав так, Маленький Человек поднял копье над головой и, издав боевой клич, сам бросился на Змей. Луна был храбрым вождем, однако когда он увидел, что Маленький Человек несется прямо на него, коротко вскрикнул и хотел бежать, но его поразило копье. Маленький Человек выхватил нож и врезался в самую гущу Змей, разя их налево и направо. Он летел вперед, как смертоносный ветер, казалось, будто каждый палец его превратился в нож, и снейки выли от страха, а ведь они — отважные воины.

Однако у одного из Змей было ружье. Он выстрелил Маленькому Человеку в спину. Тот упал, и снейки отрезали ему голову. Но едва они сделали это, тело Маленького Человека вдруг встало на ноги и снова бросилось в бой, нанося смертельные раны зажатым в руке ножом. А голова его, которую они приторочили к седлу, открыла рот и издала боевой клич Людей. Для Змей это было уже слишком. Они бросились врассыпную, гоня своих коней подальше от проклятого места, но те, кто оборачивался, долго еще видели безголовое тело, гонящееся за ними по пятам и размахивающее окровавленным ножом. Потом оно остановилось, вернулось назад и упало среди своих мертвых друзей. Что стало с головой, никто не знает, так как, когда она закричала, ее в ужасе отбросили прочь.

Луна оправился от удара копьем, но на всю жизнь остался горбатым, как бизон. Он никогда не чувствовал стыда за свое бегство, ведь Маленький Человек знал могучее заклинание, перед которым не мог устоять никто из племени Змей. Много лет спустя, когда наши племена заключили Великий Мир, Луна сам рассказал мне обо всем. Его люди нашли брата Маленького Человека и с почестями вручили ему коня, обещанного герою. Таким образом, снейки могли опять проезжать через земли, где тот погиб, не боясь, что безголовое тело погонится за ними.

С той ночи, как Керолайн удрала из поселка шайенов, я не видел белых людей. Впрочем, как-то раз, когда племя встало лагерем у Нежданной Реки, охотясь с ребятами на диких кур, я заметил в паре миль от нас какое-то движение и решил было, что это бизоны, но острые индейские глаза Маленького Коня рассмотрели белых людей. У одного из них были желтые волосы, и его лошадь хромала на левую переднюю ногу, а другой носил бороду и восседал на огромном коне со странным седлом. Они явно направлялись к воде, и мы поспешили в другую сторону.

Шайены избегали встреч с бледнолицыми, полагая, что это приносит несчастье. Если помните, в той злосчастной драке у нашего каравана индейцы едва не перебили друг друга. Время от времени у Форта-Ларами, где находилось несколько лагерей индейцев, торговавших с белыми, происходило примерно то же самое. Изрядно подзаправившись виски, молодые воины стреляли в солдат или воровали у них лошадей. А однажды сиу наткнулись на старую больную корову, брошенную очередным караваном переселенцев, и из жалости убили ее. Отряд солдат застал их на месте преступления, вспыхнула стычка, в которой серьезно пострадали обе стороны…

В то время мы стояли милях в семидесяти от Форта-Ларами, но почти сразу же узнали о случившемся. К нам в лагерь прискакала делегация миннеконжу, племени, родственного сиу и лакота, чтобы держать совет со Старой Шкурой, Буфом и старейшинами. На подобный совет мог явиться любой и сказать все, что угодно, кроме заведомой глупости, но обычно беседу вели вожди, так как были самыми мудрыми и опытными.

К счастью, среди миннеконжу оказался индеец, знавший язык шайенов, ведь хотя Люди и сиу на протяжении многих поколений жили как друзья и союзники, они говорили на разных наречиях и часто объяснялись друг с другом на языке знаков, будто были не более близки, чем португальцы и русские. Так вот тот индеец переводил.

Большой Олень, вождь миннеконжу, встал и поведал собравшимся о том, что произошло у Ларами, закончив свою речь следующими словами:

— Я встречал много вашишу (так сиу называют бледнолицых). Я пил их кофе. Я ел их печенье. И это было хорошо.

— Хау, хау, — подхватил весь совет.

— Но я никогда не мог понять, зачем они явились в нашу страну. Сначала это были горстки бездомных бродяг, которым лакоты из жалости давали еду. Потом их стало больше, и они привели с собой уродливых животных, непригодных в пищу из-за своей крайней худобы и жесткости мяса. Они могли лишь тащить вперед повозки вашишу, набитые всякой бесполезной дребеденью, за исключением кофе, сахара и железных обручей для бочек, из которых получаются отличные наконечники для стрел. Женщины вашишу бледны, худы, и я от них все время чихаю. А затем к нам пришли солдаты на больших слабых лошадях. Они не могут даже обзавестись женами, и делят одних и тех же женщин, каждый раз делая им подарок, прежде чем лечь в постель.

Когда один вашишу делает что-то не устраивающее остальных, они набрасывают ему на шею петлю и сталкивают вниз с какой-нибудь возвышенности, так что веревка выдавливает из него душу. Они говорят об огромных деревнях, стоящих там, где восходит солнце, но если это правда, зачем вашишу пришли к нам и распугали всех бизонов?

Я скажу вам зачем: вашишу больны, и если у них действительно были огромные деревни, которыми они похваляются, то там все умирали от того, что спали с одними и теми же бледными женщинами и ели вонючий жесткий бекон. Те, кто пока еще жив, пришли сюда, и мы должны их убить, иначе они заразят всех сиу и наших друзей шайела…

Последнее слово на языке сиу означало «шайен». Большой Олень сел и сложил руки на груди. Следом за ним выступил еще один сиу, говоривший примерно то же самое. А потом слово взял наш Бугор, который никогда не блистал ораторским искусством, но зато отличался чисто практическим подходом к решению всех проблем:

— Если мы хотим воевать с бледнолицыми, то должны достать ружья и порох. Ружья и порох против бледнолицых мы можем взять только у бледнолицых. Не думаю, чтобы они дали нам их для этого. Но даже если бы они продали нам их для этого, то мы бы не смогли их купить. А отобрать их силой мы тоже не можем, так как для этого нам нужны ружья и порох.

С минуту Бугор открывал и закрывал рот, чтобы отдышаться после непривычно длинной речи, так как нос его после драки у каравана работал плохо.

— Я тоже не знаю, — наконец продолжил он, — что здесь делают бледнолицые. Наверное, духи отняли у них разум. Я считаю, от них стоит держаться подальше, пока мы не получим ружья, порох и… и пули. Я сказал.

Тут снова заговорил Большой Олень:

— В форте был молодой вождь, который говорил, будто с десятью своими солдатами он уничтожит всех шайела, а с тридцатью — очистит всю великую прерию от наших народов. Но мы, миннеконжу, с помощью нескольких оглала расправились с ним. У меня на шее висит его кольцо. Я его отрезал вместе с пальцем, но палец, к сожалению, куда-то делся. Наверное, высох и упал.

Но вот черед дошел до Старой Шкуры, и он возвысил свой фальцет, как и подобает подлинному оратору. Слова рождались в глубинах его груди и с визгом вылетали из напряженного горла. Неискушенный слушатель наверняка решил бы, что беднягу душат, но собравшиеся на совет краснокожие так и застыли в полном восхищении от мастерства старого вождя.

Какое-то время он пел дифирамбы миннеконжу и лакота, однако затем все же напомнил им, что когда шайены уже осели на Черных Холмах и владели несметными табунами лошадей, сиу жили в позорной нищете, имея лишь собак в качестве транспортного средства. Потом Люди сжалились над ними и дали им лошадей, что и привело впоследствии к могуществу и процветанию некогда жалкого племени.

— Что же касается бледнолицых, — заметил он примерно через час, — то впервые их увидел дед моего деда. Имя его было Ходящий По Земле. В те дни наш народ жил в земляных домах на берегу Бескрайнего Озера и выращивал кукурузу. Однажды утром, выслеживая с несколькими Людьми медведя, Ходящий По Земле увидел следы неизвестного зверя. Они походили на медвежьи, но были округлыми, гладкими и без отпечатков когтей. Наши воины решили, что это прошло водяное животное, из тех, чьи пальцы на лапах срослись вместе.

Они шли по этому странному следу до тех пор, пока не оказались на лесной поляне, где и увидели шестерых неизвестных зверей. Как выяснилось, медведь гризли, которого они выслеживали, тоже охотился на них. Неведомые звери выглядели очень странно. С одной стороны, они были вроде бы голые, но с другой — на их телах рос мех, причем у каждого свой, а головы их были разной формы. Наши воины подумали даже, что это родственники или даже дети гризли, так как они, подобно этому медведю, могли стоять на задних лапах, используя передние в качестве рук.

Но в этот момент гризли бросился из кустов на странных животных, и они, выхватив торчащие у них между ног длинные пенисы, приложили их к плечу. Раздался страшный грохот, из пенисов вырвался огонь и дым, а медведь упал мертвым.

Наши воины в ужасе бросились через лес к своей деревне и рассказали обо всем остальным. Те пришли в большое волнение и захотели сами посмотреть на диковинку. Все племя спряталось вокруг поляны и принялось наблюдать. Вскоре одно из животных взяло да и сняло с себя шкуру, и челюсти наших людей отвисли в изумлении. Без меха оно выглядело прямо как человек, вот только кожа его была белой, а все лицо поросло волосами. Животное ополоснулось в ручье и снова нацепило на себя свой мех. Тут Люди поняли, что это была его одежда.

Некоторые из них, с волосатыми лицами, были, видимо, самцами, а остальные — самками. Стреляли же они вовсе не из пенисов, а из огнедышащих палок, которые, сидя кружком на поляне, держали меж колен.

Воины отошли поглубже в лес и стали совещаться. Голодный Медведь сказал: «Думаю, что нам не стоит злить этих зверей, они какие-то не такие, и никто не знает, что у них на уме».

Черный Волк, который пришел только сейчас и не видел выстрелов, возразил: «Мы убьем их без труда, однако я не уверен, что это белое мясо можно есть. Зато из белой кожи получатся отличные рубахи».

Но Ходящий По Земле, который был очень мудр, сказал так: «Эти животные не Люди, но они тоже человеческие существа. Все вы знаете древнее пророчество великого Заклинателя о том, что однажды к нам придут новые люди, их кожа будет белой, а помыслы неведомыми. Вы знаете также, что, по его словам, они принесут нам несчастье. Но белокожие уже пришли, и лучше нам самим встретить их, чем ждать, пока они застанут нас врасплох. А сделаем мы вот что: я пойду к ним, а вы станете наблюдать из кустов. Если на меня нападут, половина вас вступит в бой, а остальные вернутся в деревню и спрячут женщин и детей. Если же все будет мирно, спокойно идите назад».

Ходящий По Земле вышел на поляну. Белый, который первым увидел его, стал поднимать огненную палку, но другой, без волос на лице, выступил вперед и протянул руку. Дед моего деда стоял и смотрел ему прямо в глаза, так как люди нашего племени тогда и понятия не имели о рукопожатиях. Затем все белые столпились вокруг него, и воины в кустах стали готовить луки, но вскоре стало ясно, что вождю ничего не грозит: животные улыбались ему и говорили что-то непонятное, но явно дружелюбное. Часть воинов отправилась в деревню.

Гладколицые тоже оказались мужчинами. У одного из них на шее висел золотой крест, а когда он снял шляпу, голова его оказалось совершенно гладкой, за исключением небольшой поросли над ушами. Лысый взял две палки, связал их крестом и воткнул в землю, все остальные упали на колени, а он закрыл глаза, сложил руки и заговорил. Потом белые показывали Людям свои огненные палки, давали им нажимать на курок, но наши воины все же вздрагивали при звуке выстрела.

Те первые белые прожили на поляне одну луну, а затем принялись строить из бревен квадратное жилище. Наши воины каждый день навещали их, и тот, с крестом на шее, делал им подарки, объясняя знаками, что всякий раз, когда он говорит с перекрещенными палками, следует вставать на колени. Палки были его заклинанием и требовали ото всех почитания.

Но однажды ночью, когда половина белых спала, остальные убили их, забрали все вещи, сожгли деревянный дом и УШЛИ к Большой Воде, где сели в лодку и уплыли навсегда…

Старая Шкура помолчал с минуту, а затем продолжил:

— Все это правда, и я передаю вам ее слово в слово. Подобные истории повторялись с тех пор много раз. Всегда, как появлялись бледнолицые. Они не любят друг друга, и рано или поздно один убивает другого, причем не в сражении, как то делают наши воины, желая доказать всем свою отвагу или умереть, а выстрелом в спину, перерезав горло, отравив или напоив виски до смерти.

Но они белые и вообще не такие, как мы. Возможно, у них и есть причины поступать так, а не иначе, но это невозможно понять, если, конечно, сам ты не белый. Когда они нападут на меня, я буду защищаться. Но до той поры предпочитаю держаться от них подальше.

Мы стояли тогда недалеко от Пыльной Реки. Торопиться было некуда, и племя спокойно предавалось охоте. Примерно в дне пути вверх по течению Нежданной Реки мы нашли бизонов. В те времена там еще и не думали строить железную дорогу, а белые охотники не забирались в такую даль. Стада животных свободно бродили по прерии и были так велики, что походили издали на огромные черные озера. Шайены убивали бизонов стрелами и копьями, а потом приходили женщины и занимались разделкой туш. Мясо свозили в лагерь, и, уверяю вас, по сравнению с вареным языком или зажаренным на углях куском бизоньей вырезки привычный бифштекс показался бы вам подметкой. Но все это в прошлом.

Так вот, в районе Пыльной Реки действительно не было белых, зато на каждом шагу попадались другие индейцы, которых шайены называли кроу. Шайены и кроу враждовали испокон веков, но несколько лет назад помирились, когда правительство собрало вождей воюющих друг с другом племен на Лошадином Ручье, к востоку от Ларами, и заставило подписать мирный договор. Для племен, никогда доселе не имевших друг с другом никаких трений, это сработало прекрасно, но принесло мало проку старым врагам. Для шайенов, например, просто нормально воевать с пауни. Тех, кто отказывался сражаться, жестоко презирали и считали бабами.

То же самое можно сказать и о кроу, кстати сказать, больших друзьях белых людей. Они клялись, что в жизни не убивали бледнолицых, и последние не трогали их, позволяя жить на исконной земле и делать все что заблагорассудится. Воюя с шайенами и сиу, кроу являли чудеса отваги, но, когда «подрабатывали» разведчиками в кавалерии США, вели себя как трусливые предатели. Почему? Понятия не имею.

Как бы там ни было, едва мы приблизились к Пыльной Реке, как вернулись наши следопыты с известием, что у Ручья Безумной Вдовы они обнаружили большой лагерь кроу.

— Лагерь… — задумчиво произнес Бугор. — Там, должно быть, много лошадей.

— Там полно лошадей! — возбужденно подхватил Мелькающая Тень, ходивший на разведку. — Это лучшие лошади на свете. Я полдня любовался ими из кустов.

— Я слышу тебя, — ответил Бугор и вздохнул. Они направились советоваться со Старой Шкурой.

— Тебе нужна лошадь? — спросил вождь, выслушав воинов.

Мелькающая Тень с досадой кивнул и ответил:

— Я никогда еще не был так беден.

Остальные ответили примерно так же.

Тогда Старая Шкура приподнял край висящего на плечах одеяла и сказал:

— Я получил эту медаль за то, что поставил крестик на мирном договоре с племенем кроу. На ней — лицо Отца, живущего в главной деревне белых. Я обещал не поднимать руку на кроу до тех пор, пока солнце совершает свой ежедневный переход по небесной прерии. У меня один язык, и он не раздвоен, как у змеи. Я сдержу данное слово. Но никто из вас не ставил крестика на той бумаге, и ни у кого из вас нет такой медали. Отец бледнолицых не знает о вас. Я лично предпочитаю пегих лошадей.

К сумеркам отряд в составе Мелькающей Тени, Бесстрастного Лица, Желтого Орла, Веселого Медведя и Большой Челюсти был готов тронуться в путь. Уже наступила осень, и ночи становились все прохладнее, но лишней одежды брать никто не собирался: работа предстояла тихая, а главное, быстрая. Мы, мальчишки, крутились вокруг них, помирая от зависти и стараясь хоть чем-нибудь помочь: поточить нож, набить колчан стрелами и так далее. Один Маленький Медведь мрачно стоял в стороне, словно обдумывая что-то. Вдруг он подошел к Мелькающей Тени и сказал:

— Я иду с вами.

— Хорошо, — ответил Тень, занимаясь своими мокасинами и даже не взглянув на него.

— Я много тренировался, воруя у женщин мясо, — продолжал Маленький Медведь. Он имел в виду одну из наших игр, бывшей, как и все прочие, подготовкой к более серьезному делу: женщины резали бизонье мясо тонкими ломтями и развешивали его на солнце, а мы пытались подползти поближе на животе и их стянуть. Каждый украденный ломоть приравнивался к лошади. Если скво замечала «лазутчика», то легонько била его по спине палкой. Это означало, что он убит и выбывает из игры. Надо сказать, что здесь Маленький Медведь оказался одним из худших. Его призванием была сила, а не ловкость и хитрость. Но ему было уже почти четырнадцать, самое время становиться мужчиной.

— Два дня назад я убил бизона, — не отставал он. Об этом знал каждый, поскольку после охоты его отец сам не свой от радости носился по лагерю, горланя песню, в которой прославлял храбрость своего сына, а потом закатил пир.

— Я знаю, — терпеливо ответил Тень. — Ты можешь пойти с нами.

— Я самый сильный парень в лагере, — упорствовал Медведь.

— И самый болтливый, — ответил Бесстрастное Лицо, вешая себе на ухо крохотный узелок с заговоренной травой, приносящей удачу. — Мы останемся здесь, а ты ступай, поговори с кроу, они обожают тех, кто так часто открывает рот.

— Ты можешь пойти с нами, — повторил Мелькающая Тень, — если больше не произнесешь ни слова. Мы, Люди, — величайшее племя на лике земли, отважнейшие воины, у нас самые красивые и умелые женщины, и нам принадлежат лучшие земли. Это известно всем, включая наших врагов. Ты — из племени Людей, и это говорит само за себя. Так что можешь помолчать.

Пока он нес эту чушь, кровь вскипела во мне, и я отчаянно захотел пойти с ними. Нет, мне нравились шайены, хотя я и чувствовал себя порой пасынком среди них. Просто подобное высокомерие напомнило мне, что я все-таки белый. Величайшее племя на земле! Черта с два! Где бы они взяли железные ножи, не наткнись случайно Колумб на их берег? А кто, интересно знать, завез к ним лошадей?

Стоя рядом с Маленьким Конем, я шепнул ему на ухо:

— Я тоже пойду с ними.

— А я — нет, — ответил он и отошел в сторону.

Сейчас мне кажется, что именно тогда начал формироваться его характер.

Я шагнул вперед и громко спросил:

— Можно мне с вами?

Я не очень ясно понимал всю опасность предприятия, в котором требовалась полная взаимовыручка и умение понимать друг друга с полужеста, полунамека. Шайены посмотрели на меня и молча переглянулись. Несмотря на солидный возраст (тринадцать лет!), я был худ и мал ростом; голову мою венчала копна огненно-рыжих волос, а кожа из-под грязи и загара сверкала предательской белизной, как рыбье брюхо в толще воды.

Уверен, они боялись моего предательства. Действительно, кроу дружны с американцами, и опасно брать с собой бледнолицего мальчишку, не связанного с племенем узами крови да к тому же еще и слабого на вид.

Ответ Мелькающей Тени поразил меня в самое сердце.

— Можно, — сказал он.

Когда перед индейцем встает трудная задача, он делает свой выбор, махнув рукой на всю опасность перспективы: пусть каждый делает то, что хочет. Особенно это касается шайенов, у которых нет особой церемонии посвящения мальчика в мужчины. Хочешь быть мужчиной — делай мужскую работу, и ничто не может остановить тебя. Кроме врага.

 

Глава 6. НОВОЕ ИМЯ

Я скинул одежду и весь намазался черной краской, чтобы моя бледная кожа не выдала меня в лунном свете. Затем Маленький Конь притащил шкуру черного волка, которая оказалась настолько огромной, что я помещался в ней целиком, а волчья голова накрывала мою собственную, и я мог свободно обозревать окрестности сквозь глазницы.

Как только окончательно стемнело, маленький отряд из семи человек тронулся в путь. Миль двадцать мы проехали верхом, а затем спешились и повели лошадей в поводу. Последние три мили пришлось идти по небольшому неровному плато, то тут, то там перерезанному оврагами и поросшему цепким сухим кустарником, а дорогу нам освещал лишь призрачный свет неполной луны, на которую все время набегали невесть откуда взявшиеся облачка. Даже если бы я и не был сейчас заправским негром, то и тогда вряд ли бы разглядел пальцы вытянутой руки. Но Мелькающая Тень продвигался вперед спокойно и уверенно, словно стоял ясный полдень.

Мы остановились в густых зарослях на берегу ручья Безумной Вдовы. На той стороне отчетливо виднелись палатки лагеря кроу, похожие на треугольные светильники из-за разведенного внутри огня: чем старее покрывающая палатку кожа, тем больше она напоминает промасленную бумагу; стоя ночью неподалеку, можно даже узнавать силуэты тех, кто движется внутри. Но для этого мы находились еще слишком далеко, палатки напоминали светящиеся новогодние игрушки, и ветер доносил до нас аромат жарящегося мяса. Мы же весь день так и не притронулись к еде, ведь на сытое брюхо воровать лошадей не ходят. Желтый Орел еле слышно фыркнул и сказал:

— Может, сперва зайдем просто в гости?

Мы могли бы открыто войти в лагерь кроу, и им пришлось бы нас накормить. Таков обычай.

— Лошадей оставим здесь, — шепнул Мелькающая Тень. — Ты и ты останетесь с ними, — с этими словами он коснулся моего плеча и руки стоящего рядом Маленького Медведя. Я и не думал возражать. Однако Маленький Медведь чуть не захлебнулся от возмущения.

Это привело Желтого Орла в страшное негодование. Я еще плохо его знал, поскольку он появился в нашем лагере всего несколько месяцев назад, но у него была целая коллекция скальпов, а на плече висел пистонный карабин — большая по тем временам диковинка среди индейцев. Долгое время он так и оставался единственным огнестрельным оружием в племени, хотя проку от него было мало: запас пистонов быстро иссяк, а торговцев, да и вообще белых, мы избегали. Надо, однако, заметить, что сиу и прочая родня шайенов устраивали иногда набеги на бледнолицых в районе Орегонского тракта и отбирали у переселенцев среди прочего кофе, не дожидаясь, пока последние любезно предложат его отведать. Среди скальпов Желтого Орла я заметил несколько светловолосых, которые никак не могли принадлежать когда-то пауни или Змеям, даже если предположить, что со временем они меняют цвет. Оттуда же, скорее всего, взялся и карабин.

Недостойное поведение Маленького Медведя возмутило Желтого Орла до глубины души.

— Ты прожил уже достаточно зим, — прошипел он ему, — чтобы уразуметь, что у Людей опытный воин знает лучше, как воровать лошадей. Храбрость здесь совершенно ни при чем: никто из Людей просто не может быть трусом. Тебе велели остаться здесь лишь потому, что кто-то должен присматривать за нашими лошадями, и сейчас это столь же важно, как пробраться в лагерь кроу. Ты ведь знаешь: добыча делится поровну между всеми нами. Я что-то не слышал жалоб от Маленькой Антилопы. Он стал лучшим Человеком, чем ты, а ведь он — белый.

Повисла гробовая тишина. Маленький Медведь был не прав, но Желтый Орел допустил грубейшую ошибку. Никто с самого моего появления среди шайенов ни словом не обмолвился о цвете моей кожи, даже сам Маленький Медведь, который меня ненавидел. Но сказанного не воротишь, а, как говорят индейцы, дурное слово приносит беду. Желтый Орел знал это.

— Мой язык — язык шакала, — шепнул он мне с искренним раскаянием. — Им овладели злые духи.

— Я не думаю плохо о тебе, — ответил я. — Ты слишком недавно в нашем лагере.

Затем я бесшумно снял с седла свернутую волчью шкуру и залез в нее. Свет луны еле пробивался сквозь тучи, и все вокруг казалось мне волосатым.

— Сегодня плохая ночь для воровства, — мрачно констатировал Мелькающая Тень и направился к своей лошади. Остальные, бормоча что-то одобрительное, последовали за ним.

— Нет! — сказал Желтый Орел. — Я принес неудачу, я же и унесу ее.

Он вскочил в седло и исчез в ночи.

— Я останусь с лошадьми, — пробормотал Маленький Медведь. — Вместе с ним, — и он кивнул в мою сторону.

Маленький Медведь взял поводья трех лошадей, мне досталось столько же. Мы отошли немного назад, и теперь никто не мог увидеть нас в черных густых зарослях, тем более против лунного света. Четверо взрослых шайенов отправились в лагерь кроу, светившийся на том берегу. Они тут же бесшумно растворились в темноте: ни треска ветки, ни плеска воды…

Луна вышла из-за облаков и залила все вокруг ровным желтым светом.

Закутавшись в свою волчью мантию, я сел на землю и приготовился ждать. Несмотря на ночную прохладу, мне было тепло и уютно. Я вовсе не сожалел о том, что меня не взяли с собой. С другой стороны, если бы мне пришлось идти, то лучших товарищей, чем та четверка храбрецов, я бы себе не пожелал. В моей памяти стали всплывать напыщенные фразы о верности племени, о дружбе, жертвенности и взаимовыручке, и я вдруг понял, что это не пустые слова… для индейцев. В чем я совершенно не был уверен, так это в том, что ко мне они имеют хоть какое-то отношение.

Минуты две спустя Маленький Медведь снова принялся ворчать.

— Им не стоило так поступать со мной, — брюзжал он. — Мне надо было идти с ними. Ты бы и один присмотрел за лошадьми.

— В таком случае, — ответил я, — ты тоже мог бы справиться здесь один, а мне бы стоило пойти с ними.

— Ты бы испугался, — огрызнулся он. — Твое колдовство годится лишь для игр, и оно не одурачит кроу. Пора и тебе становиться мужчиной.

Он выпрямился во весь рост, и лунный свет упад на гордо выпяченную грудь. Что ж, если бы не некоторая угловатость и пустая башка, его можно было бы принять за мужчину. По крайней мере, в темноте.

Не знаю уж, на что он меня провоцировал, но, чтобы «не потерять лицо», мне оставалось лишь бросить ему поводья трех своих лошадей и отправиться прямехонько во вражеский лагерь, пасть там смертью храбрых и поставить под удар жизни всех остальных. Просто дать Маленькому Медведю в ухо выходом не представлялось, поскольку, во-первых, неминуемо поднимется шум, а, во-вторых, исход драки был для меня весьма и весьма проблематичен.

Спасение пришло самым неожиданным образом в лице огромного кроу, свалившегося на нас, казалось, прямо с неба и треснувшего Маленького Медведя по голове боевой дубинкой. Все произошло внезапно и бесшумно, если не считать скрипа мокасин по песку и звука «бам-м-м!», с которым дубинка встретилась с башкой моего обидчика. Вам доводилось когда-нибудь бросаться камнями в пустую бочку? Нет? Жаль, значит, этот звук вам ничего не говорит…

На чем бишь я остановился? Ах да, кроу… Маленький Медведь рухнул, как срезанный стебель маиса, и над его головой сверкнуло лезвие ножа. Поверженного врага не скальпировать просто неприлично, это все равно что уйти не попрощавшись.

Отбросив гаденькую мысль, что Маленький Медведь честно заработал столь геройский конец, я прыгнул на кроу.

Он, надо сказать, до этого меня просто не замечал, наверное думал, что шайен беседует с настоящим волком. И нечего улыбаться, краснокожие очень серьезно относятся к подобным вещам.

И что на меня тогда нашло? До сих пор не знаю. Индеец оказался настоящим гигантом, и я лез по нему, как по дереву, а когда оказался наверху, подумал о том, о чем стоило бы подумать чуть раньше: а дальше что? Застрелить этого сукина сына из лука? С такого расстояния — бред чистой воды, к тому же лук я где-то обронил. Ударить ножом? Но он там, под складками волчьей шкуры, да и руки заняты…

Кроу между тем отнюдь не сидел и не ждал, пока я что-нибудь придумаю. Гигант просто встал и тряхнул плечами, а я как куль с мукой грохнулся вниз, ударился при падении подбородком о собственное правое колено и отключился.

Через мгновение я пришел в себя, но острый кончик его ножа уже надрезал мне кожу над правым ухом и медленно продвигался к затылку. Я дернулся от боли, и нож царапнул по кости. Ну и отвратительный же это был скрежет, доложу я вам, от него у меня по всему телу пробежала дрожь и замерла где-то в районе промежности.

Теперь пару слов о моих волосах. Они, конечно же, отросли с тех пор, как я попал к шайенам, но все равно были много короче тех, что носят индейские мальчишки. Мои к тому же чем-то напоминали колючую проволоку: еще месяц, и я бы выглядел не как белый и не как индеец, не как парень и не как девчонка, а как брюхо козла, которого протащили этим самым брюхом по свежему навозу, причем с сохранением запаха и цвета. Кстати о цвете, чем дольше волосы не моешь, тем темнее они становятся, а жир разных съеденных мною животных придал им еще и легкий зеленоватый оттенок. Это оттого, что я расчесывал их пятерней, отбрасывая назад всякий раз, как они лезли мне в глаза.

Так вот, тот кроу, удивленный, видимо, непривычной для урожденного шайена длиной волос, на секунду замешкался.

Эта пауза в скальпировании отвлекла меня от слепящей боли. Голова гудела так, словно с нее снимали не кожу, а спиливали всю макушку, в ухо натекла горячая кровь… Я не мог скинуть с себя врага, никакого оружия у меня не было… Маленький Медведь, как я успел заметить, валялся бездыханным на песке, остальные шайены сейчас в засаде и помочь не смогут, а если я подниму шум, это насторожит весь вражеский лагерь и приведет лишь к смерти моих друзей. И тут я с потрясающей ясностью, какая бывает разве что перед смертью, осознал, зачем Старая Шкура рассказывал нам, мальчишкам, о том, как Маленький Человек в одиночку воевал со снейками. Он знал, что рано или поздно это пригодится каждому из нас. И теперь я просто не мог позволить какому-то там кроу так обращаться с Человеком!

Я весь напрягся и стиснул зубы.

— Назестаэ! — прошипел я, что означало: «Я — шайен!»

Уверяю вас, это произвело ничуть не меньше впечатления, чем если бы я издал громогласный боевой клич, чего, по приведенным выше соображениям, делать было никак нельзя.

И знаете что случилось? Кроу отдернул нож, сел на корточки и в изумлении прикрыл свой рот ладонью левой руки. Думаете, я его испугал? Ничуть не бывало. Он даже не понял, что я сказал, ведь кроу и шайены говорят на разных наречиях. Все гораздо проще: возясь с моим скальпом, он случайно стер с моего лба черную краску, сделанную из сажи и бизоньего жира, и теперь на нем сияла широкая белая полоса. Справившись с удивлением, кроу обратился ко мне по-английски:

— Маленький белый человек! Кроу — бедный дурак! Ха, ха, ты ловко одурачил кроу! Ты голоден?

Если он чего и испугался, так это того, что мог меня обидеть. Кроу просто боготворят бледнолицых, и он искренне собирался забрать меня в свой лагерь. В том, что случилось, не было его вины, и этот парень навсегда останется на моей совести. Позже я узнал, что той ночью он просто шел куда-то по своим делам и чисто случайно наткнулся на нас с Маленьким Медведем. А дальше он поступил так, как поступил бы на его месте любой другой индеец, повстречавший в темноте двух врагов и не знающий, сколько их еще сидит в окрестных кустах. Но тогда мне не было это известно, но даже если бы и было, что могло это изменить? Времени оставалось в обрез, объяснять ему что-либо вряд ли имело смысл. Я твердо знал, что никуда с ним не пойду и что не могу ему позволить и дальше говорить столь громким голосом.

Я был обязан убить его. Убить этого глупого добродушного парня. Просто взять и застрелить. В спину. Во время драки волчья шкура слетела с меня, я обрел свободу движений и, быстро обшарив землю вокруг себя, нашел свой лук. Кроу в это время преспокойно наматывал себе на руку поводья шести наших лошадей. С-санк, с-санк, с-санк! — просвистели в воздухе три полосатых стрелы и впились в широкую спину индейца, образовав прямую линию, параллельную позвоночнику. Он взмахнул руками и упал лицом вниз.

Так впервые я лишил человека жизни, и, как бы дико это ни звучало для вас, я был счастлив. Я спасал своих друзей и просто обязан был сделать то, что сделал. Кроме того, тот краснокожий почти что скальпировал меня, у меня до сих пор над правым ухом отметина, можете убедиться. Вся правая сторона лица и шеи была залита кровью — моей горячей, живой кровью, — а голова трещала по всем швам, словно собираясь взорваться изнутри… Это последнее, что я запомнил. Дальше — мрак и тишина.

Открыв глаза, я увидел, что лежу в небольшом типи, а вокруг меня прыгает какой-то индеец в головном уборе из верхушки рогатого черепа бизона, распевает что-то заунывное и трясет у меня над лицом бизоньим хвостом. Голова болела страшно. Я чувствовал на ней некое подобие шапки из глины. Я попробовал было пощупать ее, но шаман издал громкое бизонье фырканье и выплюнул мне прямо в лицо жеваные лепестки цветов.

Я провел уже достаточно времени среди шайенов и умел держать себя в руках. Кроме того, боль словно замерла и стала постепенно стихать. Я сел, а Волк-Левша (так звали знахаря) затанцевал вокруг моего ложа, ни на секунду не прекращая свое занудное пение, перемежаемое фырканьем, всхрапами и мычанием. В то же самое время он умудрялся жевать сухие цветы и оплевывать меня ими со всех сторон.

Затем он схватил небольшую палку и легонько ударил ею меня по голове, отчего глиняная шапка распалась на две части и упала на шкуры, устилающие пол палатки. Голове сразу стало холодно, словно скальп на ней и в самом деле отсутствовал, но тут шаман снова плюнул на меня каким-то травяным снадобьем, и все прошло. Исчезла и боль.

Волк замедлил свой танец и снова начал дразнить меня бизоньим хвостом. Я сделал несколько слабых попыток поймать его, но шаман всякий раз ловко отдергивал свою волосатую игрушку. Силы постепенно возвращались ко мне, и, когда ноги немного окрепли, я встал и пошел за ним, все еще стараясь сцапать хвост, которым он по-прежнему тряс передо мной, мыча и качая рогами. Лицо знахаря покрывала черная краска, а глаза и ноздри были обведены красным.

Волк, пятясь, вышел из палатки, я же последовал за ним и, оказавшись снаружи, увидел, что все племя, включая воинов, женщин, детей и собак, выстроилось ровными рядами вдоль берега реки. Все они старались вылечить меня своим присутствием. Шайен никогда не страдает один. Я был тронут до глубины души их участием и, словно обретя в нем новые силы, выпрямил спину и пошел вперед, почти не качаясь.

Когда мы достигли берега, Волк сказал:

— Войди в реку и напрягись изо всех сил.

Я так и сделал. Из раны на голове потекла черная кровь, которую тут же подхватило и унесло быстрое течение Пыльной реки. Затем, когда пошла здоровая, красная кровь, Волк вытолкал меня на берег и остановил ее сушеными цветами.

— Теперь со мной все в порядке, — сказал я, и это было святой правдой. Неприятное приключение закончилось. Чуть позже, взглянув в выменянное когда-то у торговцев зеркальце, я увидел над правым ухом красный воспаленный рубец, но вскоре и он прошел.

Последствия моего вынужденного подвига не замедлили сказаться. Сначала по лагерю прошел «глашатай», рассказавший всем в довольно занудной песенной форме о том, каким героем я оказался, и пригласивший на празднество, устроенное Старой Шкурой в мою честь. В порыве радости вождь раздал большинство своих лошадей беднякам, у которых их вообще не было, а после трапезы сделал подарки всем пришедшим — одеяла, побрякушки и так далее, — так что под конец едва не разорился окончательно. Кроме того, он произнес речь, которую я из скромности опускаю, приведу лишь ее наиболее важные моменты.

После хвалебной оды, звучавшей весьма поэтично на языке шайенов, но кажущейся полной бессмыслицей, если ее перевести на английский, вождь сказал:

— Этот мальчик доказал, что он — Человек. Сегодня в палатках кроу плач. Земля сотрясается под его шагами. Кроу кричат, как женщины, завидев его! Он — Человек! Поступь его подобна поступи великого Маленького Человека, явившегося ему во сне и давшего ему силу убить кроу!

Здесь, конечно, не обошлось без некоторого преувеличения, но, как я уже говорил, мне действительно вспомнился Маленький Человек, и это придало мне уверенности в себе. Благодаря этому и скользнула рука кроу по моему лицу, открыв его глазам, что я белый. Еще до торжества я рассказал обо всем Старой Шкуре, надеясь доставить ему удовольствие, а он не преминул вставить мою исповедь в свою напыщенную речь.

Затем несколько минут он нес просто полную чушь, которая, впрочем, мне была почему-то приятна, а воины, сидевшие кружком вокруг огня, важно кивали при каждом слове, женщины же и девочки (те немногие, кому удалось пробраться в переполненный мужчинами типи) слушали открыв рот. В том возрасте я уже начал проявлять к девочкам некоторый интерес.

— И вот это видение Маленького Человека придало невиданную силу его заклинанию, — продолжал вождь. — Маленькая Антилопа также невелик телом, но стал уже мужчиной, Человеком. И у него большое сердце. Так пусть же отныне и навсегда зовется он Маленький Большой Человек!

Вот так оно все и произошло, и этим именем меня звали впредь все шайены. Индейцы верны себе: никто из них ни разу даже не поинтересовался, как меня нарекли при крещении. А нарекли меня Джеком Креббом.

Во всем остальном вылазка за лошадями закончилась успешно. Четверо воинов проскользнули в лагерь кроу, не разбудив ни души, и увели около тридцати лошадей. На обратном пути, перед самым рассветом, они и нашли нас с Маленьким Медведем. Последний уже пришел в себя и, как говорится, отделался легким испугом да здоровенной шишкой на голове. К нашему счастью, воин кроу был без лука, иначе мы бы давно уже отправились в Верхний Мир, даже не успев понять, что случилось.

При дележке я получил четырех лошадей, сразу став состоятельным шайеном, но меня ужасно смутило, когда девятилетний мальчишка по имени Грязный Нос попросил меня:

— Теперь ты воин. Можно мне ухаживать за твоими лошадьми?

Он имел в виду, что теперь я получил право нежится по утрам в постели, тогда как остальные дети вставали ни свет ни заря. Это было правдой, однако я не хотел никаких привилегий. Пользоваться своими преимуществами по отношению к остальным не по-шайенски, а значит, и не по-Человечески. Например, Мелькающая Тень, опытный воин, ветеран многих сражений, получивший три лошади, оставил одну себе, лучшую отдал Старой Шкуре, а последнюю — Бугру. И вовсе не потому, что они были вождями, шайенам вообще не свойственно лизать задницу начальству, а потому, что они помогали ему мудрыми советами. Веселый Медведь и Бесстрастное Лицо отдали каждый по одной лошади Желтому Орлу, который, допустив промах, сумел его исправить. Я тоже отдал ему одну лошадь, а другую предложил Волку-Левше, который отказался, поскольку за лечение платить нельзя, но намекнул, что мой подарок может понравиться его брату. И он ему действительно понравился.

Поэтому я и ответил Грязному Носу со всей мудростью, на какую был способен:

— Убить воина кроу — еще не значит стать равным великим воинам племени Людей. Так что я сам позабочусь о своих лошадях. Но ты хороший мальчик, и я дарю тебе ту гнедую, на которой ездил к кроу.

Узнав о моем поступке, все важно кивали и говорили: «Хау, хау!»

Как видите, никто из нас, рисковавших тогда жизнью, не обогатился, если не считать, конечно, гордости и славы. А за два этих эфемерных понятия шайены с радостью готовы умереть.

Маленький Медведь и носа не показал на празднестве. И это никого не удивило.

Праздник затянулся далеко за полночь. Я до отвала наелся вареной собачатины, в которой начал к тому времени находить вкус, хотя так и не усвоил индейскую привычку быстро заглатывать мясо большими кусками, практически не жуя. Когда торжества подошли к концу, я вышел в прерию облегчиться, а затем присел на бугорок невдалеке от лагеря. Месяц был еще тоньше, чем прошлой ночью, но светил ярче, поскольку теперь ему не мешали облака. Мой нос подсказывал мне, что скоро начнется дождь и будет лить до самого утра. В воздухе разливался какой-то особый, едва уловимый запах влаги, от которого ароматы земли и пожухлой осенней травы становились еще более пряными и пронзительными. Меня никто этому не учил, умение принюхиваться пришло само и стадо неотъемлемой частью моей жизни у шайенов, подобно тому, как для городского жителя входит в привычку оглядываться по сторонам, переходя улицу.

Где-то в миле от лагеря залаял койот, затем взвизгнул и завыл на сотни разных голосов. Трудно было поверить, что это воет всего один зверь, а не целая стая. Индейцы даже верили, что у каждого койота несколько душ и каждая говорит своим голосом. С севера ему ответил протяжный вой лесного волка, а может быть, это перекликались разведчики кроу, подражая голосам животных, на что они были великие мастера. Вой замер, а примерно час спустя донесся снова, причем оттуда же, откуда слышался ранее, что свидетельствовало скорее в пользу зверей, чем индейцев.

Я сидел так довольно долго, по крайней мере достаточно для того, чтобы земля под моим задом согрелась. Гремучим змеям всегда холодно, и они норовят забраться к вам в постель, если, конечно, вы не примете соответствующие меры предосторожности. Вот и теперь одна из них явно искала моего общества, но я вовремя услышал сквозь шум ветра характерное шуршание се длинного тела по песку и траве и сымитировал хлопанье орлиных крыльев. Змея тут же убралась восвояси.

Итак, я, Джек Кребб, стад воином племени шайен. Я застрелил из лука человека. Меня едва не скальпировали и вылечили заклинаниями. Отцом мне был старый дикарь, ни слова не знавший по-английски, матерью — толстая краснокожая женщина, а братом — парень, лицо которого вечно покрывал слой глины или краски. Я живу в типи и ем вареных собак. Господи, как странно!

Вот о чем я думал тогда, и, надо признаться, это были совершенно бледнолицые мысли. Ребята, с которыми я играл в Эвансвиле и даже в караване, ни за что бы не поверили, расскажи я им обо всем. Они знали, что я довольно сомнительная личность, но им и в голову не могло прийти, что я мог пасть столь низко. И вот в ночь своего величайшего триумфа я сидел в прерии и чувствовал себя жалким и униженным. Лишь мой настоящий, сумасшедший па, тот, кого убили у повозок, относился к индейцам как к братьям, все же остальные ставили их едва ли не ниже черных рабов.

Тут послышался звук, наведший меня на мысль, что гремучка решила предпринять повторную атаку, сообразив, наконец, что орлам здесь ночью делать нечего.

Но это оказался Маленький Медведь, опустившийся на землю футах в десяти от меня. Теперь вы понимаете, как опасно предаваться белым мыслям посреди индейской прерии? Он приблизился совершенно бесшумно. Будь это кроу или еще кто-либо из врагов, я бы уже валялся без скальпа.

Он сидел, вглядывался в ночь и предавался своим, абсолютно краснокожим мыслям. Оба мы молчали. Наконец он взглянул на меня и сказал:

— Эй, иди сюда!

— Я пришел первым, — возразил я.

— Я тебе кое-что принес, — ответил он. — Подойди и возьми.

С тех пор как я спас ему жизнь, я просто не имел права ничего от него принимать, и я отвернулся. Тогда он встал и подошел сам.

— Вот, — сказал Маленький Медведь, — мой подарок Маленькому Большому Человеку.

Я не видел, что он там держал за спиной, и подался вперед, пытаясь это рассмотреть. В тот же миг он с идиотским смехом бросил мне прямо в лицо большой волосатый скальп убитого мною кроу.

— Ты глупо поступил, Маленький Медведь, — еле выговорил я. — Ты дурак.

— Да ну? А мне кажется, шутка удалась. Это замечательный скальп, я сам натер его мускусом. Понюхай, если не веришь. Он твой. Я снял его, но принадлежит он тебе. Ты убил врага и спас мне жизнь. Я готов сделать для тебя все, что угодно, только попроси. Ты можешь забрать мою лошадь и лучшее одеяло. Я буду стеречь твоих лошадей.

Меня все еще колотило от его идиотского фортеля со скальпом, хотя я и знал, что это излюбленная шутка индейцев. Но дело не в самой шутке, а в том, как он разыграл ее. В каждом его слове сквозила злоба. Поэтому я ни на секунду не поверил в его кажущееся дружелюбие.

— Тебе известно, что ни один Человек не платит другому за свою спасенную жизнь.

— Да, — ответил Маленький Медведь с угрозой, — но ты-то белый.

В языке шайенов нет бранных слов, а самым оскорбительным является назвать мужчину женщиной, трусом и так далее, но даже в самом страшном гневе я и не думал применять эти эпитеты к Маленькому Медведю. Но его последний довод был неоспорим. Я и сам так часто думал. Знаете, как те женщины, что берут деньги за ночь, проведенную с мужчиной, но сами себя шлюхами не называют.

Однако я знал, что, по понятиям моего нового племени, нет худшей судьбы, чем не быть шайеном. Маленький Медведь задел меня за живое. Мне следовало бы ответить на это по-индейски — бить обидчика до тех пор, пока он не извинится и не признает публично моего превосходства. Но Маленький Медведь сам верил в свое обвинение лишь наполовину. Он бешено завидовал моим успехам и просто кинул мне в лицо самое страшное оскорбление, какое смог придумать. И сыграй я сейчас по правилам, он оказался бы в совершенно идиотском положении: ЕМУ пришлось бы всем доказывать, что он — шайен, поскольку я это уже сделал.

Но я ответил ему так:

— Ты дурак, но твои слова — правда. Ты обязан мне жизнью И тебе не удастся расплатиться со мной скальпом, одеялом или всеми своими лошадьми. Платой за подаренную жизнь может быть только жизнь. И, когда мне понадобится твоя жизнь, я скажу тебе об этом.

Он засунул скальп кроу за пояс и встал.

— Я услышал тебя, — произнес Маленький Медведь и ушел по направлению к лагерю.

Я высказался столь резко, потому что был страшно зол и хотел побольнее ущемить своего врага. Честное слово, не знаю, что именно я имел тогда в виду. Скорее всего, это был просто детский блеф. Я быстро забыл о нем, помня лишь мерзкую выходку Маленького Медведя, но затем и она выветрилась из моей памяти, поскольку обидчик не подавал больше повода для моего недовольства. Он больше не пускал в меня игрушечные стрелы, не клал колючки под седло моей лошади и всем своим поведением показывал, что считает меня настоящим Человеком, причем столь же убедительно, сколь еще совсем недавно пытался доказать обратное.

Но Маленький Медведь никогда не забывал мне сказанного тогда на бугорке у берега Пыльной реки, и двадцать лет спустя в пятидесяти милях от места, где мы сидели с ним в ту ночь, он отплатил мне сполна.

Я уже упоминал, что начал интересоваться девчонками. Однако произошло это тогда, когда я уже не мог и близко подойти к шайенке моего возраста. Как только у девочки начинаются месячные, взрослые индейцы сразу же изолируют ее от мальчишек, она проводит все свое время в компании матери и теток и до самой свадьбы носит между ног прикрепленное к поясу подобие тряпичного подгузника. (Она надевает его и после брака, когда мужа нет дома. ) Все, что можно было сделать, — это стараться попасться предмету своего любопытства на глаза, когда последнего выводили на прогулку. Вы небось уверены, что у индейцев все происходит, как у кроликов. Ничуть не бывало. Их кодекс любви и брака куда строже нашего.

Когда Маленький Медведь ушел в поселок, я немного остыл и принялся думать о девице по имени Хоувахех, что в переводе означает, как ни странно, Ничто. Когда мы были меньше и играли в лагерь, мне часто приходилось выбирать Ничто в качестве «жены», так как остальные мальчишки быстро расхватывали всех смазливых девчонок, а Ничто была сказочно уродлива. Но, как часто случается с маленькими девочками, пришел некий волшебный день, и она вдруг стала красива и грациозна, как олененок. И стоит ли говорить, что я ей нравился, когда не обращал на нее ни малейшего внимания, а теперь она потеряла ко мне всяческий интерес.

Но так вот сидя и размышляя, я ничем не мог помочь ни себе, ни Ничто. Я встал, отряхнулся и отправился в лагерь. У крайней палатки сидела собака, вдохновенно отвечая ночной песне койота. Дурная псина и не подозревала, что выдает местонахождение племени разведчикам кроу. Я погрозил ей пальцем и сказал:

— Это не по-шайенски!

Пес захлопнул челюсти и ушел, обиженно поджав хвост.

Огонь в моем типи давно уже погас, все спали. Недалеко от входа я нащупал свою постель и залез в нее, но тут же подумал, что ошибся, поскольку в ней уже кто-то был. Это оказался Маленький Конь, который всегда спал слева от меня.

Он проснулся и шепнул:

— Не уходи, это твоя постель.

— Какая разница, — ответил я, — спи дальше, а я найду себе что-нибудь еще.

— Значит, ты уходишь? — спросил Маленький Конь, и в его голосе мне послышалось разочарование.

Я закутался в первую попавшуюся свободную шкуру и уснул, не думая больше ни о чем. Когда шайены видят, что мужчина начинает проявлять несвойственные его полу наклонности, они не осуждают его и ни к чему не принуждают. Таких людей называют «хееманех», то есть полумужчина, полуженщина. К ним даже относятся с симпатией, поскольку они, как правило, всегда веселы, общительны и готовы помочь в приготовлении приворотного зелья, так как обладают особыми знаниями, передаваемыми молодым хееманех от старших. Также им позволено носить женскую одежду и выходить замуж за других мужчин.

Вскоре после этого случая Маленький Конь начал проходить курс обучения хееманех. Впрочем, тогда он мог просто перепутать постели, не имея ничего такого на уме. Но, как бы там ни было, в этом смысле он никогда не казался мне привлекательным.

 

Глава 7. МЫ СРАЖАЕМСЯ С КАВАЛЕРИЕЙ

На следующий день на нас напали кроу, мы славно с ними повоевали и, окрыленные победой, решили подраться с кем-нибудь еще. Так мы сразились с ютами и шошонами, а затем, выменяв несколько лошадей у черноногих, разбили и их. После каждой удачной схватки, в которой удавалось убить много врагов, шайены ходили раздувшись от гордости, но были злы и неприветливы, когда доставалось им. В последнем случае вопли плакальщиков не стихали до самого утра. Индейцы вообще любят повоевать, но терпеть не могут терять в сражениях друзей и близких. Они действительно относятся друг к другу с большой теплотой. Что же до врага, то его они ненавидят, как такового, однако ни за что не променяют ни на кого другого.

По поводу каждой победы шайены устраивали празднества. Если битва произошла неподалеку от нашего лагеря, женщины и дети бродили по полю боя с дубинками в руках и добивали раненых врагов, отрезая у них в качестве сувениров носы, уши и более интимные части тела. Они получали от этого истинное удовольствие. Да, доведись вам повидать столько, сколько мне, вы бы тоже ко всему привыкли.

Бизонья Лежка, добрая душа, заботилась обо мне как родная мать. Сколько раз прижимала она меня к своему толстому животу, и ее луноподобное лицо озарялось ласковой улыбкой. Она стремилась подсовывать мне самые лакомые куски, укрывала меня по ночам шкурами, чинила мою одежду… Она была женщиной до мозга костей, как Старая Шкура — мужчиной. Но что бы вы подумали, увидев, как это милейшее создание вспарывает животы беспомощным кроу и выпускает им кишки?

Я скажу вам что: да ничего. Я довольно быстро привык к подобному зрелищу. Кстати, ни кроу, ни юты, ни шошоны и не думали протестовать, поскольку и сами занимались тем же самым. Так какое же, черт возьми, мне до этого дело? Вы, конечно, помните отношение Старой Шкуры к бледнолицым: их поступки были непонятны ему, но он допускал, что в них может быть какой-то смысл. И я не собирался позволять индейцу превзойти меня в терпимости. Так что, когда Бизонья Лежка или кто-нибудь из краснокожих подростков возвращался из прерии, сияя от гордости и волоча за собой ту или иную часть человеческого тела, мне оставалось лишь восторгаться вместе со всеми.

Нет, моя проблема была посерьезнее. Еще не став взрослым, я уже успел убить «своего» врага и теперь при всем желании не смог бы отвертеться от участия во всех происходящих сражениях и драках. Становиться хееманех, вроде Маленького Коня, мне тоже не хотелось, так что выбора у меня просто не оставалось. Вот я и старался, не будучи все-таки шайеном, убивать как можно меньше.

Кроме того, я пытался сохранить в себе хоть что-то от цивилизации предков, не делая при этом ничего такого, что могло бы не понравиться моим друзьям дикарям. Очень рискованная затея, уверяю вас. Зачастую просто не удавалось избежать участия во всяких варварских мероприятиях, если вы понимаете, что я имею в виду. А, ни черта вы не понимаете! Ну ладно, ладно, скажу: как ни мерзко это звучит, но мне то и дело приходилось снимать скальпы. Причем нелишне заметить, что жертва далеко не всегда была мертва или хотя бы без сознания, а нож не всегда достаточно остр, чтобы не издавать жуткий скрежещущий звук, не говоря уж о звуке, с которым скальп расстается с черепом. Бог свидетель, никогда бы я этим не занимался, но проклятый Маленький Медведь всякий раз маячил где-то неподалеку, следя за тем, чтобы я не смел манкировать святой обязанностью каждого шайена. К пятнадцати годам у него скопилось уже столько скальпов, что даже с небольшого расстояния казалось, будто он весь покрыт волосами, как гризли.

Но я не собираюсь уделять скальпам слишком много внимания. К счастью для меня, существовал выход, вполне законно освобождавший воина от этой кровавой процедуры и даже ценившийся выше нее, поскольку был связан с куда большим риском. Речь идет о так называемом «нанесении ударов» (в буквальном переводе с шайенского), и выглядело это так: воин на лошади врывается в самую гущу врагов и, раздавая налево и направо удары рукоятью томагавка или легкой дубинкой, расчищает дорогу себе и тем, кто едет за ним. Врагов при этом, как правило, не убивали… Вообще, если попытаться описать образ жизни шайенов одной-единственной расхожей фразой, то вполне можно сказать, что они постоянно искали на собственную задницу приключений.

Всякий раз, когда я хотел увильнуть от почетной обязанности скальпирования, я брался за «нанесение ударов», но, разумеется, старался держаться вторым, а еще лучше — четвертым или пятым. Первым мог ехать разве что полный идиот. Собственная жизнь всегда представляла для меня неоспоримую ценность, и я даже и не думал состязаться с признанными мастерами этого дела, например с Койотом, который слыл просто непревзойденным героем, оставив далеко позади Маленького Медведя со всем его волосатым богатством. Последний изо всех сил пытался не отставать, но всегда в последний момент не мог сдержаться и, вместо того, чтобы нанести удар рукояткой, пускал в ход сам томагавк. А Койот, практически безоружный, врезался в самую кучу врагов и, орудуя одной лишь легкой дубинкой, умудрялся выйти из боя, не получив ни царапины. Все знали, что он владел могущественным талисманом.

Я мог бы часами рассказывать обо всяких интереснейших эпизодах войны, но они слишком будоражат души тех, кто ни разу не рисковал своей шкурой, а для тех, кто прожил жизнь, похожую на мою, воевать — все равно что для вас сидеть за рулем спортивного авто, поэтому я воздержусь. Не стану говорить и о своих многочисленных ранах, шрамы от которых до сих пор на моем теле, как поблекшие татуировки.

Тем самым летом, когда мы стояли лагерем на Пыльной реке, полковник Харни напал на стоянку черных сиу у Голубой реки, что неподалеку от Северного плато, и убил восемьдесят человек. Сразу надо сказать, что это было дружественное белым племя (иначе они бы его просто не нашли), поэтому и не оказало сопротивления (иначе потери не были бы столь ужасны). Больше всех пострадали женщины и дети, так как воины поспешили ретироваться, уводя лошадей. Это звучит по-идиотски, но виной всему оказалось невежество. Я говорю и о белых, и о индейцах. Женщин убивает только трус, но солдат тех времен, влетая на полном скаку во «вражеский» лагерь, не всегда успевал распознать, где кто, а дети… дети были единственными, кто решил принять вызов с оружием в руках.

Что же до бежавших воинов, то и здесь не все так просто. Надо знать, как индейцы вообще воюют между собой: одно племя нападает, а другое отступает, а затем они меняются местами. Это позволяет свести к минимуму случайные жертвы и дает всем равные шансы. Армия же воюет по своим законам, не имея ни малейшего понятия о законах индейских, да даже если бы и имела, то все произошло бы точно так же. А все потому, что бледнолицый не получает никакого удовольствия от войны как таковой, она для него лишь инструмент, средство проложить себе дорогу. Он охотится за душой врага, а не за телом. Сломить, унизить навсегда — вот его цель. Этим занимаются и военные, и пацифисты, которых, кстати, среди шайенов не было да и быть не могло, так как война для индейцев — часть жизни и дает племени много новых лошадей. Власть и могущество в понимании бледнолицых их абсолютно не интересовали.

У себя на Пыльной реке мы мгновенно узнали обо всем случившемся, вот только не спрашивайте меня как. Не знаю. Я никогда не мог понять, каким образом индейцы всегда обо всем узнают, и просто принимал это как данность. Впрочем, на этот раз Красная Собака сообщил мне по секрету, что ему все рассказал один знакомый орел, которого он поймал сегодня утром. Ловить орлов особая и весьма почетная профессия среди шайенов. Минуты две спустя новость облетела весь лагерь. Вожди не стали собирать совет, поскольку, с одной стороны, не явился никто из сиу, дабы предложить план совместных действий, а с другой — события доказали мудрость и предусмотрительность Старой Шкуры, предпочитавшего держаться подальше от белых, не предоставляя им тем самым возможности нарушить былые обещания.

Мы не меняли стоянку до конца года, так как местность эта была куда лучше, чем на плато, и изобиловала оленями, медведями и дровами, так как предгорье Бигхорна лежало всего милях в шестидесяти к западу; его пурпурное осеннее основание заканчивалось у самых облаков серебристой короной, которая, тая летом на солнце, в избытке давала чистую пресную воду.

Однако и холодало здесь тоже быстрее, чем в других местах. Помню, как-то мы вчетвером, возвращаясь с охоты, случайно наткнулись на шестерых кроу. День выдался на редкость прохладный, и, когда мы лениво потянулись за нашими луками, кроу ответили на языке знаков: «Куда торопиться? Сразимся, когда потеплеет!» — и спокойно отправились восвояси. Мы вздохнули с облегчением.

Когда же наступали настоящие морозы и дыхание, слетая с губ, тут же оседало инеем на одежде, мы почти не вылезали из палаток и питались заготовленными с лета вяленым на солнце мясом и салом. Все, что могло дать тепло, ценилось страшно дорого. Помните, я рассказывал об охоте на антилоп? Так вот та самая жирная девица потребовала от своего ухажера шесть лошадей и еще целую кучу подарков (оставшихся у ее семьи) за согласие выйти за него замуж…

Однажды, когда Ничто выпорхнула из своего типи, чтобы набрать снега в котелок, я тут же оказался поблизости и, подражая голосам птиц, попытался привлечь ее внимание. Но она и не посмотрела в мою сторону, а вскоре появилась ее ма, которая запустила в меня только что обглоданной костью: иди, мол, отсюда, противный мальчишка, знаем мы, что у тебя на уме! На этом моя любовная эпопея той зимы и закончилась.

К наступлению первых теплых дней все мы — мужчины, женщины, дети и животные — изрядно обленились и обрюзгли, а наши языки страсть как изголодались по свежей пище. Никогда не ждешь весны так, как когда ты молод и охоч до развлечений. Старая Шкура к таковым уже не относился, но жизненные соки проснулись и в нем, причем даже прежде, чем лопнули почки на деревьях, и он подарил своей младшей жене, Белой Корове, очередного ребенка. До сих пор, говоря о его отпрысках, я упоминал лишь Красного Загара да Маленького Коня, ведь с ними я общался больше, чем с прочими, но вся их армия была примечательно многочисленна, разнокалиберна и разновозрастна.

Падающая Звезда, жена Красного Загара, тоже ходила с животом, как и многие другие женщины после утомительного сезона вынужденного безделья своих мужей, лишенных охоты и войны. Официально же предполагалось, что дети заменят павших в битвах воинов. Когда вырастут, разумеется.

А потери были немалые. Из уже знакомых вам индейцев в схватках с пауни и ютами погибли Бесстрастное Лицо, Большая Челюсть, Желтый Орел и Пятнистый Волк, который, если помните, едва не пал от руки Керолайн, когда хотел заняться пьяной любовью с нашей ма.

Я долгое время полагал, что лагерь Старой Шкуры — это и есть все шайены или, по крайней мере, основная часть племени, его, так сказать, костяк; однако в конце концов выяснилось, что это всего-навсего одна семья, хотя и огромная, где все так или иначе состоят в родстве друг с другом.

Шайен ужасно страдает, когда о нем или о ком-нибудь из близких идут позорные слухи. И вскоре я узнал, почему семья Старой Шкуры живет столь замкнуто.

Давным-давно, когда Старая Шкура был еще мальчишкой, его отец убил своего соплеменника, повздорив с ним из-за женщины. Тогда его изгнали из семьи вождя Горелая Дорога, а вместе с ним ушли и все его родственники. Они стали жить отдельно, однако даже после смерти виновного не смогли вернуться назад. На них также легла печать позора, и всякий раз, встречаясь с другими Людьми, они должны были опускать голову и отводить глаза. Их так и прозвали «татоимана», что значит Стыдливые.

Когда же Старая Шкура стал вождем и показал себя мудрым советчиком и отважным воином, ему предложили вернуться к Горелой Дороге. Предлогом послужил праздник пляски солнца, на который раз в год собиралось все племя. Но, видимо, страсть к наставлению рогов была у этой семейки в крови, поскольку молодой вождь не замедлил повторить подвиг своего папаши. Он украл женщину из семьи Волосатой Шкуры, оставив вместо нее оскорбленному мужу двух лошадей в качестве платы за беспокойство. Тот, разумеется, счел сделку невыгодной и возжелал ее расторгнуть, однако нарвался на стрелу.

Старая Шкура не осмелился после этого явиться к Горелой Дороге и на долгие годы удалился вместе со своей семьей в прерию. К тому времени, как я попал в племя, им уже было позволено участвовать в общих сборах всех шайенов, но только когда последние проходили не в лагере семьи Горелой Дороги. Они так и остались Стыдливыми.

Однако теперь, после того как жирная девица вышла замуж за последнего холостого воина, шайенам Старой Шкуры стало угрожать прямое кровосмешение, поскольку их ряды давно уже не пополнялись, если не считать, конечно, Желтого Орла, но он погиб, оставив двух вдов и полнуй палатку ребятишек, которых пришлось усыновить Мелькающей Тени.

Поэтому я не думаю, что решение Старой Шкуры двинуться по весне на юг осуждалось, хотя оно и противоречило его собственному желанию держаться подальше от бледнолицых. Нам необходим был приток свежей крови, а большинство остальных шайенов обитало внизу, за плато. В окрестностях Пыльной реки стояло немало лагерей сиу, наших верных военных союзников, но, едва дело касалось семейной чести, Старая Шкура вел себя как последний сноб. Он и впрямь верил в историю своего племени, согласно которой шайены пользовались лошадьми уже тогда, когда все прочие ездили на собаках, и считал сиу недостойными подобных брачных уз, хотя никогда и не говорил об этом вслух.

Таким образом, женщины начали сворачивать лагерь: разбирали палатки, складывали шкуры и прочий скарб, привязывая все к спинам самым сильных собак. Вскоре пестрый караван двинулся в путь: кто ехал верхом, кто шел пешком, а с флангов нас охраняли воины. За караваном на юг тянулся длинный след лошадиного помета, обглоданных костей и золы многочисленных костров.

Для меня эта дорога стала началом возвращения в мир белых людей, хотя сам я тогда об этом и не подозревал.

Мы добрались до развилки Соломона у реки Канзас, сейчас это северная часть штата того же названия, и увидели огромный лагерь площадью больше мили, где обитали сотни семей шайенов, зимовавших, в отличие от нас, вместе. До сих пор мне не доводилось видеть столь грандиозного зрелища: около тысячи палаток образовывали гигантское кольцо, причем жилища каждой семьи стояли вокруг своего главного типи, в котором обитал вождь или шаман. Здесь были все семьи, о которых я до сих пор знал только понаслышке, не говоря уже о большом отряде воинов, именовавших себя Псами и выполнявших функции полиции.

Когда мы въезжали в лагерь, Старая Шкура чувствовал себя весьма неуютно. Я без труда читал это у него на лице, ведь лица индейцев, когда те находятся среди своих, столь же выразительны, как и лица всех прочих. Но никто не пытался нас остановить, никто не подошел и не спросил: «Куда это вы едете? Что вам здесь надо?» — как наверняка поступили бы с чужаками, и вскоре я заметил, что старый вождь явно вздохнул с облегчением.

Едва мы оказались внутри лагеря, к нему навстречу вышли вожди Горелой Дороги и приветствовали его как брата, приглашая поставить свои палатки рядом с их. Старое преступление было забыто. Все шло просто прекрасно, в честь нашего приезда забили недавно пойманного огромного бизона, и мне досталось несколько кусков великолепного сочного мяса, что было весьма кстати после долгого пути. Все вокруг наперебой приглашали нас в свои палатки, где оказывали всяческие знаки внимания… короче говоря, наше прибытие превратилось в национальный праздник.

Ораторы произносили речи, сказители распевали легенды, хееманех, к которым присоединился и Маленький Конь, исполнили благодарственную пляску, очень грациозную и тепло принятую. Среди зрителей шла оживленная беседа, Мелькающая Тень травил анекдоты из охотничьей жизни, кто-то жаловался на деспотизм шамана, кто-то сетовал на скудость припасов и скуку зимовки… Говорили о внезапной агрессивности бледнолицых, о том, как пострадал от них вождь Большая Голова, о том, что придет время, когда шайены поставят всех на место и восстановят справедливость. После этих слов выступили два шамана, Лед и Тьма, и заявили, что дадут воинам могучее заклинание, которое заставит пули бледнолицых ложиться на землю вокруг них, не причиняя им ни малейшего вреда.

Короче говоря, шайены, казалось, не имели ничего против того, чтобы разом уничтожить всех бледнолицых в долинах, — задача не из легких, но вполне выполнимая, если учесть размеры лагеря. Даже я загорелся этой идеей, ведь мы теперь могли выставить конницу в полторы тысячи воинов! Кроме того, на юге нас бы поддержали кайова и команчи, а на севере — арапахо и сиу. Я рассуждал как индеец, не думая о возможных потерях моей собственной расы. Возможно потому, что индейцы сделали для меня куда как больше, чем мои белые соплеменники, а потом никто и не собирался нападать, скажем, на Сент-Луис, Чикаго или Эвансвиль…

Я часто подкарауливал Ничто у тропинки, ведущей к реке, и, когда она проходила мимо, залезал ей под юбку и легонько Щипал за зад. Единственным ответом на столь повышенное внимание к ее особе было то, что ухаживаниям Койота она придавала не больше значения, чем моим. Мы с ним добивались ее расположения на равных, строго поделив участки военных действий: я, как уже отметил выше, ждал ее у тропинки, а он пытался обворожить в прерии, когда она собирала бизоний помет для костра. Ни о какой вражде или ревности и речи не шло, мы с Койотом были в совершенно нормальных отношениях. Но не больше. Вы знаете, как это бывает: у вас уже есть друзья, у вас уже есть враги, но нет ни малейшего желания заводить новых. Так же и у индейцев.

Кроме того, я не выказывал особого нетерпения: шайен обычно ухаживает за своей пассией лет пять, мне стукнуло пятнадцать, так что у меня была еще куча времени в запасе. Готов побиться об заклад, вы и не подозревали, что краснокожие столь медлительны в этом. Но шайены — воины и, пока совсем не припекло, предпочитают свободу. Когда целый день сражаешься, ночью хочется просто спать, и ничего больше…

Что ж, сэр, время в этом большом лагере летело быстро, и вскоре подошел черед солнечной пляски, затеваемой лишь для того, чтобы доказать всем, и себе в первую очередь, превосходство Людей над прочими племенами. Едва дело доходило до самоистязания, Маленький Медведь всегда оказывался на высоте. И на этот раз он обвешался неимоверным количеством шипов и шакальих черепов и слонялся по лагерю кровоточащей тенью. На следующий день все его тело являло сплошную рану, но он ходил с гордо поднятой головой, всем своим видом выражая полное презрение к боли и страданиям.

Вам может показаться, что последующее поведение шайенов вообще типично для них: после стольких разговоров о том, как вышвырнуть всех бледнолицых со своих земель, и после разного рода церемоний, должных укрепить их в этом решении, они начали сворачивать лагерь и готовиться к походу… назад, дабы держаться подальше от неприятностей. Все очень просто. Индейцы все время воюют между собой, но им просто не доставляет никакого удовольствия драться с белыми. Это абсолютно неблагодарное занятие, особенно если чудом удается победить.

Каждое мини-племя, то есть семья, двигалось чуть поодаль от остальных, но вскоре они образовали два внушительных по размерам потока, один из которых отправился на север, к плато, а другой — на юг, в Колорадо, к торговому форту Вильям Бент у рек Пургатори и Арканзас. Мы отправились вместе с Горелой Дорогой.

Но пока краснокожие отошли не так уж далеко от места бывшей стоянки, самое время сказать, что Старая Шкура полностью достиг своей цели и выдал замуж большинство свободных девиц. Их мужья шли теперь с нами, а вождь пребывал в столь приподнятом настроении, что наверняка опять забрался бы под чужую бизонью шкуру, находись он по-прежнему в лагере Горелой Дороги. Я не раз замечал, как при взгляде то на одну, то на другую толстуху в глазах его появлялось мечтательное маслянистое выражение. Мою голову подобные мысли тогда еще не посещали, мне просто хотелось иногда услышать мягкий голос Ничто, заглянуть в ее огромные черные глаза…

Примерно через день пути вернулись наши разведчики и доложили, что нам навстречу движется конная колонна солдат. К тому времени уже трое шайенов были вооружены карабинами, и Бугор, давно мечтавший опробовать их в деле, предложил принять бой. Но Старая Шкура и верховные вожди Горелой Дороги, заботясь о женщинах и детях, решили повернуть обратно на юг и соединиться с другими шайенами. Мы повстречали их недалеко от Развилки Соломона. Конечно, это были лишь остатки былого огромного воинства, остальные ушли далеко вперед, но все же теперь мы насчитывали около трех сотен воинов и штук пятнадцать ружей, что казалось шайенам мощной и прекрасно оснащенной армией.

Возбуждение перед предстоящей схваткой было столь велико, что я даже не сразу разобрался со своими собственными соображениями на этот счет: поначалу мне было абсолютно наплевать на избиение бледнолицых в западной прерии, поскольку я не знал других белых к западу от Сент-Джо, кроме остатков моей семьи, да и те наверняка уже перебрались к мормонам в Солт-Лейк-Сити. Но, подумав получше, я понял, что не смогу принять участия в этой бойне. Предстояло нешуточное сражение с кавалерией Соединенных Штатов, а я был теперь шайенским воином, причем неплохо себя зарекомендовавшим. Итак, мне предстояло стать либо трусом, либо предателем, и я искренне сожалел, что драться мы будем не с кроу.

Размышляя таким образом, я покрывал себя красными и желтыми полосами боевой раскраски и затачивал плоским камешком наконечники стрел. Есть люди, которые в момент принятия трудного решения не могут ничего делать, давая мозгам полный простор для работы, но я не из таких: если мои руки чем-то заняты, то и голова работает лучше, а если УЖ и это не помогает, то тем более бессмысленно сидеть, теребя подбородок или чеша в затылке.

Мы отправили женщин и детей на юг, к реке Арканзас, а сами снова поставили палатки. Затем шаман Лед привел нас к маленькому озерцу, воды которого, по его словам, должны были сделать нас неуязвимыми. Когда солдаты начнут стрелять, сказал он, нам надо поднять руки ладонями вверх, и все пули будут падать у наших ног, не причиняя ни малейшего вреда.

Вот тут-то мне все стало ясно: меня наверняка убьют.

Когда живешь среди индейцев, подобные озарения приходят нечасто. Да, я знаю, что лекарство Волка-Левши вылечило мою страшную рану на голове, но ведь я был без сознания и просто не имел возможности рассуждать! Вдребезги пьяный человек может свалиться с крыши, отряхнуться и пойти дальше, тогда как трезвый на его месте разбился бы в лепешку. Я вовсе не утверждаю, что волшебство, колдовство или магия, называйте это как хотите, не может остановить ружейную пулю. Я только хочу сказать, что пулю не сможет остановить тот, кто в это не верит. То есть я. Все эти заговоры и внушения вполне могли помочь Буфу, Красному Загару, Маленькому Медведю, но не мне.

Если вы внимательно меня слушали, то без труда вспомните, как воин кроу — тот, которого я убил, — распознал во мне белого ночью. А теперь-то предстояло сражаться днем! Я был весь вымазан краской, но ведь у меня рыжие волосы! Мне не хотелось, чтобы все было слишком явно, и, когда пошли последние приготовления к бою, я подошел к Старой Шкуре с такими словами:

— Дедушка (а именно так и следовало обращаться к мужчине его возраста), я не знаю, как мне следует поступить. Я не хочу показывать врагу цвет моих волос, но и не хочу обрезать их, чтобы враг не подумал, что я трус и боюсь быть скальпированным. С другой стороны, я слишком молодой и неопытный воин для полного головного убора из перьев.

Вождь задумчиво пожевал губами, а потом снял свой видавший виды цилиндр и надел его на меня. Размер был определенно не мой: лишь уши помешали ему опуститься мне до плеч.

— Носи это, пока сражаешься, — сказал Старая Шкура, — но не потеряй и не забудь вернуть потом, ведь мне дали его вместе с медалью Великого Отца из главного стойбища бледнолицых.

Дабы мое новое приобретение не свалилось, я проделал в полях дырки, пропустил через них веревку и завязал ее под подбородком.

Отряд выступил. Я ехал рядом со старым вождем, который восседал на своей лучшей лошади. Вскоре мы с ним оказались на небольшой возвышенности, и он сообщил мне, что навстречу нам движутся двести пятьдесят всадников, до них еще миль пять, а еще через три мили за ними следует пехота. Как я ни вглядывался в даль, я видел только пыльную прерию, и ничего, кроме нее.

Вождь обратил ко мне свои старые выцветшие глаза и сказал:

— Нам предстоит разбить бледнолицых, сынок. Впервые я встречаюсь с ними как с врагами. Я всегда считал, да и продолжаю считать, что всем их поступкам должно быть какое-то объяснение… Они, конечно, странные и, похоже, не знают, где находится центр вселенной. Поэтому-то я никогда и не любил их, хотя и не испытывал к ним ненависти. Но последнее время они нехорошо поступали с Людьми. И мы должны проучить их.

Тут в его взгляде промелькнула какая-то неловкость, он смущенно почесал нос и продолжил:

— Не знаю, помнишь ли ты свою жизнь до того, как попал к нам и стал любимым сыном для меня, для Бизоньей Лежки да и для всего нашего народа… Твое появление наполнило гордостью мое сердце и принесло славу в мой типи… Мне не хотелось бы говорить о той твоей прошлой жизни, тем более что она, возможно, и стерлась в твоей памяти. Я только хочу сказать, что, если ты все-таки не забыл то время и считаешь, что духи твоих предков не позволяют тебе выехать сегодня против бледнолицых, ты можешь не участвовать в битве, и никто не посмеет сказать тебе дурного слова. Ты и так уже неоднократно доказал, что ты мужчина, а мужчина должен слушаться лишь своего сердца, и никто не смеет задавать ему вопросов.

Он так и не сказал мне: ты ведь тоже белый, но дал на всякий случай полное отпущение грехов. При всем его высокомерии к тем, кому не посчастливилось изначально принадлежать к племени Людей, ему все же хватило такта проявить уважение к моим чувствам, равно как и к обстоятельствам моего рождения.

— Дедушка, — ответил я, — сегодня хороший день, чтобы умереть.

Услышав такие слова, индеец никогда не станет доказывать вам, что вы ошибаетесь, что надо трижды подумать о возможных последствиях, что жизнь дается только раз… короче говоря, не несет всей той чуши, что положено нести в подобных случаях среди нас, белых. Ведь он и сам принял то же решение и будет сражаться, пока руки смогут держать томагавк и натягивать тетиву.

Старая Шкура лишь удовлетворенно кивнул и больше не проронил ни слова.

В этот момент невесть откуда выскочил заяц и уселся невдалеке от нас. Втянув носом воздух, он нехорошо посмотрел на старика, повел длинными ушами и удрал.

Вновь я увидел старого вождя лишь спустя несколько лет.

Солдаты достигли реки в двух милях к западу от нас и направились вниз по течению. Они знали, что индейцы где-то поблизости, но совсем не ожидали встретить три сотни конных шайенов, ожидавших их в полном боевом порядке: левый фланг у самой воды, а правый — под прикрытием обрывистого берега.

Люди вырядились как на парад: воины и их лошади были в полной боевой раскраске, орлиные перья гордо трепетали на ветру, наконечники копий и стволы ружей сверкали на солнце… Некоторые шайены негромко беседовали со своими росинантами, и те в ответ раздували ноздри и фыркали, чуя приближение кавалерии и относясь к своим врагам-собратьям так же, как шайены-люди — к бледнолицым.

Я сидел на одной из лошадей, добытых во время налета на лагерь кроу. Это было доброе покладистое существо, жизнь которого мало чем отличалась от моей собственной. Я нашептывал ему на ухо всякую ласковую чушь, стреляя в то же время глазами по сторонам, так как небезосновательно подозревал, что далеко не все мои соплеменники разделяли уверенность Старой Шкуры, поместившего меня в авангарде, особенно Маленький Медведь, нетерпеливо гарцевавший справа и бросавший на меня настороженные взгляды. Все его тело от пояса до лба покрывала черная краска, у самых волос шла желтая полоса, белые вертикальные полосы пересекали его щеки, а глаза были обведены белыми кругами.

Маленький Медведь то злобно ухмылялся, то шумно втягивал воздух сквозь плотно сжатые зубы… Не знаю уж, что на него тогда нашло, ведь долгое время мы вообще не обращали друг на друга никакого внимания. Я не стал ему отвечать, так как чувствовал себя неважно, и лицо мое оставалось бесстрастным лишь благодаря боевой раскраске. Эта раскраска вещь просто замечательная: какие бы бури ни терзали вас изнутри, выглядите вы всегда невозмутимо и угрожающе.

Бугор и остальные вожди ездили вдоль строя, а за ними носился шаман Лед, махая в сторону бледнолицых маленьким идолом со скверным выражением лица, погремушками гремучих змей и бизоньими хвостами.

Кавалеристы остановились в полумиле и изучающе разглядывали наших воинов. Мне вдруг захотелось, чтобы они просто рассмеялись, развернулись и уехали (я имею в виду солдат). Сам я еле удерживался от хохота; вам, возможно, знаком этот нервный смех, который тем сильнее, чем ближе и неотвратимее становится опасность.

А если добавить к этому то, что я, почти голый, размалеванный, со старым цилиндром на голове, вот уже пять лет корчащий из себя индейца, оказался лицом к лицу с тремя или четырьмя сотнями белых, вооруженных карабинами, то мой смех станет еще понятнее.

Но как бы там ни было, я сдерживался изо всех сил, и из моего горла вырывалось лишь низкое булькающее рычание, звучавшее довольно по-шайенски. Оно даже впечатлило Маленького Медведя, и он подхватил его, а вскоре уже все шайены глухо рычали, сделав из моего истеричного всплеска новую боевую песню. Наше войско всколыхнулось и медленно двинулось вперед; песня захватила всех, связывая в единое целое, напоминая, что ни один шайен не существует сам по себе, а является частью Великого Круга, ежедневно проходимого Солнцем, что жизнь и смерть — понятия относительные и все когда-либо жившие продолжают существовать в этом кругу, что они — непобедимые, неуязвимые Люди, вершина творения матери-природы.

Мы продвинулись на двести-триста ярдов, а солдаты так и не двинулись с места, словно зачарованные подобным зрелищем. Индейцы уже доставали луки и выхватывали из-за пояса томагавки, намереваясь перебить беззащитных врагов, когда в рядах голубых мундиров надрывно пропела труба.

Сабли вылетели из ножен, защелкали затворы карабинов.

Мы остановились. Разделявшие оба войска шестьсот ярдов сократились до четырехсот, затем до трехсот; труба больше не играла, смолкло и наше пение, в воздухе висел лишь нарастающий грохот тысяч подкованных копыт, вспарывающих прерию. Казалось, что на нас надвигаются не люди в синих мундирах, а огромная машина, окутанная желтоватой пылью и ощерившаяся сотнями сверкающих клинков, готовых изрубить в прах все живое на своем пути.

Теперь мы застыли как парализованные, а расстояние неумолимо сокращалось. Сто ярдов… семьдесят пять… А еще через секунду все наше лихое воинство было разметано по прерии и удирало во всю прыть своих лошадей. Колдовство, как видите, если и действовало на пули, то было совершенно бессильно перед «длинными ножами» (так индейцы называют сабли бледнолицых).

Я все время говорил «мы» лишь для полноты картины. На самом же деле, едва первые ряды голубых мундиров столкнулись с вконец обалдевшими индейцами, я сорвал с себя цилиндр Старой Шкуры и швырнул его на землю, где он был моментально превращен в ничто копытами лошадей, а затем куском заранее приготовленной тряпки стал лихорадочно стирать с лица краску и орать по-английски все, что приходило в голову.

Я не говорил на своем родном языке пять лет и с ужасом обнаружил, что с трудом подбираю слова. А заниматься этим времени не было, поскольку рядом со мной вырос кавалерист футов шести ростом, верхом на огромном жеребце. Все мои краснокожие друзья и домочадцы разбежались, как бизоны во время степного пожара, и я оказался предоставленным сам себе.

Как я уже говорил, я орал все подряд, не переставая тереть лоб и лицо тряпкой. Может показаться, что я нес полную околесицу. Так оно и было на самом деле, но я хотел лишь одного: заставить этого верзилу задуматься. «Боже, храни Джорджа Вашингтона!» — завопил я, но кончик его сабли просвистел в дюйме от моего кадыка. Меня спасло лишь то, что я за мгновение до этого откинул голову назад, дабы крик мой обрел максимальную силу. Вашингтон, как видите, мне мало помог, и, пока голубой вояка заносил руку для нового удара, я успел проверещать: «Боже, храни мою ма!»

Я всегда недолюбливал переростков. Уверяю вас, если величина человека от пяток до макушки превышает пять футов, то с каждым новым дюймом разум его убывает в обратной прогрессии. Так что этот кавалерист был слишком велик для убеждений. Он сначала убил бы меня и только потом увидел бы цвет моей кожи.

Пришлось сменить тактику. Я спешился и, укрываясь за своей лошадью от сабельных ударов, улучил момент, чтобы одним прыжком вскочить на круп его коня. Моя атака оказалась столь неожиданной для этого тупицы, что он почти не сопротивлялся, когда я сбросил его на землю и, встав коленями на плечи, приставил ему к горлу нож для скальпирования.

Все это время память моя работала вовсю, пополняя изрядно поистаявший словарный запас, но как назло сейчас в голову лезли лишь самые убедительные выражения из тех, что я слышал от взрослых в Эвансвиле:

— Ах ты, вонючий засранец, — с жаром заявил я ему, — неужто мне надо перерезать твое… горло этим… ножом, чтобы ты открыл, наконец, свои… глаза и понял, мать твою, что я такой же… белый, как и ты?

В его рыбьих глазах мелькнула тень понимания, и он сдавленным голосом осведомился:

— Так какого хрена ты делаешь здесь, да еще и размалевался, как последняя… ?

Наконец-то мы нашли общий язык.

— Это долгая история, — ответил я и помог ему встать.

 

Глава 8. НОВАЯ СЕМЬЯ

Об этом сражении вы наверняка читали в книжках, ведь оно было первой настоящей склокой между шайенами и регулярной армией. Солдаты божились, что зарубили тридцать индейцев, полковник доложил о девяти, а на самом деле погибло всего четверо и несколько человек получили раны. Произошло же это в 1857 году, в июле месяце.

Стоит вернуться к цивилизации, как сразу обнаруживаешь, что существуют страшно важные вещи, вроде того, какое сегодня число, сколько сейчас времени, сколько миль до форта Ливенуорт, сколько стоит там табак, сколько пива выпивает за день некий Фленаган или, скажем, как часто Хофман ходит к шлюхам. Цифры, цифры… Я уж и забыл, что они имеют какое-то значение.

Но вернемся к моей истории. Когда все успокоилось, этот солдат, которого звали Малдун, отвел меня к полковнику. Ему я поведал душераздирающие подробности того, как пять лет назад, убив всю мою семью, шайены под страхом смерти заставили меня присоединиться к своему отряду и держали все это время в своем варварском плену. Малдун со своей стороны добавил, что я вполне мог его убить, но воздержался. Полковник посмотрел на меня с некоторым сомнением: боевая раскраска была уже смыта, а в серой рубахе и голубых панталонах, одолженных мне Малдуном и бывших размеров на восемь больше, чем нужно, я выглядел совершенно безобидно.

Волноваться мне было не о чем. В то время вы могли говорить об индейцах все что угодно, зная наверняка, что собеседник проглотит любую нелепицу. А если ваш собеседник еще и военный, то это лишь упрощало задачу: многие солдаты действительно верили в то, что индейцы едят друг друга и спят с собственными дочерьми.

Полковник выразил мне свои соболезнования, а затем попытался выудить из меня сведения о стоянке шайенов и их лошадях, чтобы спалить первое и украсть второе. Но я разыграл из себя полуидиота, разум которого серьезно пострадал от изощренных пыток, и тем самым сумел избежать ответа. В конце концов полковник и сам нашел лагерь, пустив своих людей по следам удравших краснокожих, и сжег покинутые палатки. Я был очень рад, когда не увидел среди них жилища Старой Шкуры: видимо, Бизонья Лежка и Белая Корова успели разобрать его и унести с собой. Найти самих шайенов солдатам так и не удалось, поскольку, если судить по следам, они ушли из лагеря сразу во все стороны: старый индейский трюк, причем совершенно безотказный. Я-то знал, что, едва опасность минует, они встретятся в условленном месте и разобьют там новый лагерь.

Почти все лето солдаты прочесывали прерию от форта Бент до развилки Соломона, а оттуда — до форта Ларами, где и остались, так и не встретив ни одного шайена.

Все это время я, естественно, был с ними; за мной присматривал Малдун, великодушно забывший, что я едва его не убил, и обращавшийся теперь со мной, как с беспомощным ребенком. Я не возражал, поскольку он оказался хоть и болваном, но болваном добродушным. Малдун долго тер меня едким солдатским мылом, ворча, что от меня несет, как от козла, хотя я вполне мог бы переадресовать сей упрек ему самому да и его многочисленным приятелям. Но я помалкивал, так как отлично помнил, что и нас с Керолайн в свое время раздражал запах, которым в шайенском лагере было пропитано буквально все.

Прочие кавалеристы вели себя со мной так же, и, если не считать необходимости постоянно слушать их дурацкую болтовню, чувствовал я себя вполне сносно. В их компании мне не составило труда снова зажить жизнью белых, хотя, пока длился поход, мы спали на земле, жарили на костре мясо, я продолжал охотиться со своим луком и стрелами и ездить на своей индейской лошадке (что, кстати, делало меня страшно популярным), но говорил крайне мало. Этот недостаток солдаты относили на счет моей умственной неполноценности, развившейся в жестоком плену, и сочувственно качали головами.

Если вам кажется, что полковника интересовал мой опыт пятилетней жизни среди варваров, то вы жестоко ошибаетесь. Ему на это было глубоко наплевать. Мне потребовалось не так уж много времени, дабы понять, что мало кого из белых вообще интересует мнение собеседника.

В форте Ларами, как сказали бы индейцы, мой амулет перестал действовать.

Я снова стал белым лишь для того, чтобы спасти свою жизнь, ничего другого у меня и в голове не было, но я совершенно не ожидал, что теперь придется быть белым и впредь. Слишком долго я жил вдали от цивилизации и начисто позабыл, как тут у них все организовано, как живет мир, в котором нельзя просто взять да и зайти поспать в соседний типи…

Однажды, когда я в очередной раз терпеливо выслушивал солдатскую болтовню, меня вызвал к себе полковник.

— Книги в этом форте ведутся из рук вон плохо, — сказал он, — и я не могу найти в них даже упоминания о том трагическом происшествии с твоей семьей. А посему, боюсь, виновные не понесут достойной кары, даже если ты их опознаешь… если индейцев вообще можно опознать. Единственный выход — перебить их всех. Но хватит мрачных воспоминаний, дружок. Сейчас гораздо важнее то, что перед тобой открывается новая жизнь…

Новая жизнь для меня началась с отправки на восток, в форт Ливенуорт, главную штаб-квартиру полка, с колонной кавалеристов, выступавшей туда на следующий день. Ливенуорт стоял на реке Миссури, в непосредственной близости от Вестпорта, позже переименованного в Канзас-Сити, и Индепенденс, где мой па купил когда-то повозку и упряжку волов. Это был центр местной цивилизации или, по крайней мере, того, что в те дни выдавалось за таковую.

Подобная новость мне совершенно не понравилась. В форте Ларами и так было просто не продохнуть от обилия бледнолицых; я плохо спал в их прямоугольных бараках, поскольку привык к тому, что меня окружает все круглое: шайены вообще боготворили круг, видя в нем выражение всего сущего. Угол же, по их понятиям, прерывал плавное течение бесконечности и, как не раз говаривал Старая Шкура, «не обладал силой».

Теперь же я вернулся в мир углов, а где-то там, в прерии, Люди оплакивали своих мертвецов, жарили мясо и, сидя вокруг костра из бизоньих лепешек, говорили о подвигах предков… А может быть, в этот самый момент они таились в засаде у лагеря пауни, или же, наоборот, пауни сейчас уводили их лошадей… Там в прерии осталась и Ничто в своем замечательном платье из кожи белой антилопы…

Они наверняка знали, где я. Они всегда обо всем узнавали одним им ведомыми путями. Обо всем, что касалось их соплеменников. Их не интересовали волнения рабов, судьба Джона Брауна или происшествия в белом Канзасе.

Но я не слишком горевал, что покидаю форт Ларами, превратившийся за эти пять лет в переполненный грязный курятник. Так мне, по крайней мере, казалось, но лишь до тех пор, пока я не повидал другие обиталища белых. С сожалением должен сказать, что у форта стояло немало палаток, среди которых попадались даже шайенские. Это были спившиеся изгои, и Люди не признавали их за своих, называя Теми, Кто Вечно Околачивается У Фортов, или попросту Бродягами. На них никто не обращал внимания, даже банды головорезов, то и дело шнырявшие неподалеку. Некоторые отщепенцы приторговывали украшенными орнаментами шкурами, другие давали «в долг» своих жен и дочерей белым, не бесплатно, разумеется, но все, как один, требовали денег у правительства, пространно и туманно обещая взамен «вечную дружбу» со стороны своих племен, которые от них отвернулись.

Закон запрещал продажу спиртного индейцам, но Бродяг никогда не видели трезвыми: белых женщин в форте почти не было, и их краснокожие сестры пользовались большим спросом. Кроме того, закон — законом, но я что-то ни разу не слышал о том, что кто-то из торговцев арестован. «Огненная вода» шла нарасхват, и на нее можно было выменять все, что угодно.

Я упоминаю об этом лишь потому, что там, в Ларами, встретил своего старого знакомого. Снедаемый тоской по вольной жизни краснокожих, я как-то слонялся по этому индейскому городку, отмахиваясь от старых грязных скво, пытавшихся всучить мне видавшие виды бизоньи шкуры, когда вдруг увидел большую брезентовую палатку, из которой, пошатываясь, выходил вдребезги пьяный человек.

Внутри стояла неописуемая вонь, несколько краснокожих выпивох толпились у грубо сколоченной стойки, на которой стояла одна единственная мятая жестяная кружка. Ее наполнял белый в засаленной кожаной одежде. Он выглядел так, словно не умывался с самого рождения и никогда в жизни не держал в руках бритву.

— Ну че, паря, опять приперся? — приветствовал он мутноглазого индейца, дрожащей рукой протягивающего ему только что снятые мокасины. Их явно было недостаточно, и торговец покачал головой. Тогда индеец снял с себя почерневшую от жира и дыма костров рубаху.

Белый поднял вверх согнутый указательный палец и произнес:

— Только половину, краснозадый сукин сын. Только половину, и даже не спорь, говноед несчастный!

С этими словами он налил кружку до половины, и ее содержимое мгновенно исчезло в глотке «клиента».

— Эй, подгребай сюда, приятель! — окликнул меня хозяин вертепа. — Не боись, для тебя найдется кой-че получше этой лошадиной мочи. У меня тут припасена бутылочка…

Он нагнулся, запихал в мешок мокасины и рубаху и извлек на свет божий бутылку настоящего виски.

— Их я пою смесью собственного изобретения, — продолжал он, скаля желтые зубы. — На галлон берешь пинту виски, порох, черный перец, серу и табак, а потом доверху доливаешь водой. Эти скунсы все равно не чувствуют разницу. Но здесь — то, что надо. Пей, — и он протянул мне бутылку.

— Нет, спасибо, — ответил я.

— Ну как хочешь. Только повремени чуток линять отсюда, ладно? Мне нечасто доводится почесать язык с белыми, ведь весь божий день я обихаживаю этих… — он откупорил бутылку, и виски с бульканьем полилось ему в рот. Другой индеец, по одежде шайен, потянулся было вперед, но получил такую затрещину, что покатился по земляному полу. Остальные не обратили на него ни малейшего внимания.

— Ты не думай, — продолжал разглагольствовать изобретатель отравы, — по вечерам я хожу в форт, где ужинаю со старшими офицерами, они все — мои лучшие друзья. Но днем мне одиноко. Ох и нелегко же мне иметь дело с этим краснокожим дерьмом, ведь они перебили всю мою семью прямо у меня на глазах и пере… всех женщин. Как только Канзас станет самостоятельным штатом, я буду сенатором и займу в конгрессе причитающееся мне по праву место, — он сделал еще глоток. — А ты че, и впрямь не хочешь хлебнуть? Ну ладно, ладно… так че я там говорил? Ах, да…

Но я уже шел к выходу, осторожно огибая распростертые на полу тела. Во-первых, тогда я еще не пил виски, а во-вторых, я всегда терпеть не мог, когда мой братец Билл начинал врать. Слава Богу, что он меня не узнал.

В Ливенуорте, действительно большом форте, меня поселили у армейского капеллана, жившего со своей семьей в маленьком домике. Это был тощий парень с лошадиными зубами; его жена выглядела абсолютно так же, а вот их светловолосые дети даже отдаленно не напоминали никого из них. Я прожил у них несколько недель, и всякий раз, когда жена и дети уходили из дома, капеллан зазывал меня к себе в кабинет, где и вел скучнейшие душеспасительные беседы, а для пущей убедительности гладил меня по колену. Наверное, он был хееманех, хотя дальше колена дело так и не пошло. Я не жалел, когда пришла пора покинуть их, тем более что его жена все время ко мне принюхивалась и упорно меня мыла.

Однажды меня вызвал к себе сам генерал, командовавший гарнизоном форта, и сказал:

— Ну, Джек, наконец-то мы нашли для тебя подходящий дом. Ты будешь сыт и одет, и у тебя будет замечательный отец. Тебе предстоит многому научиться, но ты смышленый мальчик. А если когда-нибудь ты решишь избрать карьеру военного и воевать вместе с нашими храбрыми ребятами, я с радостью помогу тебе.

Сказав так, он снова уткнулся в заваленный бумагами стол, а его ординарец вывел меня на улицу, где я увидел капеллана, стоящего у легкой двухместной коляски и беседующего с толстяком огромного роста.

Пока не забыл, скажу, что это была моя первая и последняя встреча с генералом. Никто в Ливенуорте никогда не спрашивал меня о жизни среди индейцев. Но ведь и шайенам не приходило в голову поинтересоваться у меня логикой поведения белых людей… Никто не любит правду.

Итак, меня подвели к коляске, и капеллан сказал:

— А вот и наш маленький дикарь.

У толстяка была черная борода лопатой, он носил черный фрак, не сходившийся на огромном пузе. Его жир казался скорее твердым, чем мягким, если, конечно, вы понимаете, что я имею в виду. Так выглядели силачи былых времен: если им двинуть кулаком по брюху, то кулак не утонет в нем, а отскочит, как от стенки. Сплошная мышца. Раньше я видел таких только на картинках.

Мне уже грезились большие арены, на которых мы вместе даем представления, выжимая пудовые гири одной левой, разрывая толстые железные цепи, ломая подковы и так далее, когда капеллан продолжил свою мысль:

— Этот добрый человек, Джек, решил усыновить тебя. Ты должен почитать его как родного отца, ведь отныне, по закону, он таковым для тебя и является.

Толстяк посмотрел на меня поверх бороды, повел могучими плечами и загудел густым басом, как со дна глубокого колодца:

— Ты правишь повозкой, парень?

Я смотрел на него с восхищением и, желая угодить, ответил:

— Да, конечно, и неплохо.

— Ты просто врунишка, мальчик, — гудел он. — Где это ты мог научиться править повозкой, если жил у индейцев? Но ничего, лживость-то мы из тебя выбьем.

Он нагнулся, сгреб меня за воротник и засунул в коляску. Все это он проделал одной рукой.

— Ох, Джек, — заверещал капеллан, — ты должен относиться с уважением к его преподобию и не забывать хорошие манеры, которым ты научился, живя у нас.

Так вот, мой новый па оказался не артистом, а еще одним чертовым проповедником. Можно подумать, что на мою долю их выпало недостаточно! Звали его преподобный Сайлас Пендрейк. Вдобавок к черной бороде у него были густые черные брови и белоснежная кожа. Держался он не слишком дружелюбно, и, пока мы ехали к реке Миссури, я все гадал, куда лучше всадить мой нож для скальпирования, который я припрятал под рубашкой, заткнув за пояс армейских штанов. Однако одного взгляда на размах его плеч хватило, чтобы заставить меня призадуматься: лезвие могло просто не пробить его толстую шкуру.

Нож и солдатские обноски Малдуна были моей единственной собственностью. Лошадь отобрали у меня в Ливенуорте, и больше я ее не видел. Думаю, капеллан продал ее, дабы вернуть потраченные на меня деньги. Мой лук и стрелы сломали его белокурые детишки.

На пристани Пендрейк въехал прямо на палубу маленького колесного пароходика. Можете представить себе, какой силой обладал его серый норовистый конь, чтобы возить такую тушу! Благородное животное косилось на меня и фыркало: видимо, несмотря на частые купания, запах индейца меня так и не покинул.

Вскоре пароходик отплыл. Я заинтересовался было тем, что стучало и гремело в его чреве, но тут вспомнил слова Старой Шкуры: если Человек плывет по большой воде, он неминуемо погибнет. Да, я родился в Огайо, в Эвансвиле, но это было слишком давно, а Миссури доверия не внушала. Ее воды вполне хватило бы на то, чтобы затопить всю пустыню в Неваде.

Я не собираюсь описывать все путешествие, скажу только, что приплыли мы в маленький городок на западе штата Миссури и через пару часов пути оказались у собственной церкви Пендрейка, рядом с которой стоял его двухэтажный дом. Впервые за все это время толстяк снова обратился ко мне с вопросом:

— Ты знаешь, как отцеплять повозку, парень?

Я хорошо усвоил полученный урок, а потому ответил:

— Нет, сэр, не знаю. Понятия не имею.

— Значит, тебе придется поработать мозгами и сообразить, как это делается, — невозмутимо парировал он. Забегая вперед, скажу: Пендрейк, как и большинство знакомых мне преподобий, безупречно мог делать только одно, а именно — есть. В остальном же он говорил и действовал настолько медлительно и тупо, что порежься он, то изошел бы кровью, прежде чем поднять свой жирный зад и догадаться перевязать рану.

Стоит ли объяснять, что мне не составило труда сообразить, как отвязать коня и отвести его в стойло. Но я не знал, как мне поступить потом. Этот чертов Пендрейк ничего мне не сказал, и я ломал голову, стоит ли идти в дом. А если он решил поселить меня в конюшне? Или, наоборот, само собой подразумевалось, что, справившись с работой, я поднимусь наверх? Минут пять я слонялся взад-вперед, ожидая его появления или хотя бы окрика, но ни того, ни другого не последовало. В конце концов я плюнул и пошел в дом.

Поднявшись по лестнице и пройдя большую светлую прихожую, я оказался в комнате, бывшей чем-то средним между гостиной и кабинетом. На стенах висели масляные лампы, а на спинках дивана и мягких кресел лежали покрывала, явно затем, чтобы не пачкать мебель сальными волосами. У Пендрейка, при его толщине, наверняка была с этим проблема.

И тут громовой голос позади меня произнес:

— Ты в моем кабинете?!

Интонация выдавала и гнев, и искреннее удивление одновременно.

— Да, но я ничего не сломал и не разбил, — ответил я.

Сказав так, я повернулся, ожидая увидеть эту тушу, нависшую надо мной с занесенной для удара рукой, но Пендрейк стоял довольно далеко, в дверях. Да, с подобным голосом можно находится за сто ярдов от собеседника, а последний этого даже и не заметит.

Но теперь между нами стояла женщина с темно-русыми волосами, обрамлявшими ее милое лицо и собранными узлом на затылке. У нее были голубые глаза и белая кожа, причем просто белая, а не мертвенно-бледная, как у Пендрейка. Мне показалось, что ей лет двадцать, тогда как Пендрейку — пятьдесят, и я принял ее за его дочь.

Она улыбалась мне, чуть приподняв верхнюю губку, под которой блестели безупречно белые зубы. Однако слова ее были адресованы Пендрейку:

— Он просто никогда раньше не видел кабинетов, — произнесла она бархатным голосом. — Не хочешь ли присесть, Джек? Да садись же! — и она показала на табуретку, покрытую зеленым плюшем.

Пендрейк сопел у нее за спиной, но не вмешивался.

— Нет, мэм, спасибо, — ответил я.

Тогда она спросила меня, не желаю ли я стакан молока и кусок пирога.

Молока мне хотелось меньше всего на свете; если я когда-то и любил его, то давно уже забыл об этом, но решил подыграть девушке, так как хотел завести в доме хоть одного друга.

На кухне мне повстречалось еще одно существо, отнесшееся ко мне весьма приветливо. Впрочем, у него не было другого выбора, поскольку цвет ее кожи сильно отличался от белого. Закон в Миссури тогда еще позволял держать цветных рабов. Это была жизнерадостная кухарка-негритянка и звали ее Люси Лавендер. Глядя на нее, я без труда представил себе ее деда или прадеда, рыскающего по африканской саванне с тяжелым копьем в руках. Люси жила вместе со своим мужем, подстригавшим Пендрейку газоны, в крохотном домике рядом с конюшней, и я часто слышал по ночам, как они ссорятся. Самое интересное заключалось в том, что Лавендерам незадолго до этого дали свободу, но они никуда не ушли, то ли опасаясь снова угодить в рабство где-нибудь в новом месте, то ли просто в силу привычки.

Белая женщина, которую я принял за дочь Пендрейка, оказалась его женой. Она была лет на пять-шесть старше, чем мне показалось, а сам Пендрейк — года на три моложе. Даже внешне между ними лежала настоящая пропасть, и я до сих пор не знаю, что она в нем нашла. Скорее всего, этот брак устроили их родители: ее отец был судьей, а столь важная персона вряд ли пожелает видеть в своих зятьях торговца спиртным или табаком.

Пока я давился молоком, миссис Пендрейк сидела за столом напротив меня и расспрашивала о моей прошлой жизни. Не уверен, что ее это действительно интересовало, но я был польщен. Она оказалась первой живой душой, которая хоть с какой-то теплотой отнеслась к моим приключениям. Я немало удивился, встретив такое внимание со стороны утонченной жительницы белого поселения Миссури, ведь даже Люси, стоящая почти на той же ступени социальной лестницы, что и я, лишь хихикала и без конца повторяла: «Боже ж мой!» — откровенно считая меня жалким врунишкой.

Я старался не слишком мучить ее своими рассказами и следить за собой во время еды. Жена капеллана преподала мне кое-какие манеры, ведь когда я впервые сел за их стол, то схватил мясо руками. Теперь я отламывал от пирога миссис Пендрейк маленькие кусочки и отправлял их в рот кончиком ножа.

Когда я насытился, она сказала:

— Ты и представить себе не можешь, Джек, как мы рады видеть тебя здесь. У нас нет детей, и ты словно принес с собой солнце.

Очень мило с ее стороны.

Затем она надела шляпку, взяла зонтик от солнца, и мы пошли покупать мне новую одежду. Несмотря на ранний октябрь, стояла замечательная погода, и недолгая прогулка доставила нам истинное удовольствие. Навстречу попадалось немало знакомых миссис Пендрейк людей, они раскланивались, а иногда и заговаривали, желая выяснить, что это за чучело идет с ней рядом. Чучелом меня делали прежде всего волосы, не стриженные вот уже пять лет, и я, хоть и старался выглядеть достойно, бросал довольно враждебные взгляды на всех этих старых дев, школьных учительниц, библиотекарш и иже с ними.

Что до мужчин, то не думаю, чтобы хоть один из них мог потом вспомнить, был я высоким или низким, толстым или худым, поскольку все они глаз не сводили с миссис Пендрейк. Просто пожирали ее взглядом.

Наверное, я не слишком верно описал ее, ведь я рос среди индейцев и у меня сложилось соответствующее представление о женской привлекательности, на первом месте в котором стояли черные волосы и темные глаза. Кроме того, миссис Пендрейк стала мне приемной матерью, и я не мог смотреть на нее только как на женщину. Но в глазах белых мужиков, повстречавшихся нам в тот день, я читал полный восторг. Ей стоило только захотеть, и они, высунув язык и выстроившись в цепочку, поползли бы за ней на коленях.

 

Глава 9. ГРЕХ

Естественно, мне пришлось пойти в школу. Может, вас это и удивит, но я не особенно возражал. Тяжелее всего было просиживать долгие часы на жесткой лавке в окружении малолеток и слушать занудное блеяние старой совы-учительницы. До того как я попал к индейцам, я умел немного читать и считать и даже помнил, что президентом тогда был Джордж Вашингтон… Да, кажется, Вашингтон.

Я очень добросовестно относился к учебе, дома мне помогала миссис Пендрейк, и к весне я уже освоил весь курс наук, известный двенадцати-тринадцатилетней малышне. Правописание всегда мне давалось, хоть и слабо, а вот в арифметике я был хуже младенца. Короче говоря, я ходил в школу очень давно, и если вы намерены передать мою историю так же подробно, как записываете, то все поймут, что рассказал ее человек малограмотный и невоспитанный. Это уж точно.

Возможно, Пендрейки и говорили друг с другом в моем присутствии, но, убей Бог, я этого не помню. Вспоминая их сейчас, я ясно вижу стол, во главе которого сидит его преподобие, напротив — миссис Пендрейк, а я — сбоку. Люси подает блюдо за блюдом. Во время молитвы голос преподобия смягчался и становился глуховато-медоточивым. Он был едоком по призванию и в этом мог заткнуть за пояс даже моих приятелей-шайенов, с той лишь разницей, что индейцы ели только тогда, когда испытывали голод, а не по часам, и тогда, когда вообще было что есть. Я, пожалуй, расскажу, чем он обычно питался, дабы у вас сложилось верное представление о нем самом и о его аппетите.

На завтрак Люси подавала шесть яиц, целую ендову картошки и бифштекс величиной с две его гигантских ладони, приставленных друг к другу. Когда все это исчезало в его брюхе и запивалось двумя квартами кофе, на столе появлялся пирог. На ленч он съедал двух целых цыплят в подливке, снова картошку, невообразимое количество зелени и овощей, кусков пять хлеба и половину здоровенного торта с кремом. Обедал Пендрейк «в легкую», то есть не притрагивался ни к чему, кроме трех-четырех кусков утреннего пирога с мясом, а завершал трапезу бисквитами с кофе или чаем.

Затем наступал ужин. Он поглощал целый котел супа, в который крошил столько хлеба, что блюдо из жидкого превращалось в густое. Потом подавали рыбу, а после — оковалок жареной говядины на кости. С ним он расправлялся единолично после того, как мы с миссис Пендрейк отрезали себе по маленькому кусочку. К говядине Люси готовила гору картофеля, тушеную морковь, мелко рубленную зелень в острой подливе, сладкую репу, размоченный чернослив, пятифунтовый пудинг, кофе и ставила перед ним остатки торта.

Но, несмотря на все свое обжорство, Пендрейк был самым утонченным и воспитанным едоком на свете: никогда не хватал пищу руками (за исключением хлеба), не забывал пользоваться ножом и вилкой и повязывать себе салфетку. Он смаковал каждый кусочек, соблюдая одному ему ведомый ритуал, и больше всего напоминал барышню за вышиванием. Когда преподобный вставал из-за стола, его тарелки сверкали чистотой, будто только что вымытые, а кости были обглоданы столь добросовестно, что даже муравей не нашел бы, чем поживиться. Пендрейк за едой являл собой подлинный спектакль, и я, насытившись, наблюдал за ним почти что с восхищением.

Миссис Пендрейк ела мало, что меня не удивляло, — ведь она почти ничего не делала, в отличие от своих краснокожих сестер, занятых выше головы от рассвета до заката, да и от моей настоящей ма, вечно жаловавшейся на то, что день слишком короток и она ничего не успевает. Но за мою приемную мать готовила Люси, домом занималась еще одна цветная девица, жившая неподалеку, а всем остальным, включая сад, — Лавендер. Так что ей самой оставалось лишь быть тем, кем она и была от рождения, — здоровой, красивой белой женщиной, вся забота которой заключалась в том, чтобы помочь мне с уроками, когда я возвращался из школы.

Прожив пять лет среди дикарей, я приобрел манеры, отнюдь не являвшиеся утонченными, но и весьма далекие от хамства. Мне, например, и в голову не приходило просто подойти к миссис Пендрейк да и сказать: «По-моему, вы просто белая бездельница», — хотя я именно так и думал. Причем это не дешевое критиканство, она мне очень нравилась, и я всегда охотно помогал ей, когда было в чем. Ей нравилось казаться заботливой матерью, а мне нравилось делать вид, что я в этом нуждаюсь.

В первые месяцы в школе я немало нахлебался от моих ровесников-мальчишек, поскольку учился вместе с десятилетками. Я старался не обращать на это внимания, но ведь знаете, как бывает: они тут же решили, что я не могу постоять за себя, и принялись награждать всякими идиотскими кличками вроде «грязного индейца» и так далее.

Однажды целая шайка этих наглецов подкараулила меня у поворота дороги, по которой я обычно возвращался домой. Я, как всегда, шел один, и они стали дразнить меня индейцем, и это было совсем несправедливо, ведь все в округе знали о том, что «жестокие краснокожие пять лет насильно удерживали меня в плену». Вы можете сказать, что я заслужил подобное обращение своим враньем, но ведь они-то этого не знали! Балбесы просто не могли простить мне мою прошлую жизнь, полную опасностей и приключений, и бешено завидовали.

Я хотел молча пройти мимо, но один из них, прыщавый детина лет шестнадцати, вышел вперед и преградил мне путь.

— Дня не проходит, — доверительно сообщил он, — чтобы я не расправился с каким-нибудь вонючим индейцем.

Мне не хотелось связываться с ним сейчас, ведь я почти позабыл приемы кулачного боя, столь непопулярного среди шайенов. Индейские мальчишки иногда мерялись силами, но никогда не дрались друг с другом всерьез: вокруг хватало настоящих врагов, сражаясь с которыми они, кстати сказать, никогда не стремились утвердить свое превосходство, повалив их и заставив «жрать землю». Нет, они их просто убивали и снимали скальпы.

Я стоял и задумчиво смотрел на этого разглагольствующего дурака, пока он не заехал мне кулаком чуть ниже правого уха. В голове у меня загудело, и я упал, рассыпав книги. Остальные засвистели, заулюлюкали и стали кровожадно приближаться.

Моей последней битвой была наша стычка с кавалерией, и я вообще не имел опыта выяснения отношений с белыми людьми, тем более на их территории. Тем не менее требовалось что-то предпринять. Я медленно поднялся на колени и тут заметил, как верзила поднял свой башмак, дабы ударить меня по… м-м-м… самому уязвимому месту.

Когда человек заносит ногу для удара, он теряет ряд преимуществ, поскольку находится в положении шаткого равновесия. Мой горе-противник, видимо, этого не знал, и я поспешил восполнить столь вопиющий пробел в его образовании. Снова упав на землю и прокатившись под поднятой ногой, я сильно дернул его за вторую, и он свалился, как куль с мукой. В мгновение ока я наступил ему коленом на горло и выхватил из-под рубахи нож для скальпирования…

Нет, конечно же я не пустил в ход свое оружие. Дождавшись, когда его лицо побагровело от страха и нехватки воздуха, я встал, отряхнулся, собрал книги и спокойно пошел домой. Все-таки, как ни крути, индейцем я не был.

Придя домой, я обнаружил, что верхушка челюсти под правым ухом здорово распухла, и миссис Пендрейк, увидев это, сказала:

— Ой, Джек, я отведу тебя к зубному врачу.

— Нет, спасибо, — ответил я, — дело вовсе не в зубе мудрости. Мы были с ней в столовой, где всегда занимались уроками, хотя я лично предпочел бы для этого какое-нибудь другое помещение, поскольку рядом, в кабинете, все время бубнил преподобный, репетируя вслух свои проповеди. Но ей это не мешало.

В тот день она надела ярко-синее платье, потрясающе сочетавшееся с ее голубыми глазами. А волосы… Боже мой, ее волосы! Если вам в жизни хоть раз довелось видеть прерию в момент, когда солнце еще стоит высоко над головой, но уже начинает клониться к закату, окрашивая неповторимо мягкими тонами верхушки пушистых колосков бизоньей травы, то вы без труда представите себе теплый цвет ее волос… Но о чем я говорил? Ах, да… Так вот, мы, по обыкновению, сидели рядом за столом, и, услышав мой ответ, она спросила, что же тогда случилось с моей щекой.

— Драка, — сказал я. — Один мальчишка ударил меня.

Ее рот принял форму большой буквы «О», и она опустила мне на руку свою прохладную ладонь. Она и впрямь старалась быть матерью, хотя и представления не имела, как это делается. Настоящая мать тут же дала бы мне по другому уху или потащила бы к врачу. А миссис Пендрейк лишь сказала, что все это весьма печально; она всегда так говорила, когда не знала, как поступить.

Я решил помочь ей выйти из затруднительного положения и опустил левую щеку ей на грудь, а разбитую скулу накрыл ее ладонью.

— Ну и шишка, — сказала она. — Бедный, бедный Джек!

О чем говорить, вы небось и сами знаете, как это бывает… Лежа на ее упругой молодой груди и вдыхая запах ее тела, я чувствовал, что сердце мое бьется все чаще и громче.

Вот ведь негодный мальчишка, скажете вы. Думайте, что хотите, но ведь миссис Пендрейк была лишь лет на десять старше меня. Я с трудом думал о ней как о матери, но все чаще и чаще как о молодой прелестной женщине… поймите меня правильно. Мозг мой окутал розовый туман, и черт знает, что бы я выкинул, не явись в этот момент в дом маленькая делегация в составе мальчишки, которого я извалял в пыли, его отца и городского полицейского, собиравшегося, по всей видимости, повесить меня за ношение холодного оружия.

Если до сих пор миссис Пендрейк как мать и оставляла порой желать лучшего, то в этой ситуации она повела себя просто безупречно. Едва дело доходило до, так сказать, дипломатии, ей могла бы позавидовать сама английская королева.

Начнем с того, что она не сдвинулась с места, оставив незваных гостей торчать в прихожей. Нет, она не крикнула им: «Стойте где стоите!», или: «Сегодня приема нет!» — а просто посмотрела на них. Похожий на буйвола полицейский занял весь дверной проем, и, когда отец того мальчишки хотел что-то сказать, они менялись местами, суетясь и толкаясь. Самого мальчишки мы так и не увидели.

— Миссис, — начал полицейский, — коль мы, вот с ними, пришли вот к вам, так эта не из-за таво, шоб даставить вам неудобства, и, коль вы заниты чичас, мы могем притить и поздже.

Он немного подождал, но миссис Пендрейк никак не прокомментировала его выступление. Тогда слуга порядка продолжил:

— Ну вот и ладно. Я тут парня привел, он, Лукас Инглиш, сын Горация Инглиша, шо хозяин фуражной лавки…

— Так это мистер Инглиш прячется за вами, мистер Тревис? — спросила миссис Пендрейк, и два визитера исполнили свой неуклюжий танец, меняясь местами.

— Да, мэм, это я, — ответил Инглиш, — и поверьте, в моем посещении нет ничего личного… Все эти годы его преподобие удовлетворяет свои потребности в корме именно в моей лавке…

Миссис Пендрейк холодно улыбнулась в ответ и сказала:

— Надеюсь, вы имеете в виду, что его преподобие удовлетворяет у вас не свои потребности в корме, а потребности своих лошадей. Не хотите же вы сказать, что преподобный Пендрейк ест овес?

Инглиш деланно рассмеялся и исчез из виду, а его место снова занял полисмен.

— Тут, миссис, вот в чем дело. Эти два шалопая, пахожа, падрались. Адин дастал нож и, па утверждению другова, пригразил снять с няво скальп, на манер краснакожих, — Тревис ухмыльнулся. — А эта, сами панимаете, не па закону.

— «Скажи мне, кто непогрешим?» — как писал один поэт , ответствовала миссис Пендрейк. — Я уверена, мистер Тревис, что сын Инглиша и не собирался использовать свой нож против моего дорогого Джека, а просто по-мальчишески хотел напугать его. И если Джек простит глупого забияку, я не стану предъявлять никакого обвинения. — Она посмотрела на меня и спросила: — Так ведь, дорогой?

— Ну конечно! — ответил я, чувствуя к ней полное обожание за столь ласковое обращение.

— Вот и все, мистер Тревис, — подвела черту миссис Пендрейк, — насколько я понимаю, обсуждать больше нечего. Люси вас проводит.

После этого великолепного спектакля я понял, что кое-чем обязан миссис Пендрейк. О, уверяю вас, даже тогда я догадывался, что все делалось вовсе не для меня: она просто не могла позволить какому-то мужлану подвергнуть себя допросу. Мой нож не был для нее тайной, но я теперь принадлежал ей, являлся частью ее мира, и на меня распространялась ее собственная неприкосновенность. По крайней мере, она так считала. Я никогда не встречал другой женщины, белой или краснокожей, бывшей о себе столь высокого мнения, и это давало ей неоспоримую власть над людьми, которой она пользовалась, как хотела. Если бы она употребляла ее лишь должным образом, это было бы слишком по-мужски, а миссис Пендрейк была женщиной до мозга костей.

Я уже говорил, что не воспринимал ее как мать, но сейчас мне хотелось проявить благодарность, даже если для этого и пришлось бы покривить душой. Ласковое обращение «дорогой» могло прозвучать лишь как часть ее роли в описанном выше представлении для идиотов, но оно меня искренне тронуло.

— Матушка, — спросил я (впервые назвав ее так), — а что это за поэт написал такую мудрую фразу?

Слова из книжек были для нее всем, и я знал, что играю наверняка. Она счастливо улыбнулась, молча подошла к шкафу и сняла с полки изрядно потрепанный томик.

— Его зовут мистер Александр Поуп. У него много замечательных строк… Вот, например, только вдумайся:

Туда толпой стремятся все глупцы,

Куда ступить боятся мудрецы…

Она прочла мне довольно много из того, что насочинял этот парень, и слова отдавались в моей голове, как стук лошадиных копыт, поскольку большинства слов я попросту не понимал. Но мне все же показалось, что он человек умный и умеет верно выразить ту или иную мысль. Есть все же единственно верные слова, когда по-другому уж и не скажешь…

Но, на мой взгляд, для поэта он был как-то недостаточно романтичен. Нет, конечно, глядя на мальчишку, испытавшего то, что испытал я, нетрудно решить, что он не просто завзятый реалист, но и прожженный циник. Может, так оно и есть, но никому и в голову не придет подходить с теми же мерками к женщине, особенно к очаровательной белой женщине, которая к тому же совершенно беспомощна в практических вопросах.

Вот тогда-то я и влюбился в миссис Пендрейк окончательно. Даже сейчас, в старости, я часто вспоминаю о ней: иногда с раздражением, но чаще с восторгом. Да, ее властная натура сыграла не последнюю роль, по крайней мере, в том, как она одним мизинцем расправилась с полицейским и тем торговцем овсом, но я так и вижу ее с томиком мистера Поупа в руках у западного окна гостиной: головка чуть наклонена, и вечернее солнце золотит ей волосы, резко очерчивая линию носа и лба… Она всегда знала, как поступать правильно, ей дала это цивилизация, причем в столь же полной мере, как шайенам тот же дар достался от их дикости, от самой природы. И я сумел понять, что ее беспомощность и безделье — тоже неотъемлемая часть цивилизации. Приставьте такую женщину к какой-нибудь работе, и она потеряет весь свой шарм, подобно античной статуе, которую водрузили на телегу, привязали веревками и куда-то повезли.

Наверное, тогда-то я и постиг смысл белой жизни. Он заключался не в моторах, не в арифметике и даже не в стихах мистера Поупа, а в том, чтобы стать таким, как миссис Пендрейк.

Я назвал свое чувство влюбленностью, но вы, работая над моим рассказом, смело можете именовать его любовью.

Я сидел на стуле с открытым ртом, когда со стороны кабинета прогудел голос его преподобия. Оказывается, он все это время стоял на пороге и был молчаливым свидетелем разговора своей жены с «гостями», равно как и наших с ней экскурсов в высокую поэзию. Ему хватило такта дождаться, пока миссис Пендрейк закончит чтение, и лишь затем оповестить всех о своем присутствии.

— Мальчик, — сказал он мне, и в голосе его прозвучала неподдельная теплота, — я считаю, что все три месяца, проведенные в этом доме, ты честно и добросовестно относился к своей учебе, — он запнулся и стал смущенно расчесывать пятерней свою бороду. Воистину неожиданностям этого дня не было предела. — Мне бы не хотелось, — продолжил он наконец, — чтобы у тебя сложилось неверное впечатление, будто вся наша жизнь лишь труд и заботы. Поэтому завтра, в воскресенье, я возьму тебя с собой на рыбалку, если, конечно, миссис Пендрейк не станет возражать и если ты сам не имеешь ничего против.

На дворе стоял ноябрь, и, хотя зима еще не наступила, было холодно и слякотно, так что ни один нормальный человек, находясь в здравом уме и твердой памяти, не отправился бы рыбачить ради собственного удовольствия. Тем не менее я принял его приглашение, не думая ни секунды. Я не выносил преподобного, за исключением тех случаев, когда тот принимал пищу, но, хоть это и может показаться вам странным, я был в долгу перед его женой, а значит, задолжал и ему.

На следующий день мы поехали к реке. Погода была мерзопакостная, воздух напоминал пропитанную влагой губку, и не успели мы добраться до воды, как кто-то сжал ее и полил дождь. Мы отправились в путь в открытой коляске, которой правил Лавендер. Только ему и достало здравого смысла предусмотреть хоть какую-то защиту от непогоды, захватив зонт, мы же полностью оказались во власти стихии.

То, что Пендрейк ничего не смыслит в рыбной ловле, я понял сразу, увидев, как он насаживает на крючок шарики из хлебного мякиша (другой наживки не было: Лавендер божился, что в конце ноября червей взять просто негде). Денек выдался достаточно поганым, чтобы отбить охоту у самого заядлого рыбака, но, раз уж Пендрейк решил испытать судьбу, спорить с ним полезным не представлялось, хотя вода и лила с его шляпы и черного пальто ручьями.

Лавендер с неискренней готовностью предложил нам свой зонт, но Пендрейк отказался, и неф, облегченно вздохнув, положил под раскидистым деревом одеяло, сел на него и принялся просматривать невесть как попавший к нему иллюстрированный журнал. Читать он не умел, но, видимо, понимал даже больше тех, кто умеет, так как все время фыркал и смеялся.

Мы с преподобным спустились по пологому берегу к реке, и он спросил:

— Как тебе это место, мальчик?

— Не хуже других, — ответил я. Мои волосы слиплись от дождя, вода струилась по щекам, но я приехал сюда не затем, чтобы повеселиться. Кроме того, намокать мне было не впервой, и я этого не боялся.

Но тут он взглянул на меня поверх бороды и с неподдельным сожалением сказал:

— Ой, мальчик, да ты же весь промок! — И с этими словами достал необъятный носовой платок и ласково вытер мне лицо.

Не знаю, сумею ли я верно объяснить, но искреннее тепло было столь редкой птицей в моей жизни, что я застыл как громом пораженный. Меня даже не возмутила бессмысленность его жеста, ведь через мгновение лицо намокло опять, да и вообще глупо вытирать лицо человеку, на котором нет ни одной сухой нитки. А он опустил свою огромную ладонь на мое мокрое плечо и виновато посмотрел мне в глаза. И тут я с потрясающей ясностью увидел, что если лишить его бороды, то, несмотря на недюжинные размеры и незаурядную физическую силу преподобного, миру предстанет лицо человека слабого и неуверенного в себе. У него были большие карие глаза, едва помещавшиеся под веками, когда он моргал.

— Нам незачем оставаться здесь, если ты не хочешь, — сказал Пендрейк. — Мы можем вернуться домой. Идея с рыбалкой была не самой удачной, — он тряхнул головой, и с его бороды во все стороны полетели брызги. Затем он повернулся лицом к мутным водам реки и торжественно произнес: — Он посылает дождь Свой на головы праведных и неправедных…

— Кто? — удивился я.

— Ну, конечно, Отец Наш Небесный, мальчик! — воззрился на меня Пендрейк и нервным движением забросил свою снасть в воду, покрытую крупной рябью. Поплавок плясал на ней как бешеный, и было невозможно понять, клюет или нет.

Индейцы ловили рыбу острогами, и это нравилось мне куда больше лески и крючка. Кроме того, дождь уже доконал меня, поскольку за три месяца жизни в тепле и довольстве я изрядно раскис. Но мне не хотелось обижать преподобного, и я предложил ему остроумный выход из нашего затруднительного положения.

Ему следовало приказать Лавендеру пригнать коляску к самой воде, распрячь лошадь и вернуться с ней под дерево, а мы заберемся под наш открытый экипаж и преспокойно станем ловить рыбу дальше.

До этого мог бы догадаться любой дурак, но Пендрейка искренне восхитила моя сообразительность. Он испытывал явное облегчение от того, что я больше не буду мокнуть. С ним же дело обстояло хуже: по самой своей профессии он не мог позволить себе других удовольствий, кроме еды, и предпочитал во всем остальном терпеть неудобства. По крайней мере, только этим и могу я объяснить то, что он выбрал для поездки открытую коляску, тогда как у него была и крытая. И непонятно, зачем ему понадобился Лавендер, разве что он чувствовал себя неловко со мной наедине?

Человеку его размеров было непросто втиснуться под днище экипажа, но в конце концов ему это удалось, и какое-то время мы сидели молча, вдыхая запах мокрой шерсти, а дождь продолжал лить, смывая забытые нами снаружи шарики хлебного мякиша.

— Знаешь, мальчик, — снова заговорил Пендрейк, — когда ты спросил меня о том, кто посылает нам дождь, я осознал свою страшную ошибку. — Он сидел, уперев бороду в огромный живот и задумчиво смотрел на занавес из дождевых струй, стекавших с края нашего «потолка». — Я позволил тебе жить в невежестве, как животному, хотя и призван нести слово Божие. Вчера, — сокрушенно говорил он, — я вдруг увидел, что ты быстро взрослеешь и из мальчика скоро превратишься в мужчину.

На мгновение я испугался, что вчера он видел меня на груди своей жены и превратно это истолковал.

— Миссис Пендрейк… — продолжил преподобный и запнулся, а я весь напрягся, готовясь удрать. — Миссис Пендрейк — женщина и ничего не понимает в подобных вещах. Она смотрит на тебя глазами матери и видит только любимого сына, что конечно же делает ей честь. Но я — мужчина, а посему не чужд греху. Мне довелось пережить всякое, причем примерно в твоем возрасте. Я знаю, что такое дьявол, мальчик, я держал его за руки, чувствовал его зловонное дыхание, и оно казалось мне нежнейшим ароматом…

Он повысил голос и еще минут пять продолжал бичевать себя подобными признаниями, уперевшись головой в дно коляски, отчего его шляпа смялась в блин, а сама коляска приподнялась на несколько дюймов над мокрой землей.

Наконец он успокоился и уже более мягко произнес:

— Я слышал ваш разговор с полицейским. И знаю, что нож был у тебя. И я отлично понимаю, мальчик, почему тебе могло прийти в голову достать его… Меня совершенно не интересует, кто эта девочка. Я уверен, что, хоть поступком твоим руководил дьявол, ты просто не распознал его под женским обличьем. У нее ведь бархатные щечки, шелковистые волосы, длинные ресницы, голубые глаза и алые губки? Неважно! Под этой маской — звериный оскал, а ее медовый рот — пещера смерти.

Я даже вздрогнул, словно меня укусили. О каких девчонках он говорит? Ведь моим одноклассницам дай Бог по десять лет!

— Я не осуждаю тебя, мальчик, — гнул свое преподобный. Скажу тебе больше: и мне знаком огонь, пылающий в крови и пожирающий разум. Твое детство прошло среди дикарей. Но ведь мы отличаемся от них, не правда ли? Да, мы другие, потому что умеем подавлять в себе первобытные порывы, умеем сдерживать свои желания, а не поощрять их. Женщина — это сосуд, и во власти мужчины превратить ее в золотую чашу или в помойное ведро.

В этот момент появился Лавендер под зонтом и с огромной корзиной в руке. Согнувшись в три погибели у коляски, он заговорил идиотским заискивающим тоном, который, как видно, приберегал именно для преподобного Пендрейка, поскольку обычно слова его текли хоть и не по правилам, но грубо и убедительно.

— Ваша честь, — юлил он, — вот вам… ежели захотите… с сыночком вашим… это ленч.

— Поставь и уходи, — коротко бросил его преподобие.

Когда Лавендер убрался, Пендрейк сказал:

— Вот тебе пример. Неужели ты думаешь, что если бы Лавендер и Люси жили, как все, не оскорбляя законов божеских и человеческих, я бы настаивал на их браке?

На это я мог бы ответить (хотя, разумеется, промолчал), что прежде всего не знаю, является ли его преподобие сторонником или противником рабства. Да, он освободил Лавендера, но это еще ни о чем не говорит. Если он аболиционист, то почему утверждает, что вольная жизнь избалует цветных и сделает их ленивыми? Сегодня, я знаю, вы можете вычитать в книжках по истории, что в Миссури тех дней вопрос рабства стоял крайне остро, что по ночам трещали выстрелы, что в штате процветал террор и тому подобное. Не знаю, правда ли это, могу сказать лишь одно: живя в самом сердце этого штата, я ни о чем подобном слыхом не слыхивал. Так что в следующий раз, читая нечто подобное, имейте это в виду. С другой стороны, я знавал немало людей, которые исколесили всю прерию вдоль и поперек в самый разгар войны с индейцами, и не встретили ни одного враждебно настроенного краснокожего. Здесь тот же случай: я никогда не встревал в политику, а потому многого и не знал. Тогда найти поутру на улице труп с ножом в спине или с дыркой от пули редкостью не являлось, и все относились к этому довольно обыденно. Да и Пендрейка в городе уважали за то, что он никогда не выступал с громогласными заявлениями в чью-либо пользу.

Преподобный замолчал и снял с корзины покрывавшую ее клеенку. Люси уложила туда больше, чем все племя Старой Шкуры съедало за зиму: три холодных жареных цыпленка, здоровенный ломоть ветчины, дюжину крутых яиц, две буханки хлеба и шоколадный торт.

Кроме неподвижного сидения под коляской, мы ничего не делали, и я почти не проголодался. Кроме того, я чувствовал себя немного не в своей тарелке, то ли из-за мокрой одежды, то ли от того, что Пендрейк стал обсуждать со мной слишком уж личные вопросы. Ответы на них я знал еще в десять лет, до своей жизни у индейцев, но с тех пор успел позабыть, что белые видят в отношениях между мужчиной и женщиной только грязь до тех пор, пока их, несчастных, не повенчают церковь и закон. Лавендер и Люси жили вместе, но это было против «законов Божеских и человеческих», а вот стоило Пендрейку произнести над ними несколько слов, как все сразу стало о'кей.

Я съел пару бутербродов с ветчиной и был совершенно сыт. Все же остальное исчезло в необъятном брюхе преподобного.

Затем он расчесал бороду пятерней (я так ни разу и не видел, чтобы он пользовался гребнем), выпил кувшин воды, заботливо присланный Люси вместе с корзиной, и сказал:

— Мне доставило огромное удовольствие поговорить с тобой, мальчик. И надеюсь, ты сделаешь определенные выводы. До сих пор нам не доводилось познакомиться друг с другом поближе, ведь хоть я и отец твой на земле, я очень занят служением своему Отцу на небе. Но Он и твой отец, и, служа ему, я служу также и тебе. Эти заботы оставляют мне крайне мало времени на развлечения вроде сегодняшнего, хотя хорошо проводить время — в меру, конечно, — не грех.

Я забыл упомянуть, что как-то мне пришлось проторчать все воскресенье в церкви и слушать, как преподобный бубнит перед прихожанами. Единственным утешением являлось присутствие там же миссис Пендрейк. Сидеть рядом с самой красивой женщиной в городе и видеть, как все мужчины, включая стариков, пожирают ее глазами, периодически отмахиваясь от своих злобно шипящих жен, было настоящим праздником. Но эти проповеди! Беда Пендрейка заключалась в том, что в нем не горел огонь. В отличие от моего па, он не находил освобождения в религии, а, наоборот, еще глубже замыкался в себе. Правда, его не убили индейцы, как моего па, но жить закупоренным в бутылке не менее опасно.

Преподобный Пендрейк очень любил порассуждать о грехе. Меня же страшно занимало, что же он под ним подразумевает. Если помните, для моего па грехом было сквернословить, жевать табак, плевать и забывать умыться. Пендрейк, похоже, смотрел на это иначе. Но, как бы там ни было, рыба не ловилась, а ленч был уже съеден, и я, чтобы подлизаться к нему, так же, как к миссис Пендрейк (когда назвал ее матушкой), спросил, что такое грех. В конце концов, преподобный оказался не таким уж плохим парнем, он даже вытер мне лицо. Я в этом совсем как индеец: если мне делают добро, я стремлюсь отплатить тем же.

Его определение греха оказалось более подробным и многословным, нежели у моего па, наверное потому, что последний был проповедником-любителем и даже не умел читать. Но к чести Пендрейка надо сказать: он честно признался, что столь развернутое суждение о грехе не столько его собственное, сколько библейского апостола Павла.

Грехом, по его мнению, являлись: прелюбодеяние, блуд, похоть, измена, идолопоклонство, колдовство, ненависть, ревность, гнев, бунт, ересь, зависть, смертоубийство, пьянство, кутежи и так далее.

Пять долгих лет моим воспитанием занимался мой второй по счету отец, Старая Шкура. Так вот если из этого длинного списка грехов выкинуть слово «зависть» — вождь никому не завидовал, поскольку имел все, что хотел, — то все остальные прекрасно описывают его нрав. И он пользовался среди шайенов вполне заслуженным авторитетом.

Что до меня, то я успел совершить совсем мало из вышеперечисленных преступлений. Но, с другой стороны, я был еще молод

К концу дня мне стало плохо, и несколько последующих недель я провел в постели. Вот что значит цивилизация: едва познакомившись с ней, я свалился с воспалением легких.

 

Глава 10. СКВОЗЬ ЗАКРЫТЫЕ СТАВНИ

С раннего детства я не болел столь тяжело. Так уж я устроен, что меня мало беспокоят раны, но я ненавижу болезнь. Нет, получать раны я тоже не люблю, но если уж приходится за что-то платить, то лучше они, чем бесцельное валяние в кровати с кашлем и температурой.

За что платить, спросите вы? За греховные помыслы, разумеется. В своей путаной речи преподобный Пендрейк проявил незаурядную наблюдательность, отметив, что мне вот-вот стукнет шестнадцать, и должен признаться, той ночью мне снилось, как я с восторгом превращал «золотую чашу» в «помойное ведро».

Впрочем, не исключено, что ему-то и был я обязан подобным полетом фантазии, равно как и пневмонией: он продержал меня весь день на дожде, и наутро, когда миссис Пендрейк озабоченно опустила свою ладонь на мой лоб, он пылал, тогда как всего меня сотрясал страшный озноб.

Вскоре у моей постели появился старый доктор с седыми бачками, но, доложу я вам, его лекарствам было далеко до средств и методов Волка-Левши. Я провалялся три недели и лишь потом узнал, что первые несколько дней все готовились к моей скорой кончине, а преподобный, пока я находился в забытьи, приходил и молился надо мной.

Об этом рассказал мне Лавендер. Пойдя на поправку, я часто видел его в своей комнате наверху, а так как мне тогда постоянно снилось, что я снова среди шайенов, я принимал его за индейца. Цвет его кожи не мешал, а скорее способствовал этому: индейцы тоже иногда красились в черный цвет. Во всяком случае, он определенно не был белым, и это самое главное.

Как-то я обратился к нему по-шайенски.

— Чаво? — переспросил он, округлив глаза, и тут я понял наконец, кто передо мной, и мне стало стыдно.

Он же понял мою реплику по-своему.

— Лежи, — сказал негр. — Лежи и отдыхай. Тебе нечего беспокоиться о старом Лавендере. Он просто пришел посмотреть, как ты тут совсем один.

Он почему-то иногда говорил о себе в третьем лице, видимо считая, что «я» или «мне» звучит недостаточно весомо и убедительно.

— Мне вдруг показалось, что ты индеец, — ответил я.

Иногда бывает достаточно одной фразы, чтобы собеседник проникся к вам самыми дружескими чувствами. Бог свидетель, я сделал это не намеренно, отлично зная по собственному опыту, сколь трудно угадать, что человеку понравится, а что нет. До сих пор мы с Лавендером вовсе не были врагами, просто наше общение ограничивалось отношениями ребенка и слуги в богатой семье. Однако, справедливости ради, хочу отметить: он навещал меня вовсе не из любопытства.

— Я пришел, потому что никого нет дома, кроме Люси, а Люси не знает, иначе Люси страсть как разозлится.

— А раньше ты никогда не поднимался наверх?

— Был тута, — ответил Лавендер, — когда таскал мебель и мыл окна, но так, чтобы вот просто взять да и прийти — никогда. И коли кто вдруг прознает, что я был тута без дела, тебе надо сказать: я сам его позвал.

— Не бойся, — ответил я, и тут на меня накатила страшная жалость к себе, как это часто бывает с больными: — По-моему, кроме тебя, никому и не интересно, жив я или умер.

— Ты просто не помнишь, — сказал он. — Сюда часто приходили госпожа и преподобный господин, и, ежели б не они, ты давно бы был холодным, как камень, и мне пришлось бы выкопать для тебя в саду аккуратную ямку, а потом положить тебя в нее и засыпать землей. Коли бы потребовалось, я бы даже сделал над тобой красивый холмик и посадил на нем цветы. А когда цветы стали бы распускаться, я бы…

— Ну хорошо, хорошо, — перебил я его, — раз уж этого не случилось, вряд ли имеет смысл вдаваться в подробности. Как ты полагаешь, это Бог спас меня, по просьбе преподобного, разумеется?

В глазах Лавендера мелькнуло лукавство, и он сказал:

— По крайней мере, тебя спас не доктор. Он только и делал, что выгонял отсюда Люси, а она ведь поила тебя своей настойкой из целебных кореньев… Знаешь, как-то и со мной приключилась беда: что бы я ни ел, все становилось ядом для моего бедного живота. А Люси дала мне свою настойку, и через неделю я уже мог грызть кости, как собака, и меня перестал мучить понос. Ты знаешь, что такое понос? О, это страшная штука! Сейчас я тебе расскажу…

— А почему бы тебе не присесть вон на тот стул? — снова перебил его я, не будучи уверенным, что история чужого поноса благотворно скажется на моем собственном желудке.

— Да я-то не возражаю… — неуверенно ответил Лавендер и, потоптавшись немного рядом со стулом, сел. Как я и надеялся, это перевело разговор на другую тему: — Странно, что ты принял меня за индейца, — сказал он. — Я и не знал, что они черные.

Только тут я обнаружил, что мне на грудь поставили горчичники: они начали печь, и весь остаток нашего разговора я отчаянно извивался и чесался.

— Как-то у развилки Соломона я видел шайена, такого же черного, как и ты, — ответил я. — Индейцы называли его Мохкставихи, точно так же, как и цветных парней вроде тебя.

— Черный Человек?

— Нет, Черный Белый Человек.

Он залился громким смехом, потом внезапно замолчал и серьезно кивнул.

— Мне пора идти жечь листья, — сказал он, встал и вышел. Я даже испугался, что обидел его, сам того не желая, но я сказал правду, а посему совесть меня не мучила.

На следующий день он пришел опять, дождавшись, когда миссис Пендрейк уйдет за покупками, а мистер Пендрейк удалится в свой кабинет. На этот раз он не опасался гнева Люси, поскольку сам преподобный разрешил ему навестить меня.

Не дожидаясь приглашения, Лавендер уселся на давешний стул, но меня это совершенно не беспокоило, поскольку мне, в отличие от прочих белых в Миссури, и в голову не приходило вводить какие-то особые правила поведения для цветных.

Оказывается, Лавендер преклонялся перед индейцами. Выслушав в первый день рассказ о моих похождениях, миссис Пендрейк более к ним не возвращалась, из чего я сделал несложный вывод, что сделала она это исключительно из вежливости. Да и все, кто меня окружал, скорее дали бы отрубить себе правую руку, чем вспомнили бы о треволнениях моей прошлой жизни.

Но Лавендер мог слушать меня часами. Если бы не его неграмотность, я бы решил, что он собирается писать книгу.

В тот день, помолчав немного, он начал так:

— Тот черный индеец, которого ты встретил у развилки Соломона… Я много думал о нем. Он, должно быть, мой родственник.

Лавендер отличался недюжинным природным умом. Не умея читать и писать, не проведя ни часа за школьной партой, он знал тем не менее уйму вещей. Вот и в этот раз он рассказал мне о капитане Льюисе и капитане Кларке, которых мы в школе еще не проходили.

— И вот, — говорил Лавендер, — эти двое белых поднимались вверх по Миссури до тех пор, пока река не превратилась в ручеек, такой узенький, что можно было поставить одну ногу на левый берег, а другую — на правый. И обнаружили они там в земле маленькую дырку, из которой и текла вся вода. Один из них заткнул ту дырку пальцем, и все: нет больше реки Миссури, осталось только мутное болото в две тысячи миль длиной, медленно пересыхающее на солнце.

Разумеется, я ему не поверил, однако позже узнал, что все это правда, — я имею в виду Льюиса и Кларка, которые действительно существовали на самом деле. Что же до того, как они одним пальцем остановили Миссури, это совсем другая история.

— Капитан Льюис и капитан Кларк взяли с собой цветного парня по имени Йорк. Индейцы еще никогда не видели человека с черной кожей и принялись плевать ему на руки и тереть их, думая смыть таким образом краску. Когда же им это не удалось, они оповестили всех краснокожих на сто миль окрест, и те явились, и тоже принялись плевать и тереть.

Йорк оказался лучшим из того, чем владели капитан Льюис и капитан Кларк. Он любил пошутить и сказал индейцам, что был раньше диким зверем, а капитан Льюис и капитан Кларк поймали его в капкан и превратили в человека. В подтверждение своих слов он зарычал и оскалил зубы. Индейцы в ужасе разбежались. Однако Йорк им страшно понравился, они принесли ему богатые дары и заставили спать со своими женщинами, чтобы у тех появились черные дети.

— И сегодня, — продолжал Лавендер, вздернув брови и торжественно подняв палец, — куда бы ты ни шел, ты встретишь одного из его потомков. Так случилось и у развилки Соломона. Йорк доводился моему деду двоюродным братом и был самым знаменитым человеком в семье.

— Еще бы, — ответил я.

— И чем больше я думаю, тем больше я уверен, что тот черный индеец мне родня. — Внезапно Лавендер низко склонился надо мной и быстро зашептал: — Я и сам решил уйти туда… А теперь, если ты скажешь Люси, у меня будут большие неприятности.

— Ты что, не берешь ее с собой?!

— Да от нее-то я и бегу, — шепот перешел почти на свист, он испуганно озирался по сторонам. — Коль позволишь женщине заграбастать себя, всю жизнь будешь локти кусать. Преподобный купил меня у моего бывшего хозяина и согласно закону дал мне вольную. Я слышал, как он часто говорил: «Человек не может владеть человеком». А потом взял да и женил меня на Люси. Он, видать, считает, что женщине владеть человеком можно. Странный у вас закон, он сначала дает, а потом отбирает. Вот я и хочу уйти туда, где нет никаких законов, и жить среди дикарей.

— Мы могли бы уйти вместе, — сказал я, хотя до этой минуты и не думал сбегать от Пендрейков. Но тут на меня накатило все разом: моя позорная болезнь, мерзавец Люк Инглиш, все прочие горести и обиды. В самом деле: я простудился из-за того, что попал под дождь! Это означало только одно — я жил неправильно, и кровь моя разжижилась от полного отсутствия в рационе сырой бизоньей печенки. До сих пор я полагал, что находить целебные корни — великий талант, но Пендрейк лишил меня и этой иллюзии. Спрашивается, как же жить дальше?

— Если бы ты мог подождать, пока я поправлюсь… — начал было я, но Лавендер нахмурился и перебил меня:

— Даже слушать не хочу. Разница между нами в том, что я черный мужчина, а ты белый мальчик. Одного меня никто не сможет остановить, ведь я не беглый раб, но если со мной будет белый ребенок, ваш закон снова ополчится против меня.

— Да подожди, — горячо возразил я, — стоит нам оказаться за фортом Ливенуорт, и уже не я буду с тобой, а ты со мной.

Эти слова сильно уязвили его гордость, и он, опустив глаза, пробормотал:

— Я уйду сегодня ночью. Я подождал бы тебя, если бы мог. Но я не могу.

— Что изменят несколько дней?

— Даже лишний час здесь для меня мучение. Это противоестественно, когда женщина управляет мужчиной.

Услышав от него любимую фразу преподобного, я лукаво осведомился:

— Если уж Люси доставляет тебе столько неприятностей, почему бы не посоветоваться с мистером Пендрейком?

Лавендер замялся, но все-таки ответил:

— Мне бы не хотелось говорить ничего против твоего батюшки.

— Батюшка! — фыркнул я. — Да моим отцом его сделал тот же закон, о котором ты говорил. Как я могу считать его своим родителем, если наше родство только на бумаге?

То, что и я отношусь к закону без особого почтения и, как и он, сам являюсь его жертвой, потрясло доброго негра до глубины души, и он сказал:

— Преподобный Пендрейк поступает не так, как должно.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне неприятности ни к чему.

— Ты же собрался бежать этой ночью!

— Да, верно, — ответил он, вздохнул с облегчением и даже улыбнулся. — Это точно, собрался.

— Дай-ка мне со стола лист бумаги и карандаш. Я нарисую тебе карту, по которой ты сможешь найти шайенов… Будь с ними дружелюбен, но заруби себе на носу: никогда, ни по какому поводу не вздумай ползать перед ними на брюхе, как бы они ни повели себя с тобой. От этого тебе будет только хуже, можешь мне поверить. Я говорю так потому, что в последнее время у них много неприятностей с белыми, и они могут отнестись к тебе с предубеждением.

— Но я же не белый!

— Для них — белый, только с черной кожей. Не спорь со мной, а поверь на слово. Тебе же лучше будет.

Я положил бумагу на книгу и быстро набросал карту. Читать Лавендер не умел, но был достаточно сообразителен, чтобы следовать нарисованным стрелкам.

— Если ты немного подождешь, — продолжил я, — я научу тебя языку знаков, а может, и шайенскому наречию.

— Нет, — ответил Лавендер, вставая, — ждать я не могу. Но все равно спасибо.

— Подожди, — остановил его я. — Ты так и не сказал мне, что не в порядке с преподобным.

Лавендер вышел в холл, посмотрел по сторонам, затем вернулся и быстро прошептал:

— Он не спит с госпожой. Я думал раньше, это из-за того, что он священник. Но у других священников в городе есть дети. Значит, он живет не по закону.

— Ты хочешь сказать, он никогда с ней не спит? — удивился я. — Я знал индейцев, которые не делали этого какое-то время перед войной или после дурного сна.

— Никогда, — покачал головой Лавендер, — Люси прочитала это по желтку яйца. Она ведьма. Поэтому я и бегу. Стоит мне лечь с другой женщиной, как она сразу видит это в яйце.

Той ночью Лавендер так и не убежал. На следующий день он снова явился ко мне и даже не извинился за свою нерешительность. Вместо этого неф строил планы на следующую ночь, а через день — на следующую и так далее. У меня до сих пор ломит задницу от людей, которые говорят, вместо того чтобы делать. Лавендер просто искал сочувствия, но не хотел этого признать. С другой стороны, трудно осуждать за недостаток решимости человека, до двадцати двух лет прожившего рабом.

Я был даже рад, что он так и не сбежал, ведь только с ним я мог говорить совершенно свободно.

Как-то меня навестил Люк Инглиш, тот самый, с которого я чуть не снял скальп. Нет, он вовсе не воспылал ко мне братской любовью, просто его отец не хотел ссориться с Пендрейками и послал его к ним с пирогом домашнего изготовления в руках. По дороге этот балбес выковырял почти всю начинку, что, впрочем, меня мало трогало, поскольку я был еще очень слаб и ел мало.

Миссис Пендрейк провела его ко мне, и, едва она вышла, Люк принялся изучающе рассматривать мою комнату.

— Ничего себе жилище! — констатировал он. — А девиц ты сюда уже затаскивал?

— А ты? — ответил я вопросом на вопрос.

— У меня не те условия, — вздохнул Люк. — Я делю комнату с тремя братьями. А еще у меня четыре сестры. Старшей — восемнадцать, и каждую ночь в ее постель забирается один парень и так старается, что стекла дребезжат. Отец ничего не может поделать.

— А почему он его просто не пристрелит?

— Потому что тот парень — ее муж.

Люк уселся в ногах моей кровати и спросил:

— А как это бывает с индейскими скво? Я слышал, от них здорово воняет. Говорят, что индеец, когда ему захочется, бросает камешек через костер, и та баба, рядом с которой он упадет, без разговоров идет с ним, даже если она жена вождя. Не, индианок у меня не было, да и видел я их немного. Ну и уродины! Уж лучше я поймаю для этого толстую овцу…

Никогда я не любил подобных рассуждений и сальных шуточек. Под подушкой лежал мой верный нож, и я поклялся себе, что, если Люк скажет хоть слово в адрес миссис Пендрейк, я вырежу его черное сердце. Но он еще поболтал немного ни о чем и ушел.

Странная штука жизнь. Раньше я был мужчиной, а теперь стал мальчишкой. Я даже начал чаще вспоминать Эвансвиль.

Вскоре я окреп настолько, что смог выходить на улицу, а еще через пару дней миссис Пендрейк сказала мне:

— Дорогой, если ты сегодня чувствуешь себя хорошо, может быть, составишь мне компанию? Я отправляюсь в город за покупками. И обязательно выпьем там газировки.

Пока я болел, успело открыться несколько новых магазинов, кроме того, я знал, что миссис Пендрейк тратит на покупки крайне мало времени, и решил рискнуть.

Да, в таких местах мне бывать еще не доводилось. В одном из магазинчиков располагался отгороженный зелеными шпалерами зальчик, в котором все сияло мрамором, бронзой и серебром. Над высокой белоснежной стойкой красовались две слоновьих головы, а под ними стояли подносы с толстостенными стеклянными стаканами. Устроено же все было так: берешь стакан, наливаешь туда немного сиропа, затем ставишь его слону под хобот и дергаешь за большое блестящее ухо. Эффект поразительный: из хобота бьет пенная струя газировки.

Если совершать все эти действия самому лень — нет проблем! Просто садишься за мраморный столик и ждешь, пока негритенок в тюрбане, шароварах и шлепанцах с загнутыми вверх носами не поставит пред тобой маленький серебряный подносик с шипящим стаканом.

Кто мне там не понравился, так это хозяин заведения. Он не был цивилизован, как миссис Пендрейк, ни дик, как я, а просто дешев. И он оказался первым мужчиной, не уступившим миссис Пендрейк дорогу, а смотревшим из-под полуопущенных век ей прямо в глаза с оскорбительным нахальством, в то время как его верхняя губа с тонкой полоской усиков чуть приподнялась, обнажая мелкие острые зубы, что, по всей видимости, должно было изображать приветственную улыбку.

К моему безграничному удивлению, миссис Пендрейк приветствовала его как старого знакомого и сказала мне:

— Познакомься, Джек, это мистер Кейн.

— Привет, малыш, — процедил сквозь зубы Кейн. — Может быть, хочешь кусок пирога? За счет заведения, разумеется.

Малыш!!! Да еще эта идиотская щедрость! Я искренне пожалел, что не прихватил с собой нож.

— Очень любезно с вашей стороны, — внезапно ответила за меня миссис Пендрейк и продолжила, обращаясь ко мне: — Ты посиди здесь, дорогой, осмотрись, перекуси, а я тем временем закончу покупки… Осталась всякая мелочь. Не забывай, пожалуйста, это твой первый выход в город после болезни и тебе необходимо отдохнуть.

Для меня всегда было счастьем слышать ее голос, я таял, как воск на солнце, и даже не всегда вникал в смысл сказанного, а просто слепо повиновался. Так случилось и сейчас. Я понял, что она уходит, лишь когда увидел ее уже в дверях, которые заботливо придерживал для нее гнусный Кейн. Затем, окинув рассеянным взглядом зал, он последовал за ней.

Кусок пирога! Черта с два! Ей не следовало уходить без меня. Я пулей вылетел на улицу. Никого. Мне хотелось выть от отчаяния, но, как случалось и раньше, тут заработала моя голова. Следы! Ну конечно, не могли же они оба просто взять и испариться.

Я отыскал в дорожной пыли отпечатки ее узких маленьких башмачков и тут же увидел рядом с ними большие следы мужской обуви. Зачем он ей понадобился? Чтобы таскать покупки? Но магазины располагались прямо впереди, а цепочки следов сворачивали за угол… Может, там какая-нибудь мелочная лавка? Нет, следы вели дальше и дальше, все магазины остались далеко позади, вокруг стояли небольшие аккуратные домики с палисадами. К одному из них меня и привели ее следы.

Она солгала мне!

Я стоял как громом пораженный, не зная, что делать дальше. Вломиться в дом? Но как? Да и Бог свидетель, я не хотел видеть то, что непременно бы увидел, сделай я это. Но так вот стоять и ждать я тоже не мог. Я осторожно подергал дверь. Она была заперта на ключ. Тогда я обошел вокруг дома и тут нашел то, что искал: у стены стоял огромный деревянный ящик, взобравшись на который я смог бы дотянуться до окон второго этажа (я был почему-то уверен, что она именно там). Сказано — сделано, и я смог не просто дотянуться до ближайшего ко мне окна, но и заглянуть в щелку закрытых ставней.

Бросив лишь один взгляд внутрь, я спрыгнул с ящика и сломя голову помчался домой.

Сквозь закрытые ставни я увидел короля газировки и миссис Пендрейк. Они были еще в одежде и стояли, плотно прижавшись друг к другу. Он отогнул высокий ворот ее платья и покусывал ей шею своими мелкими острыми зубами. Честное слово, я бы ворвался и убил его на месте, если бы не видел по ее лицу, что все это ей страшно нравится.

 

Глава 11. КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

День Благодарения пришелся как раз на мою болезнь, и я пропустил его. Так что Рождество оказалось первым белым праздником, который я справлял более чем за пять лет. Я ждал его еще с осени, но когда он подошел, все уже было испорчено зрелищем, открывшимся мне сквозь щель притворенных ставней.

Оно мучило меня всю зиму, однако оказалось, что разбитое сердце благоприятно влияет на мозги, и я добился недюжинных успехов в учебе. После моей пневмонии миссис Пендрейк окончательно позабыла о своей роли доброго самаритянина, перестала мне помогать и все чаще и чаще стала исчезать из дому. Мне приходилось задерживаться в школе после занятий, где со мной занималась симпатичная молодая учительница, сменившая нашу старую грымзу, которая то ли ушла на пенсию, то ли умерла, то ли переехала. Это вовсе не значит, что я снова влюбился. Полученный урок был слишком жесток для нового проявления чувств, и я проклинал свою нерешительность, помешавшую мне вовремя определиться, кто же для меня миссис Пендрейк на самом деле, мать или возлюбленная. Впрочем, заглянув меж ставен, я понял, что она и ни то, и ни другое.

Я возненавидел дом и подолгу оставался в школе, получая какое-то странное удовлетворение от того, что новая учительница интересует меня не как женщина, а как подходящий инструмент для вложения знаний в мою голову. Она же, увидев полное мое равнодушие, тут же заинтересовалась мной. В этом белые женщины ничуть не отличаются от индианок. Ее звали Хелен Берри, и ей было не больше восемнадцати. Она улыбалась мне во время уроков, но, стоило нам остаться наедине, смущалась и прятала глаза.

Стоило мне захотеть, и я бы поцеловал ее, но преподобный со своими разговорами о грехе задел в моей душе некие тайные струны, и, едва я думал об этом, перед глазами всплывала нежная шейка миссис Пендрейк, которую кусает любитель газировки. Мне так и не довелось увидеть золотую чашу, зато я удостоился чести лицезреть помойное ведро во всей его красе и меньше всего хотел, чтобы это зрелище повторилось.

Но природа брала свое, и вскоре я предпочел посещать женщин, для которых грех был профессией, чем превращать кого-либо в еще один сосуд греха. Так, когда мне стукнуло шестнадцать, я стал завсегдатаем публичного дома миссис Лизи.

Мне не стыдно признаваться, что я ходил к шлюхам, ведь это не являлось для меня смыслом жизни, а скорее местью, понимаемой еще конечно же очень по-детски. Но новый опыт принес неожиданный результат: я начал следить за собой, полюбил красивые дорогие вещи, надевать которые раньше стеснялся, и по достоинству оценил деньги. Короче говоря, я медленно, но верно превращался в маленькую копию проклятого мистера Кейна.

Пришла весна. В апреле, помнится мне, по ночам шел дождь, дни же стояли ясные, а магнолия в саду Пендрейков выпустила розовые бутоны.

В один из этих погожих дней один человек пришел в заведение Кейна и избил хозяина до полусмерти рукояткой хлыста.

Нет, это был не я. Того парня звали Джон Везерби, и у него была шестнадцатилетняя дочь, которую я немного знал. Кейн, как выяснилось, тоже подозревал о ее существовании, причем с чисто плотской стороны.

Люк Инглиш, потягивавший в это время газировку, все видел и утверждал потом, что Кейн ползал на коленях и рыдал, как ребенок. В это я, положим, не поверил, однако вскоре Кейн женился на юной Везерби, закрыл свою водяную торговлю и перебрался в Сент-Луис. А еще через месяц его молодая жена вернулась вся в слезах: едва оказавшись в большом городе, негодяй бросил ее и скрылся в неизвестном направлении.

— Интересно, — задумчиво прокомментировал это событие Люк, — сколько еще жен, матерей, сестер и дочерей успел здесь перепробовать Кейн?

— Не все ли тебе равно? — ответил я и сменил тему. Мать и сестры Люка были первыми уродинами в городе.

Но за реакцией миссис Пендрейк я наблюдал с болезненным интересом. На первый взгляд в ней ничего не изменилось, просто снова по вечерам она сидела дома, а во взоре ее появился оттенок легкой грусти, что, впрочем, было вызвано скорее скукой жизни, чем разочарованием. А может быть, она просто слишком много читала… Да, эта женщина умела занять себя, и, если бы природа наградила ее косыми глазами и кривыми зубами, она была бы абсолютно счастлива.

Я же оказался еще большим дураком, чем может показаться, поскольку ко мне вернулись все мои романтические бредни. Я, как говорится, простил и забыл, снова читал с ней Поупа и даже перестал посещать веселое заведение миссис Лизи. С приходом тепла преподобный Пендрейк вдруг вспомнил обо мне, словно всю зиму я был в отъезде, и предложил снова отправиться на рыбалку. К счастью, на этот раз мне удалось избежать столь увлекательного занятия. Стоял месяц май, моя жизнь снова обрела смысл, все было хорошо.

Но первого июня вместо обычного чтения миссис Пендрейк снова позвала меня с собой в город. Она вдруг решила, что мне срочно нужны новые башмаки. К моим пяти парам, сказала она, необходимо добавить еще одну, ведь в городе один итальянец родом из Флоренции открыл совершенно замечательную мастерскую, и просто глупо этим не воспользоваться.

Мастерскую, вернее магазин, при котором была мастерская, открыл не итальянец, а наш соотечественник по имени Кашинг, флорентиец же Анжело работал у него модельером и закройщиком.

Кашинг встретил нас как родных, предложил присесть и исчез, а вместо него к нам вышел высокий молодой красавец лет двадцати пяти с пронзительными черными глазами, роскошной шевелюрой и страшно волосатыми руками и грудью (у него были закатаны рукава и на несколько пуговиц расстегнут воротничок рубашки). Он принес крохотные домашние туфельки, которые миссис Пендрейк заказала ему еще в свой прошлый приход. Анжело молча опустился на одно колено и жестом предложил ей примерить обновку.

— А вы не поможете мне, Анжело? — спросила миссис Пендрейк с такой голубиной кротостью в голосе, что я насторожился и стал следить за ними внимательнее.

Итальянец кивнул в ответ и, сняв с ее узкой ножки башмачок, ловким движением водрузил на его место красную кожаную туфельку.

— Ах, какая прелесть! — проворковала миссис Пендрейк, и в ее глазах появилось уже знакомое мне выражение: можно было подумать, что Анжело не трогает ее за ногу, а кусает ей шею. — Э-э.., мистер Кашинг, — продолжила она как ни в чем не бывало, — вы не снимете, пока мы заняты, мерку с этого молодого человека? Ему нужна новая обувь.

Кашинг любезно поклонился и увел меня в ателье.

Я был сыт по горло всей этой историей. Меня снова гнусно использовали. Я опять понадобился как предлог для свиданий. Странно, к Анжело я не испытывал никакой вражды, он мне даже чем-то понравился. Но она…

Короче говоря, на следующий день в три часа утра я собрал самые необходимые вещи, взял скопленные четыре доллара, засунул за ремень нож для скальпирования, бесшумно спустился по лестнице и навсегда оставил этот дом.

Перед уходом я написал небольшое письмо и оставил его на столике в прихожей. Звучало оно так:

«Дорогие мистер и миссис Пендрейк!

Я ухожу, но виноваты в этом не вы, а я сам, так как знаю, что никогда не сумею стать для вас достаточно цивилизованным. Я не могу жить вашей жизнью, хотя она и правильная. Пожалуйста, не ищите меня, это бесполезно. Обещаю никогда никому не говорить о нашем знакомстве, чтобы не повредить вам. Передайте мой привет Люси и Лавендеру, я благодарю их за все.

Ваш любящий «сын» Джек»

Теперь вам понятно, почему я так и не сказал, как называется тот город. Кроме того, звали их вовсе не Пендрейками.

Во-первых, я так обещал им в этом письме, а во-вторых, хоть мне и доводилось в жизни поступать не самым порядочным образом, я никогда не падал столь низко, чтобы дурно отзываться о женщине, называя ее настоящим именем. Вам никогда не узнать, кто она на самом деле. А если все-таки узнаете, я вас пристрелю. Понятно?

 

Глава 12. ЗА ЗОЛОТОМ

Уйдя от Пендрейков, я, разумеется, собирался вернуться к шайенам. Бог свидетель, я много думал об этом и пришел к выводу, что я, видимо, все-таки индеец. Точно так же, будучи когда-то среди шайенов, я считал себя белым.

Но, дойдя в утро моего побега до реки, где собирался перебраться на лодке на западный берег и найти там тропу переселенцев, я неожиданно передумал. Я больше не мог представить себя среди бизоньих шкур в палатке Старой Шкуры. Не мог я и оставаться у Пендрейков, но решение моих проблем лежало явно в стороне от первобытной жизни, которой я не вкушал вот уже месяцев десять. Не так-то просто становиться снова дикарем после того, как столько узнал.

Было еще два соображения: во-первых, все это время меня кормили Пендрейки и я разучился сам добывать пропитание, а, во-вторых, в нашем городке очень много говорили о Сент-Луис, вот я и решил посмотреть, что там за жизнь. Упускать такую возможность просто глупо, говорил я себе, ведь запад от меня никуда не уйдет!

И я направил свои стопы на восток, в Сент-Луис, проделав большую часть пути пешком, чтобы сэкономить деньги, которые тем не менее благополучно растаяли еще до того, как я достиг цели, а их жалкие остатки были потрачены на мой первый обед в этом достославном городе. Цены там оказались просто грабительскими: за миску какой-то малосъедобной дряни с меня содрали пятьдесят центов.

Не хочу вдаваться в подробности, скажу лишь, что жилось мне там несладко. Я продал свою одежду, мыл полы в салунах, попрошайничал, воровал… И месяца не прошло, как из холеного сынка мистера Пендрейка я превратился в грязного бродягу, ночующего в конюшнях.

Что говорить, Сент-Луис был сплошным праздничным представлением, с шикарными магазинами, роскошными ресторанами и великолепными пароходами, курсирующими по реке Миссури. Нет, о них вы меня не спрашивайте, я их видел только с берега, когда нищенствовал на пристани. Подавали мне, кстати сказать, мало, а неприятностей с полицией было хоть отбавляй.

Но Сент-Луис оказался настоящим центром торговли с западом, и со временем мне повезло: я нанялся проводником караванов с товарами, направляющихся в Санта-Фе и Нью-Мексико. Мне помогло умение убедительно врать и свободно говорить по-шайенски. В Санта-Фе я никогда прежде не был, но, как и ожидал, дорога туда оказалась так наезжена, что сбиться с нее не смог бы и слепой. К тому же караванщики были тупы, как бараны, и их не стоило труда убедить в чем угодно. Они не забирались дальше Сент-Джо, но рискнули и вложили в эту экспедицию все свои деньги, надеясь как минимум утроить капитал в Санта-Фе. Звали их братья Уилкерсон.

Но в их планы вмешались команчи. Они внезапно напали на караван, убили обоих Уилкерсонов, разграбили и сожгли повозки. Произошло это у реки Симаррон, после того как мы преодолели пятьдесят миль безводной равнины, отделяющих ее от Арканзаса.

Как нетрудно заметить, меня там не убили. Скажу больше, даже не ранили. Увидев, что все погибли, я решил не связываться с полусотней дикарей, тем более что в моем распоряжении был лишь допотопный длинноствольный мушкет.

Я прятался за мешками с товарами, а вокруг меня неумолимо сжималось кольцо визжащих команчей. Стрелять в данной ситуации стал бы только сумасшедший, так как, единожды выпалив из этой пушки, требовалось минут пятнадцать, чтобы перезарядить ее, а за это время тебя спокойно могли забить до смерти кулаками. Вот и пришлось мне снова прибегнуть к оружию, которое я всегда носил с собой на плечах. Я опять вспомнил историю Маленького Человека!

Скрываясь за своей импровизированной баррикадой, я снял рубаху, скатал ее в шар размером с мою голову, плотно нахлобучил на него шляпу, затем поднял воротник куртки, а саму ее надел так, что верхняя пуговица застегнулась как раз над моей втянутой в плечи головой. Тряпичный шар со шляпой венчали всю эту композицию, делая меня на несколько футов выше.

Потом я встал во весь рост и медленно пошел вперед, различая дорогу в щелку между пуговицами. Надеялся я лишь на то, что и им известна легенда о Маленьком Человеке, великом шайене. Конечно, они могли сначала утыкать меня стрелами, как ежа, а только потом сообразить, что к чему, но выбора у меня не было.

Команчи продолжали приближаться, однако медленнее, явно заинтересовавшись странным противником. «Сейчас начнется», подумал я и едва не упал, споткнувшись о тело одного из Уилкерсонов, лежавшее лицом вверх с двумя стрелами в груди. Моя фальшивая голова покачнулась, упала и покатилась по земле, причем шляпа с нее так и не слетела.

Команчи замерли. «Ага, — подумал я, — попались, сукины дети! Клюнули!» И я запел боевую песню Маленького Человека.

Но я поторопился с выводами. Один из воинов внезапно выехал вперед, поднял тряпичную голову острием короткого копья, тщательно осмотрел ее и отбросил в сторону.

Так я попал в плен.

Не стоит считать мою выходку ошибкой. Если бы не она, меня бы неминуемо убили вместе с остальными. Кроме того, я вынес для себя весьма полезный урок: никогда не пытайтесь обмануть индейца, уже имевшего дело с белыми. А команчи уже сорок лет хозяйничали на дороге к Санта-Фе.

Обращались они со мной неплохо, собираясь, насколько я помню, обменять меня на ружья или что-то там еще, а пока приставили к лошадям, чем я и воспользовался. Однажды ночью я украл у них лошадь и удрал. Скачка была бешеной и тяжелой, под утро бедное животное пало, и я продолжил путь в Нью-Мексико пешком. В самом конце лета я добрался до Таоса, что в горах к северу от Санта-Фе. Я не сразу сумел понять, что здесь действительно живут, и страшно обрадовался, увидев наконец хижины поселка оседлых индейцев, или пуэбло-индианс, как их тут называли, хотя до сих пор и не относился с большой симпатией к краснокожим, жившим здесь с незапамятных времен и обрабатывавшим землю из поколения в поколение. Перед ними лежал весь мир, а они упорно копошились на своих крохотных наделах, выращивая бобы. Команчи, навахо и апачи часто тревожили эти места, поскольку дикие индейцы не любят своих ручных собратьев.

Чуть дальше лежал город белых, и я отправился туда. Можете представить себе, как я выглядел после недель скитаний по пустыне и горам. У первого же колодца я напился, закрыв глаза, чтобы не видеть в бадье своего страшного отражения.

Таким вот чучелом я и подошел к одному из крайних домов и, заглянув в прохладный сумрак распахнутой двери, крикнул:

— Эй, есть кто живой?

Из темноты возник парень моих размеров (я имею в виду рост) с пшеничными усами и мускулатурой буйвола, окинул меня задумчивым взглядом и почти ласково сказал:

— Шел бы ты отсюда, грязный сукин сын!

Я не замедлил исполнить его просьбу, так как вид у него был чертовски внушительный. Чуть позже один мексиканец, у которого я выклянчил немного еды, сообщил мне, что мне повстречался «сам сеньор Кит Карсон ». Раз так, я его не осуждаю.

Через день-два я добрался до Санта-Фе, раскинувшегося в зажатой со всех сторон горами долине. По улицам ходили мексиканки в ярких платьях и с голыми плечами, пуэбло-индианс торговали всякой мишурой, а мимо них высокомерно шествовали юты в своих неизменных красных одеялах; испанские ковбои в широкополых шляпах и плотно облегающих кожаных штанах сидели в теньке, цедя сквозь зубы тягучие слова и сплевывая на землю намокшие кончики длинных тонких сигар. Тогда это был тихий городок. По обеим сторонам узких улочек стояли дома с глиняными стенами, выглядевшие немного по-детски, так как напоминали нелепые архитектурные сооружения, которые лепит из жидкой грязи малышня. Если Сент-Луис производил впечатление солидности и основательности, то, глядя на Санта-Фе, казалось, что его может смыть первый же мало-мальски серьезный дождь.

Но там мне повезло куда больше, чем в Сент-Луис. Это не значит, что я разбогател, да я и не пытался. Просто меня пригрела одна толстая мексиканка, готовившая и продававшая прямо на улице жареное мясо с перцем чили. Она сжалилась над моей худобой, с этого-то все и началось. Вскоре я оказался в ее доме, среди оравы галдящих детей. Муж то ли сбежал, то ли его убили, она сама точно не знала, но периодически меня им пугала, говоря, что он вот-вот вернется и всех прирежет. Впрочем, в промежутках между угрозами она требовала, чтобы мы немедленно отправились к священнику и обвенчались.

Эстрелита (так ее звали) оказалась настоящим вулканом, и я частенько опасался, что она, не дожидаясь мужа, зарежет меня сама, но вскоре разобрался в ее пылком мексиканском темпераменте и научился управлять им, называя ее «мой маленький перчик», от чего она просто таяла. Кстати о перце, эта острая испанская стряпня на долгие годы испортила мне желудок и оставила на языке куда больше мозолей, чем на руках, поскольку я ничего не делал, а просто валялся весь день напролет в тени. Вечером же, когда раскаленный воздух немного остывал, я отправлялся в ближайшее питейное заведение, кантину, и опрокидывал там несколько стаканчиков пульке, водки из сока молодой агавы. Платила за все, разумеется, Эстрелита.

Да, в свои шестнадцать лет я пал довольно низко. Но я знал, что это у меня в крови (достаточно вспомнить моего братца Билла), и не слишком переживал. Быть счастливым не так уж трудно, а всякие там правила и установления приносят лишь неприятности.

Подобная диета могла привести меня к циррозу печени, но меня спас один старожил, с которым я познакомился в кантине. Этот поросший седыми лохмами субъект сильно шепелявил, чем был обязан, по его словам, жутким пыткам, коим подвергли его апачи, и клялся, что лучше него никто не знает, как и где искать золото. Все звали его Чарли Бешеный, или Карлос Локо (то же самое, только по-испански), и это имя в полной мере отражало, что люди думали о его энергии.

Я связался с Чарли лишь из-за слабости собственного характера, вечно просыпавшейся во мне при общении с людьми, одержимыми какой-нибудь идеей, и тратил на него деньги Эстрелиты, покупая выпивку. На первый взгляд я проводил время в компании пьянчуги без гроша в кармане, но он заразил меня своей уверенностью. Чарли утверждал, что после пятидесятилетних поисков наткнулся на самую богатую золотую жилу из всех, когда-либо виденных в «организованном мире» (он вообще любил высокопарные выражения). Но когда удача и богатство уже улыбались ему, юты украли его лошадей, на которых было навьючено все снаряжение. Едва не потеряв от горя разум, он пешком пересек безводную пустыню и в конце концов добрел до Таоса. Однако, несмотря на «ужасающие треволнения», он отлично запомнил, где расположена жила: недалеко от Колорадо, между рекой Арканзас и Южным плато.

Чарли, бывало, отпивал из стакана, полоскал огненной жидкостью свои беззубые десны, затем громко глотал ее и говорил:

— Будь у меня твои фантасмагорические данные, сынок, уж я бы изыскал ряд конкретных возможностей и проложил курс на север, дабы вернуться через полгода важной персоной, с состоянием за пределами алгебраических мечтаний.

Я постарался с наибольшей достоверностью передать его необычный стиль и могу лишь добавить, что со звуком «с» он был явно не в ладах и звал меня «шинок». Прикончив свою выпивку, Чарли обычно заискивающе смотрел мне в глаза, ожидая новой порции, и, если не получал ее, поднимал такой шум, что здоровенный мексиканец, хозяин заведения, вышвыривал его за дверь. Уходя из кантины, я всякий раз видел Чарли, мирно похрапывающего прямо на дороге в окружении хрюкающих и чавкающих свиней.

В один прекрасный день весь Санта-Фе всколыхнуло неожиданное известие: в Колорадо, на Вишневом ручье, нашли золото, как раз там, где и предсказывал Чарли. Из трепача он сразу превратился в героя. Все наперебой угощали его выпивкой и уговаривали немедленно возглавить экспедицию. Но Чарли проявлял удивительную выдержку и на все заманчивые предложения отвечал так:

— Идите и шами копайтешь в речном пешке. Ш вами глобальных операший не реализовать. Вше это время только шинок и верил в меня, и именно его я шделаю богатым.

Но только осенью пятьдесят восьмого года мы добрались До Колорадо в компании увязавшихся с нами трех сыновей владельца кантины, купившего все снаряжение. В конце этого трудного и опасного пути на нас напали апачи. Мне в ногу попала стрела, я свалился с лошади и от удара о землю потерял сознание, а когда пришел в себя, то не увидел ни лошадей, ни мулов, ни трех мексиканцев.

— Им крышка? — спросил я Чарли, расхаживавшего вокруг останков лагеря как ни в чем не бывало. Тот потрогал пальцем свои беззубые десны, обратил слезящиеся глаза к горизонту и сказал:

— Знаешь, мне пришлось отдать их апачи. Не стану утверждать, что сия акция доставила мне море удовольствия, но иначе мы с тобой никогда бы не дошли до золота.

Как и большинство приграничных племен, апачи люто ненавидели мексиканцев. Получив трех пленников, они умчались восвояси, чтобы свершить над ними свой страшный суд, а нас с Чарли решили пока не трогать. Да, он был хитрой старой лисой, не правда ли? Я, кажется, даже поблагодарил его, но дело кончилось тем, что ни ему, ни мне уже не удавалось нормально поспать, поскольку нас осталось только двое, а кто-то все время должен был нести по ночам караул. Кроме того, хоть рана моя оказалась и не слишком серьезной, она изрядно досаждала мне и мешала быстро передвигаться.

Индейцев мы больше не встретили, но наше снаряжение и оружие пропали, так что конец нашему путешествию могла положить первая попавшаяся гремучая змея, усмотревшая в нашем поведении желание покуситься на ее территорию.

Предполагалось, что Чарли знает этот район, но годы пьянства ослабили его память. Дабы освежить ее, по его словам, требовалась лишь пара глотков спиртного, но за неимением такового мы пили мутную воду, которую с огромным трудом находили иногда на Великой песчаной равнине Южного Колорадо. Там бы мы и погибли, не подбери нас компания золотоискателей, направлявшаяся на тот же Вишневый ручей.

Думаю, вы уже поняли: Чарли оказался худшим в мире следопытом. О золоте он не имел ни малейшего представления. Для меня это было откровением. Я-то полагал, что человек, всю жизнь мотавшийся по стране, умеет как минимум ориентироваться на местности. Но Чарли оказался исключительным, возможно единственным в своем роде тупицей.

Когда нас нашли, нам только и оставалось, что присоединиться к нашим спасителям, и к началу зимы мы добрались-таки до Вишневого ручья. Нас не опередил только самый ленивый, и неудивительно, ведь газеты кричали о новой жиле по всей стране. У ручья нашему взору предстало около восьмидесяти хижин… Кстати, если не знаете, это и было началом славного города Денвера, хотя тогда поселок и звался Орария.

У меня нет ни малейшего желания вдаваться в подробности наших поисков золота. Насколько мне известно, всех опоздавших старателей ждет одна и та же судьба: тот, кто находит золото первым, тут же сходит с ума от радости и не может уже держать рот на замке. На его счастливые вопли сбегаются сотни тысяч сограждан с лопатами и превращают все окрестные земли в кашу. За ними является какой-нибудь денежный мешок, который скупает на корню все заявки и ставит дело на промышленную основу. Выигрывают же от всего этого только первый и последний.

Весной следующего года в Колорадо прибыло еще полторы сотни тысяч старателей с рек Платт, Арканзас и Смоки-Хилл. Эти дурни начертали на стенках своих повозок громкие лозунги, вроде «БОГАТСТВО ИЛИ СМЕРТЬ», а меньше чем через год две трети из них отправились обратно с надписями: «СЛАВА БОГУ, ЖИВ!»

Наша компания честно грызла землю в поисках золота. Мы даже оформили заявку и вели работы по всем правилам науки, но денег у нас от этого не прибавилось. О нет, золото там действительно было, за три месяца мы намыли песка на семьдесят-восемьдесят долларов, но истратили за то же время больше сотни, так как не могли охотиться и вынуждены были покупать еду, а по сравнению с местными ценами обед в самом шикарном ресторане Сент-Луис стоил сущие гроши. Кроме того, изрядная толика наших скудных средств ушла на виски для Чарли и шлюх для одного мексиканца. Откуда там шлюхи? Помилуйте, они же первыми слетаются, стоит кому-то найти хоть крупинку золота!

К счастью, кое-кто из нас вовремя одумался и стал ворочать мозгами: я имею в виду не себя, по части бизнеса я всегда был слабоват, а Джона Болта и Педро Рамиреса. Они открыли провиантский склад и наладили караванные перевозки из Санта-Фе. Так я снова стал проводником. Дела шли на лад, и нам удавалось неплохо зарабатывать. Деньги делились на троих, так как от нашей компании больше никого не осталось: двое или трое погибли в кабацких пьяных драках, а Чарли исчез. Он вернулся в Санта-Фе, снова околачивался около кантины, болтая о старых добрых временах в Колорадо, клянча на выпивку и ночуя со свиньями.

Мои регулярные поездки вполне могли бы опять свести меня с Эстрелитой, но у нее был уже другой мужчина и новый ребенок. Как ни крути, его отцом являлся я, но мне тогда едва исполнилось семнадцать, и я даже думать не хотел о какой-либо ответственности. Кстати, если он еще жив, ему всего лишь девяносто четыре.

Тогда-то я и купил себе коня… ну ладно, не коня, а низкорослую индейскую лошадку, и свой первый кольт, с которым упражнялся до тех пор, пока не научился влезать без страха в любые передряги, зная, что выберусь из них живым. Не так-то просто для парня моего размера! За последний год я, правда, немного прибавил в росте, но больше этого не случалось уже никогда.

Наш склад сначала размещался в огромной брезентовой палатке, а затем перебрался в бревенчатые стены. Иногда к нам приходили индейцы арапахо. Не решаясь напасть на многолюдный и хорошо вооруженный поселок, они предпочли с ним торговать и приносили на продажу или обмен шкурки животных. Только тогда я понял, как от индейца может вонять. Если вы находитесь в закрытом помещении вместе с тремя краснокожими, то вам просто нечем дышать. Дело кончилось тем, что с индейцами мы разговаривали и торговали исключительно на воздухе. Их товары часто слова доброго не стоили, они могли, например, принести невыделанные подгнившие шкуры или оковалок оленины, от которой за милю несло тухлятиной.

Что ж, после моего рассказа о чистенькой жизни в Миссури и миссис Пендрейк в накрахмаленном платье с корсетом из китового уса вы просто не можете не отметить про себя, что индейцы, по всей видимости, жестоки, коварны, вонючи и невежественны. Вы знаете, я был к ним очень расположен, и мне стоило немалого труда это признать. Теперь же я начал тихо их ненавидеть и понимать, почему в свое время мне было стыдно признаться своим приемным родителям, что с краснокожими у меня больше общего, нежели с моими белыми соплеменниками. Впрочем, торговля не входила в круг моих непосредственных обязанностей, и, едва арапахо появлялись неподалеку, я просто уходил со склада.

Поселок Денвер расположился на былых охотничьих угодьях арапахо, но индейцы не тревожили его. Помню, как-то их вождь по имени Малый Ворон приехал из своего лагеря и произнес речь перед белыми поселенцами. На самом деле он являлся дважды: в первый раз его переводчик так нарезался виски, что упал, и вождю пришлось отложить выступление на следующий день, когда он и разразился длинной речью в духе Старой Шкуры. Кого-то она позабавила, а кого-то и возмутила, поскольку белым не терпелось вернуться к промывке «своего» золота, а не выслушивать бубнеж старого немытого индейца.

— Арапахо, — говорил между тем вождь, — приветствуют белых людей на землях, принадлежащих арапахо с тех времен, как… — Тут следовало подробнейшее перечисление поколений, проявлений любви духов предков к племени и примеров из истории вперемежку с мифологией. -… Арапахо любят белых людей и относятся к ним как к братьям… — Здесь шел хвалебный перечень бесконечных порций дарового кофе, щедро приправленного сахаром. -… Арапахо счастливы видеть белых людей на земле, которую считают своим домом. Белые люди поставили здесь свой деревянный лагерь, и арапахо, как гостеприимные хозяева, обещают мир и дружбу. Арапахо верят, что белые люди не сделают ничего дурного. Так же они верят, что белые люди скоро уйдут…

В награду вождь получил сигару и обед, который съел, пользуясь ножом и вилкой, а затем вернулся к себе. Вскоре после этого воины арапахо отправились на запад воевать с ютами, а пьяные старатели ввалились в лагерь и изнасиловали десяток женщин. Вернувшись, индейцы страшно возмущались, но так ничего и не предприняли.

Если помните, я не был особым поклонником цивилизации, по крайней мере в Миссури, но здесь, в Денвере, который рос прямо у меня на глазах, я начал испытывать к ней определенное уважение. Люди приезжали и приезжали, строили себе дома, искали золото, богатели, разорялись, пили, веселились, горевали… Короче говоря, поселок золотоискателей становился настоящим городом. Для полноты картины не хватало только церкви.

Все говорило о том, что белые люди, вопреки ожиданиям Малого Ворона, пришли сюда всерьез и надолго. Новый город означал новую победу над ранее бесполезными просторами дикой природы.

По крайней мере, так я тогда думал.

В течение следующего года я не раз слышал о шайенах, хотя ни разу не видел их самих: они держались вдали от мест, охваченных золотой лихорадкой. В Денвер со всех сторон приезжали люди с голодным блеском в глазах, другие же, с потухшим взором, покидали город навсегда… можете представить себе, как это бесконечное движение отразилось на стадах бизонов, от которых индейцы зависят целиком и полностью.

В Денвере индейцев не любили и заинтересовались бы ими лишь в том случае, если бы они вдруг всем племенем решили устроить на городской площади массовое самоубийство. Да, во мне начал просыпаться вкус к белой жизни, когда я увидел, как растут дома там, «где раньше бесцельно бродили дикари и бизоны». Это цитата из опусов одного журналиста тех времен. Но индейцы не причиняли нам никакого вреда, если не считать неприятного запаха и воровства, что в полной мере можно сказать и о первых белых поселенцах Колорадо. Тем не менее в городе то и дело поговаривали о том, чтобы «очистить» окрестные земли от краснокожих, причем, по моим наблюдениям, особо усердствовали не те, кому повезло с золотом, а те, кто, потеряв или пропив свои деньги, не знал теперь, чем себя занять. Разумеется, если вы бросили свой дом, отправились на запад ловить судьбу за хвост, но только набили себе шишек, то виноваты в этом индейцы!

Но вернемся к моим делам. Торговля наша пошла под уклон, так как в Денвере появились конкуренты из Миссури. Товары из Санта-Фе обходились нам теперь дороже, чем те, что эти нахалы продавали у нас под носом. Оно и понятно: в Санта-Фе они попадали из Миссури, а потом к нам — через опасную безводную пустыню — и от этого, естественно, не дешевели. Болт и Рамирес решили отправить меня в Вестпорт на реке Миссури, теперь это Канзас-Сити, за, как они сказали, «более приемлемыми ценами», поскольку не собирались сдаваться без боя.

Я отправился в путь один, с запасной вьючной лошадью, и добрался до Миссури без приключений. С собой я вез целую кучу денег, на которые намеревался закупить товар и нанять мулов для обратного пути. В Вестпорте также не случилось ничего непредвиденного, я приобрел все, что хотел, и недели через две мой караван отправился назад в Колорадо.

В последний день августа мы расположились на полдневный отдых на берегу реки Арканзас, что в Западном Канзасе. Местность это была лишена всякой растительности и просматривалась до горизонта. В поисках хоть клочка тени я забрался под повозку, где и лежал, положив голову на свернутое одеяло и посасывая коротенькую трубочку. Как видите, к моим порокам прибавилось еще и курение. Наверное, я задремал, в чем не было ничего странного, ведь всех нас измучил долгий путь под палящим солнцем. Пробудило же меня ощущение какой-то гнетущей, мертвой тишины. Я не очень-то дружил с головорезами, которые считали, что их нанял ребенок, и хамили мне на каждом шагу. От расправы их удерживал только мой большой кольт.

Вот с этим-то кольтом в руках я и сел на своем ложе, решив, что негодяи смылись со своими мулами и моими товарами.

Но из-под повозки я увидел кожаные краги и пару мокасин с сине-красными полосами. Помнится мне, я видел, как их нашивала костяной иглой Падающая Звезда.

Принадлежали мокасины Красному Загару, я знал это точно, хотя и видел их хозяина лишь до пояса. Полосатые мокасины были не одни, с ними пришли еще пятнадцать или двадцать пар, и выглядели они крайне недружелюбно.

 

Глава 13. СНОВА ШАЙЕНЫ

Я не спешил выбираться из-под повозки, но, с другой стороны, выбора у меня не было, поскольку ноги в мокасинах окружили ее со всех сторон.

Покинув наконец свое убежище, я оказался нос к носу с Красным Загаром. Его лицо было густо размалевано, но это только помогло мне его узнать.

Надо добавить, что, пока я выбирался на свет божий, два других индейца отобрали у меня кольт и нож. Воины явились явно не с дружескими намерениями: вокруг в самых живописных позах лежали и стояли связанные погонщики мулов, причем ничто не говорило о том, что они пытались оказать хоть какое-то сопротивление.

Возникла довольно деликатная ситуация. Красный Загар продолжал грозно взирать на меня, ожидая, когда же наконец его раскрашенная физиономия повергнет меня, подобно моим соплеменникам, в трепет. Он, похоже, меня не признал.

Моя шляпа упала, и он отлично видел мое лицо. За год у меня начали отрастать усы, но не могли же они изменить мое лицо до неузнаваемости!

Наконец он заговорил, и каждое его слово звучало, как пощечина, а глаза сверкали неприкрытой враждебностью.

— Зачем, — спросил он, разумеется по-шайенски, — ты украл лошадь моего отца?

Только тут я заметил неподалеку индейца, держащего под уздцы купленную мною в Денвере пегую лошадку. Он тоже оказался моим старым знакомым. Мелькающей Тенью, под началом которого я отправился когда-то в свой первый набег на кроу; но и в его глазах горел теперь огонь ненависти.

— Брат, — ответил я Загару, — неужели ты не узнаешь меня?

Мое свободное владение шайенским могло впечатлить кого угодно. Но только не его.

— Вы — белые люди, — сказал он с горечью в голосе. — Мы кормили вас, когда вы голодали, а потом желтый песок свел вас с ума. Вы стали воровать наших лошадей. Белые люди — плохие люди, и они не братья нам.

Остальные одобрительно заворчали. Не понимая, почему вдруг шайены так окрысились на всех белых оптом и в розницу, я поведал ему всю правду о том, как получил лошадь, не переставая при этом называть его братом.

Мои слова, похоже, начали проникать сквозь его толстый череп, покрытый роскошным боевым убором из орлиных перьев, и, после очередных жалоб на белых людей, сопровождаемых недвусмысленными жестами правой руки, сжимавшей карабин, а также после того, как я уже стал терять надежду, поскольку державшие меня индейцы вели себя все злее и решительнее, он сказал с оттенком личной обиды:

— Но почему ты так упорно зовешь меня братом? Мне это не нравится. Я не твой брат. Я — Человек!

А краснокожий детина, выкручивавший мне правую руку, красноречиво указал на свой пояс со светловолосыми скальпами, которые никак не могли принадлежать когда-то пауни, добавил:

— Давай сначала убьем его, а уж затем поговорим.

Его я не знал, но среди прочих увидел Веселого Медведя, Тощего Человека и Несущегося Быка. Последний держал мою левую руку.

— Что ж, — холодно ответил я, — значит, Люди не верят больше бледнолицым. Ни тем, кто причинил им вред, ни тем, кто был их братом. Всего лишь два снега назад я жил в палатке Старой Шкуры, охотился и сражался вместе с Людьми и едва не погиб за них. Язык Людей стал лжив, как язык змеи, и сейчас вы скажете мне, что никогда не слышали о Маленьком Большом Человеке.

— В битве с Длинными Ножами он скакал рядом со мной, — ответил Красный Загар, — сея ужас среди бледнолицых. Они убили его, но прежде он успел окрасить кровью несчетное множество голубых мундиров. Но белым людям не удалось надругаться над его телом: он обратился в ласточку и умчался в небесную высь.

— Говорят тебе, — заорал я, — что Маленький Большой Человек стоит сейчас перед тобой! Как бы иначе я вообще узнал о его существовании?

— О нем знали все, — ответил Красный Загар с чисто краснокожим упорством. — Он великий герой Людей. Все знают Людей, значит, все знают его. Нам больше не о чем говорить, — он переложил ружье в левую руку, а правую опустил на рукоятку ножа для скальпирования. — Ты не просто вор, крадущий наших лошадей, а еще и гнусный лжец. А в придачу — дурак. Я сам видел, как Маленький Большой Человек ударился оземь и превратился в птицу! И ты не можешь быть им. Кроме того, ты — белый. А Маленький Большой Человек принадлежал к племени Людей.

— Посмотри на меня внимательнее, — взмолился я.

— Да, — невозмутимо ответствовал Красный Загар, — у Маленького Большого Человека была светлая кожа, но это не значит, что он белый. И что мне на тебя смотреть? Ты — это ты, а он — это он.

Да, черт возьми, так все оно и было. Даже самый упрямый на свете мул не так непрошибаем, как проклятый индеец. Что мне оставалось делать? Я опять открыл было рот, но Красный Загар пригрозил отрезать мне язык, если я не прекращу свою ложь, что, кстати, доставило огромное удовольствие типу, вцепившемуся в мою правую руку. Когда я убил того кроу на берегу, он был еще ребенком… И тут внезапно я узнал его. Это был Грязный Нос, которому я тогда подарил лошадь.

Красный Загар уже достал свой нож. Я затравленно посмотрел на Грязного Носа. Черт возьми, стоит попытаться!

— А где та гнедая, что я отдал тебе на Пыльной реке? — спросил я его.

Его взор из свирепого стал растерянным, и он ответил:

— Ее украли пауни два снега назад, когда мы стояли у Холма Старой Скво.

— Ты слышал? — обратился я к Красному Загару.

Даже боевая раскраска не смогла скрыть его внезапную бледность.

— Это правда, — сказал он. — И я не могу этого понять.

Я поспешил привести целую кучу подробностей и фактов, о которых мог знать только индеец, но он, казалось, даже не слышал. Одно хорошо, он убрал свой нож. Та гнедая лошадь спасла мне жизнь или как минимум язык. Человеческая жизнь ценилась тогда мало, но лошади… Лошади были всем.

Индейцы решили отвезти меня в свой лагерь и предоставить старикам решать мою судьбу. Меня не связали и особо не охраняли, но и не вернули оружие. Что сталось с погонщиками мулов, спрашиваете вы? А как вы думаете?

Всех лошадей разобрали, и я был вынужден снова обратиться к Красному Загару:

— А на чем поеду я?

Для бедняги это оказалось настоящей проблемой. Его голову переполняли сомнения по поводу моей личности, и он просто не мог думать ни о чем другом.

Он растерянно взглянул на меня.

— Здесь, между ушами, поселилась большая боль, — сказал Красный Загар и ударил себя ладонью по лбу, видимо для того, чтобы мне стало яснее, где именно она поселилась. Только тут я понял, до чего же он туп. Мальчишкой я видел в нем кладезь мудрости и знаний, ведь именно он учил меня обращаться с луком и ездить верхом. Но, как выяснилось, во всем остальном он был полным профаном.

— Я не собираюсь идти пешком, — пояснил я свою мысль, — и не надейся.

Можете представить себе, как он, должно быть, жалел, что не успел отрезать мне язык и тем самым спасти себя от лишних забот.

— Садись позади меня, — пришел к нему на выручку Грязный Нос, безоговорочно поверивший мне после упоминания о гнедой лошади.

Так я и поступил.

Мы ехали около двух часов в северном направлении, пока не достигли чахлого ручейка, на противоположном берегу которого стояли палатки лагеря Старой Шкуры. Я не увидел ничего нового, но Боже правый, неужели он всегда был таким ободранным? И не правда ли странно, что ударившее мне в нос зловоние поразило меня теперь куда больше, чем когда я, десятилетним мальчишкой, впервые попал к индейцам? Как описать вам силу этого запаха? Не знаю. Скажу лишь, что он даже на расстоянии перебивал вонь Грязного Носа, за спиной которого я сидел.

Вскоре мы подъехали к хорошо знакомому типи вождя, бывшему мне домом пять долгих лет. Вокруг, как прежде, шныряли грязные дети и желтые собаки, но по самому виду лагеря мне показалось, что неудачи продолжают преследовать Старую Шкуру.

Я немного нервничал, так как в отличие от белых долгие приятельские и даже почти семейные отношения у индейцев мало что значат, и исход мог быть любым. Наконец Грязный Нос спешился, и я последовал его примеру.

Вместе с толпой воинов я оказался внутри палатки, где царила полная темень, так как огонь еще не разожгли. Мы, как и положено, застыли у порога, и тут из черных недр жилища раздался голос Старой Шкуры:

— Выйдите все. Я хочу поговорить с белым человеком наедине.

Воины поспешно удалились, а я сделал два шага вперед, вернее, вбок, двигаясь по кругу, очерченному стенами палатки. Вы можете сказать, что гораздо проще было бы пойти прямо, но Люди никогда так не поступают. Они вообще избегают острых углов, круг для них символ всего сущего… Впрочем, я, кажется, об этом уже говорил.

Через некоторое время глаза мои привыкли к темноте, и я начал различать фигуру Старой Шкуры. Он сидел молча и неподвижно. Увидев, что голова вождя не покрыта, я вспомнил, как выбросил его любимый цилиндр тогда, у развилки Соломона, и мне стало стыдно. Теперь на мне была широкополая мексиканская шляпа, щедро украшенная серебряными бляхами.

— Дедушка, я принес тебе подарок, — сказал я и протянул ему шляпу.

Я сделал все, что мог. Теперь, если шайены признают меня самозванцем и решат предать смерти, я уже ничего не смогу поделать.

— Мой сын, — ответил Старая Шкура, — я вновь вижу тебя, и это наполняет сердце мое радостью. Сядь рядом со мной.

Я вздохнул с некоторым облегчением и сел слева от него. Он склонился и обнял меня. Черт возьми, я был действительно тронут! Затем старый вождь быстро достал нож, срезал верхушку шляпы, воткнул под самую большую серебряную бляху орлиное перо и водрузил то, что получилось, себе на голову.

— Это та шляпа, что была у меня когда-то? — хитро спросил он.

— Нет, дедушка, другая.

— Мы должны выкурить трубку по поводу твоего возвращения.

Он долго возился в темноте, затем брызнули искры, и вверх поплыл голубоватый пахучий дымок. Вождь торжественно помахал тлеющей трубкой на все четыре части света, затем затянулся и передал ее мне.

— Я видел тебя во сне, — сказал он. — Ты пил воду, вытекающую из длинного носа неведомого зверя. Были у того зверя и огромные уши. А в воде было много воздуха, она шипела и пузырилась.

Мне наплевать, верите вы мне или нет, но если бы я хотел вас надуть, то придумал бы что-нибудь более впечатляющее. Старик же, вне всякого сомнения, говорил о слоновьей голове с газировкой в заведении проклятого Кейна. И не требуйте от меня объяснений, я смыслю в этом не больше вашего.

Мы просидели так не меньше часа, пока он наконец не перешел к более животрепещущей для меня теме, но когда вы говорите с индейцем, торопить его бесполезно.

— Не сердись на Красного Загара и остальных, — после долгой паузы сказал Старая Шкура. — У нас было много неприятностей с белыми людьми за последний год. Они приходили к нам, умирая от голода и жажды, их разум помутился от поисков желтого песка. Наши люди сжалились над ними, накормили и вылечили. Но когда бледнолицые окрепли, они ночью украли у нас двадцать шесть лошадей, ружье Пятнистого Пса и сбежали.

Старая Шкура снова затянулся и выпустил дым из ноздрей.

— Но больше всего Людей возмутило то, что, придя сюда по просьбе Белого Отца для мирных переговоров в форте Бент и облачившись в наши самые нарядные одежды, наши воины вдруг видят караван с пегой лошадью, украденной в прошлом году.

Я принял трубку и сказал:

— Странно, что они не узнали меня.

— Да, — ответил Старая Шкура. — Ты голоден?

Он никогда не говорил ничего просто так, и я знал, что следует исполнить и эту часть этикета. Бизонья Лежка зажгла огонь, сварила собаку и подала нам ее, не поднимая на меня глаз. Мы с ней даже не поприветствовали друг друга, ведь Старая Шкура еще не сказал, что со мной все о'кей. Мы закончили трапезу лишь поздним вечером.

Вождь вытер сальные пальцы о поля шляпы. Это была отнюдь не невоспитанность, а врожденный практицизм. Через неделю шляпа промаслится настолько, что не будет промокать под дождем.

Затем Старая Шкура продолжил разговор, причем с того самого момента, на котором он был прерван:

— Я не очень хорошо понимаю, что случилось с тобой во время битвы с Длинными Ножами. Эти конные солдаты не умеют достойно сражаться. Мы отступили только потому, что у нас было не то заклинание… Но, когда Люди собрались вновь и среди нас не оказалось тебя в твоем человеческом теле, над нами долго летала ласточка. И все, конечно же, решили, что это и есть ты. Нам так было особенно приятно думать, ведь мы все очень любили тебя. Позже мне приснился длинноносый зверь, напоивший тебя в большом лагере бледнолицых, но я никому не говорил об этом, ведь невиданный зверь мог оказаться дурным знаком и для тебя, и для всего моего племени… Так что не осуждай Красного Загара за его невежество, — с этими словами он встал и, сделав мне знак следовать за ним, вышел из палатки, за стенами которого в ожидании его решения собрались все шайены. На западе прерия окрасилась в багряные, оранжевые и желтые тона, отблески которых лежали и на лицах людей.

Шляпа очень шла старому вождю. Он стоял, гордо выпрямившись, с красным одеялом на плечах, и произносил… как вы думаете что? Совершенно верно, одну из своих бесконечных речей. Не стану вдаваться в ее подробности, а перейду сразу к выводам.

— Я думал, говорил, курил и ел, — закончил вождь, — и мое решение таково: к нам вернулся Маленький Большой Человек.

Он вернулся в палатку, а все остальные бросились наперебой тепло и радостно приветствовать меня и поздравлять с возвращением. Меня еще раз шесть угощали вареной собачатиной, я говорил часами, до хрипоты, но чувствовал себя довольно неловко: уже тогда я знал, что больше никогда не смогу опять стать индейцем.

Со времени сражения у развилки Соломона жизнь шайенов текла по обычному руслу: большую часть года они жили на севере, а летом перебирались в южные районы на встречу с основной частью племени. Раз уж племя по-прежнему допускало к себе Старую Шкуру, значит, он так и не удосужился заползти под шкуры в палатке какой-нибудь чужой жены.

Индеец довольно любопытно определяет время года. Вернее, времена года, как таковые, волнуют их крайне мало; они все связывают с событиями, например: «Это случилось, когда Бегущий Волк сломал ногу», или «Зимой, когда на типи Веселого Медведя упало дерево…», ну и так далее. Однако о поражении в сражении с Длинными Ножами никто, казалось, не помнил или, по крайней мере, не говорил, за исключением Красного Загара и Старой Шкуры. И если спросить шайена, чем было примечательно то самое лето, он ответит что-нибудь вроде «Тогда моя лошадь обошла гнедую Вспоротого Брюха».

Как и сказал Старая Шкура, шайены прибыли на мирные переговоры, созванные правительством в форте Бент. Вождь ожидал получить еще одну медаль, а может быть, и новый цилиндр.

Одно из праздничных пиршеств, устроенных в мою честь, состоялось в палатке Буфа, который, как и прежде, был боевым вождем да и вообще совсем не изменился.

— Добро пожаловать, друг мой! — приветствовал он меня. Ты, случайно, не принес мне в подарок немного пороха и пуль?

Мне пришлось отдать ему все запасные гильзы и пистоны, которые я хранил для своего кольта.

Кроме меня в палатке сидели Старая Шкура, Мелькающая Тень, Красный Загар и еще несколько моих старых друзей. После еды все принялись обсуждать условия мирного договора.

— Не знаю, — сказал Старая Шкура, — правильно ли для Людей становиться фермерами. Хотя Желтый Волк давно уже говорил об этом, а он был мудрым человеком.

— Желтый Волк был великим вождем, — заметил Бугор, — но белые люди сглазили его, иначе бы он никогда не выдумал ничего подобного. Он слишком часто околачивался рядом с фортами.

— Теперь я скажу, — заявил Мелькающая Тень. — Я скорее умру, чем стану сажать картошку.

Красный Загар все еще переживал подлый поступок золотоискателей.

— Что бы мы ни делали, — с горечью сказал он, — белые люди все равно обманут. Если мы посадим картошку, они украдут ее. Если мы будем охотиться на бизонов, они распугают их. Если мы станем сражаться, они опять поступят нечестно, как тогда, в битве с Длинными Ножами…

Он так и не смог прийти ни к какому заключению и впал в подавленное состояние, продолжавшееся всю ночь и часть следующего утра. Все это время он просидел в палатке Бугра, молчал, ничего не ел и не пил. Окружающие говорили шепотом, поглядывая на него с уважением.

— Может, оно и так, — ответил ему Старая Шкура, — но с другой стороны, белых становится все больше и больше, они приходят на наши земли и строят большие деревянные жилища. Если они не находят деревьев, то вырезают из земли большие прямоугольные куски, или роют себе норы, как дикие собаки прерии. Что бы мы ни говорили о белом человеке, ясно одно: нам от него не избавиться. Им несть числа. А Людей всегда было мало, поскольку мы — особенные, высшие существа. Разумеется, не все могут быть Людьми. А раз так, то на свете должно существовать множество низших народов. По-моему, это и есть белые. Но мы обязаны выжить, потому что без нас мир потеряет всякий смысл. Однако выжить, когда белые гонят бизонов прочь, будет непросто. Может, и стоит попробовать это их фермерство. Еще ребенком я знавал племя манданов. Оно обрабатывало землю у Большой Мутной реки. Другое племя, лакота, часто нападало на него, и в сражениях гибло много воинов. А потом кто-то из манданов принес в свое племя оспу, которой его заразили белые торговцы. Манданов больше нет. — Он поднял брови и добавил: — Наверное, они не были великим народом.

— А фермеры и не могут им быть, — сказал Бугор, а затем спросил меня: — В твоих повозках осталось много пороха и пуль?

Я не ответил, поскольку не хотел во все это встревать. Но молчание сошло мне с рук, поскольку все видели, что я готовлю свою речь. Мои слова имели определенный вес, и вовсе не потому, что я водил караваны (шайены об этом вообще ничего не знали, да и не спрашивали), а потому, что я вернулся к ним после того, как у развилки Соломона меня убили Длинные Ножи.

Я думал так: Старая Шкура прожил в прерии больше семидесяти лет. Краснокожие любят свою землю, но не понимают того, что даже самая ветхая хибара бледнолицых связана с ней крепче, чем любой кочевой индеец. Каждый предмет, вросший в землю (например, дерево), становится неотъемлемой ее частью, и наоборот. В Денвере белые ставили не просто дома, а дома на фундаменте, и, даже если они когда-нибудь и уйдут оттуда, эта связь будет еще долго тянуть их назад. Так что же выходит? Белые ближе к земле, а значит, и к природе, чем индейцы?

Даже дикие собаки прерии роют себе постоянные норы… Теперь-то я знаю, каждое живое существо — часть природы, причем в той же мере, что и все прочие, но тогда я был молод и эта кажущаяся разница поразила меня: индейцы полагали себя более «естественными», чем белые, а последние — более «человечными», чем индейцы.

Как бы там ни было, я твердо знал, что шайенский путь, как образ жизни, окончен. Я понял это не здесь, в лагере, а еще в Денвере. Как говорится, истина часто видится издалека. Это все равно, как быть в Китае в то время, когда там изобрели порох, и понять, что каменным замкам и закованным в броню рыцарям, находящимся за тысячи миль от вас, пришел конец.

И когда я произносил свою речь, я имел в виду именно это. Я стоял во весь рост в палатке Буфа, а плечи мои покрывало его лучшее красное одеяло: мы обменялись подарками, и он отдал мне свое самое большое сокровище.

— Братья, — сказал я, — когда я сижу среди вас, я думаю о прекрасной Пыльной реке, у которой был так счастлив в детстве. Помните ли вы, как Маленькая Сова почувствовал во сне запах бобра, приподнял полог типи и убил кроу, пытавшегося украсть его лошадь? А как вернулся Белый Волк со своей долгой войны с ютами? На поясе его висело несметное множество скальпов, и он пел песню, которой его научил орел, когда он лежал раненый в густой высокой траве… Помните ли вы, как чудесно выглядела Розовая Тучка в наряде, украшенном белыми, красными и голубыми полосами? А чистая, вечно холодная вода ручья Безумной Вдовы, что стекает из горных снегов на равнину? Леса там полны лосями и жирными медведями… Я думаю, у Пыльной реки лучше, чем здесь. Я ничего не знаю об этом мирном договоре, но я знаю, что все больше и больше белых людей будут приходить сюда, где разбит наш лагерь, потому что от него рукой подать до белого поселка под названием Денвер и до большого белого города Миссури. Я побывал и там и там и знаю, что они не исчезнут, а, наоборот, будут только расти. А раз так, то земля эта станет все меньше и меньше радовать взоры Людей…

Я перевел дух — совсем непросто долго говорить без соответствующей практики — и продолжил:

— После битвы с Длинными Ножами мне приснился сон. Я летел над этой землей и видел, как там внизу белые строят свои прямоугольные деревянные и каменные жилища, но на севере, у Пыльной реки, взору моему открылась счастливая и сытая жизнь великого народа Людей, сражающегося с кроу и снейками, охотящегося на бизонов и лосей, уводящего вражеских лошадей…

Я сел, и тут заговорил Старая Шкура:

— Я услышал слова самой мудрости. Мы думали участвовать в этом мирном договоре лишь затем, чтобы поддержать наших южных братьев. Черный Котел и Белая Антилопа пойдут туда. Они великие вожди. Я думаю, что арапахо, кайова и снейки тоже явятся для переговоров. Сердце радуется видеть все племена мирно беседующими. Они будут в лучших своих одеждах и приедут на лучших лошадях. Но обсуждать договор — еще не значит подписать его. Великий Белый Отец хочет купить у Людей и других наших братьев земли, где лежит желтый песок. Белый Отец даст всем подарки. Белый вождь форта Бент тоже будет там. Он хороший человек и женат на дочери нашего племени. Я пойду туда и стану говорить о фермерстве, потому что мудрые вожди Черный Котел и Белая Антилопа сказали: все племя Людей должно подумать, не пора ли перестать переносить свои палатки с места на место и где-нибудь осесть… Но сны посылаются нам духами предков, и их нельзя толковать двояко. И то, что Маленький Большой Человек вернулся к нам и рассказал о своем сне, — великий знак.

Как видите, я не подсказал ему ничего нового. Индейцы вовсе не дураки, особенно в том, что касается того, когда и как поступить. Просто мотивы их действий не всегда понятны бледнолицему. Старая Шкура собирался на совет в основном затем, чтобы получить еще одну серебряную медаль и полюбоваться спектаклем с участием вождей всех племен, пытающихся поразить правительственных чиновников богатством своих одеяний и резвостью лошадей. Возможно, он даже подпишет договор, ни на секунду не собираясь возиться с обработкой земли.

Теперь же, по моему предложению, вождь согласился забыть обо всем и вернуться на север. Но я так скажу: он поступил так вовсе не из-за моего «сна», ничуть не бывало! Он просто чертовски хорошо понимал, что я белый и отлично знаю, о чем говорю, описывая ситуацию в Канзасе и Колорадо.

Они все это понимали, и если вы еще раз вспомните созданный ими миф о Маленьком Большом Человеке, то поймете, что я имею в виду. Дело было совсем не во мне лично, просто раз уж во мне признали его, то я и должен поступать соответственно. Сделай я что-то противоречащее легенде, и все бы немедленно заявили, что я — не Маленький Большой Человек, а ловкий самозванец. Герои индейцев непреклонны и не умеют лгать. Да, конечно, те, кто знает о деньгах и колесе, имеют более гибкие представления о героизме…

После нашей долгой беседы в типи Буфа вошел мой «брат» Маленький Конь, одетый как шайенская скво, и развлек нас очаровательным пением и танцем. Я искренне порадовался за него: молодой хееманех добился несомненных успехов.

Ночевал я в палатке Старой Шкуры, а на следующее утро встретил еще одного старого друга. Возвращаясь после утреннего туалета с маленького ручейка, протекавшего неподалеку, я увидел индейца, который был либо слеп, либо нарочно шел, цепляясь за все колючие кусты и кактусы. Приглядевшись, я понял, что последнее наиболее вероятно, поскольку даже слепому не под силу не пропустить ни одного препятствия. Так он достиг ручья, где принялся мыться, но не водой, а жидкой грязью.

Я сразу же узнал Маленького Медведя и, когда он закончил свое необычное омовение, подошел к нему и поздоровался. Я не знал, продолжает ли он считать себя моим врагом, так как сам давно уже не думал об этом.

На мое приветствие Маленький Медведь довольно дружелюбно обернулся, но вместо того, чтобы сказать «здравствуй», сказал «до свидания», а затем зашел в ручей и сел в воду. Любой другой на его месте после купания вышел бы на берег, чтобы обсохнуть. Впрочем, подумал я, если моешься грязью, и правда лучше сначала залезть в воду. Но тут до меня дошло, что он намеренно делает все шиворот-навыворот, и я понял, что случилось.

Чуть позже Маленький Конь подтвердил мою догадку.

— Да, это так, — сказал он. — В прошлом году Маленький Медведь стал Человеком Наоборот и купил у Белого Лося Лук-Молнию.

Здесь следует кое-что объяснить. Обычный шайен — воин, которому нет равных. Но Человек Наоборот — сверхвоин, доводящий свое искусство до невероятного совершенства. Он настолько воин, что все, не связанное с непосредственными обязанностями такового, делает наоборот. Он ходит не по тропам, а продирается сквозь кусты. Если вы о чем-то просите его, он делает противоположное. Он моется грязью и сохнет в воде. Он спит на голой земле, причем желательно на неровной, но ни в коем случае не в постели. Он не может жениться. Он живет один на некотором расстоянии от лагеря, а когда сражается, то тоже в одиночку, в стороне от остальных воинов. В бой он идет с Луком-Молнией, на одном из концов которого укреплен наконечник копья. И если он берет его в правую руку, то уже не имеет права отступить.

Уверен, что есть еще миллион правил, и это одна из причин, почему в индейском лагере вы встретите только одного Человека Наоборот, ну от силы двух.

— Помнишь Койота? — продолжал Маленький Конь. — Его убили пауни. А Красного Пса — юты… — Он долго перечислял кровавые новости последнего года, а потом добавил с плохо скрываемым торжеством: — Я думаю перебраться в типи Желтого Щита и стать его второй женой.

Я поздравил его и подарил маленькое зеркальце, чем доставил неописуемое удовольствие. После я не раз видел, как он часами любуется своим отражением.

И тогда я спросил его о своей старой знакомой Ничто.

— На ней женился Белый Лось, — ответил Маленький Конь, — и теперь она толстая от ребенка.

Немного спустя я увидел ее. Она сидела у своего типи и мяла ягоды. Просто удивительно, как изменилась эта девочка за какую-то пару лет. Она стала страшно толстой, и дело тут вовсе не в беременности. Ее нос растекся, казалось, по всему лицу, а когда-то блестящие черные волосы напоминали теперь конский хвост, пропущенный через мельничные жернова.

Однако самые разительные перемены произошли в ее характере. Оставив ягоды, она внезапно заорала на собаку, причем весьма препротивным голосом. А когда на шум из палатки вышел ее муж, то и ему досталось по первое число. Да, шайенки — идеальные жены, но и среди них попадаются настоящие стервы.

Что ж, маленькое предательство у развилки Соломона уберегло меня от счастья слышать этот визгливый вой до конца своих дней.

Вскоре индейцы начали сворачивать лагерь и готовиться к походу на север. Мы со Старой Шкурой наблюдали, как женщины складывают палатки и грузят их на лошадей. Вождь был в подаренной мною шляпе, которая, из-за разницы в размерах наших голов, сидела на нем чуть выше, чем положено.

— Дедушка, — сказал я, — я не пойду с вами к Пыльной реке.

— Я услышал тебя, — ответил он.

Вождь никогда и никого не спрашивал о причинах.

Но я все не мог успокоиться. Наверное, мне требовалось убедить самого себя; все дело в том, что уже на второй день пребывания у шайенов я не находил их столь уж непривлекательными. Даже запах лагеря уже не так резал мне нос. Вполне вероятно, что со временем я бы стал тем, кем был раньше.

Может, это и не так, но я остро чувствовал подобную угрозу. В Денвере дела мои шли совсем неплохо, что вселяло большие надежды и далеко идущие планы. А без них, кстати сказать, в мире белых вообще невозможно добиться успеха. Шайенам же объяснять все это было бесполезно. Они бы просто не поняли.

Индейские мальчишки хотят вырасти и стать великими воинами. Лишь очень немногие стремятся стать вождями, да и то не из тщеславия, а в силу особого склада характера, ведь вожди, как я уже говорил, не обладают особой властью. Они только подают пример. Взять хотя бы поход Старой Шкуры на Пыльную реку. Он не приказывал своим людям идти туда, просто решил, что сам он пойдет, Бугор решил так же, и так далее. Каждый решал за себя. Остальные последовали за ними, так как считали их мудрыми людьми. В противном случае никто бы и с места не сдвинулся. Так, Красный Загар еще не пришел ни к какому заключению, а просто сидел в палатке Буфа, жены и дочери которого уже начали складывать жилище, не обращая на него никакого внимания.

Гоняя караваны из Колорадо и обратно, я начал подумывать о собственном деле. Да, мои мозги не слишком располагали к серьезной коммерции, но я убедился, что в таком новом и перспективном месте, как Денвер, вовсе не обязательно сразу становиться богачом: Колорадо рано или поздно станет самостоятельным штатом, а к тому времени, накопив достаточно денег, я мог бы претендовать и на пост губернатора. В самом деле, читать и писать я умел… в отличие от доброй половины всего населения Вишневого ручья.

Но как прикажете объяснить все это невозмутимому до бесчувствия индейцу вроде Старой Шкуры?

Из затруднения меня вывело появление Маленького Медведя. Он сидел на лошади, как и положено, задом наперед, то есть лицом к хвосту, к которому и обращался со словами команд: «налево», что, разумеется, означало «направо», и так далее. Лошадь, видимо, его просто не слышала, иначе он никогда бы не доехал куда хотел. А может быть, она делала все правильно из принципа, поскольку не объявила себя, подобно своему седоку, существом шиворот-навыворот.

— Почему, — спросил я Старую Шкуру, — Маленький Медведь стал Человеком Наоборот?

— Потому что он боялся грома и молний, — последовал ответ.

— Понятно. А я должен гнать своих мулов на запад. По той же причине.

Знаете, в этом нелепом на первый взгляд утверждении было не так уж мало правды.

Позже, когда выяснилось, чем обернулся для индейцев мирный договор, я был горд, что помог своим друзьям избежать опасности. Черный Котел, Белая Антилопа, прочие южные шайены и арапахо, поставив под бумагой крестик, подписали себе приговор: их отправили в резервацию, где нет дичи и воды, а земля — каменистая глина. Несколько лет спустя их мирный лагерь на Песчаном ручье был полностью вырезан 3-им добровольческим полком колорадской кавалерии.

 

Глава 14. НАПАДЕНИЕ

Бойня на Песчаном ручье произошла в конце шестьдесят четвертого года, когда так называемый «индейский мятеж» был уже подавлен и разгоряченные кровью солдаты просто искали чем бы заняться.

Что же касается меня, то после последней поездки в Миссури и обратно я решил вести оседлую жизнь, поскольку вознамерился стать преуспевающим бизнесменом и политиком. Кроме того, у меня появился ряд подозрений в отношении моих «партнеров», Болта и Рамиреса, которые, судя по всему, надували меня почем зря, а как, скажите на милость, я мог вывести их на чистую воду, находясь все время в разъездах? Слышали бы вы их возмущенные протесты, когда я заявил, что отныне тоже буду заниматься складом!

Я мало что смыслил в бухгалтерских книгах и, разумеется, так и не сумел доказать их прошлую нечестность, однако с этого момента мой доход заметно вырос. И знаете, что я сделал? Построил себе дом и женился!

К тому времени мне было около двадцати. Моей женой стала восемнадцатилетняя шведка, семья которой приехала в Америку пять лет назад и поселилась в Айове, на озере Духов. Отец и мать Ольги (так ее звали) погибли от рук жестоких сиу, пока сама она пряталась в погребе. Теперь ей там уже вряд ли удалось бы скрыться: она была чуть выше меня ростом, но обладала замечательной фигурой, без единой унции лишнего веса.

Волосы Ольги были такими светлыми, что даже в дождливый день ее головка казалась залитой солнечным светом. В Денвер она попала с семьей, приютившей ее после трагедии на озере Духов. Ольга готовила им еду, возилась с детьми, мыла полы и колола дрова, в то время как мужчина клал ей руку на зад и норовил забраться под юбку, а женщина, пребывая в постоянной меланхолии, целыми днями не покидала хижину.

Ольга понравилась мне с первого взгляда, и даже не своей красотой (хотя и это сыграло не последнюю роль), а милым, спокойным нравом. Ее практически невозможно было вывести из себя, я же всегда питал слабость к терпеливым и уравновешенным женщинам. Она, например, даже не подозревала о том, что давно уже сторицей расплатилась с семейкой лентяев за то немногое, что она для нее сделала, и после нашей свадьбы мне стоило немалого труда убедить Ольгу не батрачить больше на них.

Через год у нас появился ребенок. К этому времени я уже закончил строить свой дом, и мы жили теперь в четырех комнатах. По сравнению с усадьбой Пендрейков это был не ахти какой дворец, но в Денвере тогда не подходили к жилищу со слишком высокими требованиями. Мы назвали сына Густав, в память о погибшем Ольгином отце, и это имя очень подошло малышу, который со своими соломенно-желтыми волосами и голубыми глазами выглядел как заправский швед.

Надо сказать, что мое партнерство с Болтом и Рамиресом держалось лишь на рукопожатии и честном слове, о чем они не раз с гордостью говорили. Меня же это беспокоило все больше и больше. Я не разбирался в счетах, но полагал странным, что каждую субботу при дележе денег наличные выдавали только мне, мои же партнеры хранили свои доходы в сейфе на складе. Как-то я не выдержал и спросил, в чем дело На что они живут, если не берут деньги?

Рамирес в ответ расхохотался, показав крепкие белые зубы, и сказал:

— А зачем? Джек, старина, мы живем в цивилизованном обществе, в котором важны не сами деньги, а то, что они у тебя есть. Улавливаешь? Все вокруг отлично знают, что мы люди состоятельные, и дорожат нами как клиентами. Поэтому с нас не просят наличные, а открывают кредит. Да, это нам обходится чуть дороже, ну и что? Зато звонкую монету мы снова вкладываем в наш общий склад и получаем большую прибыль. Понял наконец?

Я ничего не понял. Слова Рамиреса звучали довольно здраво, но у меня все же оставались вопросы. Во-первых, кредит — это товары в долг, а по долгам рано или поздно придется платить; кроме того, и дураку известно, что когда платишь сразу и наличными, то получаешь скидку. Во-вторых, если это так выгодно и здорово, то почему они не предложили и мне держать деньги в сейфе?

Я действительно многого еще не понимал, но нутром чувствовал какой-то подвох и в один прекрасный день, когда они снова заговорили о нашем «джентльменском соглашении», топнул ногой и заставил их нанять законника, который и увековечил наши отношения на бумаге. Я умею читать, но просто сломал глаза и мозги, вникая в казуистику документа, а потом плюнул и решил, что уж теперь-то все в порядке. Да, не зря говорят, что у юристов свой язык, которого никто, кроме них самих, понять не в состоянии.

Ольга приносила мне постоянную радость, в основном потому, что плохо еще знала английский, а я, как нетрудно догадаться, не мог ни слова сказать по-шведски. Поэтому мы редко и мало говорили, зато чувствовали себя друг с другом просто превосходно.

Наш сын, маленький Гус, был совершенно очаровательным ребенком, и я получал несказанное удовольствие, качая его колыбельку и слушая, как он агукает и пускает пузыри. Ольга в такие моменты обычно сидела у окна со своей штопкой и время от времени интересовалась, не хочу ли я есть. В этом смысле она была настоящей шайенкой: те тоже считают, что мужчина постоянно голоден.

Затем поздней осенью 1864 года Болт и Рамирес смылись из города, оставив меня разбираться с их «кредитами». Сейф и касса оказались, разумеется, пусты. Теперь только я понял, что сам развязал им руки, подписав договор о партнерстве и взвалив на себя тем самым ответственность за наш «бизнес» и связанные с ним долги.

Что ж, настал мой черед проявить свою знаменитую сообразительность, которой так восхищался когда-то преподобный Пендрейк. Я не стал выть и заламывать руки, а быстренько сложил вещи, и на следующее утро мы всей семьей отбыли из Денвера с первым почтовым дилижансом, оставив дом, склад и мои мечты о благополучии. Так в двадцать два года я стал банкротом.

В то же время я испытывал некоторое облегчение. Вне всякого сомнения, было бы здорово преуспеть, но провал предприятия снова подарил мне полную свободу. И по дороге на юг, в Колорадо-Сити, я вдыхал полной грудью свежий ветер странствий, хотя и чувствовал себя не так спокойно, как Ольга, которая до сих пор считала, что мы просто едем куда-то поразвлечься и отдохнуть от трудов праведных: была середина декабря, и она не имела ничего против того, чтобы встретить Рождество в форте Ливенуорт.

Деньги таяли с каждым днем, и я ломал голову, как быть дальше. Можно было пересечь Миссури у форта, нагрянуть к Пендрейкам и стрельнуть у них взаймы или же разыскать в Ливенуорте того офицера, который когда-то обещал мне, еще мальчишке, место в армии. Я говорю «можно было», и этим все сказано. Я не стал делать ни того, ни другого, так как давно уже усвоил: жизнь следует не насиловать, а принимать такой, какая есть, и она, в благодарность за это подскажет самый, казалось бы, неожиданный выход. Проще говоря, кривая вывезет.

Малышу Гусу скоро должно было стукнуть два годика, мы не разу не стригли его белокурые локоны, и он являл собой совершенно ангельскую картинку. Он впервые отправился путешествовать, и его голубые, как бирюза, глазенки с восторгом таращились на все, что видели за окном дилижанса Когда Гуса впихнули в экипаж, он смеялся и гугукал, показывая на окружающих крохотным пальчиком, и, казалось, вовсе не замечал всех тягот пути, хотя дилижансы и дороги тех времен были таковы, что уже через несколько миль пассажиры с тревогой начинали ощупывать языком зубы, проверяя, все ли они еще на месте. Малыш во всем походил на мать, что я только приветствовал, поскольку никому бы не пожелал ни своей внешности, ни своего нрава.

Да, совсем забыл сказать… Бойня на Песчаном ручье произошла за две недели до нашего отъезда из Денвера. Тогда полковник Чивингтон напал на лагерь шайенов и арапахо, сровняв его с землей и уничтожив всех его обитателей, две трети которых составляли женщины и дети.

Что ж, меня там не было, и я вряд ли счел бы себя вправе так часто возвращаться к этому печальному событию, не отразись оно на моей дальнейшей судьбе.

После резни на Песчаном ручье все шайены вышли на тропу войны. Но полковник Чивингтон продолжал избиение индейцев, и, когда наш дилижанс оказался у реки Арканзас, мы повстречали его колонну, двигавшуюся из форта Лайон.

К нам подъехал молодой лейтенант и, коснувшись рукой шляпы, обратился к Ольге, которая выглянула в окно:

— Полковник приветствует пассажиров. Мы прочесали всю реку вниз по течению и заверяем вас, что вы не встретите там ни одного краснокожего.

Кучер шумно выразил свою радость, что принесло мне определенное облегчение: всю дорогу он пугал нас неизбежной встречей с кровожадными врагами, а Ольга, практически не знавшая английского, внезапно начинала все понимать, стоило только произнести в ее присутствии слово «индеец».

— Ты слышала? — спросил я ее и погладил по руке, такой же тонкой и нежной, как у миссис Пендрейк. Но была и разница: первая, в отличие от последней, принадлежала мне.

Она поднесла маленького Гуса к окну и сказала:

— Сматли, какая класивая ласадка!

Но она имела в виду вовсе не лошадь лейтенанта, а гигантского рысака, гарцевавшего во главе колонны кавалеристов ярдах в пятидесяти от нас. На нем восседал сам Чивингтон, которого я уже видел однажды в Денвере. Я даже обменялся с ним тогда рукопожатием, от чего у меня до вечера гудели все кости от кисти до плеча. Одна его голова была больше, чем все тельце Гуса.

Увидев, что мы наблюдаем за ним, полковник картинно застыл в седле, помахал в знак приветствия своей огромной лапищей и зычно рявкнул:

— Мы славно проучили этих дьяволов!

Колонна отправилась дальше на запад, а мы — на восток. После нашей встречи с кавалерией не прошло и часа, когда Ольга, поднеся маленького Гуса к окну, чтобы тот мог посмотреть на воду крохотного ручейка, который мы в тот момент переезжали, внезапно вскрикнула и сильно побледнела. Проследив за ее окаменевшим взглядом, я увидел индейцев. Надо ли добавлять, что это были шайены? Малыш тоже заметил их и радостно забулькал, хлопая от избытка чувств и впечатлений в ладошки.

Едва я успел оттолкнуть Ольгу с ребенком от окна, как на нас напали.

Нашим единственным преимуществом и шансом на спасение была скорость, и кучер погнал лошадей по ровной прерии так, что прохладный зимний ветер трепал занавеси окон, словно ураган паруса фрегата. Я достал револьвер, но расстояние было еще слишком велико. Сверху донеслась беспорядочная пальба — это сидевший на козлах кретин разряжал свой кольт вместо того, чтобы беречь патроны. Дилижанс трясло и кидало, и попасть из него по кому-нибудь было ничуть не легче, чем, несясь на полном скаку, угодить грушей в зайца. Правда, и индейцы не могли попасть в нас по той же самой причине. Мы ехали уже весь день, лошади устали, но до ближайшей станции оставалось каких-нибудь шесть-семь миль.

До сих пор я ни словом не обмолвился о прочих пассажирах. Их было трое: тупоголовый коммивояжер, ехавший из Колорадо-Сити и всю дорогу предлагавший нам свои дурацкие товары; коренастый скотовод, пытавшийся завязать беседу на тему «Помогут ли победы полковника Чивингтона американцам раз и навсегда решить индейский вопрос», и, наконец, мрачный тип, который сел на последней станции и, грубо отпихнув коммивояжера, плюхнулся на его место, выставив напоказ рукоятку здоровенного кольта, засунутого за пояс. Он всем своим видом говорил, что пристрелит каждого, кто хотя бы косо посмотрит на него. Все равно, я бы ни за что не потерпел подобного обращения с собой, но со мной никто так и не обращался, а коммивояжер, в конце концов, родней мне не доводился, да и изрядно надоел.

Теперь же, когда на нас напали, я был даже рад, что этот мрачный тип оказался рядом. А на кого еще мог я положиться? На впавшего в панику идиота на козлах, расстрелявшего весь барабан? На безоружного коммивояжера? На скотовода по имени Перч, предложившего остановить дилижанс и откупиться от шайенов (как выяснилось, он как-то купил землю у миролюбивых оседжев и теперь полагал, что каждый индеец имеет свою цену)? Нет, оставался только Черный. Я называю его так по цвету роскошных усов, потому что не помню имени. Он держался совершенно спокойно, не оглядывался поминутно на наших преследователей, а блестящая рукоятка его кольта говорила о том, что оружием пользовались часто.

Необходимость снова пустить его в ход возникла даже быстрее, чем я предполагал. Мы промчались примерно полмили по прерии, сохраняя прежнюю дистанцию, а затем шайенские лошади стали приближаться. Подпустив скакавшего впереди индейца на сто ярдов, я выстрелил в него и промахнулся, но он взял чуть влево и появился уже с другой стороны дилижанса.

— Теперь твой черед, приятель, — сказал я Черному, но тот даже не удостоил меня ответом, продолжая тупо смотреть вперед. Я поклялся себе, что, если мы выпутаемся, я с ним разберусь. Сводить с ним счеты немедленно не было ни времени, ни возможности, и я проглотил обиду. В этот момент коммивояжер подергал меня за рукав и заговорщицким шепотом сказал:

— У меня есть отличное ружейное масло, смешанное с высококачественным растворителем. Вам оно обязательно пригодится. Вот возьмите, это бесплатный образец, и, если вам понравится, я продам вам целую пинту. И совсем недорого.

Послал Бог попутчиков, нечего сказать! Когда я брал из его рук пузырек, дилижанс сильно качнуло, пробка вылетела, и часть жидкости пролилась прямо Перчу на сапоги. По всему экипажу пошел едкий запах, а кожа на левом сапоге бедняги стала расползаться прямо на глазах. На поверку ружейное масло оказалось чистой кислотой, и Перч с воплем сорвал с себя дырявый сапог и вышвырнул его в окно.

Да, сэр, чего я только не видел… Можете верить, можете нет, но когда индейцы доскакали до брошенного сапога, двое из них спешились и принялись рассматривать странную находку. Это подало мне мысль, и, выбравшись из окна почти целиком (что было совсем непросто, так как дилижанс швыряло из стороны в сторону), я парой выстрелов в воздух привлек к себе внимание тех, кто правил лошадьми. В ту же секунду рядом с моей головой раздался страшный треск, и я увидел в дюйме от уха разлетевшуюся в щепки дубинку: придурок, сидевший на козлах рядом с кучером, принял меня за индейца. Спасла меня лишь очередная яма, в которую попало колесо экипажа, иначе, сэр, мы бы сейчас с вами не беседовали. Хорошо еще, что дурак успел расстрелять все патроны…

Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя, а затем, борясь с ветром, добраться до сознания впавшего в истерику болвана и объяснить ему мой план. Наконец он сообразил что к чему и начал распаковывать один за другим баулы и чемоданы, бросая на землю рубахи, воротнички, носовые и шейные платки, шляпы… Одна из рубах, влекомая ветром, словно сорванный с мачты парус, опутала голову скакавшего впереди прочих индейца; тот в испуге замахал руками, лошадь свернула резко в сторону и, споткнувшись, сбросила своего седока. Надеюсь, он свернул себе шею. Затем дошел черед до вещей коммивояжера, и в прерию полетели карманные зеркальца, флаконы с жидкостью для волос и прочая стеклянная чушь, от которой, впрочем, оказалось мало проку: все разлеталось на куски, едва коснувшись земли. Следующим оказался Ольгин кофр со шляпками и нижним бельем… Через пару минут краснокожие и думать забыли о нас, отчаянно ссорясь из-за каждой яркой тряпки. Человек десять напялили на себя шляпки, а двое грызлись, таща каждый к себе розовую ночную сорочку.

Мы продолжали лететь вперед, пока не случилась беда: у дилижанса отлетело колесо, и усталые лошади, протащив его еще ярдов двести, окончательно выдохлись и встали.

Шайенов пока не было видно, но все прекрасно понимали, что это лишь отсрочка. Быстро выбрав из уцелевших пожитков самые необходимые, мы собрались спуститься к реке Арканзас: на том ее берегу высились песчаные холмы, в которых можно было укрыться до подхода войск из форта Ларнед. Сама река, по счастью узкая и мелкая зимой, уже покрылась тонким льдом, что сулило надежду на успешную переправу. Когда все были готовы, я вдруг заметил, что среди нас нет Черного. Дилижанс не перевернулся (поэтому никто не пострадал), а так и стоял, накренившись под углом на один бок, а невдалеке распряженные лошади щипали сухую колючую траву.

Черный по-прежнему сидел внутри экипажа, тупо смотря прямо перед собой и даже не изменив позы. Я окликнул его. Безрезультатно. Тогда я помахал рукой прямо у его носа, но глаза этого типа никак не отреагировали на мой жест. Я вздохнул, вытащил у него из-за пояса кольт, выгреб из карманов патроны и попытался отыскать хоть какие-нибудь документы. Таковых не оказалось.

Он умер от разрыва сердца, и уже, вероятно, давно. Причиной тому послужил то ли страх, то ли что-то еще, но я не стал говорить об этом остальным, уже собравшимся на берегу и с нетерпением ожидавшим меня.

Мы перешли реку без приключений, если не считать промоченных в ледяной воде ног, и спрятались среди холмов, когда увидели, что шайены уже подъехали к брошенному дилижансу. Сначала они, на всякий случай, окружили его и обстреляли из трех имевшихся у них ружей, а затем спешились, выволокли тело Черного, раздели его, скальпировали и, привязав к хвосту одной из наших лошадей, бросили на произвол судьбы.

Большинство воинов напялили на себя предметы женского туалета. Прерия пестрела модными шляпками и яркими шейными платками, а тот, кому досталась Ольгина ночная сорочка, гордо расхаживал в ней, стянув под грудью шнурком. В противном случае она неминуемо свалилась бы на землю, поскольку невежественный оболтус принял короткие широкие рукава за штанины. Как выяснилось, не все флаконы с жидкостью для волос разбились: несколько индейцев пили их содержимое прямо из горлышка, и я не без задней мысли стал расспрашивать коммивояжера о возможных последствиях. Тот больше уже не мог торговать своим зельем и сказал правду подкрашенная вода, ничего больше. Его ответ вызвал во мне смешанные чувства.

Вскоре шайены заметили наши следы через реку.

Мы заняли оборону на вершине самого большого холма, закрывая собой Ольгу и маленького Гуса, и распределили оружие. К счастью, копаясь в вещах, мы обнаружили карабин и несколько револьверов. Свой кольт я отдал коммивояжеру, который оказался вовсе не трусом, а себе оставил пушку Черного Карабин достался кучеру, а его напарнику — пара револьверов. У шайенов было лишь три ружья, и я не без основания полагал, что не все они в идеальном состоянии.

Я велел всем беречь патроны и целиться каждому в «своего» врага, из тех, что уже пересекали ледяную кашу реки Когда шайены пустили своих лошадей в галоп, мы дали залп.

Незнакомый тяжелый кольт подвел меня, и пуля лишь срезала белую верхушку орлиного пера, не причинив индейцу никакого вреда. Перч и кучер оказались удачливее: один подстрелил лошадь, а пуля второго пробила руку другому индейцу, и тот с воплем выронил лук.

Этого оказалось достаточно, чтобы поубавить их боевой дух, и они вернулись на свой берег, поглядывая в нашу сторону, но не рискуя приближаться.

Тем не менее в их поведении мне почудилось что-то странное, я перевел взгляд на самый край нашего берега и успел заметить тень, шмыгнувшую под прикрытие кучи песка. Индеец, лошадь которого подстрелил Перч, выбрался на сушу и теперь, сжимая томагавк, двинулся в обход нашего холма. Я выстрелил и снова промахнулся, но, когда краснокожий решил перебежать к другой песчаной куче, у меня над ухом рявкнул карабин кучера, и индеец свалился мертвым. Кокетливая яркая шляпка откатилась в сторону и замерла, а ее кружевами и тесемками играл ветер.

С противоположного берега до нас долетели слова боевой песни. Понял их, разумеется, только я, и значили они, что Люди не уйдут, пока не убьют врага или не умрут сами. Вслед за этим шайены предприняли новую атаку, но снова были отброшены нашим огнем. Двое из них навсегда остались в реке, видимо, их заклинания и амулеты оказались бессильны против белых пуль. Но и у нас появились раненые: стрела пробила Перчу плечо.

К заходу солнца индейцы собрались на своем берегу. Зная их, я вздохнул с облегчением: нас оставили в покое до утра. Становилось все холоднее и холоднее. Шайены завернулись в одеяла, развели костер и как ни в чем не бывало принялись ужинать. Нам эта роскошь была недоступна.

Мы сидели в темноте, ледяной ветер крепчал, и мороз пробирал нас до костей У Перча сильно болела рана, и он не мог уже наступать на левую ногу, которая, лишившись сапога и промокнув в воде Арканзаса, посинела и сильно опухла. Но скотовод мужественно держался, не досаждая нам жалобами и стонами.

Ольга вела себя, как ангел. Она прекрасно видела, в каком отчаянном положении все мы находимся, и пыталась помочь, чем могла. Перевязав Перчу рану, жена молча отошла в сторону и плотнее укутала заснувшего малыша. Всех нас спасала только зимняя одежда, но никто не знал, как долго мы сможем продержаться без пищи. Слава Богу, кучер успел прихватить огромную флягу с водой, и нам, по крайней мере, не надо было спускаться к реке.

Требовалось что-то предпринять, и немедленно. Я решил отправиться в форт Ларнед, находившийся милях в сорока от нас, но через пять миль была станция дилижансов, и я мог раздобыть там лошадь. К вечеру следующего дня я бы уже вернулся с войсками, а до того времени они вполне могли сдерживать индейцев и без меня.

Все приняли мой план, кроме коммивояжера, вызвавшегося отправиться в путь вместо меня, так как все равно был бесполезен в качестве солдата, но я настоял на своем.

Мы пожали друг другу руки, я чмокнул на прощание спящего малыша и поцеловал Ольгу.

— Не волнуйся, дорогая, с тобой ничего не случится, — сказал я ей.

— Я ждать здесь, — ответила она.

И все же на душе у меня кошки скребли, когда, отдав свой кольт коммивояжеру, я нырнул в темноту и перешел реку милей ниже по течению. Вскоре я добрался до станции, где, слава Богу, все было спокойно, если не считать, что меня едва не пристрелили, приняв за ночного вора. Услышав о шайенах, три здоровенных парня, присматривавших за лошадьми, так перепутались, что один немедленно напился до бесчувствия, а двое других в панике смотались. Но все равно атаковать вчетвером целую толпу шайенов не имело бы никакого смысла, поэтому я просто взял лошадь и, загнав ее до полусмерти, прискакал в форт. Там меня выслушали и без излишних проволочек снарядили колонну. Я получил свежего коня, и мы двинулись обратно. Боже, храни армию!

На следующий день за час до заката мы были уже у брошенного дилижанса. Шайены ушли. Среди песчаных холмов на том берегу тоже никого не было видно, но, сказал я себе, они просто прячутся, испугавшись, что мы — это вернувшиеся индейцы.

Не дожидаясь, пока уставшая кавалерия переберется через реку, я погнал своего коня вперед, потом спешился и стал взбираться по осыпающемуся у меня под ногами песку наверх.

Первым я увидел коммивояжера. Он лежал на спине, и на лице его уже хозяйничали муравьи. Из бедняги торчали три стрелы, а его голова… Да что там говорить! Рядом с ним лежал кучер, тоже скальпированный и с отрезанной правой рукой. Таким вот оригинальным образом шайены засвидетельствовали, что он — великий стрелок.

Напарник кучера был страшно изуродован, а Перча просто разобрали на сувениры.

Наверное, первым убили кучера, остальные растерялись и дали волне шайенов захлестнуть холм. Не знаю. Тогда мне не было до этого дела. Я как безумный носился по песку, заглядывая за каждый холмик, но так и не нашел даже следов Ольги и маленького Гуса. Шайены увели мою семью с собой.

 

Глава 15. «ЮНИОН ПАСИФИК»

Не стану вдаваться в подробности бесполезного похода, который мы предприняли на следующий день по следам индейцев. Шайены разбились на крохотные группки, и было просто невозможно узнать, какая именно уводила Ольгу и маленького Гуса все дальше и дальше в прерию. Это и к лучшему, потому что, подойди мы слишком близко, индейцы сначала убили бы своих пленников, а лишь затем приняли бой.

А так у моей семьи были неплохие шансы остаться в живых, а у меня — найти их. Раз уж шайены не убили их сразу, то не убьют и потом, хотя трудно, конечно, полагаться на нерушимость решения дикарей… Воины могли столкнуться с белыми или просто напиться… Но строить подобные предположения мне, честно говоря, не хотелось.

Тогда я думал лишь об одном: мои жена и ребенок у этих ублюдков. Я ненавидел всех, даже Старую Шкуру, хотя тот со своим кланом и жил, не ведая о моих чувствах, у Пыльной реки.

О, теперь-то я отлично понимаю, что старый вождь мог бы стать лучшим посредником для поисков моей семьи. Но я ведь даже не знал, жив ли он еще. Индейцу не пошлешь телеграмму и не напишешь письмо… И я даже не попытался связаться с ним. Вместо этого я вернулся вместе с войсками в форт Ларнед и какое-то время служил там разведчиком, но волнения у реки Арканзас уже улеглись. Нападение на наш дилижанс было лишь эпизодом, основные события происходили на берегах Платта, где шайены откопали топор войны и объединились с арапахо и сиу. В начале января отряд в тысячу воинов напал на Джульсбург и разграбил весь город. Около месяца индейцы терроризировали Южный Платт, сжигая ранчо и станции почтовых дилижансов, валя телеграфные столбы и захватывая караваны. Затем они снова обрушились на Джульсбург и сожгли его дотла.

Весной орда откатилась на север, к Черным холмам, а оттуда — к Пыльной реке. Летом за ними отправились войска. После нескольких кровавых стычек, крайне неудачных для армии бледнолицых, и разразившейся ранней осенью бури, в которой погибло большинство лошадей, голодные и ободранные солдаты вернулись назад. От верной смерти в прерии их спас Фрэнк Норт со своими следопытами-пауни. На следующий год шайены разгромили войска полковника Каррингтона, прогнали их с северных территорий и сровняли с землей форты, построенные вдоль пути на золотые прииски Монтаны.

У меня просто душа выворачивается наизнанку, но я вынужден признать, что вместо того, чтобы разыскивать Ольгу и маленького Гуса, я превратился в горького пьяницу. Бог свидетель, до вас я никому ничего такого не говорил, однако это правда. Как говорили в те времена, я вылетел из седла. Горе доконало меня, и вместо того, чтобы, накупив одеял, пороха, зеркалец и прочей дребедени, прикинуться торговцем, бродить от палатки к палатке в поисках своей семьи, я запил.

Чем больше спиртного вливал я в себя, тем меньше думал об индейцах вообще и о шайенах в частности. Да, конечно, мне не следовало этого делать, но все было именно так, и я плевать хотел на всех тех, кто, читая мою историю, начнет возмущаться и говорить, как бы они поступили на моем месте. Пусть сначала вспомнят всю свою жизнь и скажут, нет ли в ней чего-нибудь подобного? Ну да Бог им судья…

Раньше я никогда не позволял своим чувствам и переживаниям изливаться на окружающих посредством словесного потока, выливающегося через ротовое отверстие, теперь же они прорывались наружу всякий раз, как я добирался до дна бутылки. Причем не имело значения, пью я с кем-нибудь или один.

Когда я не был пьян, то страдал от жесточайшего похмелья, что доставляло еще больше мучений. Летом шестьдесят пятого года я подался на восток. Война окончилась, Канзас строился прямо на глазах, и караваны переселенцев шли туда один за другим бесконечной чередой. А везде, где много белых, — много виски.

Денег на выпивку у меня, разумеется, не было, а заработать их, скажем, охотой я тоже не мог, поскольку не имел ружья, но даже если бы и украл его, то все равно не сумел бы попасть в цель: так у меня тряслись руки. Время от времени мне удавалось пристроиться к компании выпивох и получить на халяву пару стаканчиков, но это не утоляло моей жажды, а за большее количество требовалось чем-то платить.

Вот так я и стал шутом. Я являлся на стоянку какого-нибудь каравана, в дома ковбоев или в салун и говорил:

— Что, ребята, не хотите ли повеселиться? Вы ставите, а я вас смешу. Идет?

В то время любопытных было хоть отбавляй, и я всегда находил себе компанию. Стараясь унять дрожь в похмельных членах, я устраивал им целые спектакли. Я пел и плясал, а неотступное желание надраться прибавляло мне таланта, поскольку природа не одарила меня ни голосом, ни слухом. Сильно подозреваю, что голос мой звучал так же звонко и заливисто, как радостное карканье довольного ворона, нашедшего в прерии сочный лошадиный труп недельной давности и сзывающего на пир своих собратьев.

Одной из песен я научился когда-то в Санта-Фе. В ней говорилось о маленьком ослике, и я запел ее однажды в салуне города Омаха, штат Небраска, для компании подвыпивших юнцов, оказавшихся погонщиками мулов. Изрядно набравшись, они заставляли меня повторять ее снова и снова, а потом соорудили из ремней вьючное седло, водрузили его мне на спину, поставили меня на четыре точки и стали стегать хлыстами, требуя, чтобы я пел. Все вокруг просто валялись от хохота, никто и не думал их унимать, и я, чувствуя, что вот-вот они спустят с меня шкуру, приготовился уже тихо отдать концы, когда внезапно из гогочущей толпы вышел здоровенный мужик и рявкнул:

— Эй, парни, завязывайте с этим, а не то я угощу вас своим кнутом.

— А не пойти ли тебе к черту? — любезно осведомились парни, так треснув меня по заднице, что я рухнул на пол.

Я лежал и сквозь кровавый туман отстранение наблюдал за разворачивающимися надо мной событиями.

— Ну ладно, вы, ослиные мозги, бизоньи яйца, вислобрюхие скунсы, любители лошадиной мочи, — вдохновенно продолжал мой спаситель, — придется пересчитать ваши е…, зубы!

Его кулак, как молот, рассек со свистом воздух и со звуком «кляк!» опустился на нижнюю челюсть ближайшего обидчика. И что вы думаете? Зубы брызнули из него, словно зерна перезревшего кукурузного початка.

Друзья негодяя быстренько подхватили его и потащили к выходу, а толпа немедленно приняла сторону победителя и проводила их свистом и улюлюканьем. Я же валялся в полной прострации, и все это не имело ко мне ровным счетом никакого отношения. Видя, что я не могу встать, мой спаситель поднял меня и, перекинув через плечо, как свернутый плед, вынес из салуна.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что барахтаюсь в огромном чане, в котором можно было бы искупать и лошадь, и что всякий раз, как я пытаюсь выбраться, вцепившись в его край, здоровенная лапища толкает меня обратно в воду. Сделав еще несколько слабых попыток спастись, я подумал: о'кей, если ты не дал запороть меня до смерти лишь для того, чтобы потом утопить, я не имею ничего против, и покорно отправился на дно. Но в ту же секунду могучие руки вытащили меня на поверхность, вытерли грубой холстиной и снова взвалили на плечо. Затем мой мучитель поднялся по скрипучей узкой лестнице наверх, в комнату, и бросил меня на набитый сеном матрас.

Только теперь я смог разглядеть его. Он снял шляпу, и из-под нее рассыпались по плечам собранные до этого в пучок длинные рыжие волосы. Он оказался женщиной.

Она подошла, села на край моей постели и сказала:

— Не знаю, зачем я это сделала, малыш, но ты мне понравился. Уж больно забавно ты ползал там по полу… Я ничем не могу помочь тебе, дорогой, хоть ты и выглядишь, как кусок дерьма. Я просто буду любить тебя. И часто. Теперь, малыш, ты — моя собственность.

— Постой, Керолайн, — ответил я, — ты что, не узнаешь своего брата Джека?

Смысл моих слов дошел до нее не сразу, но когда это случилось, ее челюсть отвисла, затем захлопнулась, затем снова отвисла, и она наконец сказала:

— Боже мой! Ах ты, сукин сын!

За этим последовал радостный поток потрясающей, отборной брани, ведь никто в целом мире не умел так виртуозно ругаться, как моя сестра, а потом она расплакалась и стала целовать меня, продолжая называть своим вонючим маленьким козликом и прочими ласковыми именами.

Что ж, я рад был встретить старушку Керолайн, но еще больше радовался тому, что обо мне теперь есть кому заботиться. Однако после месяцев пьянства и унижений я совсем обессилел и провалился в черную яму сна.

На следующий день мой насквозь проспиртованный организм снова потребовал виски, причем так настоятельно, что я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой и едва дышал. Однако Керолайн не дала мне ни капли, а снова положила отмокать в уже известный вам чан. Еще через день повторилось то же самое, и в конце концов ее лечение принесло свои плоды: весь скопившийся во мне яд вышел через поры, а вместе с ним и остатки жизненных соков, так что я теперь стоял на своих худых, как палки, ногах не крепче новорожденного теленка.

Керолайн не слишком изменилась. Черты ее лица, правда, еще больше огрубели, и она постоянно жевала табак, что, разумеется, никак не шло на пользу ее зубам, и, хотя она мылась с завидной регулярностью, от нее всегда пахло мулами Оно и понятно: сестра зарабатывала на жизнь, управляя грузовым фургоном, доставлявшим припасы на железную дорогу «Юнион Пасифик», строящуюся вдоль реки Платт.

Пока я был еще слаб, она рассказала мне о том, что случилось с ней после того, как она бросила меня в палатке Старой Шкуры. Жизнь ее сплошь состояла из взлетов и падений, и Керолайн, будучи натурой романтической, всякий раз испытывала подлинный подъем и искреннее разочарование.

Она забралась далеко на запад, аж до самого Сан-Франциско. Там ей пришло в голову наняться матросом на корабль, но команда значительно быстрее шайенов распознала в ней женщину и с приличествующими случаю почестями отправила ее за борт. Я никогда не мог понять, как это в недрах толстого черепа моей сестры ни разу не мелькнула простая мысль о том, что мужчин привлекают не те женщины, которые способны не хуже них справляться с тяжелой работой, а совсем наоборот. Она считала себя уродкой, но это не соответствовало действительности. Дело обстояло гораздо проще и трагичней: в ней была своеобразная красота, но она ее старательно в себе подавляла.

С началом гражданской войны сестра перебралась на восток, где ухаживала за ранеными, и я уверен, что лучшей сиделки не было во всей стране, поскольку в ней сочетались недюжинная физическая сила и подлинная женственность. Керолайн нравились мужчины, в этом нет ни малейших сомнений, поскольку все ее несчастья так или иначе связаны именно с ними. Она влюбилась в парня, с которым вместе работала в госпитале неподалеку от Вашингтона. Это был грамотный, образованный человек, который даже писал стихи. По словам Керолайн, он никогда не говорил о своей любви, но определенно разделял ее чувство, так как читал ей свои поэмы, где каждое слово дышало страстью и неутоленным желанием. А то, что они всегда вместе купали и перевязывали бедняг-раненых, еще больше укрепляло ее в этом мнении.

Нет нужды пересказывать здесь всю ее историю, скажу лишь, что, когда тот парень увидел наконец, как Керолайн тает в его присутствии, он признался ей в своей великой любви к кудрявому мальчишке-барабанщику, до аппетитной попки которого он так мечтал добраться. А ведь моей дуре-сестре даже в голову не пришло призадуматься, почему это молодой, здоровый мужик добровольно выносит горшки, вместо того чтобы сражаться. Я помню его имя, но вам не скажу, так как этот тип впоследствии стал знаменитым поэтом и гордостью нации.

Керолайн же унесла свое разбитое сердце снова на запад, где и стала погонщицей мулов. Она ничуть не смущалась тем, что не сразу узнала меня и собиралась использовать в качестве любовника. После стольких разочарований сестра пришла к выводу, что если уж хочется мужчину, то надо просто пойти и украсть его.

Я спросил, не встречала ли она во время своих путешествий кого-нибудь из нашей семьи.

— Нет, ни разу, — ответила Керолайн, закинув ногу на ногу и пустив тонкую струю коричневой слюны точно в дальний угол комнаты. — Но от одного солдата в госпитале я слыхала о его сослуживце, Билле Креббе, который пал смертью храбрых в битве за Фредериксбург. Это наверняка был наш маленький братец, да упокоит Господь его душу!

Мне показалось весьма маловероятным, что «наш маленький братец» сумел так разительно измениться с пятьдесят восьмого года, когда я видел его последний раз, но я промолчал. Кроме того, не мне тогда было кого-то критиковать.

— Расскажи-ка мне лучше о себе, Джек, — попросила Керолайн, — и объясни, как это ты докатился до жизни такой.

Я поведал ей все по порядку, и Керолайн, которая никогда особо обо мне не заботилась и даже бросила меня на произвол судьбы у дикарей, вдруг стала выдавать нелицеприятные комментарии, что, по ее мнению, я делал правильно, а что — нет. Это вместо того, чтобы разобраться с собственными делами!

Когда же я дошел до похищения Ольги и маленького Гуса, она довольно безжалостно сказала:

— Тебе лучше забыть о них, Джек. Их давно уже убили.

— Не говори так, Керолайн.

— Джек, старина, я просто произнесла вслух то, что ты сам не решаешься сказать, — возразила она, послав в угол еще одну струю табачной слюны, и продолжила: — Уж тебе-то не знать индейцев! Ты ведь говоришь, что долго жил с ними… Думаю, ты не забыл, как они зарезали па и гнусно воспользовались мной и нашей ма. Хотя тогда ты был совсем мал и вряд ли помнишь, какой я была красоткой. А эти грязные животные грубо похитили мою девичью честь. Меня до сих пор по ночам мучат кошмары.

Наверное, Керолайн действительно верила в свое вранье, ведь оно оправдывало и извиняло ее любовные неудачи, так же, как и рассказанная мне в свое время «история» моего братца Билла обеляла его мерзкую жизнь в глазах окружающих. Если вы считаете, что я слишком предвзято отношусь к своей семье, то спешу вас разуверить: многие, очень многие в те времена списывали все свои провалы на «проклятых индейцев».

Да и я оказался в таком же положении. Моих жену и ребенка действительно украли и, возможно, уже убили краснокожие. Но это вовсе не давало мне права плюнуть на свою мужскую честь и так опуститься.

— Поверь, — между тем продолжала гнуть свое Керолайн, они прикончили твою бабу. Но наверняка не сразу. Сначала они ее…

Даже забавно, с каким наслаждением родной тебе человек, пусть даже только по крови, а не по жизни, втыкает в тебя нож и норовит еще и повернуть его в ране, причем желательно несколько раз. В этом случае, правда, все было чуть сложнее: если помните, я говорил, как была разочарована Керолайн, когда индейцы ее так и не изнасиловали. И теперь она жгуче завидовала Ольге, олицетворявшей все то, чего у нее никогда не было: замужество, ребенка, да еще и пристальный интерес со стороны хоть и краснокожих, но все же мужчин. К зависти примешивалась и обычная для всех сестер неприязнь к женщинам, которым достались их братья.

Однако вышеперечисленные чувства произвели внезапную перемену в ее поведении. Она отменила очередной этап моего исправления, заключавшегося в купании в чане и кормлении безвкусной, но «здоровой» пищей, вытащила откуда-то здоровенную флягу виски и позволила мне утопить в нем свое горе.

Ей, похоже, нравилось, когда я распускал сопли. Моя сестра явно разделяла дурной вкус тех мужчин, что устраивали спектакль из моей деградации. Шайены были бы страшно огорчены и подавлены, видя, как их соплеменник медленно, но верно превращается в ничто, ведь это — пятно на весь клан Людей; белые же, наоборот, получают от подобного зрелища какое-то извращенное удовольствие. И моя сестра не была исключением.

Не повстречайся мне тогда Керолайн, я бы наверняка рано или поздно умер от пьянства. Ее же методы моего излечения едва не ускорили этот процесс. Но едва она махнула на меня рукой, решив, что лучшая забота и помощь — это не мешать моему падению, а вытаскивать вовремя из салунов, выбивая между делом зубы моим мучителям, я бросил пить. По крайней мере, тогда.

Это вовсе не означает, что я тут же стал нормальным человеком. Прошло около двух недель, прежде чем мои ноги достаточно окрепли, и не меньше месяца, прежде чем я смог взяться за мужскую работу. Постепенно восстановилось и зрение, ведь последнее время я смотрел на все словно сквозь водяную пелену.

Короче говоря, в конце лета я приступил к работе, той же, что была у Керолайн, хотя она страшно противилась этому и даже заявила подрядчику, будто я неисправимый алкоголик. Тот долго ко мне приглядывался, а в итоге заставил делать вдвое больше за те же деньги.

Работу я получил лишь потому, что строительство «Юнион Пасифик» страшно затянулось и отчаянно нуждалось в людях. Его предполагалось начать в шестьдесят третьем, но первые рельсы легли на землю лишь летом шестьдесят пятого, а к октябрю того же года было проложено только десять миль пути. Зимой правительство вдруг стало активно бороться с последствиями войны и, разумеется, осталось без средств, так что к апрелю следующего года один кусок дороги по-прежнему ржавел у Норт-Бенд, а второй медленно полз вперед от Чепмена, составив к июлю то ли восемьдесят, то ли девяносто миль.

Для самой грязной и тяжелой работы на строительстве использовали в основном ирландских эмигрантов, но были там и ветераны гражданской войны, которые лезли из кожи вон «во имя нации», укладывая порой две-три мили рельсов в день. По этим рельсам, едва не наезжая рабочим на руки, фырча и пыхтя полз паровоз. Из его трубы все время вылетали искры, и прерия то и дело пылала пожаром. Я очень хорошо помню эту выжженную дотла землю без единой травинки, не говоря уже о бизонах, которых с тех пор там так и не видели.

Вместе с железной дорогой двигались и торговцы, разбивавшие невдалеке от мест, где кипела работа, палатки с виски и складными игорными столами. Вокруг сновали проповедники всех мастей, солдаты, а также дружественно настроенные индейцы, приходившие продавать своих женщин и покупать разную мишуру. Однажды я заметил пауни, который часами как завороженный смотрел на паровозную трубу, и, не удержавшись, спросил его на языке знаков, для чего, по его мнению, она нужна.

— Сначала я подумал, — ответил тот, — что это большое ружье для охоты на птиц, но потом увидел, как птицы в ужасе летят от него прочь. Потом я решил, что это большой котелок для варки супа, но потом увидел, что белые едят в другом месте. И я считаю, что эта большая машина делает виски, так как все белые каждый вечер пьяные.

Он замолчал и снова озадаченно посмотрел на трубу. Я уже собрался уходить, когда индеец спросил:

— Ты не дашь мне табак, который жуют?

Я отрезал ему кусочек плитки, он схватил его и, ударив пятками по бокам своей лошадки, ускакал в прерию. Боюсь, что он с самого начала хотел именно этого, а что такое для индейца несколько часов?

Мы с Керолайн работали на разных местных подрядчиков компании, которые не упускали случая нанять любое движущееся средство, нередко сманивая его у соседа. Так, держа нос по ветру, можно было сделать неплохие деньги, чем мы и пользовались. Я быстро привык к грохоту и шумной многоголосице, но меня долго еще пугало, с какой скоростью и ожесточением превращались в голую пустыню те места, где каких-то двенадцать лет назад проезжал запряженный волами фургон нашего па.

Начали мы с Керолайн простыми погонщиками чужих мулов, но вскоре купили собственную повозку вместе с упряжкой. Кое-что нам удалось скопить, а остаток денег дал Фрэнк Дилайт, хозяин передвижного публичного дома. Памятуя о Болте и Рамиресе, я сначала резко возражал против каких бы то ни было компаньонов, но Фрэнк казался хорошим парнем, никогда не упускающим возможность заработать лишний доллар, и я согласился.

Так весь шестьдесят шестой мы двигались через Небраску, и к весне шестьдесят седьмого работы уже велись у Пекстона, всего в пятидесяти милях от северо-западной границы Колорадо, где дорога должна была свернуть на юг, к Джульсбургу, а оттуда — снова на север, через Небраску в Вайоминг.

Едва потеплело, на нашем пути стали попадаться шайены и сиу. Они крали лошадей, нападали средь бела дня на рабочих и наносили весьма ощутимый ущерб. Но дорога непреклонно двигалась вперед, разрезая континент на две части. Армия уже вышибла индейцев из Колорадо, и теперь огнедышащая машина ползла через их Небраску, оставляя за собой две полосы блестящего металла. Бизоны уходили все дальше и дальше, боясь переходить железную дорогу даже тогда, когда поезда не было и на горизонте.

Я сразу понял что, едва мы вторгнемся на территорию шайенов, встреча с ними неизбежна, и думал, воспользовавшись этим, разузнать о судьбе Ольги и маленького Гуса. Но пока что индейцы нападали на дорогу вдалеке от того места, где работали мы с Керолайн, а отправляться к ним самому было настоящим безумием. Оставалось только ждать.

Наконец, примерно в середине лета подвернулся подходящий случай. Дорога подошла к старой станции дилижансов у Лоджпоула, откуда мы возили гравий. Как-то, возвращаясь из очередной поездки, я заметил несколько повозок с людьми, а подъехав поближе, узнал в них Фрэнка Норта и его следопытов пауни, которых правительство наняло для охраны «Юнион Пасифик» от шайенов и сиу.

— Как дела, Фрэнк? — окликнул я его. — Далеко собрался?

— У Сливового ручья видели шайенов, — ответил тот. — Они опять готовятся напасть, так что мы должны их опередить.

— А мне можно с вами?

Он разрешил. Со мной было ружье пятьдесят шестого калибра, а на поясе болтался верный «ремингтон-44». Места в повозках не оказалось, и мне дали лошадь, предупредив о ее скверном нраве и дурном (то есть индейском) воспитании.

Я улыбнулся про себя, поскольку никому здесь не рассказывал о своем прошлом: шайены, по вполне понятным причинам, любовью не пользовались, и мне просто никто бы не поверил, скажи я, что жил у них и вернулся живым.

Отряд отправился в путь, и я скакал рядом с одной из повозок, не обращая на ее содержимое никакого внимания. А напрасно. Внезапно один из пауни издал гортанный крик, спрыгнул на землю и, подбежав к Фрэнку Норту, стал что-то горячо ему доказывать, размахивая одной рукой, а другой показывая на меня. Я подъехал ближе.

— Он клянется, что сражался с тобой у реки Ниобрэра, сказал мне Фрэнк. — И что тогда ты был шайеном… Слушай, ты только не смейся, а то он обидится.

Я и не собирался смеяться, поскольку остроглазый индеец сказал правду. Как-то пауни увели у нас лошадей, и Люди бросились за ними в погоню. Тогда удалось спастись лишь двоим, и надо же было так случиться, чтобы этот следопыт оказался одним из них.

Раз Норт решил, что это шутка, пусть так оно и будет, подумал я и ничего ему не ответил. Но когда мы прибыли на Сливовый ручей, я подошел к тому пауни (которого звали Бешеный Медведь) и на языке знаков сказал:

— У тебя был сильный амулет в тот день.

— Тогда ты был шайеном, — просигналил он мне в ответ. — Теперь ты белый. Я не понимаю.

— Это длинная история. Но с тех пор шайены украли мою жену и сына, и я буду сражаться с ними вместе с тобой. Поэтому я не хочу, чтобы между нашими сердцами лежала вражда. В мире все меняется, кроме земли, — закончил я излюбленной индейской поговоркой.

— Теперь меняется и земля, — ответил он, показывая в сторону железной дороги. — Я верю тебе, но не потому, что ты мне все это рассказал, так как ты похож на лжеца, а потому, что Большой Вождь (то есть Фрэнк Норт) велел мне охранять тебя, когда начнется сражение. Ведь ты всего лишь дурак, который возит гравий, сказал он.

Пока мы добирались до Сливового ручья, шайены умудрились остановить и ограбить поезд. Такого на моей памяти не случалось ни до, ни после. Я до сих пор не представляю, как им это удалось, но факт остается фактом. Потом я не раз читал в газетах о чем-то подобном, однако никогда не верил, особенно после того, как шерифы стали вылавливать целые банды белых негодяев, размалеванных и одетых под индейцев.

Мы несколько дней стояли лагерем на Сливовом ручье, и пауни, прочесав окрестности, доложили, что враги ушли. Норт и его офицеры уже готовились в обратный путь, когда на южном берегу внезапно появился большой отряд шайенов. Следуя старой индейской традиции, они вернулись на место прежней победы. Помните Джульсбург? На него ведь тоже нападали дважды.

Пауни разразились боевыми криками и, отвязав от повозок своих лошадей, помчались к мосту, неподалеку от старого здания станции почтовых дилижансов. Мост оказался слишком узким, и многие бросились в воду, борясь с течением. Столь яростная атака смутила шайенов, а когда с моста заговорили карабины, сея в их рядах смерть, они, несмотря на свое численное превосходство, поспешно ретировались.

Горстка белых и сорок пауни гнали перед собой больше сотни шайенских воинов, которые пытались отстреливаться из луков, но карабины не давали им прийти в себя, то и дело выхватывая из их рядов новые жертвы.

Местность постепенно поднималась, и впереди показалась гряда холмов. Время от времени очередной подстреленный шайен падал на землю, где его, если он еще дышал, добивали и скальпировали пауни.

Мне пока что не пришлось стрелять, да я и не собирался это делать, невзирая на Бешеного Медведя, скакавшего рядом и с подозрением следившего за каждым моим движением. Мы уже почти достигли склона ближайшего холма и увидели наверху шайенских женщин и детей рядом с навьюченными лошадьми. Они тоже собирались бежать, но не могли передвигаться достаточно быстро, и воины, доскакав до них, повернули назад, собираясь идти в контратаку. Но скорострельные карабины пауни снова охладили их пыл, и они, спешившись, укрылись вместе со своими чадами и домочадцами за тюками свернутых палаток, посылая оттуда стрелу за стрелой.

Норт послал своих людей в обход, и его маневр, к несчастью, удался. Вскоре окрестные холмы огласились торжествующими воплями пауни, прорвавших оборону шайенов и уничтожавших теперь всех направо и налево, ведь для индейца враг не имеет ни пола, ни возраста. Я увидел, как грузная пожилая шайенка вскрикнула и замертво упала со своей лошади. Мне показалось в ее чертах и облике что-то знакомое, но, подъехав ближе, я вздохнул с облегчением: это была не моя приемная мать Бизонья Лежка.

Мне внезапно пришло в голову, что именно этот отряд шайенов захватил тогда Ольгу и маленького Гуса, что сейчас среди трупов я увижу мою залитую кровью, скальпированную семью, и проклял все на свете.

Пока я предавался этим мрачным мыслям, шайены отбросили зарвавшихся и потерявших осторожность пауни назад и начали организованно отступать, по-прежнему закрывая собой женщин и детей. пауни зализывали раны у подножия холма.

Я осторожно отъезжал все дальше и дальше от поля битвы и от недремлющего ока Бешеного Медведя, пока не оказался на краю глубокого оврага. Я смотрел вниз, почти ничего не видя за облаком поднятой моей же лошадью пыли, как вдруг услышал звук, очень напоминавший удар ножом по туго набитому мешку с зерном. Я был достаточно опытным наездником, чтобы быстро сообразить, в чем тут дело, и вовремя спрыгнуть с лошади: через секунду она упала на передние ноги и захрипела — из ее брюха торчала стрела с полосатым оперением.

Где-то в овраге засел шайен. Я подполз к краю, дожидаясь, когда он проявит любопытство к результату рук своих. Рядом билась в агонии лошадь, создавая достаточно шума, чтобы индеец не обратил на меня внимания. Но все же, прежде чем спускаться вниз, не мешало это проверить. Я нацепил шляпу на ствол ружья и чуть приподнял ее над обрывом. Цан-нг! — пропела внизу тетива, стрела пробила фетр навылет, и шляпа слетела вниз. Прежде чем я ретировался, он наверняка успел заметить ружейный ствол. Оставалось только одно: я вскрикнул, словно был смертельно ранен, выстрелил в воздух и… выпустил ружье из «ослабевших» рук. Оно, кувыркаясь и ударяясь о склон, полетело вниз.

Нет, я не сошел с ума. Это было однозарядное ружье, и индеец все равно не смог бы им воспользоваться, если бы только не имел запас патронов пятьдесят шестого калибра, что, согласитесь, казалось весьма сомнительным… Но в том, что он бросится его подбирать, я не сомневался и, вытащив «ремингтон», скатился вниз.

Шайен действительно схватил мое ружье, но спасла меня лишь случайность: у него кончились стрелы. Мне не удалось его обмануть, просто он оказался в безвыходном положении и вцепился в свалившееся на него с неба оружие как в последний шанс на спасение. Теперь же он стоял передо мной, сжимая нож и распевая песню смерти.

Я узнал его. Это был Мелькающая Тень.

 

Глава 16. МОЯ ИНДЕЙСКАЯ ЖЕНА

— Постой, брат! — крикнул я по-шайенски. — Давай поговорим!

И, не сводя с него глаз, я шагнул вперед, но тут случилось непредвиденное: мой сапог опустился на круглый камешек, и я едва не упал. От неожиданности пальцы мои сжались, и раздался выстрел.

Индеец занес нож над головой, поддерживая левой рукой запястье правой, как бы стремясь вложить в удар всю отпущенную ему силу. Я начал жалеть, что случайно вылетевшая пуля не задела его.

В следующее мгновение мы уже катались с ним по дну оврага: я старался, как мог, удержать его смертоносную руку от удара, а он с не меньшим упрямством пытался пересилить мою хватку и довести свое дело до конца. Конечно, я мог бы в любой момент пристрелить его, но он был нужен мне живым. Я снова попытался заговорить, но он так двинул меня коленом в живот, что у меня дух перехватило, а перед глазами поплыли красные круги. Руки обмякли, я весь словно провалился в жгучую боль, поселившуюся в солнечном сплетении, и почти отстраненно наблюдал, как надо мной снова взлетает стальной клинок… А потом под подбородком Мелькающей Тени вдруг образовалась маленькая круглая дырочка, и из нее потекла кровь. Он несколько раз сглотнул, будто подавился костью… Только тут до моего заторможенного слуха долетел звук выстрела. Затем второго — и Тень, дернувшись, завалился назад.

Я выбрался из-под него. Рядом стоял невесть откуда взявшийся Бешеный Медведь, который приставил дуло своего «спенсера» ко лбу Мелькающей Тени и нажал курок в третий раз, а затем встал у трупа на одно колено, и — хлоп! — скальп бедняги покинул его бренный череп и повис на поясе у пауни.

Слов нет, он спас мне жизнь, но мне почему-то не хотелось его благодарить. Помните, как Маленький Медведь возненавидел меня, когда я, много лет назад, оказал ему такую же услугу? Но теперь дело было несколько в другом: Мелькающая Тень взял меня когда-то в мой первый набег на пауни, и я относился к нему как к старшему брату. Он мне действительно очень нравился. И теперь я страшно расстроился, причем даже не от того, что его убили, ведь рано или поздно все мы умрем, и не от того, что невольно послужил причиной его гибели. Нет, меня угнетало, что он так и не узнал меня и дрался со мной, как с врагом. Хотя, с другой стороны, я и был врагом, раз пришел вместе с остальными, разве не так?

Черт, я еще не до конца оправился от его удара и с трудом дышал. Между тем Бешеный Медведь вскарабкался наверх, вскочил на свою лошадь и, подняв в знак прощания карабин, ускакал. За все это время он не проронил ни слова.

До сих пор мне и в голову не приходило задуматься, а что, собственно, делал Мелькающая Тень в этом овраге. Ведь он мог оказаться там и не один… Но настроение мое было таково, что я почти хотел получить в спину пулю или стрелу, пока копал своему старому другу могилу его же ножом.

Едва длинный нос Мелькающей Тени скрылся под последней пригоршней песка, я услышал в соседних кустах какой-то шорох, и мигом чувство самосохранения вернулось ко мне: я быстро лег на живот и, сжимая «ремингтон», пополз вперед. Кусты между тем снова ожили, и я замер в самой нелепой позе: руки вытянуты вперед, а ноги согнуты, как у лягушки. Так, то извиваясь на песке, то останавливаясь, я проделал еще несколько метров, и глазам моим открылась необычная картина.

На земле, у самых корней раскидистого куста, лежала индианка. Подол ее платья был задран выше пояса, ноги широко расставлены… Она рожала. Уже показались головка ребенка и часть плеча. Несмотря на страшную боль, женщина тужилась без единого стона или всхлипа, изредка приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть, как идут дела.

Все это время она была здесь, и мне стала понятна ярость Мелькающей Тени и та ожесточенность, с которой он бросился в бой.

Когда подходит время родов, шайенки в одиночестве удаляются туда, где их никто не может видеть, а затем возвращаются уже с ребенком и как ни в чем не бывало снова принимаются за свою обычную работу. Не был исключением и этот случай, вся разница заключалась лишь в том, что малыш решил появиться на свет прямо в разгар боя, но ведь дети — существа своевольные и вообще редко считаются с делами родителей.

Я отлично знал шайенов и сразу понял: даже смерть Мелькающей Тени не так ее расстроит, как то, что кто-то наблюдал за нею в столь неподходящий момент. Поэтому я дал задний ход и, стараясь не шуметь, ретировался назад, к тому месту, где под тонким слоем песка покоился мой недавний противник. Через несколько минут она вышла из-за куста, прижимая к груди крохотный комочек, завернутый в голубое одеяло. Увидев меня, она не останавливаясь выхватила свободной рукой из-за пояса нож. В ее глазах читалась такая решимость, что у меня по спине пробежал холодок и я направил на нее свой револьвер. И не говорите мне, что это дико и бесчеловечно: краснокожие обоего пола проявляют недюжинную тупость, когда встречают белых людей, а я, черт возьми, хотел жить.

— Послушай, — сказал я ей, — мне придется пристрелить и тебя, и твоего ребенка, если ты меня не выслушаешь. Мелькающая Тень пал от руки пауни. Именно эти выстрелы ты и слышала. Если ты давно жила с Тенью, то наверняка слышала от него о Маленьком Большом Человеке. Так называли меня, когда я жил в палатке Старой Шкуры. Я был другом шайенов до тех пор, пока они не украли мою жену и сына. Поэтому я здесь. Я заберу тебя с собой, а потом обменяю на свою семью.

Она изучающе посмотрела на меня своими пронзительными черными глазами и ответила:

— Хорошо.

— Мне совсем не нравится так поступать с тобой и твоим малышом, — продолжал я, — но у меня нет выбора.

— Хорошо, — повторила она, села на песок и принялась кормить ребенка грудью.

— Послушай, — сказал я, — нам лучше подняться наверх, а то снова могут прийти пауни. Они убьют тебя раньше, чем я успею им что-либо объяснить.

— Сперва он должен поесть, — невозмутимо ответила она и не двинулась с места.

Мне оставалось только ждать, и я оглядывал края оврага, готовый в любой момент открыть огонь. Эта женщина, вернее почти девочка, была мне незнакома, и я принял ее за новую жену Мелькающей Тени, однако, расспросив, выяснил, что она его дочь, одна из тех, кого он учил когда-то не шуметь и не хихикать.

— А где твой муж? — спросил я.

— Его убили белые люди, — ответила она.

Я продолжал расспрашивать ее о том и о сем, когда услышал топот неподкованных копыт: судя по звуку, к нам приближались три всадника, но на таком расстоянии было невозможно понять, друзья это или враги, шайены или пауни.

В следующее мгновение я схватил ее вместе с ребенком в охапку и поволок назад в кусты, где мы и спрятались, скрючившись в три погибели и стараясь занимать как можно меньше места. Я как вцепился в нее, так и продолжал крепко держать, хотя она и не думала сопротивляться. Ребенок был настоящим шайеном и за все время не проронил ни звука.

Всадники оказались пауни. Они медленно проехали по краю обрыва, всматриваясь вниз, но, по счастью, не заметили ничего подозрительного и ускакали прочь после того, как один из них помочился в овраг прямо не слезая с лошади.

Мы с индианкой, имени которой я так пока и не узнал, сидели тихо, как мышки, еще некоторое время, и она, устав от неудобной позы, прислонилась ко мне, а ее левая грудь, полная молока, прижалась к моей правой руке. Я осторожно, почти ласково, слегка отстранился, чувствуя некоторую неловкость своего положения. Ребенок уснул, так и не выпустив изо рта сосок… Дикая, нелепая мысль, но я снова почувствовал себя в кругу семьи. Я защищал их, как и подобает отцу, видя в них, возможно, образы Ольги и маленького Гуса.

Она откинула голову назад и прижалась мягкой гладкой щекой к моему лбу. От нее исходил запах чистой кожи и солнца. У нее были черные блестящие волосы и большие ясные глаза. Она была красива.

— Теперь я верю тебе, — сказала молодая мама. — Ты — Маленький Большой Человек, и я буду тебе женой вместо той, которую ты потерял. А это — твой сын, — и с этими словами она положила ребенка мне на руки. Малыш проснулся, взглянул на меня своими черными бусинками и, клянусь Богом, улыбнулся. Я почувствовал себя полным идиотом. — Нам лучше уйти отсюда, — продолжала она. — Они, должно быть, соберутся у Весеннего ручья.

— Кто? — не понял я.

— Наши Люди. Сегодня у пауни были могучие талисманы, но в следующий раз мы рассчитаемся с ними сполна, и их женщины лягут спать в одиночестве и будут выть всю ночь напролет.

Я все еще держал ребенка.

— У тебя красивый сын, — сказала она и посмотрела на нас с искренним восхищением, а затем забрала его. — Где твои вещи? Я понесу их.

Я еще не пришел в себя и ничего ей не ответил. Тогда она привязала полосками старого одеяла ребенка к груди, вскарабкалась наверх там, где лежала моя мертвая лошадь, сняла седло и всю упряжь, захватила мой плащ и вернулась назад, выглядя несколько разочарованно.

— Сегодня ночью, — сказала она, — волки съедят моего отца. Надо бы положить его в короб и привязать повыше, но здесь нет ни коры, ни деревьев, а тащить его туда, где все это есть, слишком далеко.

Затем она сделала шаг назад, словно говоря: ты мужчина, вот и иди впереди. До этого самого момента я и мысли не допускал, что все происходит всерьез.

— Мы не можем вернуться в твое племя, — сказал я.

— А бледнолицые позволят тебе иметь жену из племени Людей? — спросила она, попав в самую точку, хотя и несколько преувеличила мою зависимость от мнения остальных. Это, конечно, не было преступлением, но я живо представил себе физиономию Фрэнка Норта, взирающего на мое возвращение из боя в сопровождении семьи из стана врагов. Я, конечно, мог бы представить их как пленников или заложников, но тогда им грозит сначала встреча с пауни, а потом заключение в одном из армейских фортов до тех пор, пока шайены не поменяют их на пленных белых. Именно так собирался поступить и я, надеясь убедить военных обменять их именно на Ольгу и Гуса, а не на какого-нибудь забулдыгу-полковника, но теперь я посмотрел на все это более реалистично. В самом деле, до сих пор я не получил ни малейших доказательств того, что мои жена и сын еще живы, а что делают с молодыми красивыми индианками в фортах на побережье Арканзаса и вдоль железной дороги, я знал слишком хорошо.

По правде говоря, я уже не чаял увидеть свою семью живой, хотя и боялся в этом признаться.

— Шайены сейчас злы, — сказал я, — и пристрелят меня сразу, как увидят.

— Я буду рядом, — ответила «моя женщина».

Вот так я и вернулся снова к Людям. Мне не о чем было сожалеть. Я терял лишь лошадь, мулов, телегу и тяжелую работу. Что же до Керолайн, то мне следовало сказать раньше, что Фрэнк Дилайт сделал ей предложение, и она, хоть и делала недовольный вид, разумеется, ответила ему согласием.

Не стану вдаваться в подробности нашего пути по дну оврага, скажу лишь, что вышли мы из него за большим холмом, надежно скрывающим нас от глаз пауни. Вечером женщина нашла подходящий куст, соорудила над ним из одеяла импровизированную крышу, и мы провели ночь, тесно прижавшись друг к другу: в прерии, где постоянно дует ветер, нет иного способа согреться.

На следующий день мы добрались до Весеннего ручья. Племя действительно собиралось там; то и дело подходили новые люди. Как я и ожидал, у меня немедленно возникли проблемы с молодыми воинами, но «моя женщина» быстро поставила их на место: у нее был острый язык и изрядный дар убеждения.

С тех пор как я видел Старую Шкуру последний раз, он обзавелся новым типи, и я опознал его жилище лишь по висящему у входа тотемному щиту.

— Жди меня здесь, женщина, — сказал я своей спутнице, и она беспрекословно повиновалась.

Я вошел внутрь и сказал:

— Здравствуй, дедушка.

— Здравствуй, сын, — приветствовал меня в ответ старый вождь так, словно мы расстались с ним пару дней назад. — Ты голоден?

Я никогда в жизни не встречал столь невозмутимого человека.

Он ничуть не изменился. Сидя с закрытыми глазами, Старая Шкура, казалось, предавался сладостной полудреме; я решил было, что он совсем уснул, когда губы его снова разомкнулись, и я услышал:

— Я видел, как ты возвращаешься к нам. Не кори себя, ты ничем не мог помочь Мелькающей Тени. Он знал, что умрет в тот день, и сказал мне об этом. Наши амулеты и заклинания оказались бессильными перед часто стреляющими ружьями. Нам, наверное, не стоило возвращаться к дороге из двух железных полос, но молодые воины захотели снова захватить и свалить огнедышащую повозку. Интересно наблюдать, как эта огромная вещь движется, рыча, пыхтя и выбрасывая из себя снопы искр с такой яростью, словно собирается пожрать весь мир…

Я сел рядом с ним, и мы выкурили трубку. Он говорил не открывая глаз, что показалось мне несколько странным, но спрашивать было бы дурным тоном.

— Ты прав, сын, — внезапно сказал вождь, — я слеп. Пуля не тронула моих глаз, но пробила шею недалеко от затылка и перерезала дорогу, по которой зрение поступает в сердце. Смотри, — он поднял веки, — мои глаза по-прежнему видят, но все оставляют в себе. А какая от этого польза, если сердце ничего от них не узнает?

Глаза его действительно выглядели совершенно нормально. Видимо, пуля перебила или задела какой-то зрительный нерв.

— Где это произошло, дедушка? — спросил я, передавая ему длинную трубку.

Мой вопрос, казалось, смутил его. Он долго молча курил и лишь затем ответил:

— На Песчаном ручье.

— Но как же так? — вскричал я.

— Я помню твой совет, — печально кивнул вождь, — но мы так и не дошли до Пыльной реки. Мы все-таки вернулись в форт, чтобы держать совет. Я скажу тебе, как все было. Бугор не собирался идти туда, хотя ему и очень хотелось получить серебряную медаль, такую же, как у меня. Но наша молодежь стала роптать: «Почему мы не можем взять подарки бледнолицых? Они ведь благодарят ими за честь поговорить с нами. Мы все время на севере, и самое лучшее достается южным шайенам!» Должен признать, — вздохнул Старая Шкура, — что и мне хотелось получить новое красное одеяло. Поэтому мы и повернули наших лошадей назад. И мы поставили черные крестики на белой бумаге. И Бугор получил свою серебряную медаль, а молодые воины — ножи, трубки и стекла, в которых видишь себя. Потом мы снова решили отправиться к Пыльной реке, но вождь солдат сказал: «Вы никуда не пойдете. Вы согласились остаться здесь, раз поставили черные крестики». Я тогда еще не понял, что это значит Я плохо разбираюсь в бумагах и решил, что вождь солдат сказал правду, и мы остались, хотя страна там и плохая, без воды и дичи. А потом солдаты напали на наш лагерь, которым мы стояли вместе с Черным Котлом, и многих убили. Тогда-то пуля и попала мне в шею. Теперь я слеп.

Предчувствуя беду, я спросил о Бизоньей Лежке.

— Ее убили на Песчаном ручье, — ответил Старая Шкура. — И Белую Корову тоже. И Красного Загара. И его жену Падающую Звезду. И Бугра. И Большого Волка. И Сломанного Носа. И Веселого Медведя…

— Мой брат Красный Загар…

— Да. Убит. Вместе с женой и детьми. И много еще Людей погибло тогда, мне даже трудно вспомнить всех по именам. Ведь было это несколько снегов назад, и теперь они уже на Той Стороне, где много чистой воды, где бродят несметные стада тучных бизонов… и где нет белых людей.

Последние слова он произнес с какой-то особой интонацией. Даже не враждебно, а глухо и обреченно. Это были слова побежденного. А Старая Шкура не любил проигрывать. Победителем, пожалуй, он тоже не был, но нельзя же считать шайенов неудачниками лишь потому, что у них нет своего паровоза и они не умеют делать скорострельные карабины!

Чтобы лучше разобраться в собственных чувствах, я спросил:

— Ты ненавидишь бледнолицых?

— Нет, — ответил он, закрывая свои блестящие мертвые глаза. — Но теперь я понимаю их. Я больше не считаю их дураками или сумасшедшими. Теперь я знаю, что они отнюдь не по ошибке прогнали бизонов, спалили прерию искрами своей огненной повозки и перебили столько Людей. Нет, они делают это намеренно. И очень успешно. Они — могучее племя.

С этими словами он извлек что-то из-за пояса и продолжил:

— Шайены верят, что все вокруг нас — живое. Не только люди и животные, но и вода, земля, камни и даже мертвые, казалось бы, предметы, вроде этого скальпа. Тот, с кого я снял его, сейчас на Той Стороне. И он лысый. Потому что его скальп принадлежит теперь мне. Так, по-нашему, устроен мир. А белые люди считают, что все — мертвое. Камни, земля, животные, люди… даже их собственные белые люди. И если вопреки этому «предметы» упорствуют в своем желании жить, белые люди просто стирают их с лица земли. Вот, — заключил он, — в чем разница между белыми людьми и Людьми.

Когда я повнимательнее рассмотрел скальп, которым он размахивал, то у видел, что когда-то он принадлежал блондину. Или блондинке? Я вдруг ясно представил себе, как его снимали с мертвой Ольги… или с маленького Гуса. И этот грязный, вонючий, старый дикарь, всю жизнь живущий убийством, еще смеет философствовать о том, чем одна раса отличается от другой?! Я едва не прирезал его на месте. Остановило меня только то, что волосы на скальпе были все-таки несколько темнее, чем у милой моему сердцу шведки. Ценой огромного усилия я взял себя в руки.

Но Старая Шкура, несмотря на свою слепоту, отлично понял, что со мной что-то происходит.

— Тебя мучит большое горе, сын? Или тебе просто не нравятся мои слова? — спросил он.

Я рассказал ему обо всем, но он даже не слышал о том происшествии, во время которого Ольга и маленький Гус исчезли. Врать он не умел. Просто удивительно, как индейцы узнают о событиях, случившихся где-то у черта на рогах, но порой не имеют ни малейшего представления о том, что творится у них под носом. В то время похищение белых женщин и детей было настолько в порядке вещей, что один клан шайенов мог узнать об этом, лишь встав лагерем вместе с другим кланом.

А потом Старая Шкура сказал:

— Наши молодые воины пребывают сейчас в великом гневе. Им не всегда хватает терпения дождаться обмена пленниками. Часто ярость застилает им глаза, и они убивают их. Но не голос ли Солнечного Света слышал я у моего типи? Она вдова Маленького Щита, погибшего две луны назад, а теперь станет твоей новой женой и подарит тебе нового сына. В результате у тебя будет то же самое, что ты потерял, даже больше, поскольку женщины Людей лучшие в мире и превосходят всех прочих.

Не надо считать его бессердечным. Это не так. Ведь и сам он потерял двух жен, оплакал их положенное время, а затем нашел им замену. Эта замена в лице двух молоденьких шайенок то и дело появлялась в его паклатке во время нашего разговора. По самым скромным подсчетам, они увидели солнце над прерией лет на пятьдесят позже старого вождя, но черт меня побери, если обе не были беременны! Так что мне он предлагал действительно лучшее. По индейским, разумеется, понятиям.

— Хорошо, — ответил я, — но я хочу предупредить тебя, что если я найду свою первую жену и ребенка, то заберу их, кому бы теперь они ни принадлежали. Если же их убили, то я убью того, кто это сделал.

— Конечно, — кивнул Старая Шкура.

Уж кто-кто, а индеец прекрасно понимал, что такое месть, и был бы несказанно удивлен, не услышав от меня нечто подобное.

Я вернулся к шайенам в самое неудачное для этого время. Они неустанно кочевали вдоль всей границы и, едва уйдя от преследователей, снова нападали на белых. Так что, с одной стороны, я был предателем, бросившим своих соплеменников, когда им всем грозила страшная опасность, с другой же стороны, опасность грозила мне самому, причем от тех же шайенов, поскольку многие из них впадали в неописуемую ярость при одном виде белой кожи. Спасло меня тогда только то, что я оказался в клане Старой Шкуры, стоявшем лагерем отдельно от основных сил великого вождя Индюшачьей Лапы, командовавшего, кстати сказать, тем набегом на железную дорогу. По счастью, я жил в относительно немногочисленном клане, где к тому же еще жива была легенда о Маленьком Большом Человеке. Сам Старая Шкура да и моя жена Солнечный Свет служили мне надежной защитой от молодых воинов, выросших за то время, пока меня не было в племени. Один из них, Вспоротый Живот, вернувшись как-то после нападения на станцию почтовых дилижансов, приволок с собой здоровенную флягу виски и заявил мне:

— Тебе лучше пойти в прерию и спрятаться там. Сейчас я не хочу убивать тебя, но обязательно захочу, когда напьюсь. Мне, право, жаль, ведь, говорят, ты человек неплохой, но что поделать!

Если бы я хоть раз позволил какому-то молокососу приказывать мне, то песенка моя была бы спета наверняка. Поэтому я ответил ему так:

— Боюсь, что это тебе придется топать в прерию и пить свою огненную воду там. Понимаешь, стоит мне увидеть пьяного, на меня что-то находит, и я начинаю стрелять. Даже если это мой родной брат. Вот уже сколько лет не могу ничего с собой поделать! Уж какой есть…

Тогда он прислушался к моему совету, и это спасло меня от возможных осложнений. Но не могу сказать, что в племени меня любили. Я воспринимал это довольно болезненно, так как отлично помнил свое детство у Пыльной реки и славу Маленького Большого Человека. Но теперь я вырос, что всегда приносит разочарования. Было настоящим счастьем, если не чудом, что мне до сих пор удалось сохранить свой скальп. Я жил каждым днем, и это даже стало доставлять мне некоторое удовольствие, хотя вы можете мне и не поверить, ведь я оказался у шайенов не случайно. Но я не преследовал свою цель, а ждал, пока она сама найдет меня, и твердо знал, что рано или поздно это произойдет. А раз так, то я и жил, как обычный индеец: в сытое время лакомился жареной на углях бизоньей вырезкой, в голодное же туже затягивал пояс; охотился, когда в окрестностях появлялась дичь, и каждую ночь забирался под шкуры, где меня ждала моя жена Солнечный Свет. Ребенка мы назвали Лягушонок-Лежащий-На-Склоне-Холма, ведь именно холм спас нас тогда от пауни, а малыш не спал и все видел, значит, заслужил свое первое имя.

Когда мы с Солнечным Светом пришли в индейский лагерь, ей пришлось оплакивать своего погибшего отца, и она справлялась с этим добросовестно и от всей души старалась, ведь Мелькающая Тень был великим воином, а теперь не имел даже подобающего гроба из коры. Солнечный Свет провыла и проревела весь положенный период, прерываясь лишь для кормления Лягушонка. Последний повсюду сопровождал ее, восседая в импровизированной люльке, привязанной к спине матери. Когда он не ел и не спал, его шустрые черные глазенки самым дотошным образом изучали все вокруг. Я ни разу не видел его чем-то расстроенным, и это живо напоминало мне маленького Гуса, перенявшего жизнелюбивый характер Ольги. Но разница между ними тоже бросалась в глаза. Гус, например, обожал играть с моими карманными часами, а их тиканье приводило его в полный восторг. Но Лягушонок не играл с часами. Нет, часы не пугали и не расстраивали его. Они его просто не интересовали. Как я ни надрывался, привлекая к ним его внимание, он их попросту не видел и не слышал.

А может быть, его не интересовал тот, кто их держал. Хотя и Солнечный Свет, и Старая Шкура все время твердили, что он мой сын, обмануть Лягушонка им не удалось. Он не ненавидел меня, а просто воспринимал как приспособление для перемещения в пространстве, подбрасывания, гугукания и так далее. Само по себе движение вверх-вниз ему определенно нравилось, но он не видел в этом никакой моей заслуги.

Здесь, скорее всего, тоже моя вина: хоть он мне и нравился, я все же не имел никакого отношения к его появлению на свет, а кроме того, не видел для нас, как для отца и сына, никакого будущего, причем независимо от того, отыщу я Ольгу и маленького Гуса или нет. Шайены были обречены. Это знали и я, и они, и даже Лягушонок, который уже родился с этим знанием. Самое лучшее, что мог я предложить ему в качестве отца, — отвезти его в Омаху или Денвер, сделать белым, поселить в большом квадратном доме, отдать в школу, а потом будить каждое утро в одно и то же время и отправлять на работу. Но вам уже знакомо его отношение к инструменту, это самое время измеряющему.

Тем не менее в лице Солнечного Света мне досталась самая любящая на свете жена. Она была настолько мне предана, что, как ни гнусно это звучит, начала нагонять на меня тоску. Конечно, не последнюю роль здесь сыграли обстоятельства нашего знакомства: в самый ответственный для нее момент с неба сваливаюсь я и защищаю ее от кровожадных пауни. Но здесь есть явное преувеличение. Она уже достаточно пожила на свете, чтобы, родив ребенка, благополучно вернуться с ним к своим. Причем без чьей-либо помощи.

Кроме того, после возвращения в лагерь она начала толстеть.

Хочу сразу пояснить, что шайен-мужчина, с точки зрения мира белых людей, отпетый бездельник. Он никогда не отягощает себя тем, что мы с вами называем работой. Когда не приходилось охотиться, я валялся весь день напролет под деревом или в тени палатки, обмениваясь изредка несколькими фразами с другими воинами или участвуя в затеваемых ими скачках, в которых я изо всех сил старался не побеждать, чтобы не слышать неприятных намеков от разгоряченных и азартных проигравших. Все боевые действия теперь велись исключительно против белых людей, и я в них не участвовал. Как это мне удавалось? О, вы совершенно не знаете индейцев. Среди них можно совершенно спокойно жить любое время, послав к черту все их предрассудки, но только если У вас есть защитник. А у меня их было целых два — Старая Шкура и Солнечный Свет. И когда какой-нибудь зарвавшийся юнец являлся в мой типи со свежим скальпом бледнолицего, чтобы нанести мне оскорбление, я спроваживал его подобно тому, как спровадил Вспоротый Живот, либо просто смотрел на него так, словно он из стекла или его вовсе нет. Если же рядом оказывалась Солнечный Свет, то поднимался такой крик, что я поневоле вставал на сторону обидчика: слишком уж остер бывал ее язык. Шайенские девушки, такие застенчивые и сладкоголосые до брака, после замужества становились так бесстыдны и крикливы, с их язычков сыпалась такая брань (хотя ей и далеко до нашей), что оставалось лишь гадать, куда все подевалось. Причина же весьма проста — они пользовались полной неприкосновенностью. По крайней мере, пока блюли семейную честь. А среди шайенок я ни разу не видел женщин с изуродованным носом… Простите, совсем забыл упомянуть, что равнинные индейцы за измену отрезают своим женам кончик носа. Но продолжают с ними жить.

Да, сэр, так уж повелось, что холостяк всегда беспомощен в споре с уважаемой замужней дамой. Солнечный Свет мордовала бедняг почем зря: захлебываясь собственным криком, она высказывала серьезные сомнения по поводу потенции своего собеседника, обсуждала форму и размеры его яиц, а в конце приходила к смелому утверждению о том, что у него вместо детородного члена сучок, который он отвязывает на ночь и прячет в собственном заду из страха, что его кто-нибудь украдет, а иногда по утрам он забывает вынуть сучок из зада, полдня удивляясь, чего это там ему мешает сидеть на лошади… И так далее, и тому подобное. Женщины сбегались на этот бесплатный спектакль изо всех палаток и хохотали до тех пор, пока не падали обессиленные. Несчастный юнец бывал готов провалиться сквозь землю и больше уже никогда не повторял свой фортель со скальпом. Любви ко мне все это, разумеется, не прибавляло.

Помимо готовности броситься ко мне на выручку Солнечный Свет повсюду хвасталась моими подвигами. История ее спасения от пауни обрастала все новыми и новыми подробностями. Я не обвиняю ее во лжи, она могла искренне заблуждаться, говоря, что я один сражался с пятью врагами и убил троих (остальные, разумеется, в ужасе бежали). Но этого ей показалось мало, и она начала восхвалять мои мужские способности, заявляя, что среди всех шайенских воинов я — член номер один. И не следует считать ее развратной: она и понятия не имела о половых возможностях других мужчин, просто она искренне верила во все, что говорила. Лично я сей почетный титул охотно уступил бы Старой Шкуре.

Все бы ничего, но она сама настолько уверовала в мою липовую славу, что стала доставлять мне немало хлопот. Иногда по утрам я просто не мог стоять прямо, словно меня в пах лягнула лошадь. Наверное, не стоило этого рассказывать, ведь она как-никак была моей женой. А постельные подробности считаются неприличными. Не знаю, правда, почему…

Лишь когда выяснилось, что Солнечный Свет беременна, я вздохнул свободней. Это случилось в марте шестьдесят восьмого года. А может быть, и чуть раньше или позже — я снова потерял представление о времени, зная только, что прожил с шайенами «три сезона», определяя их смену по полету диких гусей да по густоте шерсти неродившихся телят бизонов, извлекаемых из чрева убитых нами коров.

Весь этот период мы кочевали между реками Арканзас и Платт, теперь там Южная Небраска и Северный Канзас. Белые затеяли строительство еще одной железной дороги, «Канзас Пасифик», пролегшей вдоль реки Смоки-Хилл, где когда-то паслись несметные стада бизонов. Ныне же дичь стала пугливой, и мы чаще питались кореньями, чем мясом. За нами гонялись войска, нас преследовали пауни, но под мудрым началом Старой Шкуры — хотя и слепого, но талантливого стратега — мы избежали всех неприятностей, поскольку наши крохотные отряды нападали и исчезали с быстротой молнии.

Клан старого вождя по-прежнему жил отдельно от прочих шайенов. Однако во время походов мы нередко встречали их, и всякий раз, когда это происходило, я расспрашивал об Ольге и маленьком Гусе. Довольно неблагодарное занятие: незнакомый индеец никогда не скажет всей правды незнакомому белому. Нередко меня попросту гнали прочь, так как у них были другие белые пленницы и они не хотели, чтобы я шлялся у их палаток.

Старая Шкура тоже ничем не мог мне помочь. С приходом слепоты развратные наклонности оставили его, ведь теперь он не мог будоражить себя видом необъятных чужих жен, однако в нем окончательно окрепло желание идти в этой жизни своим путем. Осенью шестьдесят седьмого правительство подписало новый договор с южными шайенами, арапахо, кайова и команчи, по которому последние давали согласие осесть на западе Оклахомы. Гонец разыскал наш лагерь и передал Старой Шкуре приглашение присоединиться, но после Песчаного ручья вождь был по горло сыт договорами и отказался.

— Я не стану жить в таком дурном месте, — сказал он мне, имея в виду новую резервацию. — Трава там чахлая, а вода горчит. Кроме того, это исконные земли Змей. Да, знаю, теперь они наши друзья, но я все равно их не люблю. Они живут со своими лошадями, как с женами. Это мне непонятно. И неприятно. Затем, там часто появляются Шершавые (апачи). Они храбрые воины, но больно уж уродливы телом, кривоноги и совсем не красивы лицом, не то что Люди! Давным-давно, когда мы часто воевали с ними, я привел в свой типи женщину апачи, но это было все равно что спать с кактусом. Тогда я отправил ее назад с подарками, что, как ты знаешь, сын, страшное оскорбление всему ее народу… Как сказал мне посланец Великого Белого Отца, Черный Котел снова подписал договор. Мне слишком дорого обходятся бумаги, в которых он ставит свой крестик. На Песчаном ручье я потерял семью, друзей и зрение. Но даже без глаз я вижу теперь гораздо лучше него…

Казалось бы, в моих интересах было отправиться на юг, заставив весь клан присоединиться к их собратьям, ведь если моя семья еще жива, она почти наверняка там. Но я не мог. Не мог, и все тут! Я испытывал настоящую слабость к этому старому индейцу. Поэтому я ответил ему так:

— Не понимаю, дедушка, почему бы нам не уйти к Пыльной реке? Если бы ты сразу последовал моему совету, то не было бы и Песчаного ручья.

— Я скажу тебе почему, — сказал Старая Шкура. — Я очень люблю страну, лежащую у Пыльной реки. Я сам родился там у ручья Нераспустившейся Розы. И мой талисман вдвое сильнее по ту сторону реки Большого Щита (то есть реки Платт). Но там совсем нет белых, разве что несколько охотников. И пока Люди будут жить там, бледнолицые не станут их беспокоить.

— Вот именно! — воскликнул я, внезапно предположив, что пуля, лишившая его зрения, вышибла заодно и его мозги.

— И ты хочешь, чтобы я, вождь самых отважных в мире воинов, прятался от опасности, как трусливый кролик? Чтобы я позволил бледнолицым вышвырнуть меня с земли, где мы восемьдесят лет охотились на бизонов и пауни? Мы, Люди, всегда поступали так, как хотели, и, если кто-нибудь вставал на нашем пути, мы убивали его или гибли сами. Если я стану трусом, мой народ отвернется от меня. Здесь много молодых воинов, но они не меньшие герои, чем Люди былых времен. Они решили убивать белых везде, где смогут их найти. Они хотят вырвать железные полосы их дороги из нашей земли и разрушить огнедышащие повозки. А когда это будет сделано, мы перебьем всех остальных бледнолицых и сможем снова спокойно охотиться и воевать с пауни.

— Дедушка, — спросил я, — ты и правда в это веришь?

— Сын, — ответил Старая Шкура, — если нам не удастся это сделать, наступит хороший день, чтобы умереть.

Так произошла битва на Буковом острове, когда пять или шесть сотен шайенов окружили у Развилки Арикара пятьдесят белых солдат и девять дней пытались покончить с ними. Но у бледнолицых снова оказались скорострельные «спенсеры», и они не потратили даром ни одного патрона, убив много индейцев, в том числе Прямого Носа, великого шайенского воина. А потом подоспела кавалерия.

Меня там не было, но наши молодые воины участвовали в осаде острова и вернулись в лагерь мрачнее тучи. Боясь неприятностей, я какое-то время отсиживался в палатке, но напрасно: их занимало совсем другое. Шайенам до сих пор не удалось раздобыть нормальное огнестрельное оружие, а что для мужчины может быть унизительнее того, когда горстка врагов побеждает его отряд, десятикратно ее превосходящий? Я давно уже закопал свой «ремингтон», а однозарядный «боллард» держал подальше от глаз: незачем дразнить гусей.

Теперь индейцы решили подойти к проблеме с другого конца и найти заклинание или талисман для защиты от пуль. Одному это, казалось бы, удалось: у Букового острова ему прострелили грудь, а он пошептал что-то над раной и она бесследно исчезла. Теперь его звали Тот-Которого-Не-Берут-Пули, или, если короче, Пуленепробиваемый. Он сообщил свое заклинание еще нескольким воинам, вылечив их, и спустя несколько недель после сражения у Букового острова они отправились драться с кавалерией. Двое из семерых «заговоренных» были немедленно убиты. Пуленепробиваемый привез их в лагерь и попытался воскресить своим великим заклинанием. В итоге один дернул ногой, но никто так и не восстал из мертвых. Пуленепробиваемому пришлось признать свое полное поражение.

Все перечисленные неудачи сильно поубавили пыл Старой Шкуры и его свирепых молодых воинов. Со всех сторон нам наступали на пятки. Единственной целью осталось выжить, и в один прекрасный день мы заявились в лагерь Черного Котла. Еще много лет спустя белые называли его «лучшим индейским вождем», «государственным умом» и «великим политиком», наверное, за то, что он ради мира с бледнолицыми подписывал все договоры, отдавая им исконные индейские земли под железные дороги и ранчо.

Но случилось так, что я стал свидетелем битвы при реке Уошито. И снова оказался среди побежденных.

 

Глава 17. В ДОЛИНЕ УОШИТО

Мы присоединились к Черному Котлу в конце большой летней охоты на бизонов, на которую собирались все окрестные кланы. Отряд пересек Канадскую реку, миновал Холмы Антилопы и оказался в долине Уошито, где и находилась резервация. Стоявшие там лагеря шайенов, арапахо, кайова, команчей и даже апачей растянулись больше чем на десять миль. Индейцы собирались здесь зимовать, так как в долине не было недостатка в топливе для костров.

Место это выглядело просто замечательно, и Старая Шкура явно переборщил в своем очернительстве. Он все еще продолжал утверждать, что вода здесь горькая, однако мне так не показалось. Я не стал упрекать старика в излишней строгости, ему и так доводилось несладко, поскольку вождь арапахо Малый Ворон, вождь кайова Сатанта да и сам Черный Котел обращались с ним довольно пренебрежительно. Тому были две основные причины: во-первых, клан Старой Шкуры никак не мог соперничать с их собственными количеством своих воинов, а во-вторых, ему не могли забыть бойкота мирного договора. Снобизм присущ всем — и белым, и индейцам.

Так что старый вождь просиживал большую часть дня в одиночестве, предаваясь своим видениям, но когда начинал пророчествовать, то уже не собирал вокруг себя прежнюю внимательную аудиторию: молодые воины сторонились его, негодуя на то, что он не повел их ставить крестик под бумагой Великого Белого Отца, оставив без подарков и возможности отпраздновать это знаменательное событие. Краснокожие просто обожали любую показуху. Давно, когда я был еще ребенком, мы стояли лагерем у Нежданной реки, по соседству с сиу. И вот одним летним днем они подняли страшный шум, крича, распевая песни и паля из ружей. Решив, что на них напали, мы бросились на помощь, но, как выяснилось, они просто праздновали. Бугор спросил их, что именно. Мы не знаем, ответили они, но солдаты в форте Ларами явно что-то отмечают, а нас не позвали. Тогда Бугор решил, что и шайенам не стоит оставаться в стороне, и мы до утра драли глотки, варили собак и бряцали оружием. Мне не сразу пришло тогда в голову, что, видимо, было четвертое июля .

Вам, вероятно, интересно узнать, что сталось с двумя моими старинными знакомцами, так неожиданно исчезнувшими из этого рассказа. Я имею в виду Маленького Медведя, ставшего Человеком-Наоборот, и Маленького Коня, избравшего судьбу хееманех.

Никто из них не погиб. Я спрашивал о них и узнал, что оба кочуют с другими кланами. Они просто искали компанию себе подобных, поскольку в маленьком отряде Старой Шкуры таковых не оказалось.

Мне не хватало их. Друзей, кроме Старой Шкуры, у меня не было вообще, да и с врагами не повезло. Многие смотрели на меня довольно косо, но о сугубо личной, преданной вражде речи не шло. А часто бывает дорог даже заклятый враг, особенно если вместе с ним вырос. Общие воспоминания, в том числе и о вражде, сильно связывают. Что же касается Маленького Коня, то это было доброе веселое существо, не думающее о заклинаниях и амулетах, и посвятившее себя песням и танцам. Индейские хееманех, в отличие от их белых коллег, отлично знают свое место в жизни и никогда не лезут туда, куда их не просят.

Маленький Медведь и Маленький Конь… В том большом лагере в низовьях реки Уошито я встретил их обоих, о чем сейчас и расскажу.

Конец ноября — это время, когда река покрывается тонким льдом, а повсюду лежит снег; мокрый днем, к ночи он замерзал коркой, и если кто-нибудь выходил из палатки, то ноги его с громким хрустом проваливались по щиколотку, а острые края наста раздирали кожу в кровь. Индейцы продолжали прибывать на место своей зимовки, и я все время ходил по лагерю, выспрашивая и вынюхивая. Часто, ох как часто мне грозила вероятность не вернуться больше в свой типи, и я в конце концов выменял у знахаря выделанную бизонью голову с рогами, чтобы скрыть мои рыжие волосы, а лицо стал красить черной краской из угля и жира. Моя цивилизованная одежда давно пришла в полную негодность, и теперь я ходил в кожаных штанах и с синим одеялом на плечах. Все вокруг, конечно, знали, что я белый, но, видя, как я старательно превращаюсь в индейца, стали относиться ко мне заметно лучше.

Так вот, сэр, в тот день к нам пожаловал целый клан и остановился на берегу Уошито как раз там, где глубина была никак не меньше восьми футов. Но самое интересное заключалось даже не в этом. Едва были распакованы и поставлены палатки, человек десять воинов и их жен полезли в воду и плавали там, довольно пофыркивая и разгоняя руками ледяную кашу. Пораженный столь необычным зрелищем, я застыл на берегу и пялился на необычных купальщиков до тех пор, пока не узнал в одном из них Маленького Медведя.

Он плыл очень странно, почти не двигая руками и ногами, а голова его по самые ноздри была под водой. Казалось, что река просто несет труп, причем задом вниз.

Внезапно сзади меня окликнул мягкий мелодичный голос, принадлежавший скорее юной девушке, чем замужней даме или воину. Обернувшись, я увидел Маленького Коня. На нем было просто потрясающее платье из белой кожи антилопы, грудь которого щедро украшал крупный стеклярус, переливавшийся подобно северному сиянию над Великим каньоном. На шее висело невообразимой длины ожерелье из разноцветных шариков, на руках позвякивало полдюжины браслетов, а мочки ушей оттягивали два массивных медных диска.

Он подошел совершенно неслышно, и я уж было испугался, что кто-то собирается спихнуть меня вниз, а посему быстро назвал себя.

— О да, я знаю тебя, — напевно ответил Маленький Конь и хихикнул.

Это хихиканье, видимо, вошло у него в привычку, и, хотя безумно меня раздражало, я в память о былых временах ничего ему не говорил. Мы немного поговорили там на берегу, среди изрытого ногами подтаявшего снега. Конечно, он не спросил меня, что я снова делаю среди Людей, поскольку это было бы невежливо, но вопрос явно вертелся у него на языке, и грациозный хееманех чисто по-женски смущался.

— Ты оставил семью своего отца? — спросил я, высвободившись из его «сестринских» объятий.

— Да, — ответил он, играя ожерельем. — Это произошло после Песчаного ручья. Так велел мой отец. Он сказал, что его амулет проклят и принесет несчастье всей семье, а он не хочет, чтобы с таким красивым мальчиком, как я, случилась беда. Но я все равно бы не покинул его, если бы Маленький Медведь, — и он показал на воду, — не ушел из нашего лагеря после Песчаного ручья. Там он попал в глупую историю. Ты ведь знаешь, что Человек-Наоборот не должен сидеть или лежать на постели, а спит всегда на голой земле. А ночью того дня, когда на нас напали эти грубые солдаты, он во сне встал, сгреб бизонью шкуру, сделал из нее теплое ложе и снова лег. Представь себе его ужас, когда он проснулся! Мягкая шкура забрала всю его силу, и, когда началась битва, он был слаб, как ребенок. Мне даже пришлось помочь ему бежать и прятаться от солдат.

— Мне, право, жаль его, — заметил я, причем довольно искренне, поскольку наша вражда была односторонней, хоть он меня иногда и раздражал.

Но Маленький Конь с типичной для хееманех рассеянностью пропустил мою реплику мимо ушей и продолжил:

— О, он быстро оправился. Мы присоединились к клану Краснокрылого Дятла, и Маленький Медведь продал свой Лук-Молнию другому Человеку-Наоборот, что освободило его от прежних клятв и позволило жениться.

В этот момент предмет нашего обсуждения вышел из воды и стал по-собачьи отряхиваться. Маленький Конь, прервав наш разговор на полуслове, бросился к нему и принялся вытирать его красным одеялом. Мне стало ясно, на ком женился Маленький Медведь.

— Я только что говорил с твоей милой женушкой, — сказал я, не сумев до конца скрыть иронию, когда он оделся и подошел ко мне.

— Понятно, — ответил он, широко улыбнулся и выжал по кварте воды из двух своих кос. — А теперь пойдем, я покажу тебе свою вторую жену.

Он отбросил мокрое одеяло, отобрал у Маленького Коня сухое, в которое тот кутался, и пошел вперед между палатками, показывая дорогу. По пути нам попалось несколько собак. Маленький Медведь ткнул пальцем в одну из них, худющее создание с острой мордочкой койота, и выразительно взглянул на Маленького Коня. Тот бросился ловить бедного пса, и я понял, чем они собираются меня угощать.

Наконец мы вошли в довольно-таки обшарпанный типи. В центре его пылал огонь, над которым висел неизменный черный котелок, а рядом хлопотала женщина. Даже сквозь слой грязи я увидел, что у нее белое лицо и белокурые волосы.

Это была Ольга.

Маленький Медведь повернулся ко мне, и я увидел на его губах злобную торжествующую усмешку. О, теперь-то я знаю, что это была просто хвастливая улыбка, ведь он не знал, да и не мог знать, что нас с его женой связывает не только цвет кожи. Но тогда…

— Сейчас мы покурим, — сказал мой старый враг, — а потом поедим.

В старом затертом платье, кожаных штанах и проношенных до дыр мокасинах Ольга выглядела просто ужасно. Если Медведь принимал ванны регулярно и независимо от температуры, то она с той же регулярностью от них воздерживалась. Чуть раньше я сказал, что увидел ее белокурые волосы. Это не совсем так, потому что они приобрели противный зеленоватый оттенок от жира и грязи. Хвост лошади, страдающей хроническим поносом, и то был бы чище.

Все оружие я оставил в своем типи, дабы продемонстрировать возможным обидчикам вполне мирные намерения, а Маленький Медведь превратился в здоровенного детину шести футов ростом. Кроме того, мы находились в самом сердце его нового клана, где у него наверняка было немало друзей. Но я не думал об этом. Я видел сейчас перед собой только мою дорогую красавицу-жену, ставшую рабой проклятого дикаря, и пальцы мои наливались силой, превращаясь в смертоносные когти. Еще мгновение, и я разорвал бы ими ему глотку, если бы… если бы Ольга в этот момент не заговорила. Ее пронзительный скрежещущий голос живо отрезвил меня, напомнив Ничто, ссорящуюся со своим мужем, да и всех прочих женщин, белых и краснокожих, от воплей которых лопались мои барабанные перепонки.

— Может, ты мне скажешь, что это ты собираешься есть? — голосила она. — Ах, ты ни на что не годный бездельник! Когда ты в последний раз приносил в свой типи мясо? А? Я тебя спрашиваю! Да Маленький Конь и то больше мужчина, чем ты! — Последний, обдиравший до сих пор снаружи собаку, заглянул внутрь и попробовал ее успокоить, но тщетно. — Тебе следовало бы, — не унималась Ольга, — поменяться с ним одеждой, если бы ты не был слишком туп и ленив даже для хееманех! А что это за попрошайку ты привел? Да он сожрет то немногое, что осталось! Пусть забирает свою бизонью башку и катится на все четыре стороны!

Маленький Медведь криво улыбнулся и сказал:

— Если ты сейчас же не закроешь свой рот, женщина, я тебя побью.

— Это еще не известно, кто кого побьет! Да я обломаю дубинку о твою ленивую спину! — с этими словами она гордо откинула волосы назад и демонстративно плюнула в огонь, а затем выхватила у Маленького Коня нарезанные куски собачатины и швырнула их в котел, из которого полетели брызги кипящей воды, смешанной с кровью. Часть их попала на хееманех, он в ужасе взвизгнул и бросился к свету: смотреть, не посадила ли она ему на платье пятно.

— Ой, прости, дорогая! — всплеснула руками Ольга и потащила Маленького Коня наружу, к воде.

Если Маленький Медведь и был смущен тем, что вся эта сцена разыгралась в моем присутствии, то не подал виду. Он откашлялся и зажег трубку.

— Обычно, — сказал он, — эта женщина кротка, как голубица. Просто я очень хороший добытчик, и ей жалко делить такое вкусное мясо с гостями. Разве я не принес сейчас собаку? А кроме того, я еще и прекрасный любовник, так как долго закалял свою силу, будучи Человеком-Наоборот, ведь тогда мне нельзя было спать с женщиной, и вот сейчас…

Он продолжал хвастаться и врать, а я поражался глубине его падения: никогда, ни при каких условиях ни один шайен не мог ни перед кем оправдываться. Этого же развезло, как кабацкого пьяницу после бутылки виски.

Хотя, наверное, тогда я об этом не думал. Я все еще был парализован видом Ольги. Да, она не жертва, и тут ничего не поделаешь. Но как переменилась вся ее натура! Помните, как ласкова и отзывчива она была со мной? За годы, проведенные вместе, она едва-едва научилась нескольким английским словам, а теперь бойко болтала на тяжеловесном шайенском! Быть может, ее шведскому горлу больше подошли грубые гортанные звуки чужого языка, но куда девался страх перед краснокожими, все те навязчивые идеи, что поселились в ней после кровавой бойни, учиненной сиу?

Все это казалось чертовски странным, и, растерявшись, я совсем позабыл о существовании Гуса. Но он не замедлил напомнить о себе: входной полог палатки с шумом распахнулся, и внутрь влетел совершеннейший маленький дикарь, даром что белокурый. Теперь ему было лет пять, он сильно окреп и загорел; несмотря на довольно холодную погоду, Гус бегал полуголым, воспитание дикой природой пошло ему явно на пользу. Он бросился прямо к Маленькому Медведю, протянул ему лук и выпалил:

— Отец, у меня тетива лопнула. Сделай мне новую, а то я опоздаю на войну.

Медведь улыбнулся, явно польщенный, но все же не удержался от ворчливого замечания:

— Если хочешь стать Человеком, то никогда не отвлекай отца, когда он курит вместе с гостем.

Затем он встал, достал новую тетиву и натянул ее на лук.

Мой онемевший язык наконец зашевелился, и я спросил своего маленького Гуса:

— А с кем ты воюешь? С пауни?

Голос мой звучал, должно быть, крайне напряженно и неестественно, но малыш не обратил на это ни малейшего внимания. Он еще не до конца отдышался после бега и, как и свойственно ребенку, был полностью поглощен решением крайне насущной для себя проблемы: не опоздать на войну. Поэтому он мгновенно схватил починенный лук и прокричал уже с улицы:

— Нет, не с пауни. С бледнолицыми!

— Ему бы следовало проявить больше уважения к гостю, — заметил как бы про себя Маленький Медведь.

За стенами палатки поднялись гвалт и улюлюканье: это мой маленький Гус вернулся к своим кровожадным приятелям.

Когда мы остались одни, Медведь снова принялся хвастать и, между прочим, сообщил, что купил Ольгу у южных шайенов за десять лошадей. Обычно плата за жену не превышала трех-четырех.

Если вы думаете, что я сидел, слушал и скрипел зубами от злости, то вы ошибаетесь. Вовсе нет. Туман в моей голове начал рассеиваться, и я совершенно спокойно заметил:

— У мальчика светлая кожа.

— А волосы — как небо на рассвете, — подхватил Маленький Медведь. — Его имя Молодой Талисман, хотя чаще мы зовем его Большое Пузо. Полагаю, он станет могучим вождем Людей. Ведь у Бешеного Коня, великого вождя клана Оглала, тоже светлая кожа и светлые волосы. Все знают, что его нельзя убить пулей.

— Это твой ребенок? — я затянулся и передал трубку ему, ожидая услышать наглый утвердительный ответ, но он, посмотрев с минуту сквозь полуопущенные веки на огонь, произнес:

— Нет. Его отец — та самая волшебная птица, что прилетела ко мне на Песчаный ручей и сказала: «Хватит быть Человеком-Наоборот! Беги отсюда! И пусть тебя не волнует, что подумают об этом остальные. Тебе уготована великая судьба, и я запрещаю тебе сражаться сегодня с синими мундирами. Ты должен жениться на женщине с белыми волосами и вырастить моего сына!» Так я и сделал.

Тут вернулись Ольга и Маленький Конь, доварили собачатину и подали ее нам. Моя бывшая жена то и дело шпыняла Маленького Медведя, и я не узнавал в этой сварливой скво ту ласковую красавицу-шведку, что знал когда-то. Не знаю, рассказал ли ей Маленький Конь обо мне, но даже если и так, она никак не могла узнать Джека Кребба в полуфантастическом Маленьком Большом Человеке.

Я наелся, успокоился окончательно и даже нашел в себе силы ответить Маленькому Медведю, как того и требовали приличия, приглашением:

— Я женат на дочери Мелькающей Тени. Он был великим воином, ты знаешь.

Что ж, мне тоже было чем гордиться. И настало время утереть нос этому дикарю, похваляющемуся тем, что он затащил мою же белую жену в свой типи. Честно говоря, я даже не злился на него, а если и ненавидел, то вовсе не за то, что он украл Ольгу. И дурак бы понял: он ее не удерживал! Более того, она удерживала его, причем самым оригинальным способом: видимо, Маленький Конь рассказал ей о том, как ее муж позорно струсил на Песчаном ручье, и она, не давая Маленькому Медведю забыть об этом, вертела им, как хотела.

Раньше, когда мы были женаты, эта черта ее характера, слава Богу, никак не проявлялась, а ведь могла бы, подумал я, знай Ольга о моем финансовом крахе в Денвере. Но она не знала. В то время она не интересовалась ничем, кроме дома и Гуса. Возможно, из-за своего полного невежества в английском. Но до чего же быстро постигла она премудрости шайенской жизни! Покончив с собакой, Ольга вернулась к обязанностям индейской жены, другими словами, пошла за дровами вместе с остальными скво. Если бы не волосы и кожа, я бы сказал, что это их родная сестра.

Черт меня побери! Простите… Даже сейчас я не могу спокойно вспоминать о ней. Тогда же я не был ни расстроен, ни зол, ни удивлен по-настоящему, как должен бы, если бы не ходил с раскрашенным лицом и рогатым доспехом на голове. Следовало посмотреть правде в глаза: это Джек Кребб потерял жену, а не Маленький Большой Человек. Помните, как мучился я, когда потерял семью у реки Арканзас, как поклялся Потом Старой Шкуре убить виновного? Мне и сейчас следовало бы узнать у Маленького Медведя имя того, кто продал ему мою жену, и, расправившись с ним, восстановить свою поруганную честь… Но ничего такого я не сделал.

Нет, увидев своих жену и ребенка процветающими (по-своему, разумеется) в палатке Маленького Медведя, я просто объявил о своем собственном браке с Солнечным Светом, причем не без гордости и ехидства, ведь ни отца, ни братьев у нее не было, и я женился, не заплатив за это ни пол-лошади.

Как настоящий хвастун, Маленький Медведь не мог позволить никому посягнуть на его лавры и снова начал врать все на ту же тему, и история его побега с Песчаного ручья превращалась просто в какую-то героическую эпопею: кровожадные белые и предатели-пауни побросали все свои дела и гонялись исключительно за ним по всей прерии, то и дело запирая в форты, откуда он, разумеется, всякий раз бежал, разрушив их до основания и перебив всю охрану. Силу же ему давала волшебная птица, летевшая перед ним и показывавшая путь….

Он так долго и вдохновенно плел всякие небылицы, что я всерьез усомнился, узнал ли он меня. Конечно, он не мог не понять, что я белый, одетый, как индеец, но ведь мы с ним не виделись долгие годы, и Маленький Медведь вполне мог не соотнести чье-то смутно знакомое лицо со своим детством.

Наконец все было съедено и сказано. Я собрался уходить, повторил свое приглашение и, вконец осмелев, добавил:

— И приведи всю свою семью!

Медведь хитро взглянул на меня и сказал:

— Останься. Я не успел когда-то отблагодарить тебя. И хочу сделать это теперь.

Значит, он все-таки меня узнал. Я испугался, что он снова вспомнил ту историю, когда я спас ему жизнь, и решительно направился к выходу.

— Подожди, — остановил меня Маленький Медведь. — Я хочу извиниться за грубость моей жены. Она хорошая женщина, но не выносит белых людей, ведь они убили ее отца и мать… Кстати, когда мы шли сюда, то наткнулись на свежие следы белых солдат. Думаю, они идут сюда, хотя наши вожди и поставили свои крестики под бумагой о вечном мире.

У Маленького Медведя был какой-то зуд постоянно напоминать мне о моем происхождении. И всякий раз он заставал меня врасплох. Такого не позволял себе никто, даже столь близкие мне люди, как Старая Шкура и Солнечный Свет. Но я не стал огрызаться, а лишь сказал:

— Они, наверное, преследуют воинов, возвращающихся из набега на мирные ранчо у реки Смоки-Хилл. Или направляются к кайова освобождать их белых пленников.

Медведь горько усмехнулся:

— Этого я не знаю. Я не кайова, а Человек. Я не нападал на поселения у Смоки-Хилл. Но солдаты не станут разбираться. Все мы для них — одно и то же. И они станут стрелять в меня.

Он был совершенно прав, и я не смог даже возразить. Кроме того, я чувствовал и свою вину. Если для солдат все индейцы на одно лицо, пусть они и принадлежат к совершенно разным племенам, то и в глазах Маленького Медведя я нес ответственность за то, что делали все белые люди вообще, пусть я и живу среди дикарей и одеваюсь соответствующим образом.

Я вернулся в свой типи. До сих пор я не говорил, что у Солнечного Света были три сестры, которые и жили с нами. Одной из них оказалась вдова с двумя маленькими детьми. Мне же, как единственному взрослому мужчине в палатке, приходилось добывать еду для всей этой оравы. Они в ответ делали всю работу по «дому» и вовсе не возражали, чтобы я спал с ними. Но я ни разу не изменил Солнечному Свету. Во-первых, потому, что, несмотря на свою беременность, она выжимала из меня все соки, а во-вторых, идея иметь гарем никогда меня особенно не прельщала.

И вот, валяясь на бизоньих шкурах и глядя на округлившийся живот Солнечного Света, я думал об Ольге, о том, что она в этот самый момент носит в себе семя дикаря. Ольга была потеряна безвозвратно. Я мог в любой момент бросить свою палатку, вернуться к цивилизации, принять ванну, переодеться, сходить в салун… Но не она. Она не просто одичала, в нее вселилось само шайенство! Стоило мне подумать об этом, как запахи внутри палатки снова, как когда-то, стали раздражать меня, и я почти с ненавистью посмотрел на четырех женщин, готовивших на ужин какое-то исключительно вонючее варево. Свежего мяса у нас не было, ведь вместо того, чтобы отправиться на охоту, я в тот день набивал себе брюхо собачатиной, сваренной моей бывшей женой в палатке ее теперешнего мужа.

Словом, я пребывал в довольно мухоморном настроении, когда ко мне подбежал Лягушонок и сунул в руку маленькую деревянную лошадку, которую я недавно для него вырезал. Он достиг уже возраста Гуса на момент похищения. Я молча вернул игрушку ребенку, и он, положив ее рядом со мной, отошел в сторону. Это показалось мне странным и вернуло к действительности. Только теперь я заметил какую-то неестественную тишину, царящую в палатке: женщины вопреки обыкновению копошились у очага совершенно беззвучно, а дети овдовевшей сестры Солнечного Света, с которыми я обычно играл перед едой, рассказывая забавные истории, сидели в своем углу, как мышки.

Солнечный Свет подала мне плошку вареных кореньев, смешанных с ягодами. И то и другое было собрано еще год назад и хранилось в сушеном виде. По вкусу они напоминали кусок глины.

— А где задняя нога бизона, что я принес вчера? — рассерженно спросил я.

Она испуганно взглянула на меня и поправила:

— Это было три дня назад…

— Если я говорю, что вчера, значит, вчера! Не спорь со мной, женщина, не то я тебя проучу!

Солнечный Свет быстро опустила глаза и извинилась:

— Ты прав, конечно, вчера… Я слишком глупа и…

— Заткнись! — рявкнул я. — В этом типи слишком много ртов, и я не понимаю, почему должен всех их кормить. Мне самому вечно не хватает мяса. Отчего твои сестры до сих пор не нашли себе мужей?

Женщины опустили головы.

— Если вы думаете, — продолжал буйствовать я, обращаясь ко всем, — что я буду с вами еще и спать, то вы просто рехнулись!

Одна из сестер Солнечного Света что-то быстро шепнула ей на ухо, и моя жена сказала:

— Подожди, сестра пойдет и обменяет на мясо свое расшитое бисером платье.

Я знал, что это платье было ее единственным достоянием и сокровищем. Его подол сплошь покрывали пятна, а бисер местами осыпался. Но все равно оно стоило много больше, чем кусок вяленого мяса. Да, мы не были богатым семейством. В нашем типи жил только один мужчина, да и тот никогда не участвовал в набегах на поселки белых. С белыми торговцами мы тоже не имели дела, по вполне понятным причинам. У нас была только одна лошадь, да и ту подарил мне Старая Шкура.

— Не надо, — ответил я. — Я не голоден.

Мне стало стыдно. Я отлично знал, почему ее сестры не вышли замуж: они жили в палатке белого человека, а ни один шайенский воин не станет искать там себе жену, особенно теперь, когда женщин в племени было и так больше, чем мужчин. Женщины страдали по моей вине. Но, черт возьми, кому я обязан браком с Солнечным Светом? Уж по крайней мере, не себе!

— Мне жаль, что ты сердит на меня, — сказала моя жена.

Бедняга! Весь этот день она рубила хворост за четверть мили от палатки и волокла его домой на бизоньей шкуре. Ребенок мог появиться на свет в любой момент, и, если бы это случилось, она бы просто уронила топор, отползла за ближайшее дерево, приняла сама у себя роды, а затем вернулась к работе. И только вечером, принеся дрова к очагу, она сообщила бы мне это радостное известие.

— Сядь и поешь, — сказал я. — Я не сержусь на тебя.

Она не заставила просить себя дважды и, вооружившись большой ложкой из бизоньего рога, набросилась на миску. Ее примеру тут же последовали остальные, и в палатке долго еще раздавались звуки, напоминающие переход кавалерии через болото. Если бы я не опростоволосился с тем складом в Денвере, то теперь сидел бы в большом роскошном доме, ел на серебре и ходил бы во фраке. А если бы мой бедный па не был бы психом, то кто знает, кем бы я мог стать! Наверное, каждый лелеет в себе подобные мысли.

Покончив с едой, Солнечный Свет собрала посуду и, все еще опасаясь моего неправедного гнева, боязливо спросила:

— Когда ты убьешь его?

— Кого? — опешил я, но тут же понял, и во мне снова закипело раздражение. — Не лезь не в свое дело!

Солнечный Свет погладила мягкую бизонью шкуру рядом со мной и сказала:

— Я приготовлю ей хорошую постель. И отдам ей мое лучшее красное одеяло. А белый мальчик может спать рядом с нашим племянником, Пятнистым Жеребенком. Если захочет, конечно.

— Белая женщина в палатке Маленького Медведя — не моя жена, — зло и решительно заявил я, — а ее белый ребенок — не мой сын. И если ты еще хоть раз напомнишь мне об этом, я возьму дубинку и так отлуплю тебя, что ты будешь помнить об этом всю жизнь!

Солнечный Свет изрядно растолстела, и теперь ее луноподобное лицо расплылось в счастливой улыбке. И тут же остальные женщины радостно заголосили, а дети подбежали ко мне и стали теребить за одежду. В мой типи словно вернулась жизнь.

Они, оказывается, дружно решили, что я, как и собирался, убью Маленького Медведя, приведу к себе Ольгу и Гуса, а затем перебью всех своих бывших домочадцев, ведь еды в палатке мало, а подлинная страсть может толкнуть мужчину и на гораздо большее преступление.

Теперь же они успокоились, поняв, что Маленький Большой Человек не станет никому доставлять подобных хлопот. Однако, с другой стороны, мне следовало достойно встретить приглашенного сдуру Маленького Медведя со всем его семейством. Этим-то я и занялся. Мне предстояло держать себя в руках и не позволить мистеру и миссис Медведь снова пробудить во мне нехорошие эмоции. В самом деле, если я мог быть относительно спокоен за то, что ни Ольга, даже не взглянувшая на меня тогда, ни Маленький Медведь, в силу своей природной тупости, так ничего и не заподозрят, то с Гусом, Маленьким Конем, да и моими женщинами дело обстояло иначе. Я знал, что мне потребуется вся выдержка, на какую я вообще способен, иначе мне крышка.

Чем больше я думал об этом, тем меньше мне все это нравилось. И после ужина я решил сбежать на следующее утро назад, к железной дороге. В конце концов, я ведь нашел у шайенов то, что искал.

С такими мыслями я натянул на себя бизонью шкуру, несколько грязных одеял и попытался заснуть. Женщины и дети уже угомонились, а огонь продолжал гореть, согревая весь типи. Внезапно до моего угасающего слуха донесся испуганный всхрап лошади, привязанной рядом с нашим жилищем. Она была у меня одна, и я не мог позволить увести ее какому-нибудь пауни, хотя они в этих местах вроде бы и не появлялись.

Рассказ Маленького Медведя о солдатах я не принял всерьез, полагая, что тот просто трусит. Мы жили в резервации, то есть на территории, отданной нам по мирному договору с правительством, так что с какой стати войскам приходить сюда? Под «нами» я подразумеваю клан Старой Шкуры Если солдаты кого-то и искали, то наверняка не нас, а тех, кто нападал на белые поселки в низовьях реки. Зимой просто глупо воевать, а здоровенным лошадям армии США просто не пробраться к нам по глубокому подмерзшему снегу…

Сон не приходил, и я думал обо всем по очереди, в том числе и об Ольге с Гусом. Они уже не имели ко мне никакого отношения. Вернуть былые чувства было столь же невозможно, как бросить сушеное яблоко в воду и ждать, что оно примет прежнюю форму. Мне требовалось отвлечься от этих мрачных мыслей, и я обнял Солнечный Свет, совсем позабыв о ее состоянии.

Моя рука опустилась на верхушку ее большого живота, она проснулась и ласково коснулась моих пальцев.

— Твои слова обидели Вунхай, — услышал я ее шепот.

Так звали ее сестру, предложившую обменять свое платье на мясо. «Вунхай» буквально означало «ожог»; быть может, в детстве девочка сунула руку в костер или что-нибудь в этом роде. Она была самой младшей сестрой Солнечного Света и внешне очень напоминала Ничто до замужества… Бедняжка Ничто, ее тоже убили у Песчаного ручья.

Хотя шайенам это и несвойственно, я почувствовал угрызения совести. Я почему-то сразу догадался, что ее обидела вовсе не моя грубость. А то, что я отказался спать с ней и с ее двумя сестрами.

Я погладил живот Солнечного Света и убрал руку. Как всегда, мне предстояло решить, кто я на самом деле, индеец или белый? За судьбу Ольги я больше не чувствовал никакой ответственности. Но со мной жили четыре сестры-шайенки, и только кормить их было явно недостаточно. Ведь из-за меня им суждено остаться старыми девами. И мне следовало как-то им помочь. Возможно, я лицемерил сам с собой, думайте, как хотите. Но я встал и, подойдя к шкурам, под которыми лежала Вунхай, опустился на колени и тихо сказал:

— Я сожалею о сказанном.

— Я слышу тебя, — ответила она и… откинула край шкуры.

Короче говоря, той ночью я переспал со всеми тремя сестрами. И мне плевать, что вы думаете на этот счет. Все они были моими женами, и я просто исполнил свой супружеский долг.

Кто из них оказался лучше? Не ваше дело. Я и так сказал слишком много. Вам все равно не понять. Поживите сначала с мое среди шайенов, а уж потом поговорим.

Когда все закончилось, я с трудом стоял на ногах, но на меня снизошел великий покой. Сон как рукой сняло. Я залез в кожаные штаны, закутался в одеяло и вышел из палатки.

Ледяной кристально чистый воздух обжигал легкие. За милю, в лагере Маленького Медведя, лаяла собака. Луна ушла, близился рассвет, и все вокруг было черно. За плотскими утехами ночь пролетела совершенно незаметно. Сомнений не оставалось: я стал стопроцентным шайеном, если, конечно, судить по тому, что вытворяло мое тело. Я не думал о грустной судьбе только что зачатых детей, которые вырастут полукровками в мире, столь враждебном даже к полноправным представителям своих рас. Нет, тогда все представлялось мне простым и справедливым. Порядок вещей таков, каков он есть, и это правильно — крайне нечасто посещало меня подобное чувство. Оно, словно новый могущественный талисман, внушало уверенность, что я постиг, где находится центр мирозданья. Ни с чем не сравнимое ощущение видеть, как время течет по кругу, и знать, что стоящий в этом кругу обретает власть надо всем, имеющим прямые линии и углы. Так, Старая Шкура строил свой маленький клан в полукруг для охоты на антилоп, зная, что замкнут его тени других шайенов, прошлых и будущих, поскольку таинство жизни бесконечно.

Это был великий момент, и в него, выйдя из черноты ночи, ступила Солнечный Свет. Я скорее почувствовал, чем увидел ее.

— Не можешь уснуть? — спросил я, решив, что она вышла из палатки.

— Я была в лесу, — ответила жена, взяла мои руки и положила на них крохотный сверток.

От него исходило тепло. Пока я отдавал должное ее сестрам, Солнечный Свет ушла в лес и там, на снегу, подарила миру еще одну жизнь.

— Твой новый сын, — сказала она. — Он будет великим вождем. Ты слышал, как громко он кричал?

Разумеется, я ничего не слышал. Я даже не знал, что она покинула палатку.

— Надеюсь, наши враги далеко, — заметила она. — У твоего сына могучие легкие.

Все это не нарушило волшебства той ночи, а, скорее, дополнило его. Я прижал к себе маленькое существо, Солнечный Свет ласково положила мне на плечо руку, и тут… Пылающий золотой шар вспорол черный горизонт и медленно поплыл ввысь, играя самыми фантастическими тонами, от желто-оранжевых, изумрудно-зеленых и голубоватых до красно-багровых, словно окно в крыше мира, готовое превратиться в гигантскую радугу, по которой уходят великие вожди и бесстрашные воины в Другую Жизнь. Поднявшись достаточно высоко, шар сбросил с себя жемчужное покрывало и ослепительно вспыхнул белым светом.

— Вот имя нашему сыну, — сказала моя жена, — Утренняя Звезда.

Я отдал ей ребенка, и она вернулась в палатку, чтобы покормить его.

Случилось так, что еще один человек, смотревший в то утро на восход солнца с вершины холмов, окружавших долину Уошито, получил новое имя. Он воспринял столь яркое явление небесного светила как знамение, предрекающее ему стать в свои двадцать три года генералом. Наверное, он был прав, поскольку через несколько мгновений ему предстояло послать войска вниз, навстречу своей величайшей победе. Долго еще после этого индейские следопыты племени кроу называли его Сыном Утренней Звезды. Настоящим же его именем было Джордж Армстронг Кастер.

 

Глава 18. АМУЛЕТ ДЛИННОВОЛОСОГО

Вскоре начало светать. Я все еще пребывал под влиянием своих недавних переживаний и даже всерьез подумывал спуститься к реке, разбить лед и принять холодную ванну. Рядом со мной забеспокоилась моя лошадь в ожидании утреннего водопоя. Вы можете не верить, но она взглянула на меня своими большими ясными глазами и сказала: «Отец, отведи меня к воде».

Разумеется, она выразила это не словами, но все равно сказала. Затем после минутного раздумья добавила: «Нам предстоит большая битва».

Не верите? Ваше дело. Я был там, а вы нет.

— Ты думаешь так, — ответил ей я, — потому что слышишь хруст ломающегося снежного наста по всей долине. Но это идут к реке твои братья и сестры. Разве не так?

«Нет», — сказала она, тряхнув головой и выпустив в морозный воздух облачко пара.

— Ладно, пошли к воде, — сказал я и ласково потрепал ее по шее.

Я вскочил на свою лошадку верхом, и мы поехали вперед, к белой ленте реки. Ярдов через сорок, проезжая луг, на котором ночевал наш основной табун, я услышал сзади отдаленный звук выстрела. Помешало мне обернуться лишь то, что впереди, у заснеженного подножия ближайшего холма, я увидел огромное количество лошадей, вытянувшихся в линию и скачущих галопом. Однако утренний воздух обманчив, и в нем, особенно на расстоянии, легко можно принять человека за лошадь, а лошадь за бизона. Поэтому, решив, что это пауни, соблазнившиеся на наш табун, я поскакал назад, за ружьем, но тут услышал звуки труб, флейт и барабанов и подумал, что схожу с ума. До моего напряженного слуха долетела ирландская мелодия под названием «Гарри Оуэн», которую я слышал как-то в форте Ливенуорт на воскресном концерте. Снова грянули выстрелы, и моя лошадь, раненная в шею, взвилась на дыбы, сбросив меня на снег. «Я же предупреждала тебя!» — прочел я в ее огромных, искаженных болью глазах. Лишившись седока, она помчалась вперед, но вторая пуля перебила ей переднюю ногу в колене, и бедное животное рухнуло вниз и покатилось по белой земле, оставляя за собой длинный красный след.

Линия атакующих палила теперь по всему, что видела. В трех футах от снежного наста воздух словно затвердел от лавины летящего свинца. Весь перепачканный лошадиной кровью, я вскочил и, пригибаясь, умудрился добраться до своего типи целым и невредимым. Должно быть, я что-то кричал на бегу, но музыка била в перепонки, и я не слышал сам себя. Даже треск карабинов, казалось, вторил этой дикой в своей неуместности мелодии.

Когда до палатки оставалось уже несколько шагов, из нее выскочила Желтая Медведица, одна из сестер Солнечного Света, и бросила мне мое ружье. Я поймал его на лету и в тот же момент увидел, как на ее лбу появилось черное пятнышко, словно большая муха, севшая меж бровей. Она рухнула на снег, как срезанный стебель маиса. Пули продолжали дырявить шкуры палатки. Ворвавшись внутрь, я едва не упал, споткнувшись о мертвую Вунхай, чье тело я обнимал лишь несколько часов назад. Теперь же ее грудь была буквально изорвана свинцом.

Солнечный Свет сидела, прижимая к себе Утреннюю Звезду.

— Вниз! — заорал я. — Ложись на землю!

Она свернулась на полу, защищая собой ребенка, а я накрыл их бизоньей шкурой и хотел сделать то же самое с Кукурузным Початком, ее третьей сестрой, но ни ее с детьми, ни Лягушонка в палатке не оказалось.

Когда я снова выглянул наружу, голубые мундиры были уже на краю нашего лагеря. Чтобы не угодить под их пули, я разрезал ножом шкуры с тыльной стороны палатки и выскользнул из него. Индейцы повсюду выскакивали из своих жилищ, пытаясь открыть ответный огонь, в основном из луков, но мишени быстро передвигались, да и была опасность попасть в своих.

Кавалеристы скакали уже между палаток. Музыка сводила меня с ума. Я лег на снег и заполз за ближайшее дерево Стрелять я не мог. И вовсе не из деликатности, поскольку с радостью уничтожил бы всех этих синезадых скотов, убивших двух из моих четырех женщин. В подобные моменты слово «враг» приобретает особый смысл, в котором нет уже места приязни или сомнениям.

Но у меня не было патронов. В типи я держал ружье незаряженным, опасаясь, как бы до него не добрались дети, а от патронташа, оставшегося под телом Желтой Медведицы, меня отделяло пятьдесят ярдов несущейся во весь опор кавалерии.

Некоторым шайенам удалось спуститься к реке, и теперь они использовали ее высокий берег в качестве фортификационного сооружения, прикрывая отход женщин и детей. Мне показалось, что я заметил среди бегущих Кукурузный Початок с малышами, но густой пороховой дым скрыл их из виду. Недалеко от меня под кавалеристом ранили лошадь, и она упала вместе с седоком. Я глаз не мог оторвать от седельной сумки, в которой солдаты обычно хранят боеприпасы, но, прежде чем мне удалось доползти до них, животное заржало от боли и страха, с трудом встало на ноги и умчалось прочь. Солдат пострадал гораздо больше. Его левая нога изогнулась под неестественным углом, и он стонал, пытаясь приподняться на руках. Это был совсем молодой парень, почти мальчик, с пушком первых усов на верхней губе. Наши глаза встретились, и я прочел в его взгляде целую гамму чувств, начиная от ужаса и изумления, кончая мольбой о помощи. В следующее мгновение его череп раскололся, как скорлупа лесного ореха Шайен, разбивший ему голову боевой дубинкой, схватил карабин, пояс с патронами и, издав победный клич, бросился к реке. Пуля настигла его на самом краю обрывистого берега, он застыл на мгновение, медленно повернулся вокруг своей оси и упал вниз, в ледяную кашу, окрасив ее своей кровью.

Солдаты вихрем проскакали через весь наш лагерь и расстреливали уже последние палатки. Шум боя отдалился и напоминал теперь драку за плотно закрытой дверью. Я хотел было вернуться в свой типи за патронами, но вовремя сообразил, что солдаты скоро вернутся для окончательной «чистки», а моя излишняя активность выдаст им спрятанных жену и ребенка. Поэтому я побежал немного в сторону, прячась за палатками, и там увидел Черного Котла, распростертого у порога своего жилища. Рядом с ним лежала его жена. Она еще дышала. Он подписал свой последний мирный договор. Песчаный ручей так ничему его и не научил.

Тогда я подумал о Старой Шкуре. Слепой, без своих сыновей и воинов, он был совершенно беспомощен. Я свернул к его типи, стоявшему, кстати, неподалеку от моего. По дороге мне то и дело приходилось перешагивать через трупы индейцев. Многих из них я не знал, других же узнавал по раскраске… Раскраска-то и напомнила мне о моем собственном внешнем виде. Я так и не смыл с лица черную краску, хотя она наверняка и стерлась кое-где, пока я ползал, волосы же являли свой природный цвет всем окружающим. Но приводить себя в порядок было все равно некогда, и я на это плюнул.

Я влетел в палатку Шкуры в полной уверенности, что найду его там в одиночестве. Но я ошибся. Его не бросили Молодые жены из последних сил уговаривали старика бежать. Одна держала на руках ребенка, вторая сжимала нож, который и был немедленно на меня направлен.

Без лишних церемоний я отпихнул ее прикладом своего бесполезного ружья и крикнул:

— Бегите! Я сам помогу дедушке.

— Тогда убей и меня! — завопила та, что держала нож.

— Да беги же, идиотка несчастная! — взвыл я, схватил ее за шиворот и швырнул к выходу. — Беги к реке!

Это немного встряхнуло обеих, и к ним вернулась способность соображать.

— Мы верим тебе, — сказала та, что держала ребенка, и они поспешно выскользнули наружу.

— Сын, — сказал тогда Старая Шкура своим обычным тоном, — садись рядом со мной. Мы будем курить.

Нет, вы представляете? Он преспокойно уселся у очага и стал набивать трубку!

— Дедушка! — взмолился я. — Где твой рассудок?! Синие мундиры пришли убить нас всех. У нас нет времени, мы должны лететь к реке быстрее, чем птицы!

— Черный Котел мертв, — сказал он. — Я знаю. Я слеп и не могу сражаться. Но я и не побегу. Если это день моей смерти, я хочу встретить ее здесь, не выходя из круга.

Его упрямая нижняя челюсть задралась вверх, и я понял, что слова бесполезны.

— Хорошо, — сказал я, — я зажгу тебе трубку.

Он важно кивнул, а я, забрав у него трубку левой рукой, изо всех сил двинул ему правой по подбородку. Я был зол и испуган, поэтому вложил в удар все свое желание спастись, однако Старая Шкура продолжал сидеть как ни в чем ни бывало.

— Не надо так переживать, сын, — заявил он. — У тебя слишком дрожат руки, отдай мне трубку, я сам зажгу ее. А потом мы покурим, и твое волнение улетучится, как дым.

Правый кулак сильно болел, поэтому я подал ему горящий уголек другой рукой. Звуки стрельбы снова приблизились. Своим ударом я хотел отправить его в нокдаун и, бесчувственного, отнести к реке. Теперь, прикинув возможность оглушить его прикладом, я отказался от этой затеи, поскольку голова старого вождя, покрытая толстым слоем свалявшихся волос, была едва ли не крепче подбородка.

Он между тем набрал полный рот дыма и выпустил по облачку на запад, восток, север и юг. Боже правый, этот индеец меня просто поражал! Знаете наверняка, как, подтрунивая обычно над иностранцами, дикарями и прочими, мы все же полагаем, что в момент реальной опасности они станут такими же, как мы, и чуть ли не заговорят на нашем языке. Но здесь мне пришлось стать шайеном.

С отчаянием пришло и красноречие.

— Река — часть великого водяного круга земли, — заявил я, переходя на громкий фальцет шайенских ораторов.

«Сработало!» — подумал я, так как Старая Шкура отложил трубку и насторожился.

— Священные воды текут в теле земли так же, как кровь течет в теле человека, а сок — в теле дерева. И это великое течение соединяет все сущее. О великий дух Белого Бизона, услышь меня! Отведи своих детей к реке, к безопасной реке!

Не думайте, что я над ним издевался. Нет, меня посетило истинное вдохновение. Наверное, я унаследовал дар проповеди от моего па.

Короче говоря, я страшно увлекся и не сразу заметил, как старик поднял лежащий рядом с ним допотопный мушкет, из тех нелепых громадин, что заряжаются через дуло. Бог мой. этот выживший из ума пророк, похоже, собрался меня пристрелить за то, что я пытаюсь его спасти!

Но тут я услышал у входа в палатку какую-то возню, и в проеме показался солдат с револьвером в руках, явившийся выяснить, не требуется ли двум нашим заблудшим душам его помощь по переселению в мир иной.

Тр-р-рах-бабах! — рявкнул пугач Старой Шкуры, и, клянусь вам, ни до, ни после я не слышал ничего более громкого. Вождь наверняка забил двойной заряд пороха, поскольку огненная струя прорезала весь типи до самой «двери», помещение заволокло дымом, а пуля отбросила солдата далеко назад.

Вождь удовлетворенно кивнул и гордо выпрямился. Он стрелял на слух!

— Принеси мне его скальп, сын, — сказал вождь. — А потом мы еще немного поговорим о реке. Может, я туда и пойду.

— Боюсь, что уже слишком поздно, — заметил я. — Теперь они сбегутся сюда, как койоты на падаль. И я не хочу тебе больше ничего доказывать.

Я взял его под руки и заставил встать. Видимо, он все-таки решил идти, так как в противном случае мне не удалось бы сдвинуть его с места, это уж точно. Затем я вынул нож, разрезал стенку типи и потащил старика за собой.

— Постой, — сказал он, — я должен забрать свои амулеты.

Речь шла о свертке из ныне затертой, а когда-то ярко размалеванной кожи антилопы, содержимое которого было для всех тайной. Подобным сокровищем обладали все вожди и почти все воины (особо отличившиеся, разумеется). Как-то, не сумев справиться с любопытством, я сунул нос в такой сверток одного убитого шайена до того, как его вместе с телом положили в гроб из коры. И что вы думаете я там нашел? Пригоршню перьев, совиную лапу, свисток из оленьей кости, сушеный член бизона и прочую ерунду. Однако индейцы искренне верят в магические свойства подобных предметов, а кто я такой, чтобы доказывать им обратное? Старая Шкура не был исключением. Я извлек сверток из-под шкур на полу и отдал ему.

Мы снова направились к выходу.

— Подожди, — сказал старик, — мы забыли мой боевой головной убор.

Я не помню, чтобы он когда-нибудь его надевал; шайенские вожди вообще люди скромные и не любят выделяться в толпе ярким оперением, предпочитая совсем иное. Доспех Старой Шкуры хранился в округлом докторском саквояже, висевшем на кожаном ремешке под потолком типи.

— Не хочешь взглянуть? — спросил старый оболтус. — Он очень красивый и напоминает мне о сражениях далекой юности.

И он действительно стал возиться с замком, пытаясь открыть саквояж!

— Как-нибудь в другой раз, дедушка, — ответил я и повесил чемоданчик себе на плечо.

К этому моменту карабины вернувшихся солдат уже начали плеваться в палатку свинцом, и я почувствовал себя в пчелином улье. Но вы думаете, мы ушли? Ничуть не бывало. Старой Шкуре понадобился его заговоренный лук, затем колчан со стрелами, потом любимое одеяло, потом рог с порохом и сумка с пулями, а следом — трубка и мешочек с табаком. Я стоял, нагруженный всем этим скарбом, а за тонкими стенами палатки безумствовала кавалерия Соединенных Штатов Америки.

Я ругался по-английски и выл по-шайенски, толкал его к прорезанной дыре, но все без толку: старик стоял как столб и напяливал на себя остатки украшений — браслеты, ожерелье из когтей медведя, нагрудник из нанизанных в несколько рядов тонких маленьких косточек и так далее, и так далее…

От напоминавшего решето типи начали отлетать куски шкур, и тут я разревелся. Я больше не боялся умереть, я даже рад был бы принять смерть как освобождение. Я сказал, что разревелся? Или расхохотался… Сейчас уже не помню, знаю одно: это была самая настоящая истерика.

— Тебе не кажется, что нам пора идти, сын? — вдруг поинтересовался Старая Шкура. — Нельзя же, в самом деле, весь день сидеть в этом типи. Солдаты того и гляди его спалят.

Кончилось тем, что он буквально вытащил меня наружу, мои же ноги волочились, как мешки с песком. Конечно же кавалеристы охраняли не только вход в палатку, они окружили ее всю, и мы оказались лицом к лицу с тремя дюжими молодцами, тут же давшими залп почти в упор.

Они промахнулись. Все. Это единственное, что я могу сказать. И тут сквозь звон в ушах до моего слуха долетел спокойный голос Старой Шкуры:

— Не обращай на них внимания, сын. Теперь я знаю, что день нашей смерти — не сегодня.

Если в вас есть хоть капля здравого смысла, вы не поверите в то, что произошло потом, и в то, как мы добрались до реки. Я и сам не верю. Но тогда вам придется подыскать какое-то другое объяснение тому, почему мы сейчас с вами разговариваем и каким образом мне удалось пережить в 1868 году битву при Уошито.

Старая Шкура отдал мне свой громоздкий мушкет, поднял обеими руками сверток с амулетами прямо перед собой и запел. И я увидел, что глаза солдат смотрят вовсе не на нас, и мы просто прошли мимо них, а они продолжали палить в пустой типи. Я услышал, как один из них сказал:

— Хватит, парни, они наверняка уже готовы. Надо зайти и посмотреть.

Но другой возразил ему, и в дырявое жилище полетели новые заряды свинца.

Старый вождь неторопливо брел вперед, не прекращая петь и не опуская свою драгоценную ношу. Солдаты — и пешие и конные так и сновали по нашему лагерю, но нас никто даже не окликнул. Мы мирно продвигались между ними, они же нас не видели и не слышали. Последнее особенно странно, так как визгливый фальцет старика разносился, как мне казалось, надо всей равниной. Уверен, даже в индейском селении нас бы немедленно заметили. Судите сами: один идет с поднятыми руками и закрытыми глазами (не говоря уже о звуковом сопровождении), а за ним следует другой в драных кожаных штанах, с одеялом на плечах (да к тому же еще рыжеволосый и с перемазанной сажей физиономией), таща целую гору всякого барахла и два ружья в придачу.

Так мы достигли линии стрелков, осыпающих пулями индейцев, которые обороняли высокий берег, прикрывая отход своих соплеменников. Основная масса женщин и детей уже скрылась из глаз, и среди разломанного льда холодной Уошито виднелось лишь несколько пловцов.

Что ж, до сих пор нам сказочно везло. Я просто не мог понять, почему нас до сих пор не пристрелили, и поневоле отнес это на счет могучих талисманов Старой Шкуры. Но будут ли они хранить нас и здесь, под перекрестным огнем?

Ни на мгновение не останавливаясь и не прекращая пения, мой вожатый ступил под обстрел, и мы добрались до самого берега, так и не получив ни единой царапины. Справедливости ради следует добавить, что едва мы вышли на линию огня, индейцы прекратили стрелять. Они-то нас отлично видели и слышали. Пожалуй, только это и спасло мой бедный разум от окончательного помешательства. А последовавшая за этим ледяная ванна окончательно меня отрезвила.

Едва мы со Старой Шкурой оказались в реке, другие индейцы быстро вытолкали нас на течение, которое и должно было отнести нас туда же, где ждали своих спасителей женщины и дети, а кто-то успел сказать:

— Выходите из воды у большой изогнутой косы, там, где глубина выше головы от берега до берега.

Меня они, должно быть, приняли за личную сиделку при слепом вожде. Я не хотел никуда плыть, ведь Солнечный Свет и малыш до сих пор прятались под шкурами в нашем типи, но что я мог для них сделать? Чем помочь? Солдаты полностью овладели лагерем и сгоняли теперь в одну кучу тех женщин и детей, которые не успели убежать и не оказывали сопротивления. Моя семья тоже скоро присоединится к пленникам, и, отправься я сейчас их спасать, меня обвинили бы в предательстве, если не пристрелили бы на месте.

Течение несло нас все дальше и дальше, я помогал вождю, как мог, ведь теперь, когда его магические талисманы больше не действовали, он снова превратился просто в слепого старика. Высокий берег, близ которого мы старались держаться, скрывал нас от глаз солдат, а значит, и от их пуль. Все бы ничего, но пронизывающий холод делал мало-помалу свое черное дело, и члены мои начали деревенеть.

Через три четверти мили мы догнали женщин, барахтавшихся в ледяной каше вместе с детьми. Самые маленькие были привязаны у них на спинах, а остальные сражались с водной стихией наравне со взрослыми. Совсем рядом со мной какой-то малыш отчаянно лупил руками по воде, но намокшая одежда упорно тянула его вниз; я бросил все наши пожитки, включая оба ружья, и посадил ребенка себе на плечи. Так мы проделали еще с милю до большой подковообразной косы, где и выбрались на заснеженный песок, чтобы, пройдя по нему, вновь войти в реку ниже по течению.

Ветер кусал тело сквозь мокрую одежду Я опустил малыша на землю, и он побежал к матери и братьям. Женщина поймала его за руку и, отведя в сторону, стала отрывать от своего платья полосы и обматывать ими ступни ребенка, который хоть и дрожал от холода, но не жаловался и вообще сносил все тяготы бегства молча и достойно.

И тут на берегу появился кавалерийский отряд. Позже я узнал, что командовал им майор Джоэл Эллиот, которого Кастер послал расправиться с большим поселком шайенов на южном берегу. Среди нас в качестве охраны были три вооруженных воина, и один из них по имени Маленький Камень разрядил свой длинноствольный мушкет в лошадь под ближайшим всадником, но тут же, сраженный ответным огнем, рухнул на песок.

Женщины и дети снова бросились к реке, и, должен признаться, я последовал за ними. Впрочем, когда Маленький Камень упал, у меня мелькнула мысль поднять его ружье и продолжить начатое им дело, однако другой воин оказался проворнее.

Почти все были уже в воде, и мы со Старой Шкурой тоже приготовились снова принять холодный душ, когда с берега кто-то крикнул по-шайенски:

— Возвращайтесь! Мы окружили их всех!

Я потащил вождя назад, причем на этот раз он слушался меня заметно охотнее. Протянув мне свой сверток с амулетами, старик сказал:

— Дай мне мое ружье. Я хочу успеть пристрелить парочку солдат, пока молодые воины не сделали все сами.

— Сейчас принесу, — ответил я и воспользовался этим предлогом, чтобы улизнуть. Вокруг толпилось полно женщин, и он вполне мог обойтись теперь без моей помощи. Кроме того, с юга быстро приближался большой отряд шайенов, а те, кто так вовремя пришел нам на выручку, окончательно отрезали кавалеристов от реки и теснили теперь наверх, навстречу подходящим силам.

Всадники Эллиота спешились и отпустили своих лошадей, а сами залегли в заснеженную высокую траву, совершенно скрывшись из глаз. Их местонахождение выдавали лишь облачка порохового дыма, появлявшиеся после каждого выстрела. Да, стреляли они довольно дружно, но уже поддались панике и плохо видели цель. Едва индейцы поняли это, они бросились в атаку и перебили их, как цыплят. Женщины и дети стояли совсем близко и смотрели. Сражение длилось минут двадцать, после чего настало время трофеев и скальпов

Не знаю, доводилось ли вам видеть бойню зимой. Подобное зрелище неприятно в любое время года, но на белом снегу оно особенно отвратительно… На холоде кровь быстро замерзает, и опоздавшим краснокожим приходилось порой раздевать трупы, орудуя ножом.

Я упоминаю это отнюдь не для излишней красочности, а лишь потому, что мне самому надо было раздобыть форму одного из убитых. Медлить не следовало — на жадных до сувениров полсотни краснокожих приходилось всего пятнадцать мертвых солдат. Мне повезло: я наткнулся на Маленького Медведя, который, стоя на коленях, снимал скальп. Только сейчас я понял, что он был одним из тех трех воинов охраны. На его голове красовался роскошный боевой убор из перьев, а левый рукав покраснел от крови. Кровь капала из раны на нос и губы убитого. Маленький Медведь довольно ловко управлялся с ножом, но левая рука его почти бездействовала, а справиться со скальпом одной правой совсем нелегкая задача.

Тем не менее он спокойно продолжал работать, а увидев рядом мои ноги, сказал, не поднимая головы:

— Давай так: я надрежу кожу до конца, а ты дернешь за волосы.

Сказано — сделано. Я встал на колени рядом с ним и через мгновение держал в руках каштановую шевелюру мертвого белого. Могу сказать только, что он был довольно молод. Разглядывать его подробнее я не решился, боясь узнать кого-нибудь из тех, кого знавал раньше. Ведь в том, что я делал сейчас, не было, по крайней мере, ничего личного…

— Ты храбро сражался, — сказал я Маленькому Медведю, протягивая трофей, — и этот скальп твой по праву.

Медведь вытер пот со лба, оставив на нем широкую кровавую полосу. Он выглядел усталым и больным, но после моих слов губы его тронула довольная улыбка. Жестом радушного хозяина, приглашающего гостя отведать кусок жареной индейки, он протянул мне нож и сказал:

— Отрежь что-нибудь для себя. Смотри, на этом пальце красивое кольцо.

— Спасибо, — ответил я, — мне вполне достаточно его одежды.

Маленький Медведь сделал жест, как бы говоря: «Чувствуй себя как дома, угощайся!» — тогда я снял с убитого форму и сапоги, а неподалеку нашел и его шляпу. Мертвый солдат лежал теперь на снегу в шерстяном нижнем белье. Сам того не желая, он оказал мне услугу, и я вдруг захотел ответить ему тем же, спася от дальнейшего членовредительства.

— Ты бы лучше перевязал руку, пока не потерял слишком много крови, — сказал я Маленькому Медведю.

Тот взглянул на свою рану так, словно увидел ее впервые, потрогал мышцу и поморщился.

— Вставай, — настаивал я. — Где твоя лошадь?

Посмотрев по сторонам, я увидел ее. И как вы думаете, кто держал повод? Разумеется, Ольга. Маленький Гус стоял рядом с ней, с завистью поглядывая на индейцев, снующих вокруг со своими страшными трофеями, и полосуя воздух игрушечным деревянным ножом, как бы снимая воображаемый скальп. Уверен, он бы с радостью поучаствовал в кровавом дележе добычи, однако Ольга крепко держала его за плечо. Но все, хватит об этом. Я и так слишком долго говорил о своей бывшей жене.

Маленький Медведь между тем снова завозился над трупом, но я не успел заметить, что именно ему понадобилось на этот раз. Затем он встал и сказал:

— Ладно, я пойду, а ты можешь забрать остатки моего врага себе. Спасибо за помощь.

Он протянул мне руку, и я пожал ее, немного удивившись, что не чувствую ответной реакции его пальцев, как вдруг с ужасом увидел, что держу правую руку мертвого солдата. Медведь незаметно отрезал ее, всунул в свой рукав, вынув из него предварительно свою собственную руку и спрятав ее за спину.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся он. — Хорошая шутка!

Все еще хохоча во все горло, он направился к Ольге, волоча за собой теплое нижнее белье несчастного солдата, словно целиком снятую с него кожу.

Теперь мне предстояло облачиться в синий мундир, стать чужаком среди индейцев, но это была единственная одежда, в которой я мог вернуться в лагерь и выяснить, что сталось с Солнечным Светом и ребенком. Они наверняка сейчас в плену, и форма кавалериста поможет мне выкрасть их и укрыть в безопасном месте. Никому и в голову не придет задавать вопросы солдату, ведущему куда-то скво с младенцем.

После бойни на берегу индейцы продолжили свой путь вниз по течению реки, и я увидел среди них Старую Шкуру, которого поддерживала под локоть молодая женщина… нет, не женщина, а Маленький Конь, который, ко всему прочему, был его родным сыном. Так что все встало на свои места: я выполнил свой долг по отношению к старому вождю, теперь же настал черед позаботиться о других и в том числе о самом себе.

Стрельба в долине давно уже стихла, а над нашим бывшим лагерем висел черный дым от горящих палаток. Часть шайенов отправилась в другие лагеря, и я сильно сомневался, что солдаты последуют за ними туда: в долине Уошито стояло более полутора тысяч палаток, из которых лишь пятьдесят — в селении Черного Котла. Уже перевалило за полдень, и все в округе знали о случившемся. Вдоль реки курсировали конные отряды индейцев, которые сами ни на кого не нападали, но наверняка преградили бы путь белым, реши последние продолжить свой победный рейд. Слабым местом краснокожих оставалось лишь одно: их лагеря растянулись на добрых десять миль. Наверное, именно там, в долине Уошито, и поняли они наконец все недостатки своих мелких разрозненных селений, поскольку восемь лет спустя, у Литтл Бигхорна, их палатки стояли столь плотно, что Кастер обломал о них зубы.

Джордж Армстронг Кастер. До сих пор я ничего о нем не слышал. Подобное заявление требует особого пояснения: индейцы почти никогда не знали, кто именно на них напал, ни во время схватки, ни после нее. Судите сами — я за всю битву видел вблизи лишь двух солдат: одного в палатке Старой Шкуры, а второго под ножом Маленького Медведя. Все мы знали только то, что на рассвете нас атаковали бледнолицые, одетые в синие мундиры. Кто ими командовал, нам известно не было, да, честно говоря, от этого никто особо и не страдал. Возможно, позже, на очередных мирных переговорах, какой-нибудь доблестный вояка и заявил бы: «Помните, как я наподдал вам в долине Уошито?» Только так индейцы и узнали бы, чьих это рук дело.