В кольце твоих рук

Бристол Ли

Прекрасная, отчаянная, ожесточенная судьбой Сторм О’Малли избрала своим уделом опасный жребий пиратского капитана, чьи лихие набеги наводили ужас на самых бесстрашных моряков. Но никто и никогда не дерзнул увидеть в ней женщину… пока на ее корабле не появился Саймон Йорк. Мужественный плантатор-южанин должен был бы ненавидеть и презирать молодую преступницу… Однако вместо ненависти в сердце его неожиданно разгорелась пламенная страсть. Отныне он мечтал лишь об одном — покорить Сторм любой ценой…

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗАХВАТ

 

Глава 1

Карибское море, Бухта Мертвеца

1720 год

День на островах близился к закату, и солнце, опускавшееся к горизонту, казалось огромным апельсином, в то время как буйные краски густой тропической зелени становились все ярче в его прощальных лучах. Море, дышавшее, словно живое существо, переливалось всеми мыслимыми оттенками розового, малинового и фиолетового.

На берегу островитяне, облаченные в одни лишь короткие штаны, слаженными движениями тянули сети с богатым дневным уловом. Голые ребятишки весело пускались в волнах, а женщины, пышнотелые, в пестрых просторных платьях, рылись в песке, ища устриц к ужину. В водах залива, столь прозрачных, что трудно было понять, где кончается море и где начинается небо, корабли, мирно покачивавшиеся вдали, казались висящими в воздухе. Вооруженные до зубов пушками всех возможных видов и калибров, они являлись самыми грозными судами из всех когда-либо бороздивших океаны. Однако сейчас, когда сгущавшиеся сумерки наполняли бухту сонным, ленивым покоем, эти корабли напоминали скорее изящных, грациозных фламинго, а не могучих боевых орлов.

Зато в гавани царила обычная суета большого порта, и чем дальше в город, тем оживленнее становилось вокруг. Желавшему пройти по узким улочкам приходилось все время лавировать между тележками крикливых торговцев, наперебой предлагавших всевозможные товары. Шум, доносившийся из ярко освещенных таверн, был слышен за версту, а в темных закоулках прятались сомнительные субъекты, охотившиеся кто за кошельком случайно забредшего прохожего, кто за ласками какой-нибудь продажной девицы.

Высунувшаяся из окна второго этажа женщина с голой грудью выплеснула на улицу содержимое горшка, нисколько не переживая, что оно попало прямо на голову бедняге, которому случилось проходить мимо. В ответ на отчаянные ругательства своей невольной жертвы она разразилась раскатистым смехом. Сбежавший у кого-то поросенок опрокинул тележку торговки цветами, но не успела она опомниться, как поросенка уже и след простыл. Тут же большое стадо овец надолго перегородило проход и проезд, а на главной улице толпа зевак образовала круг, с азартом наблюдая за петушиным боем. Чуть поодаль, у таверны, шла драка посерьезнее — там двое забулдыг устроили поножовщину из-за проститутки, спокойно наблюдавшей за ними из окна.

Пестрое, постоянно обновлявшееся население Бухты Мертвеца издавна составляли бродяги и авантюристы всевозможных мастей, и в городе было немало мест, куда не каждый смельчак отважился бы пойти.

Одним из таких мест считалась маленькая, всегда переполненная таверна «Лезвие ножа». Там всегда стояла непереносимая вонь — смесь запахов крепкого трубочного табака, соленой рыбы и прокисшего эля. Деревянные степы хранили многочисленные оспины от ножей, когда-то брошенных в них либо в потасовках, либо просто ради забавы, а столы — следы запекшейся крови. Люди, много месяцев не видевшие ничего, кроме однообразной морской глади, а в таверне еще и основательно подогретые спиртным, становились агрессивными, готовыми взорваться по любому поводу. Каждый из посетителей «Лезвия ножа» давно успел завоевать себе громкую славу своим бесстрашием и жестокостью, а за голову многих из них была назначена баснословная цена. Слава таверны «Лезвие ножа» — как приюта самых отчаянных и грозных морских разбойников — давно гремела далеко за пределами побережья Карибского моря.

Однако самой отчаянной из отчаянных считалась, несмотря на свои двадцать два года, Сторм О’Малли. Уже в шестнадцать лет, когда умер ее отец, Сторм вступила в полноправное владение его кораблем, недаром называвшимся «Гроза». Команда Сторм состояла из самых суровых и безжалостных мужчин, беспрекословно преданных своей юной капитанше, и к настоящему моменту она уже успела избороздить все бескрайние просторы Карибского моря, а об ее отваге в бою ходили легенды. Давно было признано всеми, что даже среди мужчин не найдется никого, кто мог бы потягаться со Сторм.

Впрочем, всеобщим уважением среди пиратской братии Сторм была обязана не только своими победами на море или тем, что она женщина, — история знала и других не менее знаменитых женщин-пираток. Очевидно, секрет был в ее цветущей молодости, всегда производившей обезоруживающее впечатление как на друзей, так и на врагов. Самые суеверные были склонны объяснять блестящие победы и баснословное богатство Сторм тем, что она якобы обладает колдовским даром, но те, кто знал ее ближе, понимали, что мистика здесь ни при чем.

Одним из таких немногих, коротко знакомых со Сторм, был Бешеный Рауль Деборте, чья слава могла всерьез посоперничать со славой самой Сторм. Рауль был чертовски красив — поговаривали даже, что он благородного происхождения, — лишь глубокий шрам, тянувшийся через весь лоб к правому виску, портил его лицо. Но не внешностью был знаменит Рауль, а своим природным умом и глубоким знанием жизни. Свое прозвище «Бешеный» Рауль получил за то, что, скрашивая однообразие морских путешествий, любил играть в карты с членами своей команды на пальцы или уши. Ходили слухи, что его страшная коллекция уже насчитывала двенадцать ушей и двадцать два пальца.

Рауль знал Сторм еще с тех пор, как после смерти отца она унаследовала «Грозу», а его шрам был нанесен ножом Сторм. Не каждый мог похвастаться таким «знаком внимания» от знаменитой Сторм О’Малли. Рауль — один из немногих — досконально знал все секреты успеха Сторм и не стыдился признать, что сам от нее кое-чему научился. А поучиться у Сторм действительно было чему. Помимо глубокого ума, столь нетипичного для ее юного возраста, и отваги, у нее была страсть — настоящая страсть, которую невозможно подделать. Сторм самозабвенно любила море, а все, что она ни делала, было исполнено отчаянной решимости, соединенной с самым трезвым расчетом. Вот почему она всегда выходила победительницей.

Но именно Рауль первым начал замечать начало заката ее славы, и в его груди боролись два чувства — злорадство соперника и сочувствие к Сторм. Человек, ставший пиратом, всегда обречен на самую жестокую конкуренцию, но романтическая душа Рауля не могла не испытывать грусти от того, что скоро ему придется пережить смерть самой, пожалуй, красивой морской легенды.

Рауль откинулся на спинку стула.

— Увы, дорогая, — произнес он, — для нас с тобой настают не лучшие времена. Не те нынче дела, не те.

Сторм не случайно заняла место напротив него — отсюда она могла видеть все, что происходит в таверне, а сзади ее надежно защищала стена. Перед ней стояли медная, с откидывающейся крышкой кружка с недопитым элем и тарелка устриц. Небрежно положив ногу в тяжелом ботфорте на край стола, Сторм лениво подравнивала ногти своим острым, как бритва, кинжалом.

— Времена должны зависеть от нас, а не мы от них — процедила она сквозь зубы, даже не подняв глаз на Рауля.

— Не скажи, — вздохнул Рауль. — После смерти Черной Бороды все пошло наперекосяк. Что ни день, хуже и хуже. Ты, должно быть, слышала, что корабль «Возмездие» был захвачен, а бедняга Чарли Блейк, как чучело, болтался на рее на глазах у своей милой женушки…

— Блейк был трус и слюнтяй! — отрезала Сторм. — Его давно уже пора было вздернуть.

С одного из столов в Сторм полетел стакан, разбившийся о стену лишь в нескольких дюймах от нее, но ни она, ни Рауль даже бровью не повели.

— Иной раз, — задумчиво протянул Рауль, — я даже подумываю: а не бросить ли все это? Даже наши друзья из Северной Каролины начинают настраиваться против нас, и я не удивлюсь, если нам придется пережить крупную заварушку, подобную той, в которую два года назад втянул нас Роджерс. Среди пиратов поселился страх, и он растет, словно масляное пятно на воде.

В глубине души Сторм понимала, что Рауль не так уж сильно сгущает краски. Голос Рауля был ровным и спокойным, но Сторм, и не глядя на него, могла себе представить, как нахмурен его лоб и как напряженно вглядываются в нее его темные глаза.

— Я никого не боюсь. — Заметив, что ноготь на среднем пальце обломился, она стала подравнивать его своим кинжалом. — И моя команда тоже.

— Может быть, все-таки не мешает быть поосторожнее? — продолжал настаивать Рауль, и Сторм почувствовала, что взгляд его стал еще пристальнее. — В нашем деле чем громче слава, тем она опаснее. Впрочем, у тебя есть одно надежное средство, чтобы защитить себя.

На мгновение на губах Сторм мелькнула чуть заметная улыбка.

«Вот оно! — отметила она про себя. — Ради этого ты и начал весь разговор».

— Еще бы, — произнесла она с притворным безразличием. — Письмо Черной Бороды! Его многие искали, но так никто и не нашел.

Глаза Рауля сверкнули, но он тут же рассмеялся с деланной непринужденностью:

— Да, такое письмецо для любого пирата стоит подороже любой добычи. Тысячи людей готовы перерыть ради него чуть ли не все побережье Карибского моря!

Сторм пожала плечами. Все давно знали, каким сокровищем она обладает. Не золото, не алмазы — простой конверт с письмом, но это письмо стоило любых алмазов. Письмо Эдварду Тичу, Черной Бороде, от губернатора Северной Каролины, в котором изложены все подробности тайных связей с пиратами — где, что, когда и сколько. Черная Борода долгие годы шантажировал губернатора Идена этим письмом. Унаследовав письмо, Сторм унаследовала с ним и всю власть Черной Бороды.

— Это правда, что ты его закопала?

Закончив с правой рукой, Сторм переключила внимание на ногти левой.

— Да, правда! Тот, кто обладает таким письмом, может смело считать себя королем океана, и Черная Борода решил, что только я могу как следует сберечь его. Так что уж будь уверен: сберегу!

— До тех пор, пока ты на это способна.

— У меня умелая, преданная команда, а мое мастерство вдвое превосходит мастерство любого капитана из всех, кому когда-либо приходилось плавать по морям! Не вижу причин, почему бы я не могла защитить что бы то ни было, если оно принадлежит мне.

Последние слова были произнесены с явной угрозой, и Рауль, безусловно, это заметил.

Служанка с рябым от оспы лицом подошла к Раулю, чтобы снова наполнить его опустевшую кружку.

— В следующий раз, если захочешь потрогать, — плати монету! — проворчала она, когда он шлепнул ее по заду.

— Монету? За монету я могу получить гораздо больше, чем просто потрогать!

Хотя женщина была довольно неказиста, она кокетливо рассмеялась и отошла. Рауль с невозмутимым видом повернулся к Сторм.

— Я хочу сказать тебе только одно: когда-то твоя команда действительно была самой сильной на всем Карибском море, но те слухи, что доходят до меня в последнее время, что-то не очень радуют. Я говорю все это лишь из большого уважения к тебе и к твоему покойному отцу, но мне хотелось бы тебя спросить: что все-таки происходит на «Грозе»? Может быть, ты берешь себе слишком большую долю добычи, забываешь делиться с командой? Или начинаешь терять свое моряцкое мастерство?

Эти слова Рауля, как он и ожидал, задели Сторм. Глаза ее вспыхнули:

— Я теряю свое мастерство?! Да нет такого мужчины, что не почитал бы за честь служить в моей команде!

Рауль покачал головой. В глубине души он был доволен произведенным эффектом. Сторм О’Малли было не так-то легко вывести из себя. Однако хотя глаза его светились злорадством, голос по-прежнему звучал сочувственно:

— А если я скажу, что кое-кто уже начинает смеяться за твоей спиной и некоторые члены твоей команды не слишком рады тому, что приходится быть под каблуком у девчонки?

Сторм вскочила; глаза ее бешено сверкали. Не успел Рауль опомниться, как она приставила к его горлу кинжал:

— Попридержи язык, капитан! За такие слова ты можешь поплатиться жизнью!

Рауль инстинктивно дернулся, и от этого движения острое как бритва лезвие оставило царапину на его шее.

— Успокойся, малышка. Ты же знаешь, что я лишь передаю то, что сам слышал.

— Не слишком ли много ты стал слышать? — проворчала сквозь зубы Сторм. — Или ты считаешь, что тебе все дозволено? — Однако рука ее с зажатым в ней кинжалом немного ослабла, и Рауль перевел дыхание.

— Может быть, все-таки уберешь эту штуку? — Он покосился на кинжал. — Ты и так уже запачкала кровью мой шейный платок. К тому же то, что я хочу тебе сказать, лучше говорить без лезвия, приставленного к горлу.

— Мне стоило прирезать тебя еще тогда, много лет назад. — Сторм снова дала почувствовать Раулю остроту лезвия, но, в конце концов, медленно отвела кинжал и, не спуская глаз с Рауля, вернулась на свое место, продолжая, однако, держать оружие наготове.

Рауль вынул из кармана кружевной платок и осторожно промокнул царапину.

Сторм отпила глоток из своей кружки. Эль уже успел выдохнуться, и Сторм, выругавшись, выплеснула его на пол и яростно наступила в лужу каблуком, расплескав жидкую грязь по всей таверне.

Рауль спокойно сложил свой платок и спрятал в карман.

— Может быть, дорогая, ты все-таки выслушаешь того, кто всегда желал тебе добра, защищая от разных невзгод? Кто восхищался тобой, боготворил…

— Хватит! — прервала его Сторм, в глубине души польщенная комплиментами, которыми осыпал ее Рауль. Он действительно был ей симпатичен, и, хотя Сторм иногда ругала себя в душе за излишнюю сентиментальность, она понимала, что ссориться с Раулем ей было невыгодно. Рауль всегда был на ее стороне, а преданный друг — слишком большая редкость, чтобы от него отказываться. Кто знает, как может обернуться жизнь…

Рауль, опершись рукой о край стола, наклонился к ней. Губы его улыбались, но голос звучал взволнованно:

— Как ты не замечаешь того, чего не видит разве что слепой? Пойми, девочка-подросток во главе команды прожженных морских волков — это одно дело. Неплохая тема для разговоров в каюте, чтобы скрасить вечерок, или в таверне за кружкой эля…

На мгновение в глазах Рауля затлел огонек нахлынувших воспоминаний, однако он тут же вернулся к действительности.

— Но ты уже не ребенок, — неожиданно жестко произнес он, — а цветущая женщина. И это совсем другое дело. Неудивительно, что мужики из твоей команды начинают чувствовать себя не в своей тарелке оттого, что твои прелести каждый день маячат у них перед глазами. Они даже заключили между собой пари, кто из них первый затащит тебя в постель…

Брови Сторм напряженно сошлись на переносице, и она стала похожа на ястреба, выслеживающего добычу.

— Каждый, кто попробует до меня дотронуться, останется без руки, прежде чем успеет ее протянуть. Гебе это должно быть хорошо известно! — Она покосилась на шрам Рауля.

— Эх, девочка! — пробормотал тот. — У тебя такое прекрасное знание жизни, несмотря на твой юный возраст, но ты до сих пор еще полная невежда во всем, что касается мужчины и женщины. Да то, что ты так ревностно охраняешь свою девственность, как раз и заводит всех, как ничто другое, — запретный плод, как известно, самый сладкий. Твоя команда не отказывается служить женщине, но им хотелось бы, чтобы это была действительно женщина…

Пальцы Сторм сжались на рукоятке кинжала, и Рауль инстинктивно поднял руку, словно защищаясь.

— Нет-нет, я не сомневаюсь в том, что ты действительно женщина! — Голос его зазвучал нежнее: — Бешеный Рауль Деборте никогда не сомневался в волшебной силе твоих прелестей. Я так терпеливо жду все эти годы, чтобы наконец ими насладиться…

Сторм молчала. Рауль бережно, одним пальцем погладил ее подбородок.

— Пришла пора тебе отправиться в новое путешествие — по морям любви. Команда небольшая, всего ты и я. Поверь, это будет стоить всех твоих прежних приключений…

Ни один мускул не дрогнул на лице Сторм, когда палец Рауля коснулся ее нежной кожи; синие и бездонные, словно воды Карибского моря, глаза оставались спокойными.

— Как мило с твоей стороны, что тебе удалось сохранить свои пальцы! Приберег их, стало быть, для меня? Они тебе, часом, не надоели? — Рауль проворно отдернул руку. — Ты не только свинья, Рауль, ты еще и дурак. Как будто я не понимаю, что постель — отнюдь не единственное, что ты хочешь разделить со мной!

Рауль, поколебавшись, ухмыльнулся:

— А ты догадлива! Не скрою, я хотел бы разделить с тобой кое-что еще. По-моему, это неплохая идея! Я с моим опытом и ты с твоими… скажем так, друзьями среди сильных мира сего — отличная парочка, черт возьми! Да мы с тобой заставим все побережье трепетать от одного лишь упоминания наших имен! — Он помолчал, выжидая. — Разве не этого хотел твой отец?

Взгляд Сторм сверкнул, словно молния:

— Да если бы он сейчас слышал тебя, то отрезал бы тебе твой недомерок и скормил его чайкам!

Впрочем, гнев ее тут же прошел. Она лениво откинулась на спинку стула:

— Испугался? Ну-ну, не плачь — так и быть, оставлю тебе твою игрушку… ради нашей дружбы. Благодари Бога, что я все-таки не так вспыльчива, как мой папаша, царство ему небесное.

Сторм встала из-за стола. Рауль, опешив, смотрел, как она направляется к выходу.

— Помяни мои слова, Сторм О’Малли! Подумай, только что ты отказалась от очень выгодной сделки! Такой шанс выпадает раз в жизни, дурочка!

В дверях Сторм обернулась:

— Да такое предложение я получу от любого быка в базарный день! Зато от него по крайней мере не так воняет!

Все, кто был в таверне, разразились одобрительными восклицаниями в адрес Сторм, и Рауль, чтобы заглушить ярость, громко приказал принести вина. Он уже не в первый раз получал отказ от Сторм О’Малли — и, надо думать, не в последний, ему было не привыкать. Но никогда еще отказ для него не сопровождался таким позором.

Когда Сторм проходила мимо компании пьяниц, руки ее были засунуты за пояс, что при необходимости делало доступ к кинжалу очень легким. Длинная шпага позвякивала об один из ее высоких, до колен, ботфортов из телячьей кожи; на ремне, пропущенном под длинным кафтаном от левого плеча через грудь, висел заряженный пистолет. Еще один кинжал был засунут за голенище. Единственным украшением, которое позволяла себе Сторм, была густая грива янтарных волос, которая колыхалась за спиной при каждом ее шаге.

Сторм была высокой, стройной, грациозной. Темно-синие глаза контрастировали с ровным бронзовым загаром. Черты лица Сторм были тонкие, женственные, однако губы ее улыбались очень редко — по большей части они были поджаты и представляли собой напряженную волевую линию. Проницательный художник, несомненно, отметил бы своеобразную красоту ее тонких рук, маленькой округлой груди, гордой лебяжьей шеи, аристократически-высокого лба, но, как правило, большинство людей, смотревших на Сторм, не воспринимали ее как привлекательную женщину, а видели в ней всего лишь бесстрашного пиратского капитана — властного и отлично умевшего владеть собой. Глаза Сторм слишком много повидали, чтобы казаться невинными, руки слишком много трудились, чтобы быть нежными, и вся она походила на дикую пантеру, знающую цену жизни и свободе. Красота ее отступала на задний план по сравнению с тем чувством благоговения и страха, которое она умела внушить окружающим.

Слова Рауля задели ее за живое, и, чтобы скрыть это, она отреагировала на них угрозами. Сторм знала, что мужчины по-настоящему ценят только силу, и всегда старалась использовать это с выгодой для себя. Но иногда, в те редкие моменты, когда она оставалась одна — как, например, сейчас, — ей все-таки хотелось хоть немного побыть женщиной… со всеми присущими женщине слабостями.

Сторм понимала: в том, что говорил Рауль, несомненно, была доля правды, и времена действительно уже не те. Команда Сторм, прежде беспрекословно ей преданная, начинала роптать за ее спиной, а такие трусы, как Рауль, готовы оставить гордое, но опасное ремесло «джентльмена удачи» ради спокойной жизни в тихой гавани. Золотые дни пиратства подходят к концу — она чувствовала это, как приближение далекой грозы при совершенно безоблачном небе…

Главная опасность, несомненно, исходила от Спотсвуда, губернатора Виргинии, а точнее, от Англии. Метрополия уже давно не вела никаких войн и перестала нуждаться в морских волках, которым в мирное время предоставлялась довольно большая свобода за то, что в военное время они разили врагов короля под его знаменами. Однако слишком привыкнув к этой свободе, пираты начали представлять опасность для самой метрополии — снабжая карибское побережье всеми необходимыми товарами и предметами роскоши, они составляли для нее серьезную конкуренцию. Король был вынужден начать борьбу с пиратами.

Спотсвуд, чья верность Короне могла посоперничать лишь с его жадностью, давно мечтал подсидеть Идена, губернатора соседней Северной Каролины, известного своей терпимостью к пиратам, а заодно прибрать к рукам немалую территорию с весьма плодородными землями.

Вот почему она, Сторм О’Малли, рано или поздно должна перестать жить той жизнью, какой живет сейчас. Но за свои двадцать с небольшим лет Сторм не знала ничего другого, поэтому ее не на шутку волновал вопрос: когда ей будет сорок лет, пятьдесят — будет ли она и тогда все так же стоять на капитанском мостике под черным флагом, отдавая приказ приготовиться к атаке? И что ждет ее, когда руки уже не смогут держать шпагу, а нот взбираться на капитанский мостик? По правде сказать, Сторм боялась не столько потери власти, сколько перспективы стать одинокой старухой, у которой не останется ничего, кроме воспоминаний о морских боях и победах.

Но что же тогда, если не пиратство? Об этом Сторм не имела ни малейшего представления. Во всяком случае, вопрос был слишком сложный, чтобы пытаться решить его за один вечер. Когда-нибудь ей, пожалуй, и стоит об этом задуматься — но не сейчас. Достаточно того, что каждый ее день был, по сути, борьбой за выживание. Рауль с его трусливой философией нагнал на нее мрачные мысли, и ей надо поскорее от них освободиться.

Сторм осторожно шла по узкой, залитой помоями улочке, ведущей к морю. Улицы портового городка даже днем представляли опасность для любого, и у Сторм уже выработалась привычка ни на секунду не расслабляться.

Из тени выросла огромная фигура и последовала за Сторм, однако она даже не обернулась: так уверенно идти за ней мог только Помпи — немой евнух шести с половиной футов ростом и трехсот фунтов весом, взятый в плен где-то на берегах Африки. Когда Сторм купила его на корабле работорговцев в Барбадосе, он был почти при смерти. Сторм приютила его на «Грозе», выходила, и с того момента, как он снова смог твердо стоять на ногах, Помпи ни на секунду не упускал из виду свою хозяйку. Так что, хотела она того или нет, теперь у нее был надежный телохранитель и преданный слуга. Без позволения Помпи никто не мог даже близко подойти к Сторм: он охранял ее не хуже, чем хорошо обученная собака.

Девушка шла, гордо подняв голову и напряженно сдвинув брови. Мысли ее по-прежнему были заняты тем, что сказал Рауль, и это приводило ее в бешенство. Дело даже не в том, что у него хватило смелости сказать ей это в глаза, — она не придала бы словам Рауля никакого значения, если бы не понимала, что он абсолютно прав.

Сторм жила морем и не мыслила себя без моря. Море было ее домом, команда «Грозы» — семьей, заменявшей ей и друзей, и любовников. Первые шестнадцать лет жизни она провела весело и беззаботно. Когда ее отец был предан и казнен теми же властями, которым всю жизнь ревностно служил, Сторм осталась одна против всего мира. Оружием её в этой борьбе были только ум, данный ей природой, и — «Гроза». За одну ночь мир для Сторм из загадочного и манящего вдруг превратился во враждебный, а сама она из наивного ребенка — в капитана, командующего дюжиной видавших виды морских волков.

Сначала команда Сторм подчинялась ей лишь из почтения перед храбростью шестнадцатилетней девочки, отважившейся взять на себя то, что по плечу не каждому мужчине, по позднее, когда она уже успела завоевать себе прочную репутацию, многие мужчины почитали за честь сражаться под знаменами легендарной девушки-пиратки.

Однако в последние год-два Сторм начала замечать, что ее команда уже не так дисциплинированна, как раньше.

У побережья, где в беспорядке теснились мелкие лавчонки и рыночные лотки, запах соленой воды мешался с резким запахом гниющей рыбы. Чуть поодаль горели костры, вокруг которых всегда околачивались нищие, воры и грабители всех мастей. Поодаль проститутки громко предлагали свои услуги.

В двух шагах от Сторм отблески костра освещали мужчину и женщину, совокуплявшихся на глазах у всех. Сторм поморщилась и отвернулась.

«И это называется любовью, — подумала она. — Да ни за что на свете!»

И тем не менее… Тем не менее, как ни отвратительно было Сторм наблюдать эту сцену, она все-таки задела какие-то струны в глубине ее души. Скорее всего, это было чистое любопытство — понаслышке Сторм знала, что женщины способны получать от этого не меньшее, если не большее удовольствие, чем мужчины, во всяком случае, так говорят… Сторм начинала чувствовать, что девственность становится для нее обузой, и в глубине души она уже подумывала о том, что, пожалуй, пора бы от нее избавиться… Но как? Стоит лишь подумать обо всех этих кривоногих ублюдках с гнилыми зубами, что снуют вокруг…

Ей вдруг страстно захотелось снова оказаться на борту «Грозы» в бушующем океане. Там жизнь была простой и понятной, ритмы моря идеально соответствовали ритмам, пульсирующим в ее крови, а все, что ее окружало, было таким родным и знакомым, так легко подчинялось ее власти… Никаких сомнений, ничего неясного, лишь то, что действительно имело значение, — очередной бой, очередная добыча, очередное удачное избавление от погони. Если бы не необходимость время от времени пополнять запасы продовольствия и искать замену погибшим членам команды, Сторм вообще никогда не сходила бы на берег…

Обернувшись, она дала знак Помпи подтянуть шлюпку, дожидавшуюся их у берега, чтобы отправиться на «Грозу», покачивавшуюся невдалеке, как вдруг дорогу ей преградили три темные фигуры, возникшие словно бы из ниоткуда.

Походка мужчин была нетвердой — от изрядного количества вина; глаза возбужденно сверкали.

— Гляди-ка, какая штучка! — произнес один. — Держу пари, она по мужику проголодалась! Эй, крошка, у меня есть для тебя кое-что!

— Да нет же, — рассмеялся другой, — она хочет меня! Мой-то, наверное, побольше будет!

Троица как бы заключила Сторм в круг, который становился все уже. Двое насильников, правда, выглядели довольно маленькими и хилыми, но третий, мрачный и молчаливый, был огромного роста. Помпи, державшегося, как всегда, поодаль и в тени, ни один из них не заметил, и Сторм была рада этому — евнух приходил на помощь лишь в самых крайних случаях и всегда предоставлял ей возможность сначала потягаться с противниками в одиночку.

— Ну что же, подходите! — произнесла она, спокойно оглядывая всех троих. Рука ее сжимала рукоять кинжала, но Сторм пока не вынимала его, собираясь произвести неожиданный выпад, когда они придвинутся поближе. Предвкушение предстоящей борьбы кружило ей голову, ибо для нее не было ничего слаще вкуса битвы — на море ли, на суше, — все равно. Весь сегодняшний вечер она подсознательно ждала и искала подобного приключения. Глаза ее, в которых отражались отсветы дальнего костра, яростно сверкали.

Двое, что пониже, остановились в нерешительности. Но третий, здоровый, продолжал наступать. Рука Сторм молниеносно, словно змея, набрасывающаяся на добычу, выхватила кинжал и взмахнула им, рассекая воздух.

— Атас, ребята! — прошептал один из пьяниц. — Похоже, это сама Сторм О’Малли!

Здоровяк остановился. Сузившимися от страха глазами он лихорадочно оглядывал воинственную фигуру Сторм и кинжал, сверкавший в ее руке.

Воспользовавшись его нерешительностью, Сторм приблизилась к нему.

— Не бойся, — произнесла она, — я не режу мужчин без причины. Но если хочешь дать мне повод, то милости просим.

Здоровяк оглянулся, ища поддержки своих дружков, но тех давно уже след простыл; тогда и он поспешил последовать их примеру.

— Трус! — яростно крикнула Сторм ему вслед. — Позор, бабы испугался!

Помпи, материализовавшись рядом с ней, спокойно заткнул огромный кинжал за кожаный пояс, и Сторм тоже убрала свой, немного недовольная тем, что из приключения так и не вышло порядочной заварушки.

— Эх, Помпи, Помпи! — Она грустно улыбалась. — Интересно, какие секреты ты мог бы порассказать, если бы умел говорить? Может быть — она вздохнула, — может быть, хоть ты-то смог бы мне объяснить, что это за проклятие такое — быть женщиной!

Но Помпи продолжал молча преданно смотреть на нее. Сторм еще раз грустно вздохнула, покачав головой. Глаза ее обшаривали море, выискивая едва заметный на фоне черного, словно бархат, неба силуэт, и постепенно вся злость, все сомнения уходили из ее души, оставляя место уверенности и блаженному покою. «Гроза» спокойно покачивалась на волнах, как всегда ожидая ее, — чего же ей еще? Завтра на рассвете они вновь поднимут паруса и понесутся навстречу опасностям, приключениям, отчаянным битвам и сказочным сокровищам! Сердце Сторм снова забилось в привычном ритме.

— Вперед, Помпи! — произнесла она и энергично хлопнула по бедру перчаткой, которую держала в руке. — Нам пора возвращаться домой.

 

Глава 2

Северная Каролина,

графство Албемарль,

плантация Сайпресс-Бей, две недели спустя

В 1660 году король Карл, желая укрепить свои позиции в Новом Свете и поощрить тех, кто оставался верен ему во время революции Кромвеля, наградил самых преданных из них землями в Америке. Таким образом, возникло восемь графств, получивших общее название Северной Каролины. Наиболее плодородные из этих земель были расположены по побережью. Густые леса, заливные луга, полноводные реки, в низинах плантации риса, табака, индиго — все для благосостояния короля и его наместников.

Перси Йорку, одному из восьми наместников, достались, пожалуй, лучшие земли — тридцать тысяч акров в долине реки Чован, от океанского побережья до густых тропических лесов в глубине континента. Больше всего Перси нравилась тихая, таинственная болотистая местность в самом центре его владений, которую он назвал Сайпресс-Бей — Запруда Кипариса.

Йорки были древней, благородной английской фамилией, и когда у сына Перси, Вильяма, вдруг обнаружился талант архитектора, для многих это было неожиданностью. Но еще больше были удивлены знатные родственники, когда Вильям решил навсегда переселиться в Америку и всецело заняться своими американскими владениями. В его руках Сайпресс-Бей вскоре превратился в едва ли не самую доходную плантацию во всей Северной Каролине: в полях зеленел табак, виноградники сверкали на солнце тяжелыми гроздьями, в низинах простирались бескрайние плантации риса. Любой назвал бы эту землю раем.

Когда Вильям Йорк погиб от рук индейцев, восставших против бесчеловечного обращения со стороны колонистов, его сын Саймон, которому к тому времени едва исполнилось семнадцать лет, еще учился в школе в Англии. Получив известие о смерти отца, Саймон ни минуты не сомневался, что он теперь будет делать. Он знал, что поедет в Америку и посвятит жизнь тому же, чему посвятил свою жизнь его отец.

Саймон родился на Сайпресс-Бей и всегда считал Каролину своей родиной. То, что он был вынужден провести десять лет в Англии, было для него лишь неприятной необходимостью. Все эти десять лет он ждал того дня, когда нога его вновь ступит на землю Каролины, но он и представить себе не мог, что его отец не доживет до этого момента. За один день Саймон из мальчишки вдруг стал взрослым мужчиной, унаследовавшим огромное имение и большую ответственность за него и за малолетнюю сестру.

Так Саймон стал молодым помещиком-аристократом, который мог позволить себе любую роскошь. Его нельзя было увидеть спешащим или рассерженным; он вполне соответствовал самому высокому идеалу молодого английского аристократа и, кроме того, обладал стальными нервами и железной волей, сочетая в себе безукоризненные аристократические манеры с умением стойко переносить суровые испытания.

Впрочем, последние несколько лет жизнь на Сайпресс-Бей была вполне спокойной. Опасность новых восстаний со стороны индейцев давно миновала, а что до пиратов, то плантация была слишком отдалена от моря, чтобы они представляли сколько-нибудь серьезную угрозу.

Поэтому единственное, что беспокоило Йорка жарким июньским утром 1720 года, была необходимость как можно скорее улизнуть с плантации, избежав при этом встречи с двумя довольно занудными молодыми дамами.

Услышав легкие женские шаги, приближающиеся к двери конторы, Саймон, сердито нахмурившись, осторожно высунулся в единственное узкое окно, надеясь разглядеть входящего, и в этот момент дверь отворилась. Словно ребенок, пойманный врасплох за какой-нибудь шалостью, Саймон виновато обернулся, но тут же облегченно вздохнул: то была всего лишь его сестра Августа.

Осторожно войдя и закрыв за собой дверь, Августа огляделась. По всей комнате, маленькой и пыльной, в беспорядке валялись пухлые конторские книги и сломанные инструменты, на поцарапанном дубовом столе стояли тарелки с объедками… Неудивительно, что Саймон в своем пышном, безукоризненно чистом костюме казался чужим в этом беспорядке. Он и в самом деле не так уж часто заглядывал сюда. В основном в конторе безраздельно царил Питер Маккаллог, его управляющий.

— Саймон, что ты здесь делаешь? Я тебя уже везде обыскалась! Ты забыл, что у нас гости? Это не очень-то вежливо и на тебя не похоже!

Саймон тяжело вздохнул и сделал вид, что ищет какую-то бумагу на столе:

— Помню, помню!.. Достопочтенная миссис Трелон и ее очаровательные дочери.

— Еще бы ты не помнил! — слегка удивленно произнесла Августа. — Об этом визите было объявлено за две недели!

Саймон с притворно глупым видом посмотрел на нее:

— Будь добра, сделай мне одолжение — скажи, что я уже уехал. Я действительно собираюсь уехать, как только Питер подаст мне лошадь…

Глаза Августы округлились в неподдельном удивлении:

— Ты уезжаешь больше чем на месяц, даже не повидавшись с гостями? Да что это с тобой? И потом, разве Трелоны заслужили подобное обращение?

Саймон выдавил из себя, кривую улыбку:

— Неужели ты так ничего и не поняла, дорогая? Эта Трелон не делает никакого секрета из своих намерений, и я боюсь, что не успею опомниться, как уже попаду в сети какой-нибудь из ее прелестных дочек — а то и обеих сразу. По-моему, сбежать в этом случае — самое мудрое решение!

Но Августа, по-видимому, имела на этот счет другое мнение. В последнее время она стала смотреть на своего горячо любимого брата со смешанным чувством симпатии, удивления, а в глубине души даже зависти.

В свои тридцать два года Саймон Йорк выглядел блестяще: высокий, атлетически сложенный, с аристократическими чертами лица. Его густые золотисто-каштановые волосы красиво ниспадали на плечи; на ровной белой коже нельзя было отыскать ни малейшего изъяна. Яркие полные губы, казалось, всегда готовы были смеяться, обнажая крепкие белоснежные зубы.

Для портных Саймон был клиентом, о котором они могли только мечтать. Фигура у него была идеальная — не слишком худой и не слишком полный, плоский живот, мускулистый торс, спина, прямая, как стрела. Штаны в обтяжку, недавно вошедшие в моду, словно специально были придуманы для мужчин с такими бедрами, как у Саймона. Щиколотки его выглядели тонкими и изящными, были ли на нем чулки тончайшей вязки или высокие ботфорты из телячьей кожи для верховой езды. Саймон носил одежду с той величавой небрежностью, какую мало кто может себе позволить, а вкус его всегда был безукоризнен.

Августа невольно залюбовалась братом и одновременно пожалела его: как тяжело, наверное, мужчине, которому женщины буквально не дают прохода…

Но тут же она пожалела и себя. Господь Бог, должно быть, вложив все свое мастерство во внешность Саймона, «отдыхал», когда творил его сестру, — так они были не похожи друг на друга.

У Августы тоже были темные, выразительные, как и у всех Йорков, глаза и тонкий, чувственный рот, но они казались словно переклеенными с чужого лица. Рост Саймона был одним из его преимуществ, но такой же рост у женщины — это, пожалуй, слишком, особенно если учесть, что Августа отнюдь не была худой. Волосы ее, мышиного цвета, были тонкими и ломкими, ресницы жидкими, руки слишком полными. Другие девушки ее возраста уже начинали всерьез подумывать о замужестве, но она чувствовала, что ей еще долго — если не всегда — предстоит быть обузой для своего красавца брата.

— Не уезжай, — прошептала она, потупившись. — Шесть недель — такой долгий срок, а эти острова так далеко… Без тебя здесь будет скучно…

Саймон улыбнулся и обнял сестру за плечи.

— Береги себя, родная, — ласково проговорил он. — В конце концов, не всегда же тебе жить рядом со мной! К тому же за эти шесть недель тебе предстоит один бал и еще один званый вечер, так что скучать не придется. Надеюсь, дочери Трелон для тебя неплохая компания.

По лицу Августы пробежала тень. С тех пор как она перестала быть ребенком, из года в год для нее повторялось одно и то же — Саймон не пропускал ни одного бала или вечеринки в округе, чтобы не свозить на них сестру, и непонятно как (Августа подозревала даже, что за деньги) подговаривал самых изысканных молодых людей танцевать с ней. На неоднократные попытки Августы втолковать ему, какой пыткой были для нее эти балы, Саймон не обращал ни малейшего внимания. Для него самого балы, конечно же, были отрадой — красивый, жизнерадостный, остроумный, он всегда находился в центре внимания. Но Августа гораздо проще чувствовала себя дома, где могла заняться своими книгами, вышиванием или щенками. Здесь никто не сравнивал ее с Саймоном, никто не требовал от нее быть такой, какой она не являлась на самом деле.

— Может быть, — прошептала Августа, стараясь не глядеть брату в глаза, — я лучше отдохну это лето дома?

— Не говори ерунды! — Саймон отпустил ее плечи и направился к выходу, давая понять, что разговор окончен и его ждут более серьезные дела. — Я уже позаботился о том, чтобы у тебя за время моего отсутствия была масса приглашений. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе скучать? Веселись, дорогая, но, покоряя все сердца в округе, хотя бы иногда вспоминай обо мне…

Августа покраснела до корней волос. Она представила себя, затянутую в пышные шелка, сидящую в уголке в обществе каких-нибудь пожилых дам и вынужденную выбирать себе кавалеров между престарелыми полковниками и прыщавыми мальчишками лет двенадцати, вызывая смех ровесниц и сочувственные вздохи молодых людей. Что за пытка, Боже правый! Если бы Саймон был рядом, то она могла хотя бы порадоваться его успехам и этим скрасить свою тоску, но без него…

— Спасибо, Саймон, — произнесла она как можно нежнее, — но я действительно хочу побыть одна…

Брат повернулся к ней; взгляд у него был удивленный и немного рассерженный.

— Я стараюсь изо всех сил, чтобы у тебя было как можно больше развлечений, а ты… ты ведешь себя просто как ребенок!

Августа отчаянно заморгала — Саймон редко бывал с ней так резок…

— Извини, ты, конечно же, прав. Я не хотела быть неблагодарной.

Лицо Саймона сразу подобрело, и он вздохнул, словно сетуя на самого себя.

— Прости и ты, родная. — Он подошел к сестре и слегка дотронулся губами до ее лба. — Я не должен был так разговаривать. Просто мысли у меня заняты другим…

Августа смотрела на брата не отрываясь, не зная, что сказать.

— Саймон…

В этот миг послышалось ржание лошади.

— Наконец-то! — воскликнул молодой человек и энергично направился к выходу.

Рывком раскрыв дверь, он на минуту остановился:

— Ты ведь передашь мои извинения дамам, сестренка? Молодец, умная девочка! Поцелуй меня.

Августа подбежала к нему, наградив его столь крепким поцелуем, что Саймон не мог не рассмеяться, вырываясь из ее цепких объятий.

— Я привезу тебе что-нибудь с островов. И по возвращении жду полного отчета о твоих сердечных победах!

Крепко пожав ей руку, он повернулся к Питеру — своему управляющему — и принял от него удила.

— Итак, Питер, — торжественно объявил он, — я передаю в твои руки все самое ценное, что у меня есть: моих лошадей, мои земли и мою горячо любимую сестру! — Он улыбнулся, словно желая смягчить серьезность этого заявления. — Нет никого, кому бы я мог доверять так, как тебе.

Питер посмотрел на человека, который последние десять лет был для него скорее другом, и его широкое лицо расплылось в добродушной улыбке.

— Будьте уверены, хозяин! Хотя, — он лукаво посмотрел на Августу, — за этой пташкой нужен глаз да глаз!

— На тебя вся надежда, приятель. — Саймон вскочил в седло и послал Августе воздушный поцелуй: — Я вернусь так скоро, что ты, сестренка, даже не заметишь. Береги себя!

Он сделал круг на лошади и, пришпорив ее, помчался прочь от печальных глаз Августы, неотрывно следившей за ним.

Брат уже давно скрылся из виду, а она стояла все так же неподвижно, пока Питер не вывел ее из забытья:

— Что приуныли, мисс? Не навек же, я думаю, уехал хозяин!

Августа, выйдя из оцепенения, притворно рассмеялась:

— И в самом деле, что это я стою как дура! Меня же ждут тети!

Подобрав юбки, она поспешила к дому. Питер с невозмутимым видом последовал за ней:

— Не стоит, мисс, так беспокоиться за брата — ведь не может же он и в самом деле всю жизнь просидеть дома!

Августа знала, что скрывать свое настроение от Питера совершенно бесполезно — он понимал ее как никто другой, и уж, во всяком случае, гораздо лучше Саймона. Вздохнув и слегка пожав плечами, она призналась:

— Саймон заставляет меня делать то, к чему у меня совершенно не лежит душа, и никак не хочет этого понять.

В глазах Питера мелькнул сочувственный огонек:

— Да, мисс, так иногда бывает: больше всего мы мучаем именно тех, кого сильнее всего любим. Саймон привык уж слишком опекать вас.

Августа кивнула:

— Я знаю… Но как он не понимает, какое мучение для меня все эти балы! Да на меня там смотрят, как на дрессированного поросенка…

Глаза Питера сердито сверкнули:

— Послушайте, мисс, я не позволю, чтобы вы так говорили о себе!

Августа закусила губу.

— Извини, Питер, — проговорила она, — просто у меня сегодня нервы не в порядке. Я представляю, как скучно будет этим летом без Саймона!

— Не преувеличивайте, мисс. У вас так много друзей — и здесь, и в городе! А среди них так много молодых людей…

Августа усмехнулась:

— Например?

— Да хотя бы ваш кузен Кристофер.

— Кристофер Гейтвуд? Он друг Саймона, а не мой.

Питер посмотрел на нее слегка удивленно:

— Разве? Мне казалось, он вам очень даже нравится!

Глаза Августы погрустнели:

— Питер, не смеши! Да этот Кристофер обращает на меня внимание лишь потому, что я сестра Саймона. К тому же он такой дурачок…

Питер улыбнулся:

— Когда вы узнаете побольше о мужчинах, мисс, вы, несомненно, придете к выводу, что все они дурачки и что если бы не женщины, история человечества вообще пошла бы вкривь и вкось!

Тут Августа весело рассмеялась и сразу забыла все свои горести. Невозможно было оставаться грустной рядом с этим веселым, сильным человеком, от которого пахло лошадьми, сеном и простым, честным трудом. Питер уже одним своим присутствием заставлял ее смотреть на мир и на себя благосклоннее.

— Впрочем, и среди женщин иногда встречаются порядочные дуры, — продолжал, усмехаясь, Питер. — Я думаю, вы легко согласитесь со мной; мисс, после того как проведете целый день в душной гостиной с этими болтушками сестрами Трелон и их огромной мамашей. — Он хмыкнул. — Кстати, вы заметили у нее усы? Она пытается их запудривать, но от этого они лишь получаются седыми, как у старика. Неудивительно, что Саймон ее боится!

Они подошли к крыльцу, и Питер почтительно остановился:

— Однако ничего не поделаешь, придется вам целый день терпеть их общество. Ведите себя хорошо — я все-таки должен буду дать отчет вашему брату, когда он вернется…

Улыбнувшись, Августа подобрала юбки и поспешила на крыльцо:

— Саймон теперь скачет во весь опор в Уильямсберг. Ему и дела нет до того, как я обращаюсь с нашими гостями, — лишь бы самому не встречаться с ними. — Она чуть задержалась. — Ты всегда подбадриваешь меня, Питер! Что бы я без тебя делала?.. — Проговорив это, Августа скрылась за дверями.

Питер еще долго стоял у крыльца неподвижно. Улыбка медленно сошла с его лица, уступив место грустному выражению. Наконец, очнувшись и рассердившись на себя за столь продолжительное безделье, он повернулся и пошел к лошадям.

 

Глава 3

Через два дня Саймон прибыл в Уильямсберг, столицу Виргинии. Прием, который оказал ему Александр Спотсвуд, был, как всегда, самый радушный. После ванны и отдыха с дороги Саймона ожидал ужин, состоявший из изысканных кулинарных шедевров и лучших вин.

То, что Спотсвуд принимал Саймона в своем роскошном, только что отстроенном губернаторском дворце, было продиктовано тонкими тактическими соображениями. Датский хрусталь, огромные сверкающие канделябры, роскошная мебель, обитая тончайшим ирландским шелком, блестевший, словно зеркало, паркет — все это не могло не произвести впечатления на Саймона, который сам обладал безупречным вкусом. Губернатор ожидал, что, ублаготворенный всей этой роскошью и радушным приемом, его гость безоговорочно согласится на все, что он собирается ему предложить. Но Саймон был не из тех, кому можно так легко вскружить голову, — какая-то часть его сознания постоянно была начеку.

Александр Спотсвуд всегда воспринимал свой титул губернатора Виргинии как честь, оказанную ему за заботу о процветании британских колоний. Все эти годы он активно убеждал тех, кто хотел переселиться в соседнюю Северную Каролину, не покидать Виргинию, предлагая им отличные земли. И однажды даже предпринял вооруженный поход против Северной Каролины, чтобы захватить часть земель у нее. Именно Спотсвуд, желая выслужиться перед королем, взял в плен знаменитого Эдварда Тича, более известного как Черная Борода, который до этого жил под открытым покровительством губернатора Идена.

Одни считали Спотсвуда настоящим патриотом, заботившимся лишь о благе Короны, другие, напротив, обвиняли его в том, что он печется только о собственном кармане. Саймон же склонялся к тому, что истина лежит где-то посередине — между этими двумя полярными мнениями. Впрочем, его мало беспокоило, какими соображениями руководствуется Спотсвуд в своих действиях, равно как и сами эти действия, ибо, по большому счету, важным для Саймона всегда было лишь собственное благосостояние и благосостояние его сестры.

Как бы то ни было, Спотсвуд показал себя радушным хозяином, и Саймон вел беседу с ним легко и непринужденно. За обедом они просто болтали, и лишь когда подали фрукты, хозяин дома приступил к самому главному.

— Вы оказали мне большую честь, мой друг, — провозгласил он, — тем, что, отложив главную цель вашего путешествия, завернули сюда.

Саймон улыбнулся, поднимая бокал с рубиново-красным вином:

— Для меня это не затруднительно: отплыть из Каролины или из Виргинии — какая разница? Но я не мог преодолеть искушение приобщиться к прелестям вашего стола.

Спотсвуд был явно польщен таким комплиментом.

— Я думаю, — произнес он, — вы догадываетесь, о чем я хочу с вами поговорить?

Взяв маленький нож, Саймон стал быстрыми движениями нарезать яблоко.

— О том же, о чем и всегда, — о вашей бесконечной войне с губернатором Иденом. Увы, сей предмет меня мало занимает.

Спотсвуд если и был задет столь прямым заявлением Саймона, не подал виду.

— Не кажется ли вам, — нимало не смущаясь, начал он, — что Иден слишком далеко зашел — его поведение угрожает территориальной целостности всей Британской империи! Пора объявить ему открытую войну! Вы, сэр, — он наклонился к Саймону и слегка понизил голос, — единственный человек во всей Северной Каролине, на поддержку которого я могу надеяться.

Однако возбужденный взгляд темных глаз Спотсвуда наткнулся на ледяную стену безразличия со стороны Саймона.

— Воля ваша, сэр, — произнес гость спокойно, — я не вижу себя союзником в вашей борьбе с Иденом и, уверяю вас, имею на него не больше влияния, чем самая последняя из его служанок. Что до политики, — Саймон сделал паузу, чтобы отправить в рот кусок яблока, — то я предпочитаю держаться от нее в стороне. Политикой лучше заниматься профессионалам. — Он улыбнулся: — Например, таким, как вы, мой друг.

— Но вы близки к Идену! — не сдавался Спотсвуд. — Можно сказать, выросли у него под крылом…

Саймон от души рассмеялся:

— К вашему сведению, я знаю Идена не больше, чем он меня, и общаюсь с ним лишь постольку, поскольку вынужден соблюдать приличия.

— Тем не менее, Иден не может игнорировать огромное влияние, которым вы пользуетесь в Северной Каролине. Если бы я не знал вашей абсолютной преданности королю…

— Еще раз говорю вам, сэр, — в политику вам меня не затянуть. Это просто не мой стиль.

— К черту стиль! — не выдержав, взорвался Спотсвуд, но когда Саймон удивленно вскинул на него глаза, губернатор тут же поспешил взять себя в руки. — Простите, я только хотел сказать, что наши с вами фамилии всегда были союзниками, а вашего отца я считал моим самым близким другом. Если бы он был жив…

— К сожалению, отца уже нет!.. — Саймон досадливо поморщился — ему вовсе не хотелось, чтобы имя отца упоминалось при подобных обстоятельствах.

— Но Иден совершенно отбился от рук! — продолжал настаивать Спотсвуд. — Сейчас он даже еще сильнее, чем тогда, когда мы сообща выступили против него. Это — наше упущение, мы не должны были ему позволять…

Саймон лишь слегка пожал плечами:

— Это еще раз доказывает, что не нужно предпринимать непродуманных поступков.

— Вы совершенно правы. Разумеется, мы всё еще раз как следует обсудим…

— Вовсе нет! — резко оборвал собеседника Саймон. — Я уже сказал, что ни во что не вмешиваюсь. Мое дело — сторона.

— Мы ведем войну, сэр! — вспыхнул Спотсвуд. — Может быть, необъявленную, но самую настоящую войну. Да поймите же вы наконец, что все эти пираты, почему-то столь любезные вашему Идену, в сто раз опаснее для короля, чем любые французы или испанцы! Вспомните, сколько мы потеряли из-за них за один лишь прошлый год! Если мы не предпримем срочных мер, то скоро на наши берега хлынут целые потоки этих варваров, и все нелегкие труды, направленные на то, чтобы принести сюда хоть какую-то цивилизацию, будут перечеркнуты. Где же ваш патриотизм, сэр, ваша честь, наконец?

На губах Саймона мелькнула чуть заметная улыбка.

— Я вовсе не спорю с этим, — произнес он. — Разве я не предоставил вам средства для поимки Черной Бороды, когда вы попросили? Если вам нужны деньги на борьбу с пиратами, я всегда к вашим услугам. Но не кажется ли вам, сэр, что вы слишком преувеличиваете опасность этих ваших пиратов, а борьба с ними стала для вас просто навязчивой идеей? Нужно, наконец, трезво посмотреть на вещи…

— Какая, к черту, навязчивая идея! Поймите: речь идет о жизни и смерти!

На минуту в столовой воцарилась тишина. Стоявший поодаль лакеи в парике и ливрее подошел к Саймону, чтобы наполнить его бокал, — Саймон и сам не заметил, как опустошил его до дна.

— Я фермер, сэр, а не солдат, — спокойно произнес он. — У меня и так достаточно забот — дом, сестра, и мне трудно понять ваше… — он помолчал, подбирая слова, — особое внимание к тому, что происходит на морях. Мне кажется, вы все же несколько преувеличиваете…

Спотсвуд, откинувшись в кресле, с хмурым видом пристально разглядывал гостя. Помолчав с минуту, он произнес:

— Знаете, в чем ваша проблема, сэр? Вы чувствуете себя в безопасности в вашей крепости, так как с тех пор, как мы поймали Черную Бороду, перестали нести какие-либо потери от пиратов, и теперь для вас они словно не существуют. Я не удивлюсь, если вы скажете, что мои патрули, которые я расставил по всему побережью, — ненужная роскошь.

Саймон хотел было что-то возразить и стал подыскивать слова, чтобы ответ не был слишком невежливым, но Спотсвуд не дал ему заговорить.

— Действительно, непосвященному может показаться, что патрули бесполезны, — продолжил губернатор, — поскольку каждый день хоть одному пиратскому кораблю да удается их избежать. Но уверяю вас, сэр, моей вины в этом нет: я делаю все, что в моих силах. И не будь я Александр Спотсвуд, если следующий пиратский корабль, что рассчитывает найти тихую гавань под крылышком Идена, не попадет ко мне в руки! — Он перевел дыхание, чтобы немного успокоиться. — Дело не в том, что у нас не хватает военной силы — ее у нас как раз достаточно, — дело в нашей апатии. Вы думаете, что кризис давно прошел, опасность миновала, — и так, в общем-то, думает большинство. Мы все хотели бы, чтобы король предпринял что-нибудь против пиратов, и он действительно делает кое-что, но этого недостаточно. Разумеется, победа капитана Роджерса в Нассо была блестящей. Все знают, что он был послан на Багамы для уничтожения одного из самых крупных пиратских гнезд и отлично справился с этим заданием. — Спотсвуд наклонился ближе к Саймону, и в глазах его мелькнул опасный огонек. — Но что сделал Роджерс на самом деле? Он просто прогнал пиратов с островов. Теперь они осели на побережье континента и прекрасно себя чувствуют, потому что к тому же еще получили покровительство нашего общего друга Идена. Их число нисколько не уменьшилось, даже увеличилось, и такие, как вы, сэр, с вашим равнодушием, рано или поздно дождетесь того, что они вас уничтожат! Поймите, Саймон, для жителей Северной Каролины пираты сегодня представляют не меньшую опасность, чем десять лет назад индейцы тускарора…

Саймон помолчал с минуту, а затем решительно поднялся. Глаза его сверкали, губы были поджаты.

— Если вы помните, сэр, — гневно произнес он, — политики тогда во все это почти не вмешивались. Население само прекрасно справилось с индейцами. И так должно быть сейчас.

Однако слова Саймона не смутили губернатора:

— Верно, но каких жертв это стоило! Тускарора были гордой, воинственной нацией, и покорить их оказалось совсем не просто.

— Если уж на то пошло, этой войны вообще можно было избежать — стоило только Англии заплатить индейцам за то, что она у них отняла…

Спотсвуд пристально посмотрел на Саймона:

— Сдается мне, сэр, что вы не так уж и безразличны к политике, как пытаетесь изобразить… Я даже не удивлюсь, если узнаю, что в глубине души вы — самый отъявленный бунтовщик, который сочувствует всем этим пиратам!

Саймон лишь усмехнулся, зная, что Спотсвуд на самом деле дразнит его.

— Вы давний и почетный друг нашей семьи, губернатор, — произнес он с легким поклоном, — и всегда можете рассчитывать на самый радушный прием в моем доме — как, смею надеяться, и я в вашем. Но, — он обезоруживающе улыбнулся, — в следующий раз мы с вами будем говорить о более приятных вещах, чем пираты или политика. Да и теперь мне не хотелось бы портить впечатление от столь восхитительного ужина.

— Может быть, все-таки останетесь на ночь? — не сдавался Спотсвуд. — Завтра утром мы сможем встретиться с моими советниками и все как следует обсудить…

— Благодарю за честь, сэр, — вежливо, но настойчиво произнес Саймон. — Мой кузен Кристофер ждет меня, чтобы перекинуться в карты, а я не люблю опаздывать.

Молодой человек поклонился и покинул комнату.

Спотсвуд откинулся в кресле. Он чувствовал себя побежденным, но не потерял надежду когда-нибудь взять реванш.

— Ах, мой юный друг, — произнес он вслух, — как вы еще наивны! Надеюсь, рано или поздно вы все-таки поймете, что я прав. Дай только Бог, чтобы это не случилось слишком поздно…

 

Глава 4

Атлантический океан,

неподалеку от побережья Северной Каролины,

два дня спустя

Ничто в мире не было столь ненавистно Саймону Йорку, как морские путешествия в самый разгар лета. Один из крупнейших во всей округе производителей сельскохозяйственной продукции, он был вынужден интересоваться делами на иностранном рынке, но предпочитал совершать необходимые для этого переходы через океан в более прохладную погоду. На этот раз он определенно выбрал не лучшее время, если ему вообще стоило покидать Сайпресс-Бей.

Саймон стоял на палубе «Отважного» и, щурясь, смотрел на сверкавшую в лучах солнца бесконечную водную гладь. Из-за качки его слегка подташнивало. Рубашка под кафтаном из тонкого сукна и парчовым камзолом, насквозь пропитанная потом, словно приклеилась к телу. Волосы Саймона уже успели выгореть, а лицо приобрело оттенок темной бронзы. Подумав о том, сколько дней ему предстоит провести в открытом океане, пока они наконец не достигнут порта, Саймон чуть было не застонал вслух.

От резкого разговора с губернатором Спотсвудом у него до сих пор оставался неприятный осадок. Саймон не был трусом, но и не испытывал ни малейшего желания быть вовлеченным в чужую борьбу. Он недолюбливал Идена и не сочувствовал его заигрываниям с пиратами, но не считал, что махинации Идена могут каким бы то ни было образом затронуть лично его, Саймона Йорка. Иден, конечно же, знал о дружбе Саймона со Спотсвудом, но Саймон был слишком влиятельным человеком, чтобы Иден мог позволить себе портить с ним отношения.

Владельцы плантаций вообще — и уж тем более такие богатые, как Саймон, — были довольно независимыми людьми, они существовали словно бы сами по себе, отдельно от властей. Саймон привык чувствовать себя самостоятельным уже с восемнадцати лет — с тех пор как, вернувшись на родную ферму из Англии, узнал, что его мать и отец убиты индейцами тускарора. Лишь няне с маленькой Августой удалось избежать смерти, спрятавшись в стогу. Вот тогда-то, осев в Сайпресс-Бей, Саймон решил превратить его в неприступную крепость, в королевство, где он станет единовластным королем.

Ему удалось достичь своей цели — Сайпресс-Бей действительно стал крепостью, прекрасно защищенной от внешнего мира, внутри которой тем не менее все отличалось самым утонченным и изысканным вкусом. Но с чего он вдруг сейчас об этом вспомнил? Может быть, просто что-то вернуло Саймона к другому, давнему путешествию восемнадцатилетнего мальчишки, спешившего на родину, в дом, где ему предстояло в один день стать взрослым мужчиной, или мрачные воспоминания навеяны неприятным разговором? Черт бы побрал этого Спотсвуда!

Над головой Саймона надувались паруса, скрипели реи… Помощник боцмана отдал приказ, и матрос на самом верху мачты что-то крикнул в ответ.

«Отважный» — маленькое торговое судно, предназначенное не для длительных путешествий, — был чуть не по самую палубу набит свежим лесом, который везли на продажу, а Саймон Йорк являлся его единственным пассажиром.

Мысли Саймона снова вернулись к Сайпресс-Бей: он усмехнулся, вспомнив о сестрах Трелон. Самые чопорные молодые особы во всем графстве Албемарль, хотя и довольно хорошенькие. Саймон никогда не давал ни малейшей надежды ни одной из них — ну, разве, может быть, совсем чуть-чуть, — но их мать Абигейл Трелон почему-то вдруг решила, что Саймон не сегодня-завтра объявит одну из ее дочерей своей невестой. Впрочем, старшая, Люсинда, с густыми медно-красными волосами и зелеными глазами, была во вкусе Саймона, и если бы прошлой зимой он уделил ей побольше внимания, — кто знает, может, ее мамаша оказалась бы права…

Да и младшая, блондинка Дарьен, тоже ничего… А какие недвусмысленные взгляды она на него кидала… Но идти с ней к алтарю — это все-таки слишком! Однако чем меньше надежд он им подавал, тем настойчивее становилась Трелон-старшая, да и дочки от нее не отставали. Надо было срочно что-то придумывать, иначе оглянуться не успеешь, как будет уже слишком поздно. Но что?

Корабль довольно резко накренился, и Саймон, потеряв равновесие, едва успел ухватиться за мачту.

Настроение его вдруг улучшилось — он вспомнил о сказочных красотах Багамских островов, куда они направлялись, — как знать, может быть, там он найдет что-нибудь, что сумеет отвлечь его от надоедливых проблем? Во всяком случае, вряд ли семейство Трелон, преследуя его, потащится за ним на Багамы…

В этот момент Саймон заметил на горизонте паруса идущего навстречу корабля и невольно залюбовался их грациозным силуэтом. Хоть какой-то признак цивилизации в этой бескрайней водной пустыне… «Интересно, — подумал он, — есть ли на этом корабле пассажиры?»

— Наслаждаетесь морским воздухом, сэр?

Саймон обернулся и поприветствовал капитана — маленького человечка, от которого всегда сильно пахло рыбой и потом. Тот стоял, облокотившись о борт.

— Да вот набираюсь энергии…

— То-то же! — с довольным видом произнес моряк. — Такой воздух — самая полезная вещь для здоровья!

Тут взгляд капитана тоже поймал силуэт корабля на горизонте, и брови его, как показалось Саймону, слегка нахмурились. Но капитан тут же продолжил как ни в чем не бывало:

— Летом у нас обычно не так уж много пассажиров, сэр.

В ответ Саймон только кивнул, наблюдая за неожиданно появившимся помощником боцмана, который прошептал что-то на ухо капитану. Лицо капитана мгновенно стало мрачным. Отпустив помощника кивком головы, он достал подзорную трубу и стал вглядываться в приближающееся судно.

— Что вы там видите? — напрягся Саймон.

Капитан долго настраивал подзорную трубу, прежде чем ответить:

— Пока еще рано говорить что-то определенное, сэр, но корабль в этих водах, как правило, не предвещает ничего хорошего.

Саймон почувствовал, как у него что-то сжалось в груди.

— Пиратское судно? — осторожно спросил он, с тревогой вглядываясь в темный силуэт.

— Возможно… — Капитан неопределенно хмыкнул.

Саймону было известно, что число пиратов, бороздивших Карибское море, в целом превышало тысячу, и шансы на то, что встретившийся им корабль был всего лишь таким же, как они, скромным торговым судном, составляли где-то один к пяти. Он пытался уверить себя, что его тревога вызвана лишь недавним разговором со Спотсвудом и маниакальным страхом губернатора перед пиратами, но что-то в глубине сознания заставляло его вглядываться в смутный силуэт на горизонте со все растущей тревогой.

Саймон попробовал собрать свою волю в кулак.

— Мы, кажется, не везем ничего особо ценного, — небрежно произнес он, — ничего такого, что могло бы их заинтересовать…

— В общем, да, — согласился капитан. — И дай Бог, чтобы мы действительно их не заинтересовали. Однако, сэр, если при вас деньги или драгоценности, — на вашем месте я бы запрятал их подальше. Кольцо ваше, — он покосился на палец Саймона, — я думаю, лучше снять, а если у вас есть бумаги, из которых можно узнать, кто вы, спрячьте и их. Некоторые из этих мерзавцев умеют читать, и они быстро сообразят, что на вас можно неплохо нажиться как на заложнике.

Лицо Саймона искривилось, и капитан поспешил подбодрить его улыбкой:

— Ничего, сэр, даст Бог, все обойдется — возможно, они просто пройдут мимо.

Но Саймон знал, что пираты никогда не упускают добычу. Где-то в глубине души он даже мечтал о столь романтической встрече, которая дала бы ему возможность проявить удаль и отвагу. Что ж, на этот раз он был как никогда близок к исполнению подобного желания.

 

Глава 5

«Гроза» была быстрой, легкой шхуной с двенадцатью пушками, построенной специально для Чарльза О’Малли лучшими голландскими корабельными мастерами более пятидесяти лет назад. Двухмачтовая, с квадратной палубой, она двигалась гораздо быстрее и маневреннее любого сторожевого корабля — да, пожалуй, и вообще любого судна из всех, что когдалибо плавали в море, — и не было еще ни одного случая, чтобы «Гроза» не ушла от погони.

Когда-то эта шхуна отважно сражалась против врагов Англии, наводя на них ужас во славу Британской короны. Она появлялась внезапно, словно вспышка молнии, и так же внезапно исчезала, так что часто ее принимали за призрак или, во всяком случае, за корабль, связанный с нечистой силой. Хотя «Гроза» была предназначена для мелководья, с таким же успехом она могла плавать и в глубоких водах — незначительный вес и мощные паруса делали ее очень быстроходной, а маленькие размеры позволяли лавировать в самых узких проливах, где более тяжелые суда просто застряли бы. Когда она неслась на всех парусах, сверкая на солнце, легко рассекая воду, — это было завораживающее зрелище! В бою «Гроза» могла преодолеть расстояние до чужого корабля за считанные секунды и при этом остаться незамеченной. Ее орудия всегда были готовы к бою.

И уж конечно, «Гроза» напоминала свою владелицу. Сторм была такой же изящной, бесстрашной, агрессивной, как и ее корабль. Вместе с «Грозой» она совершала подвиги, о которых ходили легенды, а заодно держала в страхе все побережье. Сторм и «Гроза» составляли единое целое, ибо без Сторм О’Малли «Гроза» была бы всего лишь самым обычным судном, сродни тем, что возят через Ла-Манш во Францию и обратно скучающих богатых бездельников. А чем была бы Сторм без «Грозы», трудно даже и представить.

В те дни, когда морская торговля процветала, а пиратство было почти законным, оно было распространено даже гораздо больше, чем торговля, и приносило значительно больший доход. Ремесло пирата тогда пользовалось своеобразным уважением и престижем: пираты становились безраздельными господами над всеми, кому выпадала печальная участь повстречаться с ними. Но как ни велики были богатства пиратов, по сравнению со Сторм все они казались нищими. За долгие годы своих плаваний «Гроза» повидала всякое, но ей еще ни разу не приходилось быть пойманной или хотя бы испытать достаточно серьезную опасность. Неудивительно, что из многих сотен пиратских кораблей лишь «Гроза» удостоилась титула «Гроза океана».

И все же на этот раз обстановка на борту «Грозы» была не сказать чтобы благополучной. Команда понемногу начинала роптать, недовольная тем, что судну в срочном порядке пришлось сняться с якоря, проведя в порту лишь одну ночь, — и это после целых шести недель беспрерывного плавания в открытом море! К тому же с момента отплытия они пока не испытали никаких приключений, — если не считать бури, сломавшей мачту, на починку которой потребовалось целых три дня, — и так и не встретили никакой добычи. Обстановка на палубе напоминала затишье перед летней грозой, когда раскаленный воздух становится нестерпимо душным, и Сторм с замирающим сердцем ждала, когда же грянет буря.

Все началось, как и следовало ожидать, без предупреждения. Вбежав в ее каюту, запыхавшийся боцман доложил Сторм: что-то затевается в камбузе, и она, не теряя ни минуты, ринулась туда.

Рафферти, помощник капитана, и кок стояли друг против друга, разделенные лишь маленьким столиком, вооруженные одни кинжалом, другой — большим кухонным ножом. По липам их было видно, что каждый готов драться до конца. Вокруг кока и помощника собралась чуть ли не вся команда, подзадоривая их, и появление капитана, никто не заметил.

Эта сцена привела Сторм в неописуемую ярость. Она всегда гордилась тем, что ее команда — самая дисциплинированная из всех, но теперь была вынуждена признать, что Рауль Деборте оказался прав: если так пойдет дальше, то ее, чего доброго, скоро вообще перестанут замечать.

— Ну-ка подходи ближе, сукин сын! — кричал Рафферти. — Я покажу тебе, как кормить нас этим дерьмом, которое ты называешь едой!

— Да? — кричал в ответ кок, размахивая ножом. — А не хочешь, чтобы я сегодня на ужин поджарил твою задницу?

Неожиданно Рафферти пнул разделявший противников столик ногой. Защищаясь, кок инстинктивно взмахнул ножом, и тот застрял, воткнувшись в дерево. Пока кок безуспешно пытался высвободить свое оружие, Рафферти под одобряющие крики зрителей придвинулся к нему почти вплотную.

Сторм, конечно же, уступала мужчинам в физической силе, но она давно научилась компенсировать этот недостаток умелым использованием оружия. А самым лучшим оружием там, где требовались устойчивость и ловкость, как ей давно было известно, являлся кнут. Поэтому он всегда был у нее за поясом, и сейчас она резко выхватила его. Шестифутовая змея, пролетев через всю комнату, захлестнулась петлей на шее Рафферти.

Кинжал Рафферти упал на пол, и пальцы его инстинктивно потянулись к горлу. Кок, воспользовавшись этим, бросился на своего врага и, пожалуй, убил бы его, если бы не Кривой Роджер, преградивший нападавшему дорогу.

Все это произошло в мгновение ока, так что большинство зрителей сразу даже не поняли, что же все-таки помешало драке, пока кто-то наконец не заметил Сторм:

— Капитан!

В ту же секунду воцарилась тишина. Впрочем, трудно было сказать, чего было больше в этой тишине — почтительности к капитану или, наоборот, недовольна ее внезапным появлением.

Рафферти, с раскрасневшимся лицом и налившимися кровью глазами — впрочем, не столько оттого, что его горло было стянуто кнутом, сколько от злости и досады, что ему помешали продолжить драку, — повернулся к Сторм:

— Отпусти, капитан! Это чисто мужское дело, в которое женщинам нечего соваться! Я все равно убью его, будь я проклят!

Совсем недавно любой, осмелившийся разговаривать со Сторм в таком тоне, моментально встретил бы вооруженный отпор всей команды. Но времена переменились — и Сторм волей-неволей приходилось учитывать это.

— Посмотрим! — ответила она и дернула кнут так, что Рафферти начал задыхаться; глаза его чуть не вылезли из орбит.

Команда молча наблюдала за схваткой своего капитана с посмевшим бунтовать помощником.

Подобные схватки время от времени были даже необходимы, чтобы пираты могли скрасить скуку путешествия и снять накопившуюся агрессивность. Но на этот раз Сторм еле удержала себя от желания задушить Рафферти до смерти.

Ей потребовалось очень большое усилие воли, чтобы все-таки ослабить кнут. Мудрый капитан на ее месте принял бы одно из двух решений: либо прекратил драку, либо, напротив, позволил бы соперникам додраться до конца. Но Сторм была слишком взбешена, чтобы принимать мудрые решения.

Она подошла к Рафферти вплотную.

— Благодари Бога, сукин сын, — процедила она, и это было пострашнее любого крика, — что я не придушила тебя!

В душном воздухе камбуза не раздалось ни вздоха, ни звука — лишь поскрипывал, качаясь, фонарь под потолком.

Сторм медленно засунула кнут за пояс, и Рафферти отошел, потирая шею и жадно глотая воздух.

Рафферти недавно поступил в команду Сторм и еще не привык ей подчиняться. Он вообще был не из тех, кто подчиняется беспрекословно. В его глазах по-прежнему горела злоба.

— Настоящий капитан, — проворчал он, — а не баба в штанах, не испугался бы немножко запачкать палубу кровью!

Глаза Сторм лишь слегка сузились, но этого было достаточно, чтобы Рафферти понял: он зашел слишком далеко и Сторм этого так не оставит. Он машинально отступил на шаг.

— Протащите его под килем! — бросила Сторм, скривив губу.

Четверо мужчин тут же заломили Рафферти руки, обрадовавшись тому, что им предоставлено новое развлечение.

Между тем Сторм подошла вплотную к коку, который был явно доволен исходом происшествия, — наказанию повергся не он, а его противник.

— По большому счету, — произнесла она, — надо бы и тебя протащить под килем, да вдруг еще захлебнешься, а нового кока найти посложнее, чем помощника капитана. Так что твое счастье — ты отделаешься лишь тем, что будешь драить эту дыру, которую называешь камбузом, соленой водой с уксусом. Должен же ты хоть раз пошевелить своей толстой задницей!

Лицо моряка перекосилось от злости. Заставить кока самому драить свой же собственный камбуз — унижение еще хуже, чем быть протащенным под килем! И все же кок смолчал, проглотив обиду. Роджер отпустил его, и он, вздохнув, принялся за работу, а Сторм отравилась к себе на капитанский мостик.

Она с равнодушным видом прошла мимо возбужденной команды, тащившей беднягу Рафферти к килю, где ему предстояло, после того как его подвесят вверх ногами за щиколотки, полоскаться под водой в течение нескольких минут, и остановилась лишь для того, чтобы отдать приказ боцману проследить за исполнением наказания, но, несмотря на показное равнодушие, внутри у нее все кипело.

Заметив на горизонте смутный силуэт корабля, Сторм достала из-за пояса подзорную трубу и стала вглядываться вдаль, стараясь перевести свои мысли с недавнего неприятного инцидента на возможную будущую добычу. Почувствовав, что кто-то находится рядом, она не сразу поняла, что это Кривой Роджер.

Роджер Мерсер, прозванный Кривым за пустую левую глазницу, которая давно заросла, родился пятьдесят лет назад в семье лесника в северном Кенте. В четырнадцать лет он попал на королевский флот, но не по своей воле — в городок нахлынули вербовщики, ловившие молодых людей на улицах без особого разбора. Его просто оглушили сзади ударом по голове, а когда он очнулся, то обнаружил себя на британском судне в компании таких же «добровольцев».

Впрочем, ему повезло больше, чем остальным. Первым помощником капитана на судне оказался Чарльз О’Малли, и между Чарльзом и Роджером почти сразу же завязалась дружба. Чарльз был почти на десять лет старше Роджера, и он счел своим долгом сделать из парня хорошего моряка. Быстрый, смышленый Роджер все схватывал на лету, и вскоре из него действительно вышел отличный моряк.

Пять лет Роджер сражался вместе с Чарльзом под королевскими знаменами против Франции. На шестой год, когда они стояли на Ямайке, Роджер влюбился — отчаянно, безнадежно — в дочь владельца гостиницы. В ту ночь, когда флот должен был сняться с якоря и покинуть Ямайку, Роджер спрыгнул с корабля. Единственным свидетелем этого был Чарльз О’Малли. Глаза офицера и матроса встретились. Каждый из них знал, в чем состоит его долг и какое наказание его ожидает: за побег — смертная казнь, за недонесение — трибунал. Но Чарльз О’Малли не донес на друга.

Три года Роджер жил безбедно и счастливо со своей женой, зарабатывая на жизнь рыбной ловлей и помогая тестю содержать гостиницу. Затем снова началась война… Жена Роджера была зверски изнасилована и убита французом, а ее нерожденный ребенок вырезан из живота мертвой матери и пронесен через весь городок на французском штыке.

В 1695 году Чарльз О’Малли вернулся на Ямайку капитаном своего собственного судна. Там он нашел старого друга, который к тому времени почти совсем спился, и сделал все, чтобы вернуть Роджера к жизни. Почти насильно Чарльз затащил его на свой корабль, заставил бросить пить и вложил в руки шпагу.

Роджер снова стал сражаться с французами, с удвоенной яростью мстя за гибель любимой жены.

Так прошло много лет. Когда он начинал, то был еще молод и полон сил, однако за все эти годы потерял не только глаз, но и память о спокойной семенной жизни в тихой гавани и уже не мыслил себя без моря.

Двадцать лет жизнь Роджера была войной, и война сделалась для него почти привычкой. Как и Сторм, он словно бы родился в бою и не мыслил себе никакой другой жизни в этом жестоком мире, кроме постоянной, беспощадной борьбы. Вместе с ее отцом он учил юную Сторм лишь одному — в борьбе выживает сильнейший, и с этим ничего не поделаешь, такова жизнь.

Лишь в последнее время Роджер начал сомневаться: так ли уж он был прав? Времена переменились, бурные страсти молодости давно улеглись… То, что когда-то казалось самым важным, сегодня уже не являлось таковым. Или, может быть, он просто постарел и устал?

Сейчас, стоя рядом с молодой женщиной, которая, по сути, заменила ему дочь, Роджер с горечью думал о том, что все эти годы воспитывал ее в духе вражды и ненависти. Но может быть, еще не поздно все исправить?

Сторм терпеливо ждала, время от времени поглядывая в подзорную трубу, но наконец почувствовала, что не может больше выносить это молчание:

— В чем дело, рулевой? Какие-то проблемы?

Роджер попытался согнать с лица мрачное выражение и перевел взгляд на стремительно приближавшийся силуэт корабля.

— Да нет, капитан, — спокойно произнес он. — Все в порядке.

Ярость, кипевшая внутри Сторм, сменилась горьким ощущением поражения. От Роджера она не могла скрывать свои чувства, — он знал ее вдоль и поперек.

Давно уже, по неписаным законам, Роджер был вторым по авторитету человеком на «Грозе» — после нее самой.

Тяжело вздохнув, Сторм подставила лицо ветру, игравшему ее золотистыми прядями.

— Тысяча чертей, рулевой, — проворчала она сквозь зубы, — а как, по-твоему, я должна была поступить?!

Роджер внимательно посмотрел на нее:

— Теперь тебе становится посложнее, верно?

Сторм резко повернулась к нему. В ее глазах не было ничего, кроме простого желания знать.

— Скажи мне, — тихо произнесла она, — что же все-таки происходит с моими людьми? Почему они настроены против меня?

— Они не против, они просто проверяют тебя.

— Проверяют меня?! — Глубокая складка пролегла между бровей Сторм. — Еще совсем недавно никому из них и в голову бы не пришло проверять меня и они готовы были растерзать любого, кто только посмел бы усомниться во мне! А сейчас я порой даже боюсь поворачиваться к ним спиной. Что же все-таки происходит?

Роджер долго молчал, прежде чем ответить:

— Просто для женщины, — сказал он наконец, — управлять мужчинами немного неестественно. У тебя сильная команда, и, будь уверена, они по-своему преданы тебе, но все равно они считают, что это не овеем в порядке вещей.

Глаза Сторм угрожающе сверкнули.

— Они что, не знали, что я женщина, когда нанимались ко мне на корабль?! Если им не нравится капитан, путь проведут выборы нового. Но любого, кто посмеет проголосовать против меня, я прежде задушу! — Руки ее непроизвольно сжались в кулаки.

Роджер поцокал языком, пристально глядя на Сторм своим единственным глазом:

— Они это знают, крошка…

— …И полетят за борт, все эти придурки, даже если мне придется целиком набирать новых людей. Уж будь уверен: на этот раз я составлю команду получше!

Сторм произнесла это в полный голос — если вдруг кто-нибудь подслушивает, так пусть услышит, но Роджер лишь пожал плечами.

— Да, — сказал он, — ты отличный капитан, у тебя прекрасный корабль, и ты не трусиха, как многие. Поэтому мужики тебе и служат, несмотря на то, что это обстоятельство все-таки немного унижает их мужское достоинство.

— Мужское достоинство! — Сторм сделала неприличный жест. — Вот им их мужское достоинство!

Роджер, как и всегда делал в таких случаях, отвел взгляд от Сторм и стал смотреть на море. От этого Сторм чувствовала себя ребенком, но она не могла сердиться на Роджера, понимая, что он прав.

Через минуту, немного успокоившись, Сторм снова посмотрела на приближающееся судно в подзорную трубу.

— Похоже, у них трюм битком набит, — с удовлетворением сказала она. — И ветер не в их пользу, так что от нас они не уйдут. Да их корабль просто болтается на волнах, словно беременная морская корова!

С противоположного конца палубы раздались отчаянные крики, означавшие, что протаскивание под килем началось. Сторм нахмурилась, мысленно на чем свет стоит ругая Рафферти и проблемы, которые возникли из-за него. Сторм понимала, что дисциплина необходима и наказание Рафферти — вынужденная мера, но лучше бы ей все-таки не приходилось этого делать.

«Ну ничего, — пыталась она успокоить себя, — немного водички Рафферти не поводит, пусть охладит свой пыл. Будет в другой раз знать, как положено разговаривать с капитаном. Да и команде какое-никакое развлечение, а то что-то все слишком уж заскучали».

Пожав плечами, она произнесла вслух:

— Зачем вообще нужны какие-то помощники? Пользы от них никакой, а сами они спят и видят, как бы прирезать капитана и самому завладеть кораблем!

Роджер молчал. Сторм догадывалась, о чем он думает, и понимала, что разговора об этом все равно не избежать. Поэтому она сама начала без обиняков:

— Ты хочешь сказать, что они потому злы на меня, что я ни с кем из них не сплю?

Роджер снова перевел взгляд на нее. Если он и был удивлен прямотой Сторм, то это никак не отразилось на его обветренном, морщинистом лице.

— Может быть, — задумчиво произнес он. — Может быть, они действительно смотрели бы на тебя по-другому, если бы ты была податливее. Возможно, тогда бы они тебя даже больше уважали.

Сторм вспыхнула:

— Да я скорее останусь совсем одна, без команды, чем лягу в постель с кем-нибудь из этих придурков!

— Да, — согласился Роджер, — стоит тебе переспать с одним, как все остальные тут же встанут в очередь.

— Рауль уже давно хочет затащить меня в постель, — процедила Сторм сквозь зубы. — Свинья! Как будто я не догадываюсь, что на самом деле ему нужна не я, а «Гроза». Как и всем остальным. Все они такие же свиньи! — Сторм яростно сплюнула на палубу. — Пока я жива, не видать им ни меня, ни «Грозы»!

— Ничего не поделаешь, крошка, — вздохнул Роджер. — Видно, и в самом деле пришла пора тебе становиться женщиной. Так будет лучше для тебя самой.

Сторм не стеснялась обсуждать это с Роджером — вопрос был для нее слишком важен. Она немало думала после того разговора с Раулем. В глубине души Сторм понимала, что за последнее время действительно слишком многое изменилось вокруг нее, и ей — хочет она того или нет — придется как-то приспосабливаться к новому положению вещей. Если ее девственность начинает вызывать у нее столь серьезные проблемы, то, видно, ничего не попишешь, надо от нее избавляться. Но тогда нужно каким-то образом добиться, чтобы никто не смел соперничать с ее любовником — до тех пор, пока он ей самой не надоест.

Вот только выбирать-то особенно не из кого.

— Если кого-нибудь из моей команды, — произнесла она вслух, нахмурившись, — то так я, чего доброго, вообще рискую пойти по рукам. А если другого капитана, наверняка попадешь от него в зависимость. Тысяча чертей, да что это за проклятие такое — быть женщиной!

Роджер пожал плечами:

— Твои проблемы, крошка, не в том, что ты женщина, а в том, что ты ведешь себя не так, как подобает женщине. Так уж заведено в нашем мире — нравится тебе это или нет, — что не женщины правят мужчинами, а мужчины — ими, в том числе и в постели.

Сторм все это отлично знала, хотя и не считала справедливым. Что поделать, в мире вообще не так уж много справедливости. Если для того чтобы поднять свой престиж, ей надо с кем-то переспать, — что ж, она пойдет и на это. В конце концов, если она женщина, то и сама должна стремиться к тому, что естественно для женщины. Море навсегда останется для нее самой сильной страстью — но кто сказал, что эта страсть должна быть единственной?!

Итак, она расстанется с девственностью. Теперь это решение, став окончательным, вызывало у Сторм даже какое-то нетерпение исполнить его, смешанное с любопытством. Если все вокруг нее считают секс столь восхитительной вещью, то почему она должна оставаться в неведении? Давно уже пора выяснить, что это такое, а если результат прибавит ей престижа в глазах ее команды, то тем лучше.

Роджер вдруг повернулся к ней и неожиданно заговорил:

— Времена меняются, девочка. Морское дело уже не то, что раньше, а ты теперь взрослая женщина. И скажу тебе, это для тебя — не жизнь. Пора бы уже остепениться, носить юбки, как и все женщины, стать кому-нибудь женой, рожать детей — другими словами, подумать о будущем.

Сторм уставилась на него, не веря своим ушам. Сама идея казалась ей настолько нелепой, что даже не заслуживала сколько-нибудь серьезного обсуждения.

— Ты сошел с ума! — проворчала она, отворачиваясь.

Рука Роджера вдруг сжалась на ее запястье. Это было столь неожиданно, что Сторм вздрогнула. Никто из команды не смел прикасаться к ней, а уж от Роджера этого можно было ожидать менее всего. Даже Помпи, как всегда, стоявший на страже на почтительном расстоянии, был перепуган не на шутку и машинально сделал шаг вперед, но Сторм взглядом остановила его. Роджер, однако, не отпускал ее руки, и Сторм понимала, что на этот раз он не шутит.

— Может быть, я и сошел с ума, — твердо произнес моряк, — но я буду не я, если позволю тебе продолжать и впредь заниматься этими пиратскими глупостями.

Сторм резко выдернула руку из пальцев Роджера. Мозг ее отказывался что-либо понимать.

— И ты как-то сможешь помешать мне? — удивленно произнесла она.

Роджер пристально посмотрел на нее своим единственным глазом.

— Смогу, — тихо подтвердил он.

Сторм перевела дыхание, чувствуя себя словно рыба, вытащенная из воды. Все эти годы Роджер был не просто рулевым: он вырастил ее, научил всему, что знал сам, защищал ее от всех опасностей. Но Сторм понимала, что целиком доверять она не могла никому — даже Роджеру. Она знала, что если ему вдруг когда-нибудь вздумается пойти против нее, то вся команда сразу же станет на его сторону, и не пройдет и минуты, как на «Грозе» уже будет новый капитан.

Боже, о чем он говорит? И что вообще происходит? Похоже, весь мир сошел с ума! У Сторм вдруг похолодело в груди, и она — пожалуй, впервые — вдруг почувствовала себя хрупкой и незащищенной. Невидящими глазами она смотрела на палубу.

— Никто не отберет у меня «Грозу»! — в исступлении прошептала девушка. — Только через мой труп! — Она взглянула на Роджера. В глазах ее стояла боль. — Все равно без «Грозы» я умру, так лучше уж сразу…

Выражение лица Роджера стало мяте, а его грубые пальцы погладили Сторм по щеке.

— Не бойся, девочка, я твой корабль не отберу. Я поклялся твоему отцу, что всегда буду заботиться о тебе, и теперь лишь делаю то, что обещал.

Никогда прежде Роджер не говорил с ней подобным тоном. От Рауля слышать заявления о том, что он собирается бросить пиратство, было неудивительно — Рауль всегда был слюнтяем, — но от Роджера… Если уж он так заговорил, значит, что-то действительно неладно…

От этой мысли Сторм вдруг похолодела, словно промерзла до костей.

— Нет, не могу, — произнесла она. Голос ее задрожал. Она вцепилась обеими руками в борт, словно кто-то отнимал у нее корабль прямо сейчас. — Не могу!.. Это моя жизнь. Никакой другой жизни я не знаю, да и не хочу знать. Помнишь, что случилось, когда папа вдруг решил оставить меня на берегу?

Роджер, вспоминая, улыбнулся:

— Да, помню. Ты тогда просто сбежала от этой Аннабеллы.

— Да от нее сбежать ничего не стоило. Кто она такая?.. Красноносая старая дева, только и всего.

— Твой отец понимал, что тебе нужно какое-никакое женское общество. С тех пор как похоронили твою мать, ты и не знала, что такое внимание женщины.

— И что же? Что в женщинах особенного? Неужели быть женщиной лучше, чем носить шпагу на боку?

— Не спеши судить о том, чего не знаешь. Твоя мать, например, была женщиной, каких мало. Разве иначе твой отец полюбил бы ее? Уверяю тебя: и ты можешь стать такой…

Сторм вдруг пронзило чувство пустоты, охватывавшее ее всякий раз, когда она думала о своей матери, которую совершенно не помнила. Какой же она все-таки была, жена Чарльза О’Малли? Должно быть, красивой, сильной, всегда поддерживавшей мужа, но и достаточно независимой от него, словно олицетворившей собой все положительные качества, какие только могут быть на свете, о которых Сторм даже не имела ни малейшего представления… Интересно, что бы сейчас она сказала о своей дочери?

От этих раздумий Сторм стало не по себе, и она, чтобы отогнать их, произнесла:

— Не хочу быть светской дамой. У меня целая команда мужчин, готовых исполнить все, что я ни пожелаю. Может ли женщина добиться большего? Меня, во всяком случае, это вполне устраивает.

Роджер кивнул, соглашаясь:

— Разумеется, ты не можешь жалеть о том, чего не знаешь. С тех пор как ты вышла из пеленок, ты не видела ничего, кроме моря и мужчин. Помню, когда ты еще начинала ходить, я привязал тебя веревкой к мачте, чтобы ты не свалилась за борт и не досталась акулам… И что же? Я и глазом моргнуть не успел, как ты, словно обезьянка, вскарабкалась на эту мачту, насколько позволяла веревка.

— Это потому, что море у меня в крови. Я, можно сказать, родилась в море, в морс и умру. И ничего другого мне не нужно!

— Ты сильная девушка, Сторм, и ты можешь измениться. Все в твоей власти. Настают тяжелые времена для всех нас. Я бы даже сказал, опасные времена…

С минуту Сторм молчала в нерешительности. Слова Роджера откровенно перекликались с тем, что она и сама думала в глубине души. Но сколько ни размышляла Сторм о своем будущем, в голове у нее рождались одни лишь вопросы, ни на один из которых она не находила ответа. Да и стоит ли забивать себе голову мыслями о будущем, словно ей не хватает более насущных проблем?..

Сторм нетерпеливо пожала плечами:

— Опасные? Для нас в море не существует никаких опасностей!

— А по-моему, как раз наоборот: никто не подвергает себя большим опасностям, чем пират.

Сторм расхохоталась и схватила Роджера за запястье:

— Да ты просто стареешь, рулевой! Верно говорят, что с годами человек становится сентиментальнее.

Этот взрыв смеха словно прибавил Сторм оптимизма, и она снова навела подзорную трубу на приближающееся судно:

— Торговое. Наверняка направляется на острова.

Однако от Роджера не ускользнули сомнения Сторм. Это вселяло в него надежду на то, что рано или поздно ему удастся ее убедить.

— Вряд ли они везут что-нибудь ценное, — произнес он, чтобы сменить тему. — А запасы продовольствия мы пополнили совсем недавно. Может быть, не будем их трогать, и пусть себе плывут?

Сторм ответила не сразу, вглядываясь вдаль:

— Команде нужно поразвлечься. Что-то уж слишком они заскучали. Пусть поразомнут кости.

Роджер нахмурился:

— По-моему, они сегодня уже достаточно развлеклись.

Сторм пожала плечами:

— Драка — это не то. К тому же я не хочу, чтобы моя команда разленилась, — матросы и так уже почти потеряли всякую дисциплину.

— Боюсь, добыча будет не слишком богатой…

Сторм подумала было о том, что Роджер, пожалуй, прав, но через минуту грозно нахмурила брови:

— Я сказала «да», — значит, да! — резко бросила она.

Сложив подзорную трубу, Сторм сунула ее за пояс.

— Поднять флаг! — скомандовала она. — Идем на абордаж!

 

Глава 6

Чем отчетливее становился силуэт незнакомого судна, тем большая паника охватывала команду «Отважного». Матросы беспорядочно сновали по палубе, с разных сторон раздавались крики, но трудно было что-либо разобрать из-за сильного ветра. Саймон неподвижно смотрел, как спускают английский государственный флаг.

Он поймал за руку проходившего капитана:

— Вы с ума сошли! Почему спустили флаг?

В этот момент незнакомый корабль поравнялся с «Отважным» почти борт к борту, и Саймон, наблюдая, как пираты цепляют за борт «Отважного» крючья, с замиранием сердца слушал их по-хозяйски деловые выкрики, словно они ни на минуту не сомневались в близкой и легкой победе.

Капитан в изумлении бросил взгляд на Саймона:

— Что значит «почему»? Потому что мы сдаемся, черт побери! Как еще они нас поймут, если мы не спустим этот чертов флаг!

Капитан повернулся, чтобы отдать какой-то приказ, но Саймон сжал его руку словно тисками. Глаза его бешено сверкали.

— Трус! Предатель! — кричал он, чуть не сломав запястье капитана. — Позор всей вашей вшивой команде! Сделайте хоть что-нибудь, именем короля!

Капитан с презрением посмотрел на Саймона и резким рывком высвободил руку:

— Это сама Сторм О’Малли, идиот! Перестаньте орать и спрячьтесь, если вам дорога ваша задница!

«Сама Сторм О’Малли»! Такая же морская легенда, как огромные морские змеи, глотающие корабли, или русалки, что способны защекотать людей до смерти. Неужели этот чертов капитан действительно верит в подобные небылицы?!

— Вы просто с ума сошли! — снова закричал Саймон, но капитан уже был далеко — он отдавал приказ поднять белый флаг, хотя и без этого все уже было ясно.

Пиратское судно пришвартовалось к «Отважному», отчего тот резко качнулся. Вслед за этим раздался сильный и отчетливый женский голос:

— Эй вы, трусы-англичане! Сдавайтесь — или я скормлю вас акулам!

Даже в самом кошмарном сне Саймон не мог себе представить такого. Не успел он обрести равновесие, как весь корабль уже был полон вооруженными до зубов морскими разбойниками, выкрикивающими боевые кличи, от которых кровь стыла в жилах. Команду «Отважного» охватила паника: кто попадал на колени, прикрывая голову руками и моля о пощаде, а иные лихорадочно прятались за стоявшие на палубе бочки или под брезент. Саймон лишь поначалу мысленно осуждал их за трусость, но уже в следующий момент это чувство сменилось безотчетным желанием и для себя найти хоть какое-то убежище.

Будь на месте Саймона человек помудрее или просто поопытнее, он так бы и поступил. Но Саймон, всегда живший в своем особом мире и плохо представлявший, какими опасностями может грозить мир реальный, застыл в нерешительности.

Казалось, пиратов были целые сотни. Вид их оружия, которым они воинственно размахивали, наполнял Саймона невыразимым ужасом. Эти существа с голыми торсами, длинными, косматыми волосами, лицами, покрытыми густой сетью шрамов, глазами, горевшими адским огнем, казались ему не людьми, а какими-то фантастическими чудовищами. Боковым зрением Саймон видел, как пираты перетаскивали бочонки с ромом на свой корабль; он услышал звук клинка, царапнувшего о дерево, и вскрик человека, но не видел, пострадал ли сам человек от этого удара.

Один из пиратов уже выбирался из трюма, ухмыляясь, словно гиена, и волоча за собой за задние ноги двух визжащих поросят. Первого поросенка он высоко подбросил за ногу, и тот полетел через борт, а второму пират тут же перерезал горло. Горячая алая кровь хлынула на палубу под восторженные крики его товарищей. Из трюма продолжали тащить отчаянно кричавших гусей и куски сала, наполнявшие воздух специфическим запахом.

Прошло всего лишь несколько минут, но Саймону эти минуты показались вечностью. Он видел, как вся команда «Отважного» сжалась в кучку, все более теснимую пиратами, видел блеск клинков, алевшие пятна крови, слышал безумный, кровожадный смех. Кто-то выстрелил из пистолета, но во всеобщем шуме выстрел показался ему не более громким, чем щелчок кнута.

Вдруг неожиданно для себя Саймон яростно кинулся на одного из пиратов, имевшего неосторожность повернуться к нему спиной, и ловким движением вытащил у него шпагу из ножен.

Пират обернулся, выхватил нож и с криком бросился на обидчика, но, заметив, что Саймон держит оружие наготове, на минуту заколебался, и Саймон успел разглядеть опухшее, испитое лицо с редкими, почерневшими зубами. Он тут же попытался нанести своему противнику смертельный удар, но корабль неожиданно резко накренился, и шпага оставила лишь небольшую царапину на груди пирата. Когда тот угрожающе поднял нож, Саймон снова замахнулся, понимая, что это был его последний шанс, но тут кто-то сзади схватил его за руку. Шпага выпала из руки Саймона.

Пираты сразу же, бросив все, окружили дерущихся, с интересом наблюдая за исходом схватки.

Нападавший с торжествующим смехом поднял руку с ножом… Саймон вдруг гораздо отчетливее, чем за мгновение до того, почувствовал горячее тепло солнечных лучей, запах нагретой палубы, легкий ветерок с моря, ласкавший его лицо…

«Так, наверное, бывает с каждым, кто через минуту должен умереть», — пронеслось в его мозгу.

И в этот же момент сознание его — очевидно, тоже перед лицом смерти — сработало на удивление ясно и четко. Если он резко ударит своего врага головой в живот, то у того перехватит дыхание. Это, пожалуй, было единственным, что могло спасти положение. Затем подножка, толчок свободной рукой — и пират полетит за борт…

— Эй вы там, что происходит?!

Голос был резкий, командный и, хотя явно принадлежал женщине, сразу же возымел должное действие. Пираты, наблюдавшие за сценой, вернулись к своим оставленным занятиям, а тот из них, который нападал на Саймона, опустил нож. Однако глаза его продолжали гореть злобным огнем.

— Он мой! — крикнул пират, оборачиваясь. — Мой по закону! Он меня порезал, и я должен его прикончить!

Саймон тоже обернулся, чтобы посмотреть, кому принадлежал голос, остановивший его противника. В этот момент над ним нависла какая-то тень.

Тень принадлежала негру, столь огромному, что Саймон и представить себе не мог, как человек может быть таким большим. Голый мускулистый торс гиганта, покрытый потом, блестел на солнце, словно полированное черное дерево, однако черты лица его были даже до некоторой степени тонкими и аристократическими. Голова негра была обрита наголо, а грудь украшали массивные золотые цепи, звенья которых — величиной с добрый мужской кулак — горели на солнце.

Не произнося ни слова, черный гигант стоял между дерущимися, широко расставив нош и положив руку на рукоятку шпат, ожидая дальнейших приказаний.

Нападавший на Саймона цветисто выругался.

— Отдай его мне, капитан! — уже спокойнее сказал он. — Я не буду его убивать, лишь немножко порежу.

Саймон быстро оценил ситуацию. Его противник опустил свой нож, а чернокожий пират стоял неподвижно. И тут Саймон бросился бежать.

Однако не пробежал он и трех шагов, как огромная черная рука, протянувшаяся, как ему показалось, чуть ли не через всю палубу, схватила его за горло. У Саймона перехватило дыхание, перед глазами поплыли разноцветные круги.

Через минуту, когда зрение возвратилось, он обнаружил, что действительно стоит перед женщиной, которая, как видно, и была самой Сторм О’Малли.

Но та Сторм О’Малли, которую представлял себе Саймон — огромная, лет сорока, с безобразно отвисшей грудью, морщинистой волосатой кожей, крючковатым носом и юбкой, высоко подоткнутой над кривыми ногами, — никак не походила на представшее перед ним прекрасное видение.

Женщине, которая стояла перед Саймоном, было лишь слегка за двадцать. Ноги у нее были босые; короткие, до колен, холщовые штаны плотно облегали изящные бедра, не оставляя никаких сомнений в том, что Сторм О’Малли действительно женщина, а не переодетый мужчина, как утверждали некоторые. Бронзовая кожа Сторм была ровной и гладкой, а из-под поношенной шляпы с пером на спину падал пышный, до пояса каскад прекрасных янтарных волос. Грудь ее была маленькой, едва различимой под шелковым кафтаном цвета бирюзы, перекрещенным двумя ружейными ремнями. Саймон замотал головой, не веря своим глазам.

Сторм подошла к нему естественной, грациозной походкой морячки, для которой бескрайние водные просторы были родной стихией и к тому же привыкшей повелевать мужчинами. Она опиралась на шпагу, словно это был зонт или трость.

Остановившись в трех футах от Саймона, все еще не пришедшего в себя после того, как рука великана сдавила ему горло, Сторм коснулась кончиком шпаги его подбородка, заставив молодого человека слегка приподнять голову.

Взгляд Сторм медленно, оценивающе скользил по фигуре пленника. В этом взгляде было что-то такое, от чего Саймону стало не по себе.

Наконец Сторм опустила шпагу.

— Нет! — резко сказала она. — Не надо его убивать. И резать не надо. Я беру его себе!.. — Она повернулась к чернокожему великану: — Помпи, отведи его в трюм.

 

Глава 7

Трюм «Грозы» больше всего напоминал ад — кромешная тьма, запах гнилых фруктов и гнилого мяса, смешавшийся с запахом пота и запекшейся крови.

Саймон сидел на полу, привязанный к какому-то бочонку. Руки его были заломлены за этот бочонок и туго связаны в запястьях. Щиколотки тоже были связаны, так что пальцы ног онемели и ничего не чувствовали. Когда Саймон пытался пошевелиться, острая боль сразу же пронзала все его тело, и поэтому он старался сидеть неподвижно.

Вокруг него, шурша, бегали крысы — несколько раз крыса даже забиралась на его ноги. Как ни вглядывался Саймон в темноту трюма, он так и не мог различить ничего, кроме теней. В желудке у него уже давно было пусто, но он старательно отгонял мысли о еде. В трюм почти не проникал воздух, и дышать с каждой минутой становилось все труднее.

Саймону оставалось только гадать о том, какую участь готовят ему его мучители. Очевидно, его держат ради выкупа, ибо, если бы они хотели его убить, то убили бы сразу. А если выкуп… Сможет ли Августа набрать требуемую сумму? Может быть, Питер… Но Питер всего лишь служит ему — имеет ли он право действовать от лица хозяина?

Мысли — одна ужаснее другой — лихорадочно проносились в голове несчастного. А если он не сможет освободиться и умрет здесь — что тогда будет с Августой, с Сайпресс-Бей — со всем тем миром, что он так любил?

Нет, он не должен умереть! Надо же что-то делать, черт возьми, надо как-то выбраться отсюда, вернуться домой…

Уже около получаса назад Саймон почувствовал, что корабль остановился, и услышал, как команда заметно оживилась. Значит, они куда-то пристали. Саймон попытался напрячь свое слабеющее сознание. Должно быть, они недалеко от берегов Северной Каролины. От этой мысли ему даже стало немного смешно. Подвергнуться нападению пиратов, можно сказать, почти у себя дома, всего лишь в одном дне хода от Сайпресс-Бей… Как нелепы могут быть иной раз повороты судьбы!

И, тем не менее, если бы он смог бежать…

Саймон вдруг почувствовал какое-то шевеление, услышал скрип открываемой крышки люка. Он прикрыл глаза от яркого света и жадно вдохнул хлынувший в трюм свежий воздух…

— Ты еще здесь, приятель? — раздался над его головой веселый голос. — Ну, вот и дождался! Ужин для пленников! Чтобы никто не говорил, что на «Грозе» благородных гостей морят голодом!

Саймон узнал голос и, что еще хуже, узнал лицо. Это был тот самый пират, которого он ранил.

Пират с ухмылкой поставил перед Саймоном плошку какой-то баланды. Руки Саймона были связаны, но будь они свободны, он, даже умирая от голода, вряд ли бы соблазнился такой бурдой — его затошнило от одного взгляда на нее.

Саймон оторвал взгляд от стоявшей перед ним плошки и посмотрел на пирата. Штаны того были настолько грязны, что почти утратили цвет, вместо пояса их удерживала широкая полоса голубой ткани. Саймон узнал свой собственный жилет, который пират надел прямо на голое тело, — этот жилет отобрали у него вместе с кафтаном. Из-под расстегнутого жилета виднелся белый живот, напоминавший бесцветное брюхо лягушки и поросший столь же бесцветными редкими волосами. Правая рука пирата была замотана пропитавшейся кровью тряпкой.

Пират снова ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы. Черные, давно не стриженые волосы свисали с головы грязными сосульками, лицо обросло такой же черной щетиной. В ухе у пирата блестела золотая серьга. Запах давно не мытого тела был столь сильный, что перебивал даже мерзкие запахи трюма. Саймон инстинктивно поморщился.

— Спокойно, приятель! — Пират очертил грязным пальцем линию подбородка Саймона. В глазах его мелькнул нехороший огонек. — Ты такой красавчик, стоит ли тебе сидеть здесь одному?

Саймон попытался отстранить лицо, но это причинило ему такую боль, что в глазах потемнело.

— Капитанша не велела тебя трогать, — ухмыльнулся пират, — но, думаю, тебе не повредит, если я тебя разочек прижму?

Саймон похолодел от ужаса.

Пират сильно потянул за веревку, которой были нанизаны руки пленника, и от боли, от запаха немытого тела пирата, смрадно дышавшего ему прямо в лицо, тот чуть не потерял сознание, что вызвало новый приступ смеха у его мучителя.

Вдруг вблизи послышались тяжелые шаги, и свет заслонила огромная тень. То был темнокожий гигант.

— Все в порядке! — засуетился пришедший первым пират, и Саймону показалось, что его голос звучит испуганно. — Я всего лишь кормлю пленника.

Гигант, не отвечая, наклонился над Саймоном и стал развязывать веревки.

Получив свободу, Саймон ощутил такую ярость, что вынужден был прикусить губу, чтобы не закричать. Он почувствовал, как кровь резко прилила к отекшим конечностям, словно вода, прорвавшая плотину.

Гигант рывком поднял пленника, пытаясь заставить его идти, но ноги не слушались Саймона, словно их отделили от тела, и он повалился на колени. Могучая рука негра снова дернула его за шиворот, подпив в воздух, словно марионетку. Кое-как добредя до палубы, Саймон смутно различил сквозь пелену, застилавшую его глаза, лучи заходящего солнца и какие-то зеленые тени на горизонте — очевидно, деревья. Легкие его жадно втягивали свежий морской воздух. Пестрые пятна вдалеке — скорее всего другие члены команды — постоянно двигались в разных направлениях. До Саймона, словно сквозь сон, долетали их крики. Пытавшийся изнасиловать Саймона, по-видимому, тоже присутствовал среди них, и он вряд ли был доволен тем, что ему помешали.

Саймон все еще думал о побеге. Он думал о том, как лучше атаковать гиганта, хотя в глубине души понимал, что тот может убить его одним щелчком пальца; думал и о том, чтобы перемахнуть через борт и бежать — бежать в лес, черневший на горизонте… Между тем руки его бессильно висели по бокам, словно плети, глаза почти ничего не видели от резавшего их света, ноги отказывались идти, так что гигант почти; волочил его. К тому моменту как глаза начали что-то различать, он увидел, что они снова спустились в трюм и идут каким-то узким коридором. Потом его толкнули в открытую дверь…

Сторм прервала разговор с Роджером и, обернувшись, увидела Помпи, на руках которого буквально висел Саймон. Хотя она и пыталась выглядеть беспристрастной, ей все-таки не удалось скрыть своего победного вида… и невольного восхищения. Несмотря на то, что пленник был весь в крови, словно Христос, снятый с креста, Сторм не могла не обратить внимания на то, как он красив. Волосы у него были потные и растрепанные, лицо осунулось, но это лишь оттеняло его мужественность.

«Слава Богу, — подумала Сторм, — что я не позволила Гарри изрезать его».

Саймон застыл в дверях и, рассеянно потирая запястья, распрямил плечи и высоко поднял голову, с вызовом посмотрев на стоящую перед ним женщину. Сторм это нравилось — она вообще терпеть не могла мужскую трусость — и сама с интересом вглядывалась в серые глаза пленника, пытаясь понять, что они выражают: любопытство, презрение или надежду. Рубашка Саймона была пропитана потом, воротник полуоторван, а грудь, полуобнаженная, мускулистая, покрытая легким пушком волос, вызывала у Сторм невольный трепет. Она вдруг подумала о том, как выглядит все тело пленника.

Почувствовав, что Роджер смотрит на нее, Сторм обернулась к нему.

— Отпусти этой ночью команду на берег, — приказала она, — да выдай им ром, что мы захватили. Но, — голос Сторм стал строже, — пусть особенно не напиваются. Завтра мы накреним корабль, будем чистить днище, а для этой работы все должны быть трезвыми. Ну а сейчас… — она сделала знак головой, давая понять, что хочет остаться наедине с пленником, — я хотела бы, чтобы меня никто не беспокоил.

— А он? — Роджер рассеянно кивнул на Саймона. — Что ты собираешься делать с ним?

Сторм спокойно, но властно посмотрела на пирата, которому, в общем-то, все и так было ясно.

— Это все, рулевой, — произнесла она. — Можешь идти.

Роджер, казалось, хотел сказать еще что-то, но, поразмыслив, решил промолчать. Еще раз бросив взгляд на Саймона, а затем на Сторм, он наконец вышел.

Сторм облегченно вздохнула.

— Закрой дверь, Помпи, — приказала она, — и подведи ко мне пленника.

Саймон не стал дожидаться, пока Помпи исполнит приказание — наверняка он это сделал бы не очень любезно, — и сам шагнул вперед. Гигант, скрестив руки на своей могучей груди, встал у двери.

Когда Саймон понял, что находится в капитанской каюте, он почувствовал облегчение. Если уж Сторм сразу не отдала его на растерзание своей команде, то, скорее всего, она собирается сохранить ему жизнь и в дальнейшем, надеясь на выкуп. Это, во всяком случае, лучше, чем та участь, которой ему только что чудом удалось избежать. К тому же Сторм О’Малли относилась к женской половине человечества, — а такая женщина, с которой бы не справился Саймон Йорк, еще не родилась на свет.

Раздумывая об этом, Саймон осторожно осматривался по сторонам. Маленькая каюта была обставлена по-спартански, и в ней царил самый строгий порядок. На стенах из красного дерева не было ничего, кроме карт, а сквозь маленькое окно, находившееся почти под потолком, едва пробивались последние лучи заходящего солнца. На полу из неструганых досок стояла кровать, застеленная простым, туго натянутым шерстяным одеялом. С потолка на цепи свисал фонарь. К одной из стен был привинчен маленький столик, на котором лежали компас и секстант, а посередине комнаты стоял довольно большой стол, и на нем — тарелка с жареной курицей, блюдо с фруктами и овощами, буханка хлеба, сыр и бутылка вина. Вид и запахи всего этого были столь соблазнительны, что желудок Саймона, переставший было бурчать, снова напомнил о себе.

Сторм, казалось, вовсе не замечала его присутствия. Как только дверь за Роджером закрылась, она прошла к столу, взяла большую куриную ногу и, откинувшись на стуле, вцепилась в нее зубами, словно лев, набросившийся на добычу.

Саймон рассматривал молодую женщину, пленником которой стал по воле судьбы, со странной смесью отвращения и любопытства. Да, она оказалась вовсе не такой уродиной, какой ему представлялась, но и красавицей он ее не назвал бы даже под дулом пистолета. Хороши были лишь ее шелковистые, пышные волосы, колыхавшиеся при малейшем движении.

Надетая на Сторм светло-зеленая рубашка с вышитыми на ней павлинами, перехваченная широким шелковым поясом с золотым шитьем, оставалась небрежно расстегнутой и почти обнажала грудь, что было особенно заметно, когда Сторм наклонялась, протягивая руку за ломтиком сыра. В одном ухе у предводительницы пиратов было массивное золотое кольцо с рубинами, а на руке — браслет из белого серебра. Саймон с отвращением подумал о том, каким путем скорее всего добыты эти украшения. Штаны Сторм, как и ее рубашка, были явно сняты с какого-нибудь мертвеца.

Отправляя в рот очередную порцию курицы, Сторм словно только сейчас заметила, что Саймон смотрит на нее.

— Чего уставился? — произнесла она с набитым ртом.

К Саймону вдруг вернулось хорошее настроение и его всегдашнее остроумие.

— Извините, миледи, — произнес он с поклоном, — я не знал, что это приглашение на ужин. Иначе бы я оделся совершенно по-другому.

Сторм уставилась на него:

— Разве тебя не покормили?

— Боюсь, — пожал плечами Саймон, — что мой ужин был… э-э… надолго прерван.

Сторм с любопытством вгляделась в него. Наверняка из аристократов, привыкших к хорошим манерам и непринужденным разговорам за столом. У них, говорят, серебряные ножи и отдельные тарелки для каждого блюда, так что такой ужин ему явно кажется странным. Вряд ли ему раньше приходилось видеть, как еду берут прямо руками…

Она посмотрела на него еще пристальнее и пододвинула ногой второй стул.

— Садись! — приказала она и протянула руку за бутылкой, одновременно другой рукой отламывая кусок от буханки. Поднеся бутылку к губам, она отпила из нее, потом откусила хлеб и снова отхлебнула из бутылки.

Саймон подошел к столу и, соблюдая должную осторожность, сел.

— Какой ты вежливый!.. — не слишком ласково произнесла Сторм.

Саймон смотрел на ее маленькие зубы, грубо рвущие хлеб, с таким же отвращением, с каким он наблюдал бы за стервятником, рвущим дохлую лошадь.

— Я всего лишь фермер и зарабатываю себе на жизнь работой на своем клочке земли.

Сторм фыркнула:

— Фермеры! Это те придурки, что всю жизнь ковыряются в дерьме? Да я бы одного толкового матроса не променяла и на дюжину таких, как ты.

— Вы правы, мисс, — вежливо улыбнулся Саймон, — для вас хороший матрос куда нужнее.

Теперь уже Сторм молча уставилась на него, и Саймону подумалось, что сейчас все его будущее зависит от того, как повернется ее настроение.

Глаза пиратки вдруг просветлели.

— А ты неглуп! — Она снова отхлебнула из бутылки. — И ты мне нравишься!

Она подтолкнула ему тарелку с остатками курицы:

— Ешь! Свежее, поросенка только что зарезали. — Отхлебнув еще раз из бутылки, она протянула ее Саймону. — Вот держи, чтобы было чем запить.

В бутылке было отличное французское бренди, явно из погребов какого-нибудь аристократического дома. А она пила его, словно воду, на что Саймон обратил внимание еще с самого порога. И это, пожалуй, больше всего отталкивало его в Сторм.

Саймон поднял глаза, стараясь не выдавать своего презрения:

— Я могу хотя бы попросить какой-нибудь бокал?

— Бокал ему подавай! — фыркнула Сторм. — Пей из горла — тоже мне фон-барон!

— Благодарю, — пробормотал он, — что-то не хочется…

Сторм снова посмотрела на него и потянулась за очередным куском курицы.

Саймон тем временем попытался оценить свое положение. Они на берегу, руки и ноги его теперь не связаны. Между ним и свободой стояла лишь женщина… и тот черный громила в дверях. Взгляд Саймона упал на кинжал у пояса Сторм. Если бы он смог завладеть этим кинжалом…

Он нехотя отковырнул кусок хлеба.

— И что ты собираешься со мной делать? — спросил он. — Я думаю, у тебя есть план, иначе ты бы меня сразу убила.

— Убивать! — фыркнула Сторм. — Наслушался всяких сказок! Убивать — большая морока. Мы убиваем только тогда, когда у нас нет другого выхода.

Однако слова пиратки не слишком убедили Саймона.

— Значит, ты хочешь получить выкуп? — Он откусил кусок хлеба. — Боюсь, та сумма, что я сумею предложить, тебя не устроит.

Она пожала плечами и еще раз отпила из бутылки.

— У меня нет времени, чтобы возиться с выкупом, — произнесла она.

Саймон удивленно поднял брови:

— Так я просто твой гость? Покорнейше благодарю, но я не очень люблю морские путешествия. К тому же меня ждут другие дела. Так что прошу извинить. — Он поднялся.

В глазах девушки вдруг мелькнул молодой задор, и в это мгновение она даже показалась Саймону до некоторой степени привлекательной. Сторм расхохоталась:

— Мой гость! Нет, как вам это нравится, — мой гость! Хотя, если хочешь, можно сказать и так. — Она разразилась новым приступом смеха.

Саймон присел, понимая, что это еще не все. Сторм отправила в рот кусок сыра, облизала пальцы и произнесла без обиняков:

— Если ты послужишь мне этой ночью, и я останусь довольна, завтра утром я отпущу тебя в целости и сохранности.

Саймой был удивлен не на шутку. Все, что он мог спросить, было:

— И что же конкретно я должен сделать?

Сторм откинулась на стуле, вытерла рот тыльной стороной ладони и пристально посмотрела на Саймона.

— Переспать со мной, — сказала она просто. Саймон уставился на нее, не веря своим ушам, а затем разразился громким смехом. Он понимал: сейчас, возможно, решается вопрос его жизни и смерти, но не мог ничего с собой поделать — это происходило помимо его воли. Он хохотал как сумасшедший.

 

Глава 8

Не успел Саймон опомниться, как Сторм уже стояла над ним, приставив к его горлу кинжал. Глаза ее бешено сверкали.

— Почему ты смеешься надо мной? — угрожающе прорычала она.

От недавней веселости Саймона не осталось и следа. Ощутив кожей холодную сталь клинка, он боялся теперь вздохнуть.

Сторм слегка отодвинула клинок, чтобы позволить ему ответить, но для Саймона это было небольшим облегчением. Лицо пиратки было суровым, напоминая, что перед ним настоящий убийца — хладнокровный, безжалостный и к тому же женщина, у которой, кажется, не все в порядке с головой.

Сторм отступила назад, разглядывая Саймона сузившимися глазами, затем сделала рукой с кинжалом жест в сторону Помпи, все это время неподвижно стоявшего в дверях.

— Раздевай его! — коротко приказала она. — Посмотрим, что мне досталось.

Чернокожий гигант в одно мгновение оказался рядом с Саймоном и, рванув за ворот, поднял его со стула. Затем он грубым движением разорвал рубашку на его спине и сорвал, не развязывая, шейный платок, так что тот оставил на коже жгучий след. Пытаясь сохранить спокойствие, в то время как великан стаскивал с него две половинки рубашки, Саймон произнес:

— Вот как, оказывается, у вас берут одежду в стирку! А я и не знал!

Он продолжал гордо стоять перед Сторм, обнаженный по пояс. Лицо его было спокойно, если не считать двух чуть заметных красных пятен на щеках, волосы в беспорядке упали на лоб, а серые глаза, как заметила Сторм, стали от гнева почти черными. Сейчас Саймон нравился ей еще больше.

Но когда Помпи начал столь же грубо расстегивать штаны, Саймоном овладела настоящая паника. Он попытался остановить Помпи, не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, и Сторм — частью из жалости к Саймону, частью из боязни, что Помпи его покалечит, и тогда он станет негоден к тому, чего она от него хочет, — жестом велела своему слуге прекратить раздевание.

Помпи отошел от Саймона, и тот выпрямился, пытаясь дышать ровно и соблюдать спокойствие, в то же время напрягши все мускулы для отражения новой атаки гиганта, если таковая последует. Сторм невольно залюбовалась им.

Она медленно обошла вокруг пленника, небрежно поглаживая рукоятку кинжала и рассматривая молодого человека со всех сторон, словно покупала лошадь. Саймону ничего не оставалось, как только смириться.

Наконец, чуть отойдя, Сторм произнесла:

— А ты красив, ничего не скажешь. Я думаю, ты уже многих женщин успел затащить в постель?

Что мог ответить на это джентльмен? Саймон молчал.

— Признавайся, — не отставала она, — у тебя богатый опыт?

Саймону показалось, что земля уходит у него из-под ног. Собравшись, он произнес:

— Есть кое-какой.

Сторм рассмеялась и, удовлетворенно кивнув, сделала еще одни жест Помпи. Саймон снова напрягся, но чернокожий гигант лишь занял свое место у двери, скрестив могучие руки на груди.

Сторм медленно убрала кинжал в ножны, все время искоса наблюдая за Саймоном. На минуту воцарилось молчание, но Саймону казалось, что оно длится вечность. Он слышал крики и смех команды на берегу, шум ветра, шелест прибоя. Сгущались сумерки, сквозь окно были видны какие-то оранжевые отсветы — очевидно, от костра.

Наконец Сторм в упор посмотрела на него.

— Ты спрашивал, каковы мои условия, — сказала она. — Я их тебе уже назвала. Сегодня ночью ты сделаешь меня женщиной, и завтра утром я отпускаю тебя на все четыре стороны. Могу даже, если хочешь, дать еду, оружие. Я думаю, вряд ли кто-нибудь на твоем месте отказался бы от такого предложения.

— А если я все-таки не соглашусь?

— Тогда я убью тебя или отдам на потеху моей команде — мне, в общем-то, все равно.

Саймон перевел дыхание:

— В таком случае одна просьба, мисс. Если можно, я, пожалуй, выпью того бренди.

С минуту поколебавшись, Сторм указала ему на бутылку.

Саймон все с тем же изяществом прошел к столу, сел, обтер рукой горлышко бутылки и поднес ее ко рту. Ему вдруг стало казаться, что он попал в какой-то нереальный мир — мир морских легенд, населенный огромными морскими змеями, проглатывающими корабли, и русалками, способными защекотать до смерти. Он не удивился бы даже, если бы сейчас открылась дверь и вошел сам Посейдон с бородой из Водорослей и потребовал его душу.

Одно было абсолютно реально — эта женщина вовсе не шутила. Саймон чувствовал себя вовлеченным в некое безумие, но в любом безумии есть своя логика, и ему нужно лишь потянуть время, чтобы нащупать эту логику, решил он.

Бренди жгло пустой желудок, но зато оно придавало Саймону какой-то — пусть искусственный — кураж.

Сторм все так же стояла посреди каюты, с любопытством наблюдая за ним.

Саймон расслабил плечи, откинувшись на жесткую спинку стула.

— Насчет твоего… предложения, — произнес он. — Я могу спросить, почему?

Сторм пожала плечами, и Саймону показалось, что его вопрос ослабил напряжение, возникшее между ними.

— Я девственница, — призналась она. — И решила наконец избавиться от этого недостатка, а ты показался мне вполне подходящим экземпляром для этого.

Услышав такое, Саймон был немало удивлен. То, что в жестоком, похотливом мире, в котором жила Сторм, она умудрилась сохранить девственность, выглядело почище любого Посейдона — если, конечно, она не лжет. Но, подумав об огромном негре, что сторожит ее дверь, и о кинжале, который она пускает в ход по всякому поводу, Саймон решил, что с такой защитой это не так уж и невозможно.

— Я думаю, мисс, многие молодые леди на нашем месте гордились бы своей девственностью и не спешили с ней расстаться.

— Я не леди, — усмехнулась она, — и не хочу быть леди. И если я решила расстаться с девственностью, значит, так оно и будет! — Она нетерпеливо приблизилась к нему. — Так что давай к делу, без лишних разговоров!

Саймон заставил себя улыбнуться:

— Мисс О’Малли, учитывая вашу неопытность в подобных делах, считаю своим долгом предупредить вас — хотя и рискую показаться невежливым: такие вещи не решаются насилием.

Глаза ее моментально сузились. Саймон не мог понять, что в его словах вдруг вызвало такую ярость Сторм.

— Ты что, за дурочку меня считаешь?! — произнесла она, приблизив свое лицо почти вплотную к лицу Саймона. — Я знаю, как это делается, — сама сто раз видела. И уж насилие тут как раз сплошь и рядом! Не так уж я и неопытна, сукин сын! — Она резко отвернулась.

Голова у Саймона пошла кругом — не оттого, что слова Сторм его рассердили, а оттого, что в глубине души он понимал: она по-своему права. Чего еще можно от нее ожидать, если она жила в мире жестокости, убийств, грабежей, изнасилований, столь не похожем на его прекрасный мир в Сайпресс-Бей? Сторм выросла среди жестокости и не знала, не могла себе представить никакой другой жизни. В чем-то она была еще наивным ребенком, а в чем-то, напротив, гораздо старше его. На мгновение Саймон вдруг почувствовал необъяснимую жалость к Сторм О’Малли.

— В некоторых случаях, — произнес он, стараясь говорить как можно мягче, — действительно так бывает. Но обычно мужчина принуждает женщину, а не наоборот.

Сторм медленно отодвинулась от Саймона. Ее раздражение уступило место лихорадочным раздумьям.

— А-а, — догадалась она, — ты просто боишься, что у тебя не встанет! Я права?

Саймон почувствовал, как краска заливает его лицо, и даже покрылся потом. Что можно было ответить на такой вопрос? Он молчал.

Сторм в волнении заходила по комнате. Ее лоб прорезала глубокая складка. Тем не менее, насколько мог судить Саймон, от замысла своего она не собиралась отказываться.

Она резко повернулась к нему:

— Я кажусь тебе некрасивой?

Саймон заморгал:

— Вовсе нет.

— Больной, нечистой?

— Нет, насколько я могу судить.

— Тогда в чем дело? — Сторм начала вытаскивать из штанов концы рубашки.

Саймон поднял руку, останавливая ее.

— Есть… другие соображения, — произнес он.

Руки Сторм опустились.

— Какие еще?

Саймон перевел дыхание.

— Может быть, — осторожно предложил он, — сядем как цивилизованные люди и все обсудим?..

С замиранием сердца Саймон ждал, пока Сторм обдумывала его слова. Наконец она подошла к столу, ногой выдвинула стул и уселась на него, положив ногу на стол. Скрестив руки на груди, она произнесла тоном диктатора, словно делая Саймону величайшее одолжение:

— Хорошо, фермер. Я тоже могу быть цивилизованной. Говори, что там у тебя.

Саймой сел, не уверенный, однако, что ему удастся чего-нибудь добиться этими переговорами. Он взял бутылку, протянул ее Сторм, и она тут же сделала большой глоток. До сих пор Саймон не мог себе и представить, что женщина может так много пить.

— Говори, — повторила Сторм. На этот раз голос ее звучал сердито. — Отчего у тебя не стоит, черт бы тебя побрал?!

Смущенный такой прямолинейностью, Саймон, чтобы скрыть это, сам отхлебнул из бутылки. Он рассеянно подыскивал слова для ответа. Взгляд его задержался на босой ноге Сторм, лежавшей на столе всего лишь в нескольких дюймах от его лица.

«А ножка, впрочем, ничего! — вдруг отметил он про себя. — Маленькая ступня, аккуратная щиколотка, бронзовая кожа с легким золотистым пушком…» Ему вдруг захотелось подержать эту ножку в руках, помять, повертеть…

Он посмотрел Сторм прямо в глаза.

— Видишь ли, — начал он, откашлявшись, — обычно это не делается так быстро. Должен быть какой-то, пусть небольшой, но период ухаживания, стороны должны получше узнать друг друга…

Сторм нахмурилась.

— Это обязательно? — скептически спросила она.

— Ну… в общем-то… желательно.

На минуту пиратка задумалась, но затем словно решила отложить размышления до другого раза.

— Продолжай, — сказала она.

— Нужна соответствующая обстановка… Сначала, например, хороший ужин…

— По-моему, я предложила тебе неплохой ужин?

— Приглушенный свет…

— Ну, ты и правда фон-барон!

Саймон вдруг разозлился.

— И уж во всяком случае, — он кивнул на дверь, — это должно происходить наедине. Твой раб… Я надеюсь, он все-таки не будет наблюдать?

Взгляд Сторм проследовал за взглядом Саймона.

— Помпи не раб! — резко произнесла она. — Он служит мне по своей воле. К тому же, — добавила она, словно и впрямь не понимая, почему Саймон против присутствия Помпи, — он немой, и он абсолютно предан мне. Тебя он не тронет, если только я сама ему не прикажу. Помпи всегда охраняет меня.

Терпение Саймона лопнуло. Он поднялся из-за стола.

— Черт побери, женщина, — взорвался он, — да тогда у меня действительно не встанет, если твой телохранитель будет дышать мне в спину! Как ты не понимаешь?..

Лишь теперь, когда эти слова вырвались у Саймона сами собой, он догадался, что больше всего пугало его в этой странной сделке. Конечно же, поспешил уверить себя Саймон, он хочет удалить великана вовсе не для того, чтобы тот не мешал ему переспать со Сторм — об этом не может быть и речи, — а для того, чтобы обезоружить ее и сбежать…

Саймон понимал, что в одном Сторм, во всяком случае, права. Ему никогда не приходилось испытывать недостатка в женщинах, желавших переспать с ним, поэтому он и привык быть таким разборчивым. Он никогда не платил женщинам за удовольствие и никогда, даже в самой ранней юности, не прибегал к услугам проституток из какой-нибудь таверны. У Саймона был изысканный, даже, пожалуй, в чем-то необычный вкус. Ему всегда нравились спокойные, тихие брюнетки, умевшие вести утонченные разговоры и искушенные в искусстве любви, нравилась белая шелковая кожа, нежные пальцы, полные бедра, пышные телеса. Блондинки с бронзовой кожей, голубыми глазами, обломанными ногтями и чувственным ртом были просто не в его вкусе. А Сторм О’Малли костиста, простовата, одета в грубые мужские обноски, не умеет вести светских разговоров и ничего не смыслит в любовном искусстве. В ней нет ровным счетом ничего, что могло бы привлечь Саймона Йорка.

И тем не менее… Что-то в глубине души словно подталкивало его попробовать, хотя бы из любопытства.

Саймон решительно отогнал эти мысли, сердясь на то, что они вдруг пришли ему в голову.

— Вижу, — решительно произнес он, — что наш разговор зашел в тупик. Дальнейшее обсуждение бессмысленно. Ваше предложение для меня просто неприемлемо.

Сторм посмотрела на него. В ее взгляде было что-то такое, что Саймон видел в ней в первый раз, — просьба, почти мольба и такая детская ранимость, что молодому человеку даже стало жаль ее.

Сторм тяжело вздохнула. Опустив глаза, она встала и направилась к двери. Плечи ее как-то сжались, и Саймон отметил, что эта предводительница пиратов вовсе не такая уж громила, как показалось ему вначале, — скорее она была похожа на ребенка, который вдруг задумал играть во взрослые игры.

Сторм повернулась, и вид ее — недоуменно поднятые плечи, раскрытые ладони — был такой, словно она сдается.

Она улыбнулась чуть заметной улыбкой:

— Ты прав, фермер, я действительно неопытна. Но я неглупа, я могу всему научиться, и ты будешь моим учителем. Только делай, а я буду повторять, хорошо?

Саймон снова стал обдумывать тысячи причин, чтобы отказаться, — но он был так тронут этой внезапно произошедшей со Сторм переменой, что просто не мог сказать «нет», и рассеянно кивнул.

— Имя-то у тебя есть? — спросила Сторм уже гораздо более дружеским тоном, словно подтверждая свое решение стать его ученицей.

— Саймон… — Он чуть было не назвал своего полного имени, словно был на светском приеме, но вовремя прикусил язык.

Девушка опустила цепь с фонарем и подкрутила фитиль. В каюте воцарился уютный, таинственный полумрак.

Она критически покосилась на фонарь:

— Тебе нравится такой свет, Саймон?

Пленник уже раскрыл было рот, чтобы сказать, что он не собирается играть в ее игры ни при каком свете, но затем вспомнил, ради чего он уступил Сторм. Он должен отвлечь ее внимание и попытаться бежать.

— Пожалуй, еще чуть-чуть темнее, — сказал он.

Сторм послушно убавила пламя, и оно превратилось в едва мерцающий свет.

Переведя дыхание, Саймон решил попробовать еще один ход.

— Я думаю, — произнес он, — мы должны хоть немного доверять друг другу, иначе я просто не гарантирую, что у нас с тобой получится что-нибудь путное. Может быть, ты все-таки отошлешь своего слугу… и снимешь оружие?

Сторм колебалась. Саймон следил за ней с замирающим сердцем. Наконец пальцы Сторм потянулись к кинжалу, висевшему у нее на поясе.

Но Сторм была не столь глупа, чтобы позволить себе хотя бы на миг остаться без защиты. Она подошла к Помпи и вложила кинжал в его руку.

— Встань по ту сторону двери, — приказала она, — и не входи, пока я не позову тебя. И никого не впускай. Подожди. — Наклонившись, Сторм закатала одну из штанин и, вытащив еще один, маленький и довольно опасный на вид, кинжал, который висел у нее там, придерживаемый подвязкой, отдала его Помпи. — Никого, — повторила она, выпроваживая слугу.

Саймон попытался трезво оценить ситуацию. То, что Сторм отдала свое оружие, было явно в его пользу. Только вот как это использовать?

Сторм снова повернулась к нему.

— Слушай… все эти предварительные ухаживания — они действительно для тебя так важны?

Саймону лишь сейчас пришла в голову мысль об абсурдности ситуации, в которой он находится. То, о чем любой мужчина со времен Адама мог лишь мечтать в своих самых сокровенных снах, сейчас само плыло к нему в руки — а он еще пытается от этого убежать! Но каким кошмаром вдруг оказалась на деле эта «мечта любого мужчины»! То, что в мыслях представляется одним, на деле может оказаться совсем другим. Саймон вдруг сам удивился, сколько жизненных уроков он извлек из короткого общения с этой необычной девушкой.

Не зная, как ответить, Саймон спросил о том, что действительно его занимало:

— Один вопрос: почему? Почему ты это делаешь?

Сторм не замедлила с ответом:

— Потому что мне уже двадцать два года, и я устала жить в неведении. Я хочу наконец знать, что же такое — эта страсть, что связывает мужчину и женщину?

— А если тебе не понравится то, что ты узнаешь?

Она пожала плечами:

— Что ж, будь что будет. Незнание — самая большая опасность, фермер, так что давай скорее к делу. — В тоне ее снова зазвучали командные нотки. — Ты обещал быть моим учителем — теперь рассказывай, как это все делается.

Она присела на угол стола и, взяв спелую сливу, выжидающе, с любопытством смотрела на него.

«Поразительная женщина! — думал Саймон. — Еще минуту назад агрессивная, а сейчас наивная, как ребенок».

Он пристально посмотрел на девушку и произнес:

— Ты и впрямь намерена это сделать?

Сторм доела сливу и нетерпеливо кивнула, облизывая губы.

— Ну конечно. Хватит болтать! Учи меня! — приказала она, и ее тон показался Саймону столь не подходящим к ситуации, что он не мог не улыбнуться.

Подойдя к ней, он остановился в нерешительности, не зная, с чего начать.

Сторм старательно вытерла руки о штаны и теперь выжидающе смотрела на него.

Саймон перевел дыхание.

— Вообще-то, — произнес он, — сначала нужно создать соответствующее настроение. Для этого подойдет прогулка по саду, уединенная беседка, музыка, непринужденный разговор…

Девушка нахмурилась, но было ли это недовольство или она просто задумалась, Саймон так и не смог понять. Он перевел взгляд на окно. Оно было слишком узким, чтобы через него вылезти. Дверь тоже отпадала — вряд ли этот черный громила решится хотя бы на минуту бросить свой пост. А если бы даже и удалось каким-то чудом сбежать, то куда — на берег? Там полно пиратов, которые уже приметили его. Стать объектом насилия со стороны Сторм было гораздо безопаснее, к тому же она обещала отпустить его завтра утром. Но можно ли ей верить?

Саймон снова перевел взгляд на Сторм. Нет, он не может сделать этого!

— Разумеется, женщина, как правило, старается понравиться мужчине, — произнес он.

Сторм была заинтригована:

— И что она для этого делает?

Саймон задумался. Откуда он знал, что делают женщины, чтобы понравиться мужчинам?.. Женщина могла ему просто нравиться или не нравиться — а что она для этого делает, бог весть…

— Я знаю, что мужчина делает женщине подарки. Пудру, духи, ленты, красивое платье, ожерелье — что-нибудь в этом роде…

Сторм, казалось, была удивлена не на шутку.

— А когда же в постель? — разочарованно протянула она.

Саймон поцокал языком:

— Нельзя сказать наперед, когда именно это произойдет.

Сторм поморщилась.

— Что за тягомотина! — Она посмотрела на него: — Ты что, и впрямь за дуру меня считаешь? Я знаю достаточно много о мужчинах и женщинах, Саймон. Знаю, какую власть могут иметь женщины над мужчинами и мужчины над женщинами! Стоит мне сейчас снять штаны или рубашку, как ты сразу же окажешься у моих ног без всяких ухаживаний! Все эти подарки годятся лишь для шлюх из таверн! И запомни: Сторм О’Малли никогда не будет стараться понравиться мужчине — она сама возьмет все, что ей надо! Продолжай, если хочешь, о своей ерунде, но знай: мое терпение имеет конец.

Саймон понял — теперь уже окончательно и бесповоротно, — что выбора у него нет. Побег невозможен, и если он все-таки попытается его совершить, будет лишь хуже для него. Что ожидает его завтра — одному Богу известно. Ситуация, если разобраться, совершенно идиотская, но что поделаешь? Единственное, что ему нужно, — постараться остаться на высоте.

Он откашлялся и собрался с мыслями.

— Когда любовники остаются наедине, они говорят друг другу разные нежные слова…

— Например?

Но Саймону отчего-то не приходило в голову никаких нежных слов: возможно, лицо Сторм — с его угловатыми чертами, слишком острым носом и большим ртом — не очень к тому располагало. Впрочем, нельзя было сказать, чтобы это лицо ему так уж не нравилось… Особенно глаза — голубые, ярко выделявшиеся на фоне ее бронзовой кожи. Саймону еще ни у кого не приходилось видеть таких кристально ясных глаз.

Он медленно поднял руку. Сторм следила за ним, но не останавливала. И он дотронулся до ленты, перехватившей ее волосы, — на ощупь мягкие, шелковистые, тяжелые. Осторожно, чтобы не сделать ей больно, Саймон развязал ленту, и волосы рассыпались по плечам. Он улыбнулся, словно желая подбодрить самого себя или Сторм, а может, их обоих.

Девушка посмотрела на него с неподдельным изумлением:

— Тебе нравятся мои волосы?

— Да, они просто чудесные!

Сторм улыбнулась:

— Стало быть, тебе все-таки что-то во мне нравится, фермер?

Саймон уронил руки, словно вопрос Сторм нарушил установившуюся было гармонию.

Сторм недовольно посмотрела на него.

— Ты хочешь сказать, что так каждый раз — прикосновения, ласки и прочая ерунда? Сдается мне, ты вовсе не так опытен, как хвастаешь! — с вызовом произнесла она.

Саймон потерял терпение:

— Ты просила меня рассказать, как это делается, я и рассказываю. Нравится тебе это или нет — по правилам все должно быть именно так.

— По правилам? — Сторм сделала неприличный жест. — Вот тебе твои правила! — Лицо ее вдруг покраснело от гнева. — Ты выводишь меня из себя, черт возьми!

— Ты, маленькая ведьма, тоже выводишь меня из себя!

На какое-то время они оба застыли на месте, напряженно глядя друг на друга. Затем Сторм неожиданно рассмеялась:

— А тебе, оказывается, палец в рот не клади! Вот теперь ты начинаешь мне нравиться! Хорошо: раз уж я позволила тебе учить меня, поступай, как знаешь…

— Честно говоря, мне уже ничего не хочется, — пробормотал Саймон и отвернулся.

Сторм поймала его руку. Лицо ее больше не выражало гнева — лишь чисто детское любопытство и столь же детское упрямство.

— А мне хочется! — произнесла она, сама поднося его руку к своим волосам.

Саймон провел по ним рукой, а затем нежно потрепал ее шею.

— Неужели ни один мужчина до сих пор не прикасался к тебе? — недоверчиво произнес он.

— Так, как ты сейчас, — нет, — прошептала она, и Саймону показалось, что глаза ее расширились и потемнели.

Он продолжал ласкать ее шею и чувствовал, как кожа Сторм отвечает на его прикосновения. Внезапно его охватил прилив какой-то необъяснимой нежности к ней. Теперь Сторм уже не казалась ему ни дьяволом в женской плоти, ни просто врагом, с которым надо бороться. Сейчас она была для него просто женщиной — молодой и даже по-своему привлекательной.

Сквозь тонкую ткань рубашки Сторм прорисовывались соски, и Саймон обратил внимание, что она не носит корсет. Это его заинтриговало, и ему вдруг захотелось узнать, как выглядит все ее тело.

Он осторожно, словно не желая того, взял ее за плечи, заставив подняться на ноги. Сторм не отводила от него взгляда, и этот пристальный, терпеливый взгляд больше всего заводил Саймона.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — нерешительно спросил он.

Она кивнула.

Саймон сам удивился, какого мужества потребовала от него такая простая, казалось бы, вещь, как поцелуй. Осторожно, стараясь не сжимать ее в объятиях слишком крепко и не делать движений, которые она могла бы воспринять как агрессивные, он наклонился к ней и с величайшей осторожностью приблизил губы к ее губам…

 

Глава 9

Сначала это было просто прикосновение, не более того, и Сторм, казалось, была разочарована. По поскольку поцелуи оказался таким простым делом, она протянула руку и обняла Саймона за талию. Ей были интересны новые ощущения: дотронуться, ласкать… Они нравились ей даже больше, чем она могла себе представить.

Его кожа была теплой и гладкой на ощупь. Это показалось Сторм странным. Талия Саймона была тонкой, но ребра едва прощупывались под крепкими мускулами. Сторм протянула другую руку, словно ей было мало, что она обнимает его лишь одной рукой, и от этого в их поцелуе что-то изменилось, словно ее новое прикосновение вызвало у Саймона ответную реакцию. Сторм почувствовала какую-то тревогу, но эта тревога была ей странным образом приятна. То, что соприкосновение тел может вызывать столь необычные ощущения, было для Сторм в диковинку, и на минуту она сосредоточилась на этом, словно забыв о Саймоне. Его губы продолжали ласкать ее губы, легким настойчивым движением слегка приоткрыв их, и она чувствовала, как дыхание замирает у нее в груди. Руки Саймона, до этого державшие Сторм за плечи, опустились на ее спину.

Сторм крепко прижалась к нему. Тело Саймона было теплым, крепким, сильным. Волосы на его груди щекотали ее соски через тонкую ткань рубашки, и, это ощущение было не сравнимо ни с чем. Губы Саймона все решительнее ласкали ее губы, и от этого у Сторм начала кружиться голова, и она стала инстинктивно, поддаваясь порыву, который было все труднее сдерживать, ласкать губы Саймона своими губами, повторяя его движения.

Все существо Сторм было так захвачено новизной ощущений, что она не сразу почувствовала горячую руку Саймона на своем бедре. Рука опускалась все ниже…

Сторм чуть отодвинулась.

— И в самом деле, Саймон, — прошептала она, — все, оказывается, очень просто…

Молодой человек вдруг нахмурился и также отстранился от нее. Он и сам не мог понять, как все произошло. Говорят, страх возбуждает больше всего… o страх, если он изначально и был, совершение ушел, целиком уступив место этим восхитительным ощущениям…

От Сторм пахло медом и сливами, горячим южным солнцем и соленой морской водой. По больше всего Саймона возбуждало ее любопытство, желание все познать…

То, что поцелуй был внезапно прерван, казалось бы, должно было нарушить гармонию. Но глаза Сторм все так же горели от возбуждения, а разгоряченная кожа требовала, чтобы ее ласкали еще и еще. Губы Сторм, влажные от недавнего поцелуя, были полураскрыты, словно жаждали новых ласк. Саймону становилось все труднее оставаться в роли учителя — теперь уже он сам этого хотел. Он ожидал, что прикосновение к ней вызовет у него отвращение, но вместо этого все более и более возбуждался, не в силах остановиться.

Все, что он мог теперь сказать, было:

— Мисс Сторм, я думаю, будет лучше, если вы пока воздержитесь от комментариев.

Сторм вдруг смутилась, и в глазах ее мелькнул дьявольский огонек. Но раз уж они зашли столь далеко, она не хотела теперь делать что-либо, что могло не понравиться ее капризному «учителю», и, поразмыслив с минуту, согласно кивнула, а затем убрала руки с его талии — пусть лучше он сам делает, что считает нужным.

Саймон чуть заметно улыбнулся. Улыбка его была немного дразнящей, но, тем не менее, дружеской.

— Слова не нужны, — сказал он и снова положил ее руки себе на талию, — ласки сами говорят лучше всяких слов.

Сторм с удивлением обнаружила, что Саймон, когда улыбается, нравится ей гораздо больше, чем когда сердится. Ей захотелось видеть эту улыбку снова и снова, — если, конечно, это в ее власти. Она чувствовала, как в последние несколько минут что-то неуловимо изменилось. Из упрямого и своевольного пленника Саймон превратился во властного любовника. Сторм лишь теперь отчетливо поняла, что ей предстоит самое важное событие в жизни. Это был ее первый раз, самый решающий. Чувства ее были обострены до предела.

Впервые в жизни Сторм вручала свою судьбу другому человеку. Она, которая всегда готова была драться до последней капли крови с любым, кто посмел бы ступить на ее корабль без ее разрешения, сейчас отдавала свое тело во власть почти незнакомому мужчине. Если он будет делать что-то, что ей не понравится, ей придется подчиниться.

Пути назад у нее не было. Раз уж она приняла решение, значит, так и будет. Сторм была не из тех, кто меняет планы. Она сама хотела этого — вот что пугало ее больше всего.

В глазах Саймона светился мягкий огонек, который и нравился Сторм, и в то же время настораживал. Саймон ласкал ее волосы, и Сторм чувствовала, что от его ласк она словно тает. Вот он наклонился к ней, лаская ее губы своими губами, как будто играя с ней. Потом обнял ее за шею и еще крепче прижал свои губы к ее губам. Удивленный тем, что она не отвечает на его ласки, он чуть отодвинулся и, улыбнувшись, снова приблизил губы к ее губам.

— Открой рот, — прошептал Саймон.

Сторм с опаской уставилась на него:

— Зачем?

Глаза его слегка прищурились.

— Увидишь, — сказал он, продолжая ласкать ее волосы.

Сторм отпрянула:

— Что ты собираешься делать?

— Поверь, тебе это понравится.

Новое прикосновение его губ было столь горячим, что у Сторм перехватило дыхание. Кровь прилила к ее вискам, и она инстинктивно закрыла глаза.

Она чувствовала, как его палец ласкает кожу рядом с ее ртом. Его губы нежно, но настойчиво касались ее губ, и она, сама не поняв как, открыла рот.

И вдруг она почувствовала его язык у себя во рту. Это было так необычно, что сердце ее словно остановилось на минуту, а затем бешено заколотилось, будто собираясь выпрыгнуть из груди. Нечто похожее на электрический ток пробежало по всему ее телу. Она вдруг с удивлением почувствовала, что ласки Саймона почему-то отзываются у нее глубоко внутри. В самых буйных фантазиях Сторм не могла представить себе ничего подобного. Язык Саймона скользил по ее зубам, соприкасался с ее языком, затем отодвигался назад и снова проникал вглубь. Соски Сторм набухли и напряглись, а все тело словно размякло. Казалось, новые ощущения захватывали все ее существо.

Когда их губы наконец разомкнулись, Сторм все еще чувствовала вкус его языка — немного соленый, пахнущий вином. Саймон словно оставил на ней какую-то отметину, которую ничем нельзя было стереть. Сторм дышала неровно, но она заметила, что и Саймон дышит так же. Руки ее по-прежнему обвивали талию Саймона — теперь уже она не была уверена, что вдруг ослабевшие ноги смогут ее удержать.

Прошла минута, прежде чем Сторм, открыв глаза, увидела лицо Саймона рядом со своим лицом. Почему-то теперь оно казалось ей необыкновенно красивым. Взмокшие волосы Саймона беспорядочно свисали со лба, глаза казались такими же темными, как при недавней вспышке гнева, а в глубине их мерцали загадочные огоньки.

— Ну как? — спросил он.

Сторм отодвинулась, чтобы лучше разглядеть его:

— Ты делаешь это прекрасно, ничего не скажешь.

Он широко улыбнулся, грудь его, высоко поднявшись, опустилась. Его рука снова начала гладить ее волосы, словно успокаивая после недавней бури эмоций. Как странно: то, что за минуту до того было ей абсолютно неизвестно, так естественно гармонировало со всем ее существом!

— Женщины, — неуверенно спросила Сторм, — тоже делают такое с мужчинами? Языком?

В глазах Саймона что-то мелькнуло — удивление ли, удовольствие, — Сторм не могла понять. Но он лишь спокойно произнес, продолжая ласкать ее волосы:

— Иногда. Хочешь попробовать?

Сторм почувствовала, что ее горло перехватило от желания. Она кивнула и, потянувшись к Саймону, дотронулась губами до его губ и провела по зубам языком. Он прижал ее к себе и запрокинул голову, чтобы ей было удобнее.

Ощущение было потрясающим, еще гораздо сильнее, чем когда он ласкал ее. Сердце Сторм бешено колотилось.

Сторм захотелось узнать о Саймоне больше, узнать о нем все. Ее руки ласкали его гладкую спину, скользили по бедрам, поднимались к голове, гладя полосы, и опускались на широкую, мускулистую грудь.

Его губы скользнули ниже, на ее шею, и каждый дюйм ее кожи отвечал его ласкам. Сторм отрешенно запрокинула голову, и губы Саймона стали играть с мочкой ее уха. Сторм замерла от удовольствия.

Руки Саймона начали ласкать ее грудь, и с губ Сторм сорвался блаженный стон. Неужели прикосновение мужчины и впрямь способно вызвать такую бурю эмоций? Сначала Саймон лишь едва, почти незаметно прикасался к ней, потом прикосновения стали смелее, сильнее, настойчивее… Они пьянили Сторм, сводили ее с ума. Наслаждение было запредельным, почти граничащим с болью.

Она уже готова была закричать: «Хватит, прекрати!»

Но если бы ласки прекратились, это было бы еще хуже. Саймон снова прикоснулся губами к ее губам, но Сторм замотала головой — не потому, что она не хотела этого, а напротив, потому, что теперь ей этого было уже недостаточно, теперь она хотела гораздо большего. Теперь она знала, что такое страсть, знала, что связывает мужчину и женщину, и ей даже казалось странным, как она раньше этого не понимала.

Сторм неровно дышала, лицо ее раскраснелось, глаза уже не казались кристально прозрачными; напротив, теперь они были темными, словно скрывающими какую-то тайну.

— Сейчас? — прошептала она, сама удивляясь, как тихо звучит ее голос.

Он приложил палец к ее губам:

— Думаю, что да.

Его руки потянулись к фонарю. Сторм с тревогой наблюдала за ним.

— Что ты делаешь?

— Тушу свет.

— Зачем?

Саймон посмотрел на нее, удивленный ее непонятливостью:

— Потому что такие вещи обычно делаются в темноте.

Сторм вдруг охватил безотчетный страх. Ей казалось, что в темноте она будет беззащитна. К тому же ей хотелось видеть лицо человека, с которым, возможно, через мгновение предстояло сделать столь ответственный шаг.

— Нет! — произнесла она так резко, что Саймон даже испугался. — Не гаси, я хочу при свете!

Он поколебался с минуту, затем произнес:

— Хорошо, пусть будет по-твоему.

Подойдя к ней, Саймон начал расстегивать ее рубашку.

Сторм испуганно отшатнулась от него:

— Что ты делаешь?

Он успокаивающе положил руку ей на плечо:

— Всего лишь раздеваю тебя. Между прочим, это обычно делается молча.

Но Сторм вовсе не хотелось быть раздетой, в то время как ее партнер по этой странной игре был еще одет.

— Я обязательно должна раздеваться первой?

Его лицо, за минуту до того не выражавшее ничего, кроме страстного желания, словно застыло.

— Обычно… — начал Саймон.

— Плевать я хотела на обычаи!

Неужели она передумала? Это разозлило его.

— Мисс, если вы…

— Я не против! — заявила она, может быть, немного резче, чем следовало бы. — Но ты разденешься первым!

Сторм так сверкнула глазами, что Саймону стало не по себе, но он сумел не показать этого. Последовала долгая, напряженная пауза. Наконец Саймон тихо произнес:

— Мне кажется, тебе нужно самой как следует подумать, чего именно ты хочешь. Если ты будешь командовать мной, у нас вряд ли что-нибудь получится. — Он улыбнулся, словно желая смягчить свои слова. — Мне понятно твое желание соблазнять меня, но, по-моему, ты немного перебарщиваешь.

«Соблазнять!» Он сам признал, что она соблазняет его, значит, она может быть для него соблазнительной. Стало быть, он действительно хочет сделать это с ней — вот что возбуждало ее больше всего.

Сторм отвернулась от Саймона, пытаясь справиться с бурей бушевавших в ее груди эмоций. Пути назад у нее не было, об этом не могло быть и речи. Но почему ей вдруг стало так трудно двигаться дальше — ей, всегда так гордившейся своим холодным и расчетливым умом?

— Я сама не знаю, чего мне хочется! — выпалила она. — Как я могу знать, если для меня это в первый раз?

Сторм скрипнула зубами, рассердившись на себя за проявленную слабость. Постояв с минуту неподвижно, она подняла голову и тихо, но решительно произнесла:

— Я хочу продолжить.

Затем она спокойно села на кровать, ожидая, каковы будут дальнейшие действия Саймона. Однако когда он, сев на стул, начал снимать башмаки и чулки, Сторм вдруг почувствовала, что ее сердце снова начинает бешено колотиться.

Наконец Саймон встал; штаны упали к его ногам, и он, переступив через них, подошел к кровати.

Сторм, не отрываясь, смотрела на него. Без одежды он казался ей еще красивее, чем прежде. У нее вырвался невольный вздох восхищения. До этого ей ни разу не приходило в голову, что к мужскому телу вообще можно применить слово «красивое».

Плечи Саймона были широкие, руки мускулистые, живот плотный, бедра крепко сбитые. Соски были маленькие, коричневые, грудная клетка — не слишком худая и не слишком полная. Волосы на его груди были такими же золотистыми, как и на голове…

Сторм приходилось раньше видеть мужской орган, и неоднократно — в возбужденном и спокойном состоянии, молодой и старый, больной и здоровый, — и она никогда не обращала на него особого внимания. Теперь же, при близком рассмотрении, он казался ей каким-то гротескным, почти смешным, и совершенно ни к чему не пригодным. К тому же она раньше не замечала, какой он на самом деле большой и длинный, прямо-таки гигантский.

— Ты уверен, что он войдет? — прошептала она.

Саймон рассмеялся, но это был теплый, дружеский смех.

Он склонился перед кроватью и взял лицо Сторм в свои руки; глаза его светились.

— Сторм О’Малли, — проговорил он, — ты… ты… Я даже не могу тебе сказать, кто ты есть на самом деле!

Сейчас, когда Саймон держал ее лицо в своих руках, целовал, смотрел ей прямо в глаза, она казалась ему молодой светской дамой, для которой он был галантным кавалером. Он представил, что они знакомы уже много лет, что между ними никогда не было и не могло быть никаких барьеров. Сторм тоже чувствовала это, и она не хотела и не могла этому противиться. Неужели простой поцелуй смог так сблизить мужчину и женщину?

Но Сторм понимала, что теперь ей уже недостаточно одного поцелуя. Сейчас ее возбуждали уже не одни губы Саймона, но и все его тело — стройное, сильное. Казалось, это тело обступало ее со всех сторон, обволакивало ее, она словно растворялась в нем, а оно проникало во все ее поры, парализуя ее волю. Мир трезвого расчета и постоянной бдительности ушел куда-то далеко-далеко, на его место заступила другая реальность, где безраздельно правила одна безумная страсть.

Ее дыхание, робкое, неровное, словно растворялось в мощном дыхании мужчины.

Пальцы ее, путаясь, начали неловкими движениями расстегивать одежду. Саймон стал помогать ей и сразу же снял с нее рубашку и стянул штаны.

Собственное тело казалось Сторм беззащитным по сравнению с сильным телом Саймона. Протянув руки, она стала ласкать его всего, сверху донизу, — его шелковистые волосы, крепкую шею, широкую спину, мускулистые бедра, — в то время как Саймон покрывал всю ее поцелуями, лаская руками. Ощущения были ни с чем не сравнимыми, но это было еще не все…

Когда Саймон вошел в нее, она чуть не потеряла сознание. Он слышал, как она застонала — то ли от боли, то ли от удовольствия. Сторм же казалось, что она куда-то погружается, тонет в бескрайнем море сплошного блаженства. Время и пространство куда-то исчезли, и впоследствии она так и не могла сказать, в какой, собственно, момент случилось то, ради чего все это и затевалось…

Сторм поняла, что это произошло, лишь тогда, когда почувствовала, что главное уже позади. Она посмотрела на Саймона. Глаза его возбужденно горели, лицо раскраснелось, на лбу выступил пот.

— Это все? — осторожно спросила она.

В глазах Саймона мелькнул лукавый огонек.

— Тебе недостаточно?

Сторм понравился этот огонек; она прижалась, лицом к плечу Саймона.

— Нет, — прошептала она, — пока вполне достаточно.

Ей нравилось просто так лежать рядом с Саймоном. Машинально протянув руку, она стала его ласкать. И вдруг с удивлением обнаружила, что он снова готов к атаке.

— Ты хочешь сказать, — прошептала она, — что мы можем повторить еще раз?

Глаза Саймона заискрились, он пододвинулся к ней.

— Да, красавица, — улыбнулся он, — тебе предстоит еще многому поучиться!

 

Глава 10

Саймон пробудился лишь наполовину. Что готовило ему это утро, он не знал, и поэтому, все еще живя событиями прошедшей ночи, не торопился просыпаться окончательно. Память о происшедшем только что, не покидавшая его даже во сне, для него была более реальна, чем то, что ему предстояло пережить наяву.

Саймон всегда считал себя зрелым мужчиной, но после прошлой ночи ему стало казаться, что весь его предыдущий опыт — ничто. Он и сам не мог понять, чем его так пленило тело Сторм. Женщина, в его понимании, должна быть округлой, мягкой, чего о Сторм сказать было никак нельзя. Тем не менее, эта бронзовая кожа, эти маленькие груди, эти прикосновения ее ноготков к его спине — все оставляло ни с чем не сравнимое впечатление.

Дело тут не в одних лишь физических ощущениях, как бы восхитительны они ни были, — Саймон это прекрасно понимал. Сторм и пугала его, и в то же время чем-то необъяснимо притягивала. Она была одновременно и демоном в женском обличье, и наивной девочкой, жестокой и нежной, агрессивной и беззащитной. За один вечер она заставила его пережить такую бурю эмоций, какой ему не довелось испытать, может быть, за всю жизнь. Она словно открыла перед ним какие-то двери, за которые он сам до сих пор боялся заглядывать.

Даже теперь, в полусне, он снова хотел ее. Если разобраться трезво — то, что произошло прошлой ночью, было безумием, кошмаром, дьявольским наваждением… Но, тем не менее, он чувствовал, что это самое реальное из всего, что ему когда-либо довелось пережить. Сторм наверняка не расстанется с ним до конца своих дней, решил он. Он был для нее тем, кто научил ее любви, — а что может быть почетнее для мужчины? Но кем была она для него? Его прозрением? Или, напротив, его проклятием, его наваждением? Во всяком случае, прошлая ночь перевернула в нем что-то очень глубинное, очень важное. И что бы ни случилось с ним в жизни, эту ночь он уже не может забыть никогда.

Саймона вдруг словно кольнуло: он подсознательно почувствовал, что Сторм рядом нет — нет ее прикосновений, ее тепла, за одну ночь уже успевшего стать таким привычным…

Он попытался протянуть руку, чтобы ощутить ее тело, — и вдруг с удивлением обнаружил, что его руки заведены за голову, и он не может ими даже пошевелить.

С минуту Саймон лежал пораженный — он никак не мог понять, что же произошло. Сквозь не сошедшую еще полудрему он чувствовал покачивание корабля, слышал предрассветный крик птицы за окном и чьи-то шаги в каюте. Он снова попытался пошевелить руками — и снова не смог этого сделать. Попробовал двинуть ногами — ноги тоже не слушались его. Наконец он открыл глаза.

Сторм стояла в ногах кровати, полностью одетая. Руки Саймона были крепко привязаны к спинке кровати над головой, а Сторм, наклонившись над ним, деловито заканчивала привязывать его ноги.

С Саймона мгновенно слетели последние остатки сна.

— Что ты делаешь?

Сторм завязала последний узел на щиколотке Саймона, и веревка безжалостно впилась в тело. Затем она выпрямилась, и глаза ее блеснули в предрассветном полумраке.

— Ты все еще мой пленник! — резко произнесла она.

Саймон уставился на нее. Нет, это, должно быть ему снится! Этого просто не может быть, это какой-то бред! После такой ночи!

— Ты сошла с ума! — прохрипел он.

Саймона охватило бешенство. Как она могла!.. После того, что они пережили вместе!.. Такого предательства он не мог от нее ожидать.

Саймон стал бешено вертеться, пытаясь разорвать или перетереть веревки. Кровать скрипела под ним, но веревки не поддавались. Саймон добился лишь того, что кожа на его запястьях лопнула. Сторм же наблюдала за ним с полнейшим спокойствием.

— Черт побери, Сторм, — прохрипел он, — неужели в тебе уже не осталось ничего человеческого?! После того, что было у нас с тобой прошлой ночью! Неужели эта ночь для тебя ничего не значит?..

Сторм смотрела на него невинными глазами, словно и впрямь не понимала, о чем он говорит.

Саймоном овладел яростный гнев, и в то же время он почувствовал ужасную усталость. Теперь он уже раскаивался, что поверил прошлой ночью этой дьяволице. Он смотрел на Сторм, пытаясь хоть что-то понять, — но не понимал ровным счетом ничего.

— Да что ты за женщина, черт побери?! — шептал он. — Кто ты такая?

Она продолжала смотреть на него немигающими глазами.

— Я Сторм О’Малли, капитан «Грозы».

Пиратка повернулась и вышла из каюты.

Побережье Северной Каролины, испещренное причудливой сетью заливов с множеством островков мал мала меньше, было излюбленным местом укрытия для пиратов. Вместо океана — скалистые берега, вместо неба — густая сеть древесных веток над головой. От спокойной, стоячей воды залива не приходилось ожидать непредвиденных бурь. Маленькая шхуна — такая, как «Гроза», — могла успешно прятаться здесь месяцами, создавая при этом серьезную опасность для проплывавших мимо судов.

Но и для патрульного судна логично было искать ее именно здесь. Нужно было лишь встать на якорь в укромном месте и ждать, пока она не появится. Именно так поступил сторожевой корабль «Воин», флагман личного патруля Александра Спотсвуда.

Притаившись в небольшой ложбине на вершине холма, надежно замаскировав себя травой и еловыми ветками, капитан Альберт Фэйрбразер видел свой корабль внизу, в бухте, и другой корабль, стоявший на якоре ярдах в двухстах от него. Первые лучи восходящего солнца слабо расцвечивали серое, облачное небо, от остывшей за ночь воды поднимался густой туман, и очертания обоих кораблей казались смутными, призрачными.

Капитан Фэйрбразер поднес к глазам подзорную Трубу, словно желая удостовериться, не мерещится ли ему второй корабль, и вдруг сердце его отчаянно забилось.

«Гроза»! Сама «Гроза»! Такая удача выпадает раз в жизни, если это вообще случается. Вот уже шесть лет многие охотились за «Грозой», выслеживали ее — и до сих пор все напрасно. А тут она можно сказать, сама плывет в руки!

Фэйрбразер услышал рядом с собой какое-то движение и, обернувшись, увидел своего первого помощника.

— Прошу прощения, сэр! — Помощник говорил тихо, опасаясь, что звук его голоса может распространиться далеко по склону холма. — Люди уже целый час в засаде и хотели бы знать, чего мы ждем.

— Моих приказаний, — коротко произнес капитан, глядя в подзорную трубу.

Взгляд помощника устремился за взглядом капитана. Поколебавшись с минуту, он произнес:

— Не кажется ли вам, сэр, что мы здорово рискуем? Они хорошо вооружены, и корабль, как известно, очень маневренный. Почему мы не взяли их сразу же, вчера вечером, когда они вошли сюда? Пальнули бы по ним как следует с борта, они и глазом моргнуть не успели бы, как потонули!

— Я, кажется, ясно сказал! — нахмурился Фэйрбразер. — Кораблю не должно быть причинено никакого ущерба. Не стрелять ни при каких обстоятельствах, понятно?

— Есть, сэр! — Помощник откозырнул и скрылся в высокой траве.

Капитан снопа посмотрел вниз. Плечи его выпрямились, на губах заиграла довольная улыбка — в подзорную трубу он наконец увидел то, чего так долго ждал.

На палубу вышла сама Сторм О’Малли.

Сторм шагала по палубе своим энергичным шагом, сжимая рукоятку шпаги. Рядом с ней, как всегда, был Помпи. Обычное утро — посторонний наблюдатель не заметил бы в ней никакой перемены. Но сама Сторм чувствовала себя уже совсем иной.

Каким неожиданным это для нее оказалось! Она, разумеется, много слышала об отношениях между мужчинами и женщинами и, хотя сама оставалась девственницей, казалось, знала о них почти все. Выходит, она пропустила что-то самое главное. Сторм и представить себе не могла, что простое соприкосновение тел может вызвать ни с чем не сравнимое удовольствие… Это было настоящее чудо! К тому же она почувствовала большое облегчение, словно враз рассталась с тем, что держало ее в напряжении вот уже несколько последних лет.

А этот пленник! Стоило Сторм вспомнить о нем, и лицо ее расцветилось улыбкой. Да, нельзя не признать, что он оказался отличным учителем. Может быть, другого такого она не нашла бы за всю свою жизнь… Здоровый, сильный, отлично сложен и, кажется, совершенно неутомимый… О таком можно только мечтать!

А когда он наконец заснул, то обнял ее и прижал к себе, словно отец ребенка, и Сторм это понравилось не меньше, чем все, что было до того. Ей вдруг захотелось, чтобы это повторялось каждую ночь. Чувствовать его горячее дыхание рядом с собой, засыпать в объятиях сильных, нежных рук и просыпаться для новых ласк… Когда-нибудь это, может быть, и приестся, но пока… Нет, пока она ни за что не отпустит его!

Сторм вдруг поняла, что именно этого ей всегда и не хватало. Именно об этом говорил Рауль, на это намекал Роджер… Быть с мужчиной одним целым, жить чем-то большим, чем ее корабль и ежедневные заботы… Именно этого ей всегда недоставало… Но теперь она, слава Богу, наконец узнала, что ей нужно. Все в ней переменилось, она уже не та, прежняя Сторм. И это одновременно и настораживало, и радовало ее…

Сторм вдруг подумала о том, как долго она сможет держать Саймона у себя. Постепенно он, возможно, начнет приносить больше хлопот, чем пользы. Она-то думала, что переспит с ним один раз и покончит с этим, но все оказалось не так просто…

Утро было прохладное, пасмурное, серые облака застилали небо. В тумане смутно вырисовывались силуэты кедров вдали и слабая струйка дыма от почти потухшего костра. «Гроза» мирно покачивалась на волнах. Ни звука — лишь тихие всплески воды, чуть слышный шелест листьев и иногда крики просыпающихся птиц.

…Если бы Сторм не была так погружена в свои мысли, она, несомненно, заметила бы, в каком состоянии находится ее команда. Лишь споткнувшись об одного из пиратов, развалившегося прямо посреди палубы и сотрясавшего воздух могучим храпом, она заметила это.

Матросы валялись кто на палубе, а кто рядом на берегу. Все как один мертвецки пьяные. Одни прижимали к груди пустые бутылки из-под рома, другие вообще спали в чем мать родила. По всей палубе в винных лужах валялись объедки. Костер почти потух, солнце уже позолотило вершины, но никто и не думал просыпаться, лишь время от времени сопя и ворочаясь во сне.

Ужас охватил Сторм. Буквально ничего не было сделано! Кто выбрал место для лагеря, кто пополнил запасы воды, кто вообще сторожил корабль? Нельзя оставить этих бездельников даже на одну ночь!

Сторм заметила Роджера, валявшегося под мачтой, и яростно пнула его ногой под ребра.

— Что здесь происходит? — прокричала она. — Поднимайтесь, болваны!

Сев, Роджер осоловело смотрел на нее.

— Кажется, мы вчера малость перебрали, капитан! — пробормотал он.

Сторм охватила еще большая ярость, и она дала такой же пинок еще двоим, валявшимся неподалеку.

— Тысяча чертей! Поднимайтесь, якорь вам в глотку, или я скормлю ваши задницы акулам!

Сторм потянулась было за своим кнутом, но вдруг обнаружила, что забыла его в каюте. Она яростно сжала кулаки:

— Возьми кувшин и иди за водой. Время не ждет, нам сегодня предстоит много работы. — Она указала на спящих пиратов. — Да разбуди этих придурков. Пошевеливайся!

Роджер колебался. Сторм поняла, что он хочет спросить, как прошла ее ночь, но не решается. Это снова напомнило ей о том, что она сама виновата, оставив команду без присмотра, и новая волна ярости поднялась в ней. Зачем ей вообще понадобилось эта делать? Оставшись без капитана, команда превратилась в пьяное стадо.

Да, было несколько минут наслаждения, ничего не скажешь, но стоили ли они того? В конце концов, она капитан, а не слюнявая баба! Ей ли нежиться в постели с мужиками?

Сторм вдруг решительно направилась в свою каюту. Чертов фермер! Это все из-за него. Она должна избавиться от него раз и навсегда, и чем скорее, тем лучше!

Помпи схватил ее за руку, но Сторм оттолкнула его. А она еще думала, что пленник когда-нибудь начнет приносить пользу. Да от него одни неприятности с самого начала, как только он появился на ее корабле!

Помпи снова схватил ее за руку, на этот раз боле настойчиво. Сторм обернулась туда, куда показывал немой, и похолодела от ужаса.

Капитан Альберт Фэйрбразер поднял руку, и лес сразу же наполнился десятками солдат и мушкетными выстрелами.

Роджер был на двести футов в глубине леса, когда услышал выстрелы, и в ту же минуту он и те трое, что были с ним, побросали спои кожаные бурдюки и побежали обратно к берегу.

Казалось, против одной «Грозы» ополчились чуть ли не все британские вооруженные силы. За несколько минут воздух стал черным от дыма и наполнился отчаянными криками. Пьяные, полуодетые и безоружные пираты оказались легкой добычей. Несколько человек, правда, отчаянно сражались, но силы были слишком неравны. За одну минуту палуба «Грозы» наполнилась солдатами в красных мундирах.

Роджер сразу же потерял всех своих компаньонов. Один попал под шпагу солдата, резанувшего его прямо по горлу. Кровь брызнула фонтаном, и пират повалился на землю. Другой уже добежал было до корабля и стал взбираться на борт, но тут в него угодила пуля, и он с криком полетел в воду. Третий же вообще делся неизвестно куда, и Роджер, обернувшись, обнаружил себя в полном одиночестве. Едкий дым щипал ему глаза, забивался в легкие. «Грозу» уже не было видно из-за сплошной стены огня.

Роджер еще раз безнадежно оглянулся вокруг себя и побежал в лес — подальше от места сражения.

Такой бойни Сторм еще ни разу не приходилось видеть. Воздух сплошь пропитался порохом, из-за дыма день казался непроглядной ночью. Не различая ничего перед собой, Сторм исступленно размахивала кинжалом, и пару раз кинжал даже натыкался на человеческую плоть, но вскоре ей пришлось отступить под натиском солдат. Сторм слышала, как падают вокруг с предсмертными криками ее люди, и понимала, что сопротивление бесполезно, но все равно продолжала отбиваться по мере сил.

— Все по местам! Зарядить орудия! — кричала она, но уже не оставалось никого, кто мог бы выполнить ее команду, — каждый пират, окруженный врагами, мог защищать разве что самого себя.

Сторм побежала к носовым орудиям. Помпи бежал перед ней, расчищая путь шпагой.

Добравшись до передней палубы, Сторм начала разворачивать орудие. Один верный выстрел в кучу врагов, спускавшихся с холма, — и тогда еще есть шанс, что, может быть, не все потеряно…

С трудом справившись с тяжелым орудием, Сторм вдруг почувствовала, как чья-то рука схватила ее за волосы, заставив вскрикнуть от боли.

— Помпи, сюда!

Гигант взмахнул шпагой, и нападавший упал прямо на Сторм. Помпи продолжал сражаться, защищая ее.

В кромешном дыму Сторм не могла различить где друг, а где враг, но ей казалось, что не осталось уже никого — только она и Помпи.

Вдруг краем глаза Сторм заметила, как офицер в красном мундире поднял саблю.

— Помпи, берегись! — закричала она.

Негр обернулся, но было уже слишком поздно. Шпага опустилась, кровь брызнула фонтаном, и Помпи всем своим огромным телом повалился на палубу.

— Нет! — отчаянно закричала Сторм.

Она оставила орудие и побежала к Помпи, но, поскользнувшись в луже крови, упала рядом с ним. Кинжал выпал у нее из руки.

Черный Помпи, который был предан ей больше всех на свете и всегда защищал ее, отдал за нее свою жизнь…

— Нет! — снова закричала она.

Пошарив вокруг себя и найдя свой кинжал, Сторм, не помня себя от ярости, бросилась на офицера…

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СДЕЛКА

 

Глава 11

Плантация Сайпресс-Бей

Июль 1720 года

С тех пор как Саймон уехал, прошла всего неделя, но Августе эта неделя показалась годом. Жаркие летние дни ползли медленно, и она чувствовала себя маленькой серой мышкой, загнанной в угол сразу тремя кошками.

Семейство Трелон было явно недовольно своим визитом. Трелон-старшая постоянно жаловалась на жару, на еду, на ленивых слуг, на запахи конюшни, а ее дочери — на скуку, на то, что приходится рано вставать, на отсутствие компании… В глубине души Августа не осуждала их: поскольку Саймон уехал, их пребывание в Сайпресс-Бей теряло всякий смысл, и она мало чем могла развлечь их. Они играли в карты, ездили верхом, по вечерам музицировали на клавесине — Августа, впрочем, была не бог весть какой певицей, да к тому же пальцы ее плохо справлялись со столь сложным инструментом — и еще сплетничали, пока не исчерпали все подходящие темы.

Августа пыталась быть гостеприимной хозяйкой, но ей не всегда это удавалось. Иногда она даже не знала, о чем говорить с этими пустоголовыми девицами и их занудной мамашей. Наконец однажды вечером миссис Трелон объявила, что, к ее сожалению, они вынуждены прервать визит.

На следующий день большой холл наполнился всевозможными саквояжами и дорожными сумками. Лошади давно уже были запряжены и парились под немилосердно палящим солнцем, переминаясь с ноги на ногу.

В гостиной Августа пила чай с двумя девицами, которые прощались уже, наверное, по десятому разу, поджидая свою матушку.

«Наверняка отправятся в еще какой-нибудь знатный дом», — с иронией отметила про себя Августа.

— Жаль, что вы так и не повидались с Саймоном, — сказала она вслух. — Может быть, заглянете к нам снова на обратной дороге?

— Да мы и сами пока не знаем наших планов, — рассеянно протянула старшая дочь, Люсинда.

— И все-таки постараемся, — тряхнула золотистыми кудряшками Дарьен. — Жду не дождусь рассказов Саймона о его путешествиях! Это всегда так интересно!

Люсинда кинула на сестру ревнивый взгляд из-под густых темных ресниц:

— Дарьен, ты нетерпелива, как ребенок! — Она повернулась к Августе, пытаясь изобразить теплую улыбку: — Впрочем, я думаю, мы увидим твоего очаровательного брата на балу у губернатора. Вот когда мы сможем вволю посплетничать! Ты наверняка поедешь в Бат заказать новых платьев, а уж мы-то непременно там будем!

— Вообще-то, — улыбнулась Августа, — у меня здесь есть отличная портниха.

— Ну что ты! — улыбнулась в ответ Люсинда. — Она, может, и неплоха для провинции, но я могу сводить тебя к первоклассной портнихе, и та подберет что-нибудь специально для тебя.

— Хотя, разумеется, — вставила Дарьен, — с твоей фигурой это будет непросто.

Сами сестры, разумеется, были, как всегда, одеты с иголочки. Серо-голубое платье Люсинды и розовато-лиловое — Дарьен были словно специально подобраны для этой гостиной в золотистых и белых тонах. Девицы переодевались по четыре раза в день, и Августе было далеко до их познаний в области моды, да она к этому и не стремилась.

Люсинда задумчиво запрокинула головку, отчего лучи утреннего солнца заиграли в розовых перьях ее шляпки, специально подобранных к ее волосам цвета красного дерева.

— А ты не пробовала носить более тугие корсеты? — спросила она у Августы.

— С ума сошла? — воскликнула Дарьен. — Бедняжка же задохнется! Я лучше покажу вам одну вещь — недавно пришел журнал из Франции. Там сейчас придумали платье, которое отлично скрадывает полноту! Мне такое, конечно же, не подойдет, — наморщила она носик, — но на тебе, Авеста, будет смотреться вполне…

— Да где же, наконец, мама? — нетерпеливо прервала Люсинда, не желая больше обсуждать столь скучную тему, как проблемы Августы.

Дверь неожиданно открылась, и на пороге появился Питер. Увидев его, Августа облегченно вздохнула.

— Мисс Гусси, — произнес он, — вы просили посмотреть, что с вашей лошадью. У нее немного ослабла одна подкова. Я ее перековал, так что теперь все в полном порядке.

На минуту Августа даже забыла о своих гостьях. Высокий, сильный Питер был словно глоток свежего воздуха в этой душной атмосфере. Как с ним всегда все просто!

— Здорово! — Августа в душевном порыве подбежала к Питеру и обняла его. — Значит, сегодня мы поедем кататься?

Питер посмотрел на нее своими добрыми глазами:

— Разумеется, мисс, если вы хотите.

Августа, почувствовав, что ее гостьи смотрят на нее, опустила руки и слегка покраснела.

— Смелее, мисс, — улыбнулся Питер. — Доброе утро, — кивнул он Трелонам, вспомнив, что забыл с ними поздороваться. — С вашего позволения, мисс. — Он вышел.

Питер, управляющий и друг Саймона, всегда поднимал настроение Августе. И как он только умел? Улыбаясь, Августа повернулась к своим гостьям. Но улыбка сразу же сошла с ее липа, как только она заметила, что девицы многозначительно перемигнулись.

— Ты так фамильярна со всеми слугами? — проговорила Люсинда, обмахиваясь кружевным платочком, словно желая прогнать неприятный запах. — Впрочем, я не знаю, может быть, в провинции так принято…

Августа покраснела еще больше.

— Просто Питер давно с нами, — сказала она.

— Тебе повезло! — фыркнула Дарьен. — Он, я думаю, даже спит с вами в одном доме?

— Неудивительно, — скривила губки Люсинда, — что ты не боишься оставаться одна!

— Какой он огромный! — воскликнула Дарьен. — Он, кажется, шотландец? Обожаю шотландцев! Знаете, что о них говорят?

Люсинда заинтересованно наклонила голову. Дарьен захихикала, прикрывая рот:

— Говорят, что они… как бы это сказать… очень крупная нация. — И разразилась новыми смешками.

— Ерунда, — поморщилась Люсинда, — дело не в нации. Дело в том, что они проводят много времени на свежем воздухе. Я знаю из достоверных источников, — она наклонилась вперед, понижая голос, — что слуги… как бы это сказать… гораздо сильнее в любви. Рассказывают, что леди Алькомб — а она уже десять лет как замужем — чуть не померла со страха, случайно наткнувшись на своего кучера в бане — такой огромный у него был…

— И что же она? — Глаза Дарьей удивленно округлились. — Упала в обморок?

— Ну, этого я не знаю, — улыбнулась Люсинда, — зато мне известно, что леди Алькомб с тех пор очень счастливая женщина!

Августа со стыда готова была провалиться сквозь пол. Слышал бы это Саймон… Но что было неприятнее всего — так это то, что поводом для разговора стал Питер, словно он такой же дегенерат, как кучер этой самой леди Алькомб! Августа была в ярости, и ей вдруг захотелось, чтобы прямо сейчас вошел Саймон и положил конец этим дурацким разговорам.

Дарьен, оправившись от притворного шока, игриво заметила:

— На твоем месте, дорогая Августа, я бы не спускала с этого шотландца глаз. Говорят, у них зверский аппетит…

Это уже выходило за всякие рамки.

— Неужели ты можешь предположить, — возмутилась Августа, — что Питер…

— И в самом деле, — строго проговорила Люсинда, покосившись на Дарьен, — что за нелепая мысль, сестренка! Понимаешь, Августа, — продолжала она с улыбкой, — в каком-то смысле тебе даже повезло, что мужчины не вьются вокруг тебя, как мухи. Порой это так надоедает!

Августа уже даже и не знала, как на все это реагировать. Сердиться? Но все это было настолько нелепо… Сама мысль о том, что Питер может за ней «увиваться», казалась ей абсолютно безумной. И в самом деле, что за бред?! Питер был ее самым близким другом, почти братом, и он бы никогда… да и она тоже…

К счастью, в этот момент на пороге появилась миссис Трелон. Натягивая перчатки, она громогласно скомандовала:

— Девочки, пора! Августа, дорогая, все было очень изысканно… Если бы не этот бал в Квин-Эннз-Таун… Может быть, ты все-таки поедешь с нами? Нет? Ну, как знаешь. — Она поспешила к выходу, и ее дочери последовали за ней. — Наше почтение твоему очаровательному брату. Все-таки он нехороший мальчик, что не повидался с нами. В карету, девочки, в карету! Господи, какая жара, я, наверное, сейчас упаду в обморок! Где мой веер? Спасибо еще раз, Августа, осенью непременно заедем к вам снова. Попрощайтесь же, шалуньи!

Наконец все трое Трелон, шурша юбками и обмахиваясь веерами, сели в карету и умчались.

Августа стояла на крыльце до тех пор, пока столб пыли, поднятый каретой, не улегся. Голова у нее кружилась.

Она была сердита на то, что позволила вовлечь себя в этот идиотский разговор. Что за бред!

Но каким одиноким ей показался вдруг дом после их отъезда…

Августа вздохнула, глядя на пустую дорогу. Эх, скорее бы вернулся Саймон! С ним все было так понятно…

Она вошла в дом. Что ж, по крайней мере, худшее уже позади — Трелоны наконец уехали, а от всяких приглашений на балы и вечеринки, что могут поступить за это время, она уж как-нибудь сумеет отвертеться, у нее и так слишком много дел. К тому же Питер обещал, что сегодня они поедут кататься…

Но теперь эта мысль почему-то не радовала Августу. Подумав о Питере, она снова почувствовала себя неловко.

Да сколько можно, в конце концов?! Она все-таки уже не ребенок, а взрослая женщина! Как можно так бурно реагировать на всякие глупости таких сексуально озабоченных дур, как сестры Трелон? В конце концов, впереди у Августы целое лето, которое она проведет так, как сама захочет.

И все-таки ей хотелось, чтобы Саймон поскорее вернулся.

Прошло несколько часов с тех пор, как Саймона, облаченного в мундир, одолженный у одного из офицеров, под покровом ночи привезли в губернаторский дворец. Он уже успел поесть, отдохнуть, переодеться в более подходящую одежду, но все равно чувствовал себя не в своей тарелке. Ему не терпелось вернуться к себе в Сайпресс-Бей.

Саймон краснел всякий раз, когда вспоминал лицо молодого офицера, ворвавшегося в капитанскую каюту и обнаружившего его привязанным к кровати в чем мать родила. Разумеется, молодой человек сразу же освободил его, одолжил запасной мундир и, слава Богу, не задал ему никаких лишних вопросов. Саймону оставалось лишь благодарить судьбу, что в общей неразберихе никто не обратил на него особого внимания, когда он ночью высадился в порту, однако ему казалось, что его историю уже пересказывают на каждом углу в Уильямсберге и стоит ему теперь выйти за порог, как все будут показывать на него пальцем.

Уже занимался рассвет, когда его проводили в приемную губернатора. Саймон ожидал, что тот начнет интересоваться всеми подробностями его злоключений, и готов был отдать половину всего, что имел, чтобы избежать подобных расспросов, — как-никак, в прошлый раз он встречался с губернатором при более приятных обстоятельствах.

Спотсвуд поставил свою подпись под последней лежащей перед ним бумагой, отодвинул чернильницу и поспешил к Саймону, на ходу натягивая кафтан. Он дружески улыбнулся гостю, пожимая его руку:

— Рад вас видеть, дорогой друг! Как приятно, что обстоятельства позволили нам встретиться снова!

Саймон был вовсе не так рад и ответил довольно сухо:

— Приятно? Если бы я тогда не заехал к вам, из-за чего мне пришлось отплыть из Виргинии, то, может быть, не попал бы в дурацкую ситуацию, из которой лишь чудом спасся! Я бы не удивился, если бы оказалось, что вы сами все это подстроили!

Спотсвуд поцокал языком:

— А что, вот был бы неплохой розыгрыш! — Он указал Саймону на стул: — Садитесь, мой друг, нам предстоит многое обсудить.

Саймон колебался, однако он не мог отказать Спотсвуду после того приема, что оказали ему ночью в доме губернатора.

— Не думаю, чтобы нам было, о чем говорить, — произнес он мрачно, но все-таки сел.

Спотсвуд уселся напротив него.

— Это Божий знак, сэр, — произнес он торжественно, — и вы должны его принять, хотите или не хотите. Теперь вы просто обязаны предпринять необходимые шаги. Помните, в прошлый раз я предупреждал вас?

Саймон слишком устал, чтобы судить о том, есть ли в словах губернатора логика.

— Я полагаю, — сказал он, — это знак того, что мне необходимо как можно скорее возвращаться домой и больше никуда оттуда не отлучаться. И забыть весь этот кошмар как можно скорее.

— Полагаю, скорее наоборот. — Голос Спотсвуда звучал все так же торжественно. — Вы уже слишком вовлечены во все это, милый мой, чтобы теперь идти на попятную. В прошлый раз, когда я «пугал» нас пиратами, вы только посмеялись. И что же, кто оказался прав? Если бы не мои патрульные корабли в водах Северной Каролины, где бы вы сейчас были?

Саймон вежливо кивнул:

— Я искренне благодарен вам, сэр, что вы спасли меня. А теперь разрешите откланяться…

Губернатор улыбнулся Саймону, словно капризному ребенку:

— Мой друг, я понимаю ваши чувства. Не бойтесь, я никому не расскажу о том, что с вами произошло. Конечно, вам неприятно даже вспоминать об этом…

Спотсвуд, казалось, в глубине души испытывал даже некоторое злорадство по поводу того, что случилось с Саймоном, и тот еле сдержался, чтобы не ответить ему какой-нибудь колкостью. Впрочем, Спотсвуда тоже можно было понять — он, в общем-то, не обязан держать Саймона у себя лишь для того, чтобы его история не попала в газеты. Саймон понимал, что ведет себя довольно глупо, и, как ни трудно это было ему, после того что пришлось пережить за последние два дня, он все-таки постарался взять себя в руки. В конце концов, Спотсвуд прав: если бы не его патрули, Саймон, может быть, и до сих пор оставался пленником тощей похотливой ведьмы. А может, с ним случилось бы еще что-нибудь похуже.

Довольный тем, что ему удалось поставить Саймона на место, Спотсвуд развалился на стуле.

— Забавная вещь, — произнес он задумчиво, наклонив голову и прищурив глаза. — Я так давно мечтал об этой победе, по мне никогда не приходило в голову, что она окажется для меня такой двусмысленной.

— Двусмысленной? О чем вы, сэр? Вам удалось арестовать Сторм О’Малли, самого опасного пирата со времен Черной Бороды. Для всех законопослушных граждан вы — герой. Разве не этого вы хотели?

Спотсвуд посмотрел на гостя каким-то странным взглядом:

— Разумеется, я войду в историю как первый человек, повесивший женщину-пиратку. И, тем не менее, эта слава представляется мне несколько… сомнительной.

С тех пор как Саймон освободился, радость избавления была столь велика, что он почти и не вспоминал о Сторм, а если и вспоминал, то лишь с ненавистью, и совершенно не задумывался о том, какая судьба ее теперь ожидает. Он был даже рад, что она предстанет перед законом, и его совсем не волновало, что для нее это может означать лишь одно — смертную казнь.

— Вы собираетесь ее повесить? — осторожно спросил он. Ему снова вспомнилось, как он, беспомощный, лежал в ее каюте, слыша шум боя, выстрелы и чувствуя запах дыма. Тогда ему казалось, что смерть близка, и от этой мысли ему становилось все равно, что же будет со всем остальным миром. В конце концов, почему он должен жалеть какую-то злобную пиратку, да еще после того, что она с ним сделала?

Губернатор встал и подошел к окну.

— Я надеюсь, — произнес он, — вы не собираетесь сегодня никуда выходить из моего дома? Я бы вам этого не советовал.

Спотсвуд раскрыл шторы, и с улицы сразу стали слышны громкие крики.

Раздираемый любопытством, Саймон подошел ближе к окну.

Внизу собралась огромная толпа — мужчины и женщины, господа и слуги, купцы и отцы города. Увидев в окне фигуру губернатора, толпа стала кричать еще яростнее. И тут Саймон, к своему ужасу, понял, что толпа требует крови Сторм О’Малли и приветствует Спотсвуда как человека, который даст народу возможность посмотреть на это удовольствие.

Губернатор задернул шторы.

— У тюрьмы еще хуже, — тихо произнес он. — Там собралась еще большая толпа, и, похоже, они не собираются расходиться весь день и всю ночь. Они требуют, чтобы Сторм О’Малли была повешена не позднее завтрашнего утра. — Спотсвуд пожал плечами. — Вот в чем двусмысленность моего положения. После моей многолетней борьбы с пиратством я буду выглядеть дураком, если теперь отступлюсь. У знаменитой О’Малли невелик выбор — быть повешенной на законном основании или быть растерзанной на клочки разъяренной толпой. Да, невеселые настали времена, — вздохнул он, — если уж женщины докатились до такого!

Саймон отвернулся. На душе у него скребли кошки. Но с какой стати? Кто она такая? Злодейка, для которой нет ничего святого, без чести, без совести… Какого еще конца могла заслуживать эта женщина — если ее вообще можно назвать женщиной? Однако Саймону снова и снова вспоминался ее смех, ее острый и быстрый ум, детское любопытство и женская страстность… Нет, все-таки будет жаль, если девочка закончит свою жизнь в петле, и это страстное молодое тело будет болтаться на городской площади на потеху обывателям, а затем его расклюют вороны…

— Не думал, что до этого дойдет, — с трудом проговорил Саймон.

Губернатор удивленно посмотрел на него, затем как ни в чем не бывало произнес:

— Есть еще третей вариант. — Он помолчал. — Сторм О’Малли может нам пригодиться.

— Вот как? — удивился Саймон.

Вошли слуги, чтобы заменить начавшие оплывать свечи. Спотсвуд, выжидая, когда они уйдут, подошел к изящному ореховому буфету и налил два бокала бренди.

Нервы Саймона были напряжены до предела, словно гитарные струны, готовые в любой момент лопнуть.

Наконец дверь за слугами закрылась, и хозяин дома протянул Саймону бокал.

— Вы, я думаю, помните, — заговорил он, — что случилось, когда я попытался уличить Идена в его связях с пиратами? Я, кажется, рассказывал вам об этом в прошлый раз…

Саймон нетерпеливо кивнул. Спотсвуд отпил глоток из своего бокала и продолжал:

— Нам удалось собрать кое-какие документы, но мало кто знает, что главного мы так и не нашли. Вам, может быть, известно, что Черная Борода часто хвастался письмом к нему от губернатора Идена, где расписано до мельчайших подробностей, какую дань должны платить пираты Идену в обмен на его лояльность. Да, Иден, конечно же, здорово сглупил! — Спотсвуд покачал головой. — Он изложил все это на бумаге, да еще отослал эту бумагу Черной Бороде! Тот, конечно же, сразу смекнул, что всегда может шантажировать Идена этим письмом, держать губернатора Северной Каролины на привязи! Тем не менее, после казни Черной Бороды мы перерыли весь его корабль, чуть ли не на щепки разобрали — письмо как в воду кануло! Но теперь, — голос губернатора стал жестче, — я не собираюсь повторять своих прежних ошибок. Когда-то я не сумел воспользоваться теми доказательствами, что у меня были. Если мне удастся завладеть письмом, я отошлю его, ни много ни мало, самому королю! Не успеет Иден моргнуть, как полетит со своего поста вверх тормашками! Это письмо — наш козырной туз. Иден всегда стоял у меня на дороге — с того самого момента, как впервые появился здесь. Но я наконец-то разделаюсь с ним раз и навсегда, — Спотсвуд с победным видом блеснул глазами, — и пусть не ждет от меня никакой пощады!

— Все это очень интересно, сэр, — прервал Саймон бурную речь губернатора. — Однако я не понимаю, при чем здесь…

— Как стало мне известно, — Спотсвуд плотоядно усмехнулся, — незадолго до смерти Черная Борода — может быть, потому, что не мог больше доверять Идену, а может, просто потому, что предчувствовал близкую кончину, — передал это письмо на сохранение другому пирату. В пиратском «братстве», как они себя называют, существует строгая иерархия, и Черная Борода, король пиратов, должен был назначить себе преемника. Этот преемник, разумеется, также нуждался в покровительстве Идена, и Черная Борода отдал письмо ему. Так вот, этим преемником была не кто иная, как Сторм О’Малли!

Спотсвуд выдержал паузу, чтобы до Саймона яснее дошел смысл произнесенных им слов.

— Разумеется, — продолжал он, — наши шансы были почти равны нулю. О’Малли не только очень отважна, но и очень хитра. Поймать ее не представлялось никакой возможности — до сих пор…

— Стало быть, письмо у вас? — нахмурился Саймон.

Спотсвуд покачал головой:

— Ни в карманах у Сторм, ни в ее сундуке письма не было. В настоящее время мои люди обыскивают ее корабль, но шансы, что они найдут письмо, невелики. Так что, пока мы не найдем письма, Сторм нужна нам живой. Я опасаюсь заключать с ней какую-либо сделку — она может понять, что к чему, и тогда нам уже никогда не увидеть этого письма. Вот здесь-то и должны выступить на сцену вы.

У Саймона словно что-то оборвалось внутри. Он так и застыл с бокалом, поднесенным к губам.

— Я хочу, — заявил Спотсвуд, — чтобы вы устроили побег Сторм из тюрьмы, отвезли ее к себе в Сайпресс-Бей и держали ее в целости и сохранности до тех пор, пока она нам не понадобится.

Неожиданно Саймон рассмеялся — настолько нелепым было предложение губернатора.

— Вы хотите, — произнес он, утирая выступившие на глаза от почти истерического смеха слезы, — чтобы я взял эту шлюху к себе в дом?

— На то есть масса причин. — По спокойному тону губернатора Саймон понял, что тот не шутит. — Во-первых, Сайпресс-Бей — место достаточно изолированное и к тому же хорошо охраняемое. Никому не придет в голову искать ее там, а самой ей будет невозможно оттуда сбежать. Во-вторых, ваше имение удачно расположено — от владений Идена оно отделено лишь рекой Чован. В-третьих, вы уже немножко знаете Сторм.

— Но это вовсе не так! — возмутился Саймон.

Спотсвуд нахмурился.

— Мне выпал редкий шанс, — произнес губернатор, — но без вашей помощи я ничего не смогу сделать. Подумайте, от этого выиграем мы оба!

Однако Саймон почти не слышал губернатора. Мозг его лихорадочно обдумывал возможность… да нет, какую там возможность — полную невозможность…

— Нет-нет, это исключено! — произнес он, пытаясь собраться с мыслями. — Об этом не может быть и речи! Я даже удивляюсь, как такое вообще могло прийти вам в голову! В конце концов, у меня есть сестра, о которой я должен позаботиться…

— Тем лучше, — произнес Спотсвуд, — ваша сестра составит ей компанию.

Саймон непонимающе уставился на Спотсвуда. — Нет, тот просто сошел с ума — больше ничем нельзя было объяснить его поведение.

— Послушайте! — горячо воскликнул он. — Эта женщина — преступница, убийца, а вы предлагаете мне взять ее к себе в дом, словно знакомую или родственницу! Побойтесь Бога, сэр!

— Успокойтесь, успокойтесь, друг мой! В конце концов, это всего лишь женщина. Чем она может быть вам опасна?

Саймон резко поставил свой бокал на стол.

— Это смешно! Даже и слушать не хочу!

Он поднялся и направился к выходу.

— Что ж, хорошо, — не торопясь произнес вслед ему губернатор. — Я не осуждаю вас, хотя и надеюсь, что вы все-таки подумаете над моим предложением еще раз, а пока я займусь ее процессом. Но не думаю, что ей удастся избежать виселицы. — Последние слова Спотсвуда прозвучали зловеще.

Саймон похолодел. Вот чего он на самом деле больше всего боялся! Если он сейчас не примет предложения губернатора, то Сторм закончит свои дни в петле или будет разорвана на части неистовствующей толпой, и он, Саймон Йорк, будет тому виной. В его душе боролись противоречивые чувства: жалость к Сторм, нежелание, чтобы она вторгалась в его привычный мирок в Сайпресс-Бей, и, наконец, ненависть к Спотсвуду, пытающемуся втянуть его во все это. Саймон остановился и стоял, не произнося ни слова.

Спотсвуд поднялся на ноги. Выражение его лица стало мягче.

— Видите ли, мой друг, — произнес он, — я не хочу отправляться к моему Создателю с кровью этой женщины на руках, как и вы, полагаю. Все-таки это довольно сомнительная честь. К тому же что за польза нам от ее смерти? А вот живая она может сослужить нам очень большую службу… и даже заслужить амнистию — попозже, когда страсти поулягутся. Вот вам и выход из этой запутанной ситуации. Может быть, все-таки сядем и не спеша все обсудим?

Саймон понял, что он побежден. Собственно, это было ясно с самого начала.

Он неохотно вернулся за стол и взял свой бокал.

— Вы все время говорите о том, что она может нам пригодиться, — произнес он, разглядывая бокал на свет. — Нетрудно догадаться, что это как-то связано с тем письмом. — Саймон поднял глаза на Спотсвуда. — Вы думаете, мне она скажет, где оно?

Губернатор улыбнулся, словно желая успокоить его:

— Разумеется, особых надежд на это я не питаю. Все, что от вас требуется, — это позаботиться, чтобы она оставалась в целости и сохранности, остальное я беру на себя.

Саймон чувствовал себя смертельно уставшим, он с трудом мог сохранять трезвость ума.

— Стало быть, — заговорил он, — вы предлагаете мне организовать побег из тюрьмы чуть ли не самой отъявленной в мире разбойницы, а затем перевезти ее из Виргинии в Северную Каролину, где она будет под тайным покровительством властей? Интересно, как вы все это себе представляете? А затем вы ожидаете — если она, конечно, не перережет горло мне и моей сестре, — что она сама нам скажет, где это чертово письмо? А Идену — уж он-то наверняка об этом пронюхает! — не захочется выяснить, откуда вдруг в моем имении появилась знаменитая пиратка?

— Вот именно этого мы и хотим! — оживился Спотсвуд. — Иден, конечно же, сам охотится за письмом с не меньшим энтузиазмом, чем мы. Пока О’Малли плавала на свободе, шансы завладеть письмом были невелики, но теперь, помяните мое слово, он непременно попытается связаться с ней. Он сделает все, чтобы она не отдала его нам, и попытается нас опередить. Вот тут-то мы его и накроем с поличным!

— Значит, Сторм О’Малли нужна нам в качестве приманки для Идена? — переспросил Саймон.

— Считайте, что так. Со мной лично она на сделку может и не пойти, но, оказавшись в Северной Каролине, одна, без корабля и команды, с висящим над ее головой смертным приговором, она сделает все, чтобы освободиться, и в первую очередь попытайся связаться со своим дружком Иденом.

Саймон задумчиво отпил глоток из бокала.

— Мне кажется, это жестоко, — тихо произнес он.

— А вздернуть ее было бы гуманнее?

— Я этого не говорил, — прошептал Саймон.

— Не расстраивайтесь, друг мой, все продлится совсем недолго. — Спотсвуд потрепал гостя по плечу. — Через несколько дней мои люди найдут это письмо. А до тех пор прошу вас позаботиться о безопасности Сторм О’Малли. Теперь нам осталось лишь обсудить, каким образом мы можем устроить ей побег. Кажется, у меня есть неплохой план…

 

Глава 12

В тесной, душной, без окон камере Сторм была одна. От каменных стен исходил сырой, нездоровый запах. Постланную на пол солому не меняли, должно быть, много дней, а куча тряпья в углу, судя по всему, заменяла собой тюфяк. Вместо фонаря, почти у самого пола, висела какая-то отчаянно коптившая плошка, уже успевшая покрыть стену густым слоем сажи. Прямо посреди камеры стояла параша. В камере был небольшой камин, и Сторм, поначалу удивившись, вскоре поняла, что вряд ли пробудет здесь достаточно долго, чтобы успеть им воспользоваться.

Где-то вдалеке, в коридоре, очевидно, было окно, и до Сторм достаточно отчетливо долетали крики толпы за стенами тюрьмы, требования ее повесить и непристойные слова. Кто-то тут же сложил скабрезную песенку о «разбойнице Сторм», и толпа с воодушевлением подхватила ее. Сначала Сторм пыталась что-то кричать в ответ, отчаянно колотя кулаками в тяжелую деревянную дверь, но затем охрипла и лишилась сил.

По своей вине, по своей беспечности она потеряла «Грозу» — ничего хуже этого Сторм и представить себе не могла. «Так тебе и надо!» — горько повторяла она самой себе. Лучше бы она погибла в бою, но, очевидно, Бог счел ее недостойной этой чести. Ей приставили шпагу к горлу и оттащили с «Грозы» на другой корабль, где бросили в темный и сырой трюм. Она визжала, пыталась сопротивляться, но они не стали убивать ее — оставили для этого позора.

«Гроза»! Что они сделали с «Грозой»? Сожгли? Продали с аукциона? Отдали ее британскому флоту, и теперь на ней гоняются за пиратскими судами? От ярости Сторм прикусила губу. Больше всего на свете она любила «Грозу», и вот теперь ей уже не суждено увидеть ее снова.

А Роджер? Его тоже убили? Роджер, который был для нее нянькой, другом, учителем, защитником от всех бед с тех пор, как она себя помнила, — что с ним? Почему ей суждено умереть, даже не узнав это?

«Эх, если бы еще хоть раз, — думала она, прислонившись головой к холодной и сырой стене, — хотя бы одни разок снова ощутить палубу под ногами, штурвал в руках, соленые брызги моря на лице!.. Неужели я и впрямь такая злодейка, что даже этого не заслужила?»

Сторм села и обхватила колени руками.

«Все кончено, — думала она, пытаясь сохранять мужество. — Море, ветер, солнце теперь не для меня… Все кончено!»

Она прислонилась к холодной каменной стене и поежилась.

«Все кончено…»

Сторм вдруг вспомнила молитву, которой учил ее в детстве отец — что-то о маленьких барашках и об ангельских крылах. Отец всегда ее чему-нибудь учил — он хотел, чтобы его дочь вошла в жизнь, будучи готовой ко всему. Она повторяла эту молитву, лежа в детской кроватке, и тени в углах казались не такими страшными… Сторм попьталась вспомнить слова молитвы — и не смогла.

— Эх, папа, папа! — прошептала она, закрыв глаза. — Знал ли ты, что все кончится так плохо? А если да, то почему мне об этом не сказал еще тогда?

Она должна была это предвидеть. Роджер, Рауль, даже ее собственные смутные предчувствия — все говорило ей, что конец недалек. Она пыталась закрывать на это глаза, но все равно знала, знала… Сторм вдруг пожалела о том, что не прислушалась к советам, не сменила ту жизнь, где ее ждал один конец — петля, на какую-то другую… Но, собственно, на какую? Могла ли она бросить свою команду и все то, на что ее отец положил жизнь? Одеться в бабьи юбки, стать чьей-нибудь женой — пусть даже этого Саймона — и рожать детей одного за другим?

Нет, для кого-нибудь это, может быть, и подходило, но не для Сторм О’Малли! На суше она просто не сможет жить. А фермер даже и не посмотрел бы на нее, если бы не нож, приставленный к его горлу. Нет, выбора у нее просто не было! Она и так сделала все, что могла. Раз ей выпало встретить такой конец — что ж, двум смертям не бывать, а одной не миновать…

Но ей было всего двадцать два, и умирать жутко не хотелось…

Сторм вдруг услышала гулкие шаги в коридоре и клацанье отпираемого замка. Сердце ее отчаянно забилось.

«Идут, — подумала она. — Пора…»

Она поднялась на ноги, решив, что встретит смерть твердо.

Дверь открылась.

— Мисс О’Малли, я привел к вам священника, — услышала она хриплый голос. — Не думаю, что исповедь вам поможет, но каждый должен иметь шанс покаяться…

Сторм узнала этот голос.

— Фермер! — воскликнула она.

Да, перед ней действительно стоял он. Холодный, как осенний день, волевой и прямой, словно мачта.

Безукоризненно причесан; на пышных кружевных манжетах ни пятнышка; башмаки блестят, словно стекло; тяжелый дорожный плащ с небрежным изяществом перекинут через плечо, чтобы видны были роскошная красная подкладка и перевязь, на которой висела шпага. В руке — перчатки из телячьей кожи, под мышкой — строгая треуголка с плюмажем. Вид такой, словно он пришел не в тюрьму, а на великосветский раут.

И в самом деле, зачем он пришел? Почему у нее так замирает сердце при виде его, почему ей вдруг захотелось кинуться к нему на шею? Это он во всем виноват! Он и его вонючие англичане — они отобрали «Грозу», убили Помпи, бросили ее в эту проклятую тюрьму… Да и сейчас он пришел, должно быть, лишь для того, чтобы еще раз посмеяться над ней перед ее смертью…

Он небрежно поклонился ей и вежливо произнес:

— Итак, я к вашим услугам.

Сторм не могла не заметить издевки в его глазах. Она хотела было плюнуть ему в лицо, но даже на это у нее не хватило сил.

Тюремщик с шумом захлопнул дверь.

Только теперь Сторм заметила рядом с Саймоном худощавого молодого человека в сутане с надвинутым до самых глаз капюшоном, нервно теребившего молитвенник. Раскрыв книгу, он начал торопливо поизносить молитвы. На вид священнику было не больше семнадцати.

Сторм перевела глаза на Саймона.

— Что ты здесь делаешь? — грубо спросила она. — Я не хочу, чтобы какой-то прыщавый святоша бормотал свои заклинания у меня над душой! Убирайся прочь!

Саймон встал у двери. Неожиданная перемена на его лице удивила Сторм.

— Продолжай бормотать свои молитвы, приятель, — сказал он священнику, — только не забудь снять сутану… — он покосился на босые ноги Сторм, — и башмаки. Ну же, побыстрей — я не шучу. — Его рука легла на рукоять шпаги.

Молодой человек, испуганно взглянув на Саймона, стал торопливо раздеваться, путаясь в широких рукавах. Сторм с изумлением смотрела на весь этот спектакль.

— Что я здесь делаю? — переспросил Саймон, ловя сутану, брошенную ему священником. — Хочу вытащить тебя отсюда — хотя, мне кажется, тебе здесь неплохо. Одевайся, да поторопись. — Он протянул ей одежду и подошел к священнику за башмаками. — А ты продолжай молиться, парень.

Все это произошло так быстро, что Сторм ничего не успела понять. Она накинула сутану, тщательно заправив волосы под капюшон, и села, чтобы натянуть ботинки, которые были ей чересчур велики.

Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Он пришел устроить ей побег, собирается освободить ее… А что, если это всего лишь какой-то новый трюк? Будь, что будет — все лучше рискнуть, чем оставаться здесь на верную погибель.

Сторм встала, притаптывая башмаки.

— Почему ты это делаешь? — не сдержалась она.

Саймон пристально посмотрел на девушку. Было в этом взгляде что-то такое, что напомнило ей, как он в первый раз дотронулся до нее, — неохотно, несмело… и очень нежно. Но это длилось лишь мгновение, затем его взгляд снова наполнился презрением.

— Поверьте, — холодно произнес он, — я и сам неоднократно задавал себе этот вопрос.

Йорк критически оглядел пленницу с головы до ног:

— Ладно, сойдет. — Он взял у священника молитвенник и вложил его в руки Сторм. — Наклони пониже голову и, что бы ни случилось, не произноси ни звука. А ты, — обернулся он к юноше, — ложись и накройся с головой. За тобой скоро придут.

Парень лег на нары, как ему было сказано, повернулся лицом к стене и накрылся одеялом.

Саймон постучал в дверь:

— Эй, стражник!

В коридоре послышались шаги, звяканье ключей, и дверь открылась. Сторм встала в тень Саймона, низко опустив голову.

— Леди, похоже, не желает исповедоваться, — сказал Саймон. — Да помилует Бог ее душу!

— Неудивительно, — откликнулся стражник. — Эта девка, должно быть, ведьма. Заставьте ее дотронуться до Библии — и, сами увидите, она рассыплется в пепел, уверяю вас!

Саймон вышел из камеры, и Сторм с замиранием сердца последовала за ним. Ей казалось, что все это длится целую вечность — болтовня стражника, звяканье ключей, сырой могильный запах, бесконечный путь по тюремным коридорам, гулкое эхо шагов, отчаянный стук ее сердца, и одна мысль: «Свобода, свобода…»

Она так и не поняла, почему Саймон решил устроить этот побег, но ей было все равно. Сторм ощущала прохладное, свежее дыхание ночного воздуха, слышала скрежет тюремных ворот за своей спиной, чувствовала руку Саймона, крепко державшую ее за локоть. Саймон подвел ее к карете, стоявшей в переулке. С наступлением ночи часть собравшихся у тюрьмы разошлась по домам, но все еще оставалась большая толпа, и до Сторм долетали голоса, выкрикивавшие проклятия. В тот момент, когда Саймон подсаживая ее в карету, Сторм краем глаза заметила, что неподалеку что-то горит. Обернувшись, она увидела соломенное чучело, подвешенное за шею, к которому двое мужчин подносили горящие факелы под одобрительные крики толпы. Сторм с ужасом поняла, что соломенное чучело изображает ее. Передернувшись, она села в карету.

Саймон, усевшись напротив, захлопнул дверцу, и карета сразу же тронулась. Они проехали мимо толпы, и Сторм, не удержавшись, чуть отогнула занавеску, чтобы посмотреть, как горит несчастное чучело. От Саймона не укрылось направление ее взгляда.

— Ну, в чем дело? — насмешливо произнес он. — Неужели вас так удручает собственная казнь? Не кажется ли вам, что это удовольствие действительно лучше оставить чучелу?

Сторм еще с минуту удрученно смотрела на «собственную казнь», затем облегченно вздохнула. Пусть эти придурки казнят какое угодно чучело — ей они уже ничего не сделают. Она свободна!

Девушка сдернула капюшон и с победным видом посмотрела на Саймона. Глаза ее возбужденно сняли.

— Здорово! — воскликнула она. — Черт побери, ты все же неглупый парень, я это сразу поняла. А где мой корабль — ты везешь меня к нему? А моя команда? Тысяча чертей, Саймон, да мы с тобой отличная пара! Эта толстая свинья Спотсвуд думал, что ему удалось поймать Сторм О’Малли! Черта лысого он меня поймал! — Она громко рассмеялась. — Мы ему еще покажем, этому индюку! Ты и я — вместе мы заставим трепетать все побережье!

Она вдруг заметила, что Саймон не отвечает. В карете было темно, и Сторм не видела его лица, но в молчании ее спутника было что-то настораживающее. В чем дело? Его не привлекало ее предложение?

— Да не молчи ты, наконец! — потребовала она. — Где мой корабль? Куда мы едем? Ты скажешь мне или нет?

— Нe знаю я, где твой корабль, — буркнул Саймон. — И, сказать по правде, знать не хочу! — В его руках вдруг оказался шелковый шейный платок. — А едем мы туда, куда я тебя везу, и, уж во всяком случае, подальше от моря! Дело в том…

On вдруг наклонился к Сторм. Не успела она понять, что к чему, как он схватил ее руки и перевязал запястья платком.

— Дело в том, крошка, — закончил Саймон, — что теперь роли переменились, и ты — моя пленница.

 

Глава 13

Кристофер Гейтвуд в этот вечер остался дома, что было нетипично для такого завсегдатая всевозможных вечеринок, как он. Однако из-за толпы, cобиравшейся судить какую-то пиратку, выходить на улицу было небезопасно. К тому же Кристофер довольно сильно перебрал вчера и решил, что ему на этот раз лучше устроить выходной.

Вообще-то, если не считать всего этого шума вокруг пиратки, в городе давно ничего не происходило. Большинство, как и следовало ожидать, собиралось на лето покинуть Уильямсберг, и Кристофер уже приготовился к тому, что сезон предстоит довольно скучный. Он и сам хотел поехать за город — у его отца была обширная плантация на берегах реки Джеймс — но в конце концов решил, что лучше париться в городе, чем слушать занудные лекции старика о том, как выращивать скот и усовершенствовать систему орошения полей. Мачеха Кристофера была симпатичной, хотя порой немного надоедливой женщиной, и он думал о том, не пора ли ей устроить вечеринку-другую, чтобы он мог познакомиться с новыми девушками из высшего света. Во всяком случае, все лучше, чем торчать в провинции.

Кристофера — тридцатилетнего холостяка с приятной наружностью — многие мамаши в Уильямсберге считали выгодной партией. Пройдя курс юридических наук, он был избран членом городского парламента, а в свободное время, которого у него оставалось довольно много, занимался частной адвокатской практикой, тоже, впрочем, особо себя не утруждая. Он любил читать речи в суде — но, скорее, потому, что не прочь был блеснуть красноречием, а не из-за интереса к адвокатской рутине.

Если Кристофер брался за дело, то можно было быть уверенным: либо клиент не имел привилегий, либо был неплатежеспособен, либо — что скорее всего — заведомо невиновен. Впрочем, его мало интересовало, виновен клиент или нет, — ему больше нравился сам процесс защиты, а до торжества справедливости ему было мало дела. Чаще всего Гейтвуд выплачивал долг клиента из собственного кармана — не столько из сочувствия, сколько просто ради того, чтобы побыстрее отделаться от обузы.

Кристофер любил карты, борьбу за всяческие призы, лошадей и женщин. Не любил он три вещи: церковные проповеди, браться за дело, если не был уверен, что выиграет его, и одиночество. Его жизненное кредо было простым — наслаждайся, пока жив. И он всегда следовал этому мудрому правилу.

Голубой кирпичный дом на Фрэнсис-стрит готовился к вечеру — огни были зажжены, шторы задернуты. В гостиной Кристофер в роскошном шелковом халате и домашних туфлях ужинал, лениво перелистывая роман под названием «Повесть о безутешной деве», и раздумывал о том, чем ему заняться завтра — пригласить ли мисс Дженнифер Райт на пикник или поехать за город на скачки.

Неожиданный стук в дверь удивил Кристофера, но он не стал подниматься со стула — он был уверен что слуга скажет, что его нет дома.

Однако он ошибся — слуга, по-видимому, сказа правду, ибо вскоре Кристофер услышал торопливые шаги по лестнице. Он недовольно поморщился, но затем его гримаса сменилась улыбкой, и он поднялся, приветствуя вошедшего:

— Кузен!

Вообще-то Саймон и Кристофер не были кузенами в строгом смысле этого слова: отец Кристофера, овдовев, женился на тетке Саймона, когда тот был еще ребенком, и оба мальчика, близкие по возрасту, росли как братья. Став взрослыми, Саймон и Кристофер продолжали сохранять столь же тесную связь.

— Черт побери, что ты здесь делаешь? Не я ли совсем недавно махал тебе рукой с причала? Я-то думал, ты сейчас уже на тропических островах!

Кристофер обнял Саймона и только тут заметил, что тот не один. Саймон пропустил вперед женщину, или Кристоферу показалось, что это женщина?

За свою адвокатскую деятельность ему довелось со многим сталкиваться, но такой женщины видеть еще не приходилось. С головы до ног она была закутана в какую-то грубую ткань, башмаки ее подошли бы человеку с ногами, по крайней мере вдвое большими, волосы были всклокоченные, лицо перемазано грязью. Однако это странное создание высоко держало голову, и в его голубых глазах было столько ненависти, что Кристофер невольно отпрянул.

Он удивленно перевел взгляд на Саймона. Тот любил иногда подшучивать над своим кузеном, и Кристофер подумал, что кузен скорее всего решил в очередной раз разыграть его.

— Ну, старик, это уж слишком! Или ты хочешь сказать, что нашел себе любовницу в сточной канаве и тебе пришлось связать ей руки, лишь бы она с тобой пошла?

Однако мрачный взгляд Саймона быстро остановил поток красноречия хозяина дома.

Саймон стал развязывать платок, стягивавший запястья странной женщины.

— Послушай, та служанка ростом со шкаф все еще работает у тебя? — резко спросил он.

— Мод? — Удивлению Кристофера не было предела. — Да, а что?

— Зови ее сюда! — скомандовал Саймон. — Пусть приготовит этой красавице ванну, а то от нее воняет, как из конюшни. Потом поместишь ее во флигеле, в комнате без окон. Найди ей какую-нибудь одежду и обувь — спроси что-нибудь у служанок. И ради Бога, не подходи к ней близко, а то она тебе глаза выцарапает! — крикнул он вслед Кристоферу, который беспрекословно отправился исполнять его приказания, хотя и был явно недоволен тем, что Саймон так раскомандовался в его доме.

В последующие полчаса в доме Кристофера царили суета и полнейший беспорядок, совершенно нарушившие его планы на вечер. Мод, уже улегшаяся было спать, была разбужена и отнюдь не обрадовалась сомнительной компании грязного существа, для которого ей пришлось таскать и греть воду. Кухарки тоже были не в восторге от необходимости еще раз готовить ужин, чтобы накормить неизвестно откуда взявшуюся нищенку. К тому же нелюдимого вида гостья, улучив момент, проворно потянулась за столовым ножом, лежавшим рядом с недоеденным ужином Кристофера, но Саймон, уже зная ее повадки, успел раньше и тут же вручил пленницу прямо в железные объятия Мод. Шести футов ростом и двухсот пятидесяти фунтов весом, Мод схватила несчастную Сторм под мышки, и как та ни отбивалась, ни визжала, ни выкрикивала столь цветистые ругательства, какие Кристоферу не приходилось слышать даже от мужчин, все было бесполезно — великанша, никак не реагируя, спокойно потащила ее наверх.

Кристофер огляделся. Комната, которая еще несколько минут назад была опрятной и уютной, сейчас выглядела так, словно по ней прошел ураган. Кристофер слегка поправил сбившуюся подушку и произнес:

— Ну, кузен, рассказывай, как дела?

Саймон подошел к столу, взял недопитый Кристофером бокал мадеры и осушил его одним глотком, затем развязал завязки своего плаща, бросил его на кресло и опустился на диван рядом с Кристофером, потирая руку. Рана на запястье все еще не прошла, и, вспомнив об этом, Саймон ощутил новый прилив раздражения.

Наверху послышался грохот и звон разбитого стекла, однако Кристофер никак не отреагировал на это. Он снова наполнил бокал Саймона, налил еще один для себя и сел, пододвинув гостю поднос с конфетами. Саймон продолжал сидеть нахохлившись, и Кристофер, выбрав конфету для себя, откинулся на диване.

— Ужасная жара! — произнес он через минуту.

Саймон, уставившись в свой бокал, молчал.

Кристофер доел конфету, вытер руки салфеткой и взял бокал. Снова воцарилась тишина.

— Что с твоей рукой? — спросил наконец Кристофер.

— Она меня укусила, — мрачно сообщил Саймон и отпил глоток.

Кристофер попытался подавить смех и чуть не поперхнулся вином. Откашлявшись, он стал разглядывать картину над камином, изображавшую охоту на лис.

Наверху снова послышался грохот.

— Я, разумеется, всегда рад тебя видеть, — осторожно начал Кристофер. — Но когда ты врываешься в мой дом посреди ночи, да еще с какой-то нищенкой, у которой к тому же связаны руки и которая кусается, я все-таки считаю себя вправе спросить: что все это значит?!

Саймон вздохнул, словно выходя из глубокого раздумья. Отпив еще один глоток, он произнес:

— Ты когда-нибудь слышал о Сторм О’Малли?

Глаза Кристофера округлились!

— Слышал ли я? Да я последнее время только и слышу, что о ней! — Он наклонился к Саймону: — Кстати, рассказывают прелюбопытнейшую вещь. Говорят, что когда взяли ее корабль, в ее каюте обнаружили голого человека, привязанного к кровати…

Кристофер вдруг запнулся, когда увидел, как мгновенно изменилось лицо Саймона. Догадка молнией мелькнула в его мозгу.

— Матерь Божия! Это был… ты? — Кристофер вскочил с дивана и отошел, пристально глядя на Саймона, словно желая рассмотреть его получше.

Саймон спокойно произнес:

— Послушай, Кристофер, я знаю тебя почти с колыбели. Я платил твои долги, выслушивал твои исповеди, всегда помогал тебе. Но если эта история выйдет за стены твоего дома…

— Клянусь честью, сэр, — поспешил его заверить Кристофер, который до сих пор никак не мог прийти в себя, — я унесу этот секрет с собой в могилу! Значит, вот она какая, Сторм О’Малли! — Он поднял глаза к потолку. — Честно говоря, я представлял ее немного другой.

Саймон устало откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

— Я тоже представлял ее другой, — произнес он сухо и несколько раз глубоко вздохнул.

Пытаясь привести в порядок собственные мысли и ослабить напряжение в затекшей шее, Саймон вновь и вновь мысленно прокручивал события этой ночи.

Черт бы побрал эту женщину! Она просто использовала его. Привязала к кровати, словно животное, и оставила на произвол судьбы, а когда он пришел к ней в камеру, начала ругать последними словами. Потом, освободившись, она тут же начала строить планы насчет того, как они вместе будут плавать под парусами и нагонять страх на все побережье… Что, скажите на милость, он должен делать с подобной особой?.. Ему, конечно, не стоило ее освобождать ни во имя христианского милосердия, ни во имя политических игр Спотсвуда…

А эти сцены в карете? Саймон чуть не застонал вслух, стоило ему вспомнить о ней. Дважды она пыталась выброситься на булыжную мостовую, затем принялась визжать так, что лишь чудом не привлекла к ним внимание прохожих — ему и себе во вред. А когда он попытался зажать ей рот, она чуть не откусила ему палец! За минуту из самого близкого ее друга он превратился в злейшего врага. И теперь ему придется терпеть этот кошмар целую педелю!

— Ах, Кристофер, — прошептал он, — еще совсем недавно я был таким счастливым человеком…

— М-м-м, — сочувственно пробормотал Гейтвуд, не зная, что и ответить. Он отпил еще глоток мадеры, и вдруг на него напал такой смех, что он с трудом мог его сдержать. Наконец он произнес: — Послушай, кузен, я нюхом чую — ты влип во что-то серьезное. Но убей меня, если я хоть что-нибудь понимаю! Почему самая опасная пиратка вдруг оказалась в моем доме, от которого она, судя по всему, не собирается оставить камня на камне?!

— Я только что помог ей бежать из тюрьмы, — хмуро заявил Саймон. — Теперь нам предстоит отправиться в Сайпресс-Бей.

Кристофер онемел.

Его гость, вздохнув, продолжал обдумывать свое положение. Вообще-то приводить Сторм в дом Кристофера и вовлекать его, хотя бы косвенно, в их со Спотсвудом план было не в его интересах. Кристофер, как и большинство членов суда, недолюбливал губернатора. К тому же он, как служитель закона, по своему гражданскому долгу должен был противостоять действиям Саймона как противозаконным. Но Саймон был уверен, что кузен не сделает этого. Кристофер умел хранить секреты; к тому же при всей своей нелюбви к губернатору он все-таки не рисковал выступать против него открыто, предпочитая не ввязываться в большую политику.

Однако Саймону вовсе не хотелось посвящать Гейтвуда во все тайны этого дела. Прикинув, что можно сказать кузену, а что нет, он произнес:

— Понимаешь, горожане проявляют нездоровый интерес к казни женщины-пиратки. Есть опасность, что они сами расправятся с ней раньше, чем она сможет предстать перед судом, и поэтому Спотсвуд попросил меня спрятать ее на время в укромном месте.

— И ты согласился?.. — усмехнулся Кристофер.

Саймон нервно сделал еще глоток.

— А как я, по-твоему, должен был поступить?! Позволить толпе разорвать ее на части?

— Нет… конечно, нет, — пробормотал Кристофер.

Саймон знал, что Гейтвуд далеко не дурак и наверняка не поверил до конца его оправданиям. Но кузен вряд ли будет слишком настойчив в выяснении истины.

— А тебе не приходило в голову, что после того, как все это выплывет наружу, ты вряд ли будешь пользоваться большой популярностью в Виргинии? Подумай, ты ведь совершаешь самое настоящее преступление!

Саймон поежился.

— Для жителей Виргинии — да, — произнес он, — но не Северной Каролины. Вряд ли жители Уильямсберга пойдут войной на Сайпресс-Бей!

Однако в глубине души он не был до конца в этом уверен.

Кристофер поднял бровь:

— Извини, кузен, мое любопытство, но что-то это на тебя не похоже. Рисковать своим добрым именем ради какой-то пиратки…

— Да я в общем-то не так уж и сильно рискую, — без особого энтузиазма проговорил Саймон. — В Северной Каролине вот уже не один десяток лет прикрывают пиратов. Что там продается в лавках? В основном контрабандные товары, и многих это вполне устраивает! Если бы не пиратство, вся экономика штата давно бы уже развалилась к чертям. Как только местный люд узнает, что к ним едет сама Сторм О’Малли, он не то что не будет возражать, но, помяни мое слово, устроит в ее честь триумфальное шествие!

— Все это, может быть, и так, — усмехнулся Кристофер, — но у тебя лично никогда не было репутации друга пиратов. И не нужно тебе быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — такая репутация вряд ли сделает тебе честь.

Саймон почувствовал себя неловко и отвернулся.

— Может быть, ты и прав, — произнес он. — Но я уже имел глупость согласиться. Не могу же я теперь пойти на попятную!

Кристофер задумчиво посмотрел на кузена, но на этот раз не нашел, что возразить. Он лишь произнес:

— Я надеюсь, ты понимаешь: вся эта история может оказаться той искрой, что зажжет бочку с порохом. Спотсвуд и Иден уже давно ведут скрытую войну между собой, и в любой момент военные действия могут начаться в открытую. Кузен, ты ставишь себя между молотом и наковальней!

Но Саймон чувствовал, себя слишком уставшим, чтобы еще о чем-то думать. За последние двое суток на него свалилось столько событий, что он просто не мог все это переварить.

— Поверь, я обезопасил себя, — устало произнес он, — и могу гарантировать, что через пару педель эта ведьма вернется в уильямсбергскую тюрьму.

В глазах Кристофера мелькнул заинтересованный огонек, и он задумчиво постучал пальцем по топкому стеклу бокала.

— Суд распущен на каникулы, — сказал он. — Следующее заседание только осенью. Я думаю, тем временем ей нужно подыскать хорошего адвоката…

Саймон невольно рассмеялся:

— Кристофер, ты, как всегда, в своем репертуаре! — Он поднял бокал. — Я передам ей твое предложение… Ведь ты имеешь в виду себя, не так ли?

Кристофер весело блеснул глазами:

— Конечно, мой друг, конечно! Это будет самый громкий процесс за всю историю Америки, и потомки будут вспоминать о нем долгие годы! — Он вдруг посерьезнел. — Послушай, ты и правда уверен, что взять ее к себе в дом — хорошая идея? Подумай об Августе, о слугах, о своих соседях, наконец…

«В первую очередь об одном соседе», — усмехнулся про себя Саймон и пожал плечами:

— Ничего, придумаю какую-нибудь историю. Слава Богу, это всего лишь на две недели!

Кристофер хотел было ответить, что и двух часов такого ада мало не покажется, не то что двух недель, но тут вдруг открылась дверь, и на пороге появилась огромная фигура Мод. Платье ее было мокрым, с передника капала вода, седеющие волосы взлохмачены. Со свирепым видом Мод скрестила могучие руки на своей огромной груди.

— Господин Кристофер, — объявила она, — я нянчила вас с девяти до двадцати лет, и, доложу вам, это была нелегкая работа. Я делала все, что в моих силах, чтобы вы выросли настоящим джентльменом. Но если вы и дальше будете подбирать на улице всяких нищенок и заставлять меня их мыть…

Кристофер не без труда улыбнулся:

— В чем дело? Леди не пожелала принимать ванну?

— Не пожелала — не то слово. Она угрожала мне. «Я, — говорит, — не полезу в вашу грязнув лохань, сами мойтесь в этом дерьме!» Такая рвань — и еще смеет возражать!

— Да, — произнес Саймон как можно спокойнее, — леди, похоже, не большая любительница гигиены.

Мод фыркнула:

— Ничего, я ее все-таки заставила вымыться! Плюхнула в ванну прямо в одежде…

Кристофер рассмеялся:

— Мод, тебе просто цены нет! Ты ангел, а не женщина! И как тебе только удастся! Кстати, где ключ?

Мод, фыркнув, отдала ключ.

— Еще что-нибудь прикажете, сэр?

Кристофер протер слипающиеся глаза:

— Спасибо, Мод, думаю, на сегодня довольно.

— Мы должны покинуть город еще до рассвета, — озабоченно произнес Саймон. — Пойду попытаюсь поспать хотя бы несколько часов. — Он направился в комнату, которая традиционно всегда ждала его в доме кузена, но в дверях остановился. — Приезжай этим летом в Сайпресс-Бей, — неожиданно вырвалось у него.

— Приеду, — ответил Кристофер, — можешь быть уверен! Горю желанием узнать, чем кончится все это дело!

Саймон хотел уже было сказать «спокойной ночи» и выйти, но теперь уже Кристофер остановил его:

— Кузен, поосторожнее со Спотсвудом! У него в руках огромная власть, и он, если что, не будет с тобой церемониться. Ты сам не подозреваешь, во что можешь вляпаться!

Саймон сухо кивнул:

— Спасибо за заботу, но, по-моему, я и так уже вляпался дальше некуда!

Комната во флигеле была маленькой, душной и принадлежала, должно быть, самому последнему из слуг. Из мебели в ней были лишь продавленная кровать, умывальник в углу и грубая сосновая тумбочка. Все, что могло быть сломано, здесь уже давно сломали. Та огромная женщина, что пихнула ее в лохань с водой, уходя, забрала свечу, и теперь в комнате было темно.

Сторм заранее настроилась на худшее, но такого предательства от Саймона она не ожидала, и настроение у нее было самое мерзостное. Она лежала на узкой кровати, невидящими глазами уставясь в темноту. Ей хотелось убить эту чертову Мод, а заодно и Саймона, однако сознание того, что ей больше не суждено увидеть «Грозу», особенно угнетало ее.

Неплохие все-таки у нее были матросы! Немного, правда, жадные, немного грубоватые, но чего еще, в конце концов, можно ожидать от пиратов? Все-таки более отчаянной команды не существовало, наверное, за всю историю пиратства! Как они сражались, как были преданы ей! А она стала причиной их смерти…

Сторм вспомнила Помпи, лежавшего без признаков жизни в луже крови, и от ярости ее кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Этот молчаливый гигант, весь смысл жизни которого состоял и том, чтобы охранять свою госпожу, умер, защищая ее! Его убили у нее на глазах так безжалостно, словно муху или крысу…

У Сторм комок подступил к горлу. Она хотела уткнуться лицом в подушку и дать волю слезам. Все потеряно, все, все…

За стенкой раздались голоса — двое мужчин пожелали друг другу спокойной ночи. Сторм замерла, напряженно вслушиваясь. Один из этих голосов — певучий, мелодичный — принадлежал, без сомнения, Саймону. Сторм охватила новая волна ярости, и она забыла недавнее отчаяние.

Шаги стали удаляться. Закрылась одна дверь… другая… Все стихло. Нет, он пока еще не шел за ней.

Сторм не знала, зачем Саймой привез ее сюда, как не знала и того, зачем вообще он освободил ее из тюрьмы, сделав своей личной пленницей, и как собирается поступить с ней дальше. Но ее это и не волновало. Она уже давно знала, что понять мужчин невозможно — с ними надо только бороться. Всего пару ночей назад Саймон заставил ее испытать то, о чем она даже не подозревала… Тогда он ей понравился… Теперь он предал ее, и она ненавидела его, как никого и никогда прежде.

На тумбочке она заметила платье. Оно было плохой заменой ее изорванной одежде — ветхое, штопаное-перештопаное, — но выбора у Сторм не было.

Она поднялась и надела платье на голое тело, а затем, крадучись, подошла к двери.

Задвижка открылась на удивление легко, и Сторм бесшумно выскользнула в коридор.

План ее был прост. Прочь из города, к реке. Там она раздобудет лодку — украдет или упросит кого-нибудь подвезти ее до Северной Каролины. Набрать новую команду ей не составит труда, и тогда — сразу же к губернатору Идену. Он поможет ей разыскать ее корабль и ее людей — если кто-то из них еще жив. Пока письмо у нее, Иден на все пойдет… Она предложит ему помощь в борьбе со Спотсвудом, а уж от этого он не откажется… Вместе они наведут такого шороху на Виргинию, что чертям тошно станет!

Сторм почти добралась до лестницы, как вдруг рядом открылась дверь, и кто-то схватил ее за руку.

— Вы сами идете ко мне, мисс О’Малли? — послышался голос Саймона. — Как это мило!

Сильные руки крепко схватили ее за плечи, и она оказалась прижатой к стене. Сторм отбивалась, пытаясь вырваться, но Саймон держал ее, словно в тисках.

— Визжи хоть на весь дом, — спокойно произнес он; глаза его горели, волосы растрепались, но голос звучал совершенно спокойно, и даже дыхание было ровным. — Кусайся, царапайся, зови на помощь — никто тебе не поможет. Я просто сильнее тебя, нравится тебе это или нет. К тому же на этот раз все обстоятельства на моей стороне.

— Убери свои вонючие лапы, идиот! — огрызнулась Сторм.

Саймон поднял бровь:

— Вот как? Не ты ли сама всего лишь пару ночей назад умоляла, чтобы я до тебя дотронулся? Как вы все-таки изменчивы, женщины!

Сторм плюнула ему в лицо, но ни один мускул не дрогнул на лице Саймона. Он медленно вытерся одной рукой, другую угрожающе держа у горла Сторм.

— Никогда больше не делай этого, — спокойно сказал он.

Из полуоткрытой двери в коридор просачивался свет, и Сторм без труда могла разглядеть Саймона. Он стоял в рубашке с распахнутым воротом; видна было, как бьется жилка на его шее и шевелятся от ее дыхания светлые волосы на его груди. Лицо Саймона говорило о недюжинной силе воли, глаза были холодны как лед. Его мускулы, напряженные до предела, казались стальными.

Такого Саймона Сторм еще не приходилось видеть. Однако это не напугало ее, а лишь заставило сердце биться чаще. Желая хоть как-то узнать, что будет дальше, Сторм произнесла:

— Чего ты добиваешься, фермер? Думаешь, тебе удастся завладеть Сторм О’Малли?! Ты вдвойне дурак, если так считаешь!

Глаза Сторм сверкали, а через загорелую кожу проступала краска гнева. Волосы ее, после ванны снова приобретшие блеск, разметались но плечам, а несколько непокорных прядей прилипло ко лбу. Грудь Сторм высоко вздымалась, и Саймон вдруг вспомнил, как его руки ласкали эти округлости, а ее руки, теперь сжатые в кулаки, ласкали его тело… На минуту им вдруг овладело яростное желание повалить ее, сломить, дать ей почувствовать его силу… Ему захотелось овладеть ею прямо сейчас, на лестнице, но еще крепче сжав ее плечи, он лишь спокойно произнес:

— Завтра утром я собираюсь отвезти тебя в Северную Каролину. Так что на твоем месте я бы отсыпался, а не разгуливал по дому — путешествие нам предстоит долгое.

Сторм удивленно уставилась на него. В Северную Каролину? Возможно ли это? Значит, он все-таки не предал ее? Он отвезет ее туда, где ей ничто не грозит…

— К Идену? — прошептала она.

Саймон вдруг почувствовал волнение. Стало быть, Спотсвуд был прав — план уже начинал работать.

— Я собираюсь, — голос его прозвучал так резко, что он и сам удивился, — отвезти тебя в мое имение. Там ты будешь в безопасности, пока не подойдет время твоего суда. — И уж совсем без надобности добавил: — Я делаю это по просьбе губернатора Спотсвуда.

Спотсвуд… суд… Уже второй раз за этот день Сторм пришлось пережить разочарование в Саймоне. Она чувствовала себя так, словно что-то изнутри разрывает ее на части. Значит, он освободил ее лишь для того, чтобы она не смогла избежать суда!

— Свинья! — Сторм снова начала вырываться, стараясь побольнее ударить его, укусить, ущипнуть… — Предатель, сукин сын! Тебе не удастся вернуть меня в тюрьму — раньше я перегрызу тебе горло! Грязная тварь…

Oт этой неожиданной вспышки ярости Саймон на минуту потерял контроль над собой, но тут же сжал ее еще крепче и притянул к себе. Глаза его были мрачны, словно грозовые тучи.

— Дура! — произнес он. — Я спас тебе жизнь! И это вся твоя благодарность?

— Да я бы лучше сгнила в тюрьме!

На секунду ей удалось высвободить руку, и она замахнулась, чтобы ударить его, но он, поймав руку за запястье, с силой заломил ее за спину пленницы и грубо потащил Сторм по коридору, а затем с силой впихнул в ту же комнату, где она была раньше. Сторм, потеряв равновесие, упала на пол, громко вопя, вне себя от боли и обиды.

Саймон не спеша пошел к двери, а Сторм, обессилев, застывшим взглядом смотрела на него.

На пороге он обернулся:

— Мы выезжаем на рассвете, так что, я думаю, тебе лучше отдохнуть. — Он захлопнул дверь, и через секунду Сторм услышала скрип ключа в замке.

 

Глава 14

В 1720 году большую часть Северной Каролины все еще покрывали дикие леса, в которых было полное раздолье для разбойников. За двадцать лет до этого произошла последняя — и решающая — битва между белыми и индейцами, окончательно закрепившая господство первых над этой территорией, но часть индейцев все еще продолжала роптать и нападать на белых поселенцев, орудуя группами или в одиночку.

К тому же леса были полны хищных зверей. Стада домашних животных оказывались легкой добычей для волков, а люди — для медведей. Смерть могла в любой момент подстеречь каждого, независимо от возраста или социального положения — укус змеи, лихорадка, пожар, наводнение… Ни одни мужчина старше шестнадцати не выходил из дома безоружным.

Зато Сайпресс-Бей казался маленьким островком цивилизации посреди бескрайних диких лесов: широкие, ровные дороги, обширные, ухоженные поля, цветники, ряды фруктовых деревьев, мирно пасущиеся стада овец…

Как Саймой был образцовым молодым человеком — образованным, богатым, с безукоризненными светскими манерами, — так и Сайпресс-Бей был образцовым имением. Сразу было видно, что его владелец происходил из настоящих английских джентльменов. Слуги в Сайпресс-Бей не только работали на полях, но раз в неделю практиковались в обращении с оружием. Каждый мужчина имел шпагу, мушкет, нож или сеть… Даже неграм было позволено носить копья и тренироваться с ними. По существу, в Сайпресс-Бей была собственная армия — пусть небольшая, но зато хорошо обученная, и каждый в ней готов был драться до последней капли крови, защищая своих товарищей, своих господ и имение. Границы и наиболее важные участки охранялись днем и ночью. Саймону уже один раз пришлось увидел, как все, что он любил, было превращено в руины, и он делал все возможное, чтобы это не покорилось снова.

Традиционная английская архитектура оказалась вполне практичной для американской плантации. Главный дом представлял собой скромную квадратную постройку из розового кирпича, на первом и втором этажах которой были расположены галереи дававшие тень. В широком холле воздух всегда был прохладным. На обоих этажах находилось по четыре большие комнаты, а также множество окон и дверей, которые в жаркий день можно было распахнуть настежь. Комнаты имели большие камины, чтобы их жители были надежно согреты зимой. Стоявший в конце длинной и густой аллеи в окружении величественных дубов и цветущего мирта, дом был красив в своей величавой простоте и в то же время уютен.

Но прост он был лишь снаружи. Внутри его украшала изысканная, модная мебель, подобранная самым тщательным образом. Стены были обиты шелком, камины отделаны изразцами, выписанными из Италии. Огромный гобелен, когда-то красовавшийся в ломе Йорков в Англии, нашел теперь свое место в холле. Картины делали интерьер еще роскошнее. И весь дом словно излучал атмосферу роскоши и ленивого покоя. За пределами усадьбы могли выть волки, рычать ягуары, поджидать в засадах вооруженные до зубов разбойники… Но в Сайпресс-Бей везде царили порядок и уют.

Для Питера Маккалога Сайпресс-Бей вот уже много лет был единственным домом, который он знал. Сейчас ему было двадцать девять лет, и он уже едва помнил, как четырнадцатилетним подростком его перевезли из Шотландии в Америку. Жалеть о полунищей жизни пастушка в высокогорной шотландской деревушке ему не приходилось. Отец его рано умер от нищеты и беспросветного труда, мать вскоре после этого разродилась мертвым ребенком и сама последовала за мужем.

Оставшись один, Питер перебивался как мог — до тех пор, пока лендлорд, жестокий и грубый человек, не изнасиловал его сестру. Питер в отместку убил обидчика, и не избежать бы ему смертного приговора… но американские плантаторы испытывали тогда сильную нехватку в рабах. Питер был поставлен перед выбором: взойти на эшафот или отдать себя в рабство. Он предпочел последнее.

Ему сильно повезло — он попал в Сайпресс-Бей. Саймон купил его сразу же, как только корабль с рабами пришел в порт. Питеру поначалу было странно называть парня, который был лишь ненамного старше его, «хозяином». Но очень скоро его презрение к новому хозяину сменилось уважением, а затем их отношения переросли в прочную дружбу.

…Саймон Йорк, вернувшись домой, обнаружил запустевшие поля, сломанные заборы. Скот и слуги разбежались. К тому же ему пришлось полностью взять на себя заботу о сестре, которая тогда была розовощеким младенцем, еще не научившимся ходить. Он носил ее с собой везде — на плечах, в торбе за спиной или в седле перед собой. За это Питер уважал его больше всего.

За что еще он уважал Саймона, так это за твердое нежелание сдаваться ни при каких обстоятельствах. Саймон словно видел воочию Сайпресс-Бей таким, каким он станет после восстановления, и Питер вскоре сам стал смотреть на запустевшую плантацию его глазами. Он быстро понял, что хозяин любит землю, но почти ничего не смыслит в сельском хозяйстве. Знания Питера были ему необходимы. Вместе они превратили Сайпресс-Бей в цветущую усадьбу, и за это время Саймон, Августа и Питер стали одной семьей.

На этот раз Питер и Августа были в конюшне. Питер чистил щеткой маленькую кобылку Сирабелль, а Августа щедро кормила ее сеном. Сирабелль, которая должна была не сегодня-завтра ожеребиться, была одной из любимиц Августы.

— Зря все-таки ее спарили с этим монстром Зевсом, — говорила Августа. — Она такая маленькая! Как ты думаешь, роды пройдут нормально?

— А почему бы и нет, мисс? Она сильная, выдержит. — Питер легко потрепал Сирабелль по отвисшему брюху. — Держу пари, это будет лучший жеребенок во всей округе — быстрый, как отец, и веселый, как мамаша! От него пойдет новая порода в Сайпресс-Бей!

— А если родится девочка? — осторожно спросила Августа.

— Тогда, — усмехнулся Питер, — заставим их спариться еще раз!

— Какой ты бессердечный, Питер! — Августа нежно погладила холку лошади. — Не слушай его, Сирабелль, я этого не допущу!

Сирабелль в ответ ткнулась мордой в шею Августы, так что от неожиданности та даже отпрянула. Питер рассмеялся, и Августа смущенно отвела глаза.

Она вытерла руки о передник и вышла из стойла. Немного постояв, глядя на занятого делом Питера, Августа решилась наконец задать ему вопрос, который уже давно ее занимал.

— Скажи, у тебя есть подружка? — робко спросила она.

Питер был настолько ошеломлен, что не смог скрыть удивления — от Августы такого вопроса он ожидал меньше всего. Да, Августа больше не ребенок — он и сам не заметил, как это произошло. Августа, что наполняла его дни своим звонким смехом… Августа — благородная леди, сестра его хозяина… Конечно, он ей не пара.

Не оборачиваясь, он сухо произнес:

— Воспитанная леди не должна задавать таких вопросов, мисс.

— Извини. — В голосе Августы прозвучала обида, и Питер обернулся.

Августа стояла, потупив глаза и теребя передник. Щеки ее порозовели от смущения. Сердце Питера таяло, и он ничего не мог с собой поделать.

Он подошел к ней и нежно приподнял ее голову за подбородок, глядя ей в глаза и улыбаясь своей доброй, чуть дразнящей улыбкой.

— Как я могу занести себе какую-то подружку — сказал он, — когда все мое существо целиком принадлежит вам, мисс?

Глаза Августы вдруг расширились, лицо оживилось. — Правда? — прошептала она.

Питеру стоило огромного труда отвести от нее глаза.

— Разумеется, мисс, — произнес он, — это еще с тех пор, как вы лежали в колыбели.

Воцарилась тишина. Несмотря на попытки Питера обратить все в шутку, оба чувствовали себя неловко. Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь окна, играли на паутине в углах, и частички пыли танцевали в этих лучах. Слышалось лишь позвякивание металла — Питер вертел в руках уздечку, которую собирался починить.

Наконец Августа произнесла первое, что ей пришло в голову:

— Ты позовешь меня, когда начнутся роды? — Они покосилась на Сирабелль.

Питер поцокал языком:

— Мисс Августа, вы же знаете, что вашему брату это не понравится.

— Но почему? Раньше он мне всегда разрешал…

— Раньше вы были маленькой, мисс Августа. Теперь вы — юная леди, и ваш брат хочет, чтобы вы вели себя, как леди.

Августа нахмурилась:

— «Саймон хочет»… Питер, если б ты знал, как мне надоело быть этой самой леди! Я понимаю: Саймон заботится обо мне и все такое, но иногда его забота заходит уж слишком далеко… Как он не понимает, что заставляет меня делать то, чего я не хочу!

— Он просто беспокоится о вашем будущем, мисс Августа. — Питер подошел к верстаку. — Скоро вам придется выходить замуж, создавать собственную семью…

Эти слова снова напомнили Питеру о том, какое разное будущее их ожидает.

В глазах Августы — во всяком случае, так показалось Питеру — отразилось удивление:

— Питер, ты, конечно, шутишь! Да кто же на мне женится!

У Питера подступил ком к горлу. Ему хотелось броситься к Августе, взять в свои руки это дорогое ему лицо, расцеловать… Но он лишь тихо произнес:

— Любой мужчина, если только он в своем уме, почел бы за честь…

Он посмотрел на нее, и этот взгляд говорил так много…

Неизвестно, что случилось бы дальше, если бы в этот момент не послышался звук приближавшейся кареты. Питер очнулся первым. Он удивленно пожал плечами, словно выходя из забытья, и поспешил к выходу. Августа последовала за ним. Сердце ее замирало.

— Вы ждете гостей, мисс Августа? — удивленно спросил Питер.

— Нет, — Августа и сама была не на шутку удивлена, — но в такое время года гости иногда являются без приглашения…

Она вдруг остановилась, щуря глаза от слепящего солнца.

— Боже праведный, это же Саймон!

— И с ним какая-то женщина… Что-то я не припомню, чтобы хозяин собирался завести новую служанку.

— Что же все-таки произошло? — недоуменно спросила Августа.

— Судя по его лицу, — заключил Питер, — вряд ли что-то очень приятное…

Тут оба переглянулись и бегом бросились к карете.

Если что-нибудь и могло сломить волю Сторм, так это двухдневное путешествие по ухабистым дорогам, показавшееся ей бесконечным. От жары и дорожной пыли она чувствовала себя совершенно разбитой, не говоря уже о тряске, превратившей все ее тело в сплошной синяк. Весь день она ехала со связанными руками и ногами, а единственным «развлечением» было презрительное молчание ее спутника. На ночь они остановились в небольшой гостинице на границе Виргинии и Северной Каролины, где Сторм приняли за служанку Саймона и поместили в крохотном предбаннике рядом с его номером. Здесь Сторм почувствовала себя настолько уставшей, что даже не притронулась к еде. О попытке побега не могло быть и речи. Она обессиленно повалилась на набитый соломой тюфяк и впала в забытье, а на рассвете пытка возобновилась.

Когда они наконец подъехали к дому, Саймон все так же молча развязал ее путы, но от долгой неподвижности она не могла пошевельнуть ни рукой, ни ногой.

Сторм с трудом вылезла из кареты и встала, покачиваясь на негнущихся ногах и потирая онемевшие запястья. Глаза ее с трудом различали большой дом, амбары, клумбы с цветами, столпившихся любопытных слуг… От усталости в голове не осталось ни одной мысли.

Сторм смутно разглядела, как полная круглолицая девушка, рядом с которой стоял темноволосый слуга, с удивленным и радостным видом кинулась в объятия Саймона.

— Саймон! — воскликнула девушка. — Почему ты вернулся? Что-нибудь случилось?

Во взгляде Саймона сразу что-то переменилось, и Сторм решила, что это, наверное, его жена.

— Привет, крошка! — Глаза Саймона сияли. Обнимая девушку одной рукой, другую он протянул темноволосому слуге. — Питер, черт подери, рад тебя видеть!

— Вы так волнуетесь, хозяин, — произнес Питер, — словно уезжали на год, а не на две недели! Что же все-таки произошло?

Саймон усмехнулся:

— Мне и самому кажется, будто прошел целый год! — Он снова прижал девушку к себе и поцеловал ее в голову.

Сторм, глядя на это, передернулась. Она не любила, когда кто-то чувствовал себя счастливым, в то время когда она несчастна; к тому же Саймон торжествовал слишком легкую, незаслуженную победу.

— Мне пришлось изменить свои планы, — объяснил Саймон и сурово покосился на Сторм. Подойдя, он взял ее за руку и вывел вперед. — Это племянница Спотсвуда. Бедняжка рано потеряла родителей и на долгое время оказалась предоставленной самой себе. — Саймон с неудовольствием покосился на босые ноги Сторм. — Она не привыкла жить в обществе, и ее поведение порой может показаться немного странным. Мы должны быть чуткими и терпимыми к ней. Добрый губернатор попросил меня взять ее на время в Сайпресс-Бей, чтобы она пожила в сельской местности. Ей нужно отдохнуть, поправить здоровье… — Фантазия Саймона, очевидно истощилась, и он просто добавил: — Ее зовут Сторм. Сторм, это Августа Йорк, моя сестра; Питер — мой управляющий.

Глаза Августы округлились, и она уже готова была изумленно вскрикнуть, но что-то — возможно, суровый взгляд брата — остановило ее. Она нерешительно улыбнулась и протянула Сторм обе руки.

— Добрый день, мисс… — Августа поколебалась, покосившись на брата, — Сторм. Мы постараемся сделать все, чтобы вам у нас понравилось.

Сторм не только не подала ей руки, но и ничего не ответила, никак не прореагировав на ложь Саймона. Она чувствовала себя слишком уставшей, чтобы вообще на что бы то ни было реагировать.

Августа, почувствовав себя неловко, опустила руки. — Вы, должно быть, устали с дороги, — сказала она. — Позвольте, я провожу вас в вашу комнату.

— Я сам ее провожу, дорогая! — поспешно вмешался Саймон. — А ты пойди на кухню и попроси приготовить обед для нашей гостьи.

На минуту Августа застыла в нерешительности, переводя взгляд с Саймона на Питера, затем, улыбнувшись, она кивнула, повернулась и пошла в дом, оставив гостью наедине с двумя мужчинами.

Сторм, покосившись на Питера, подумала: «Он все понял. Толстуха глупа, поверила, но этот Питер, похоже, хитрый малый. С ним надо держать ухо востро». Впрочем, сейчас все это не так уж беспокоило Сторм; все, чего ей хотелось, — это скорее завалиться спать.

Догадка Сторм подтвердилась: как только Августа скрылась из виду, выражение лица Саймона сразу же изменилось.

— Ты, конечно, понял, — никакая она не племянница Спотсвуда!

— Ясно, — произнес Питер.

Саймон кивнул. Он перекинулся с Питером взглядом, словно они о чем-то договорились без слов.

— Подожди меня здесь, — сказал Саймон. — Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

Он схватил Сторм за руку и повел, даже, скорее, потащил ее в дом.

В холле он остановился, повернулся к ней и произнес, приблизив лицо к ее лицу:

— Ну, вот мы на месте. И знай, голубушка: я собираюсь следить за каждым твоим шагом, так что лучше тебе сразу оставить свои фокусы. Оружия здесь не раздобыть, даже за вилками и ножами я веду строгий учет. Будешь вести себя хорошо — мы, может быть, и поладим, нет — пеняй на себя. — Саймон еще крепче сжал ее руку. — И еще, — произнес он. Меня ты можешь бить, кусать, царапать, но если хотя бы пальцем тронешь мою сестру — я собственноручно перережу тебе горло!

За последнее время Сторм пришла к выводу, что она совсем не знает Саймона, и ей трудно судить, когда он лжет, а когда говорит правду, но она поняла одно — сейчас он не шутит.

Собрав последние силы, она произнесла: — Пошел к черту, фермер! — И, вырвав руку, пошла сама, высоко подобрав непривычные ей юбки.

Саймон шел позади нее. Он, кажется, еще что-то говорил, но Сторм ничего не слышала, — войдя в комнату, она сразу же повалилась на кровать и уснула как убитая.

 

Глава 15

Проснулась Сторм в сумерки, и как только пришла в себя, к ней вернулась прежняя злость.

На столике рядом с ее кроватью стоял поднос. Сторм, не вставая, сняла накрывавшую его салфетку. На подносе оказались нарезанная ветчина, хлеб, несколько ломтиков сыра и гроздь винограда. Ни вилок, ни ножей не было — наверняка Саймон проверил это лично, прежде чем поднос был отнесен в ее комнату.

Взяв ветчину и пару ломтиков хлеба, Сторм села на кровати и стала жадно поглощать еду. Восстановив силы, она принялась с любопытством осматриваться вокруг.

Комната была просторной и, на взгляд Сторм, выглядела неплохо: стены побелены, на полу из темного дерева ни пятнышка. Над кроватью висел балдахин, а три больших окна закрывали белые с синим рисунком шторы.

В комнате были умывальник с раковиной, туалетный столик с овальным зеркалом, тумбочка, а также два красивых кресла, обитых розово-голубой тканью. Одну стену украшала мозаика из морских раковин, другую — несколько пейзажей, показавшихся, однако, Сторм скучными. Перед окном стоял столик с красивой вазой на нем.

«Ну что ж, — усмехнулась про себя Сторм, — во всяком случае, здесь получше, чем в уильямсбергской тюрьме!»

Доев ветчину, она потянулась за сыром. На столе стоял бокал с какой-то розовой жидкостью. Сторм отпила глоток. Это оказалось вино, довольно неплохое, и Сторм осушила бокал до конца.

Теперь она, наконец, почувствовала себя в силах осмыслить свое положение. Ее тюремщик, бесспорно, был гораздо сильнее ее физически, и о том, чтобы идти против него без оружия, не могло быть и речи. Темноволосый слуга, похоже, не слабее хозяина и к тому же безраздельно предан ему, так что с ним, пожалуй, тоже лучше не связываться. А вот толстуха… она была слабым звеном в этой цепи. Саймон, судя по всему, очень любит ее, и, возможно, этим удастся как-то воспользоваться…

Одно из высоких окон было приоткрыто, и через него в комнату проникал свежий воздух. Сторм, захватив с собой горсть винограда, вышла на балкон.

Перед ней расстилались бескрайние поля, аккуратные ряды стогов сена… Везде, куда хватало взгляда, кипела работа. На одном только поле она увидела дюжины две работников — белых и негров, — быков, лошадей, мулов…

«Да, — усмехнулась про себя Сторм, — вот тебе и простой фермер!» Ей вспомнились рассказы отца о тупых, пресыщенных аристократах, выжимавших из своих работников все соки. Богатеев она ненавидела еще больше, чем фермеров, — те, по крайней мере, хотя бы живут своим трудом.

Сторм сплюнула через перила и хотела уже было вернуться в комнату, но что-то задержало ее. Она вгляделась пристальнее…

Из окна была видна широкая тенистая аллея, ведущая к крутым берегам реки… К свободе! Сторм еще раз взглянула, словно не веря своим глазам, и чуть было не рассмеялась вслух. Как это она раньше не заметила, что река так близко — всего в каких-то пятистах ярдах от дома! Даже бежать не надо. Она может спокойно дойти, украсть лодку и поминай как звали! Какой идиот, оказывается, этот Саймон!

Она вернулась в комнату. Шанс у нее был, разумеется, только один, и нужно было все тщательно продумать.

Неужели ее самоуверенный страж и впрямь решил, что она не сможет спрыгнуть со второго этажа? Если так, то он никогда не взбирался на мачту при сильном ветре! Ну, а дальше? Нужно как следует исследовать ландшафт. Может быть, ей повезет, и она сможет разжиться оружием…

Сторм подошла к двери и попробовала открыть ее. К ее удивлению, дверь оказалась не заперта. Девушка тихо выскользнула в коридор и, бесшумно пройдя по деревянному полу, осторожно начала спускаться по лестнице.

Августа не могла и представить себе, что все так обернется. Поначалу лето обещало быть привычно скучным — и вдруг такое приключение!

Женщина-гостья — само по себе уже неожиданность. Сестер Трелон она не любила, но против любой другой женщины не возражала — хотя бы потому, что такое было в Сайпресс-Бей нечастым явлением. Тем более что Сторм явно не похожа на сестер Трелон.

Сторм О’Малли — кто бы мог подумать! Разумеется, Саймон этого не сказал, но, кажется, во всей Америке нет другой женщины со столь экзотическим именем — Сторм. Неужели Саймон и впрямь решил, что Августа настолько глупа, что не сможет вычислить этого? Но гораздо больше Августу занимало другое: где Саймон ее встретил, при каких обстоятельствах, почему привез сюда, как долго она намерена здесь оставаться, откуда на ней эта ужасная одежда… Из вежливости Августа, разумеется, таких вопросов не задавала. Если Саймон решил, что ей этого знать не нужно, — что ж, ему виднее. И все-таки…

Скорее бы вернулся Саймон! Что-то уж слишком долго засиделись они с Питером…

Августа вышивала в гостиной, когда в библиотеке раздался какой-то звук. Она поспешила туда, решив, что Саймон наконец вернулся.

Но то был не Саймон, а его гостья.

— Добрый вечер! — произнесла Августа. — Надеюсь, вы хорошо выспались?

Сторм, рассматривавшая витрину с коллекцией оружия — мушкеты, пистоли, шпаги и все это, к сожалению, под надежным замком, — быстро обернулась, приготовившись к драке, но увидев, что это всего лишь сестра ее тюремщика, сразу успокоилась.

— Вот, смотрю… — произнесла она, а сама подумала: «Наверное, теперь она скажет Саймону, и он запрет меня!..»

— Если хотите, я покажу вам весь дом, — улыбнулась в ответ Августа. — Вам нравится библиотека? Саймон обычно проводит здесь много времени…

Но Сторм библиотека вовсе не нравилась. Обои слишком темные и мрачные, столы массивные и безвкусные, от книг пахнет пылью… Единственной стоящей вещью была витрина с оружием, но если она заперта, то это тоже не так уж и интересно… Хотя стекло, наверное, можно разбить…

Сторм пожала плечами.

— Пойдемте в гостиную! — предложила Августа. — Саймон, я уверена, скоро вернется, и мы вместе попьем чаю, а пока поболтаем…

У Сторм не оставалось иного выбора, как последовать за хозяйкой. При этом ее глаза осматривали все вокруг, пытаясь запомнить каждую деталь. Большая дверь на веранду, штора в холле — за ней удобно будет спрятаться, обеденная комната, из которой доносились голоса слуг… Коридор, кажется, ведет к черному ходу — надо это запомнить…

Гостиная в отличие от библиотеки была довольно светлой. Светло-розовые, почти белые занавески на окнах, кресла у камина, обитые светло-лимонной парчой, стены, покрытые светло-серым шелком, высокие лепные потолки…

В углу стоял клавесин, на столах — лампы с абажурами. Да, этот фермер был, пожалуй, не беднее какого-нибудь английского лорда. Но все это богатство не впечатляло Сторм. Она тоже была богата, но ей никогда бы не пришло в голову тратить деньга на такую ерунду, как лампы в абажурах из китайского шелка или лепные потолки.

Августа села в кресло с высокой спинкой, расправила юбки и жестом пригласила Сторм последовать ее примеру, но та продолжала, разгуливая по комнате, рассматривать все вокруг с презрительным интересом.

— Скажите… — голос Августы звучал тихо и смущенно, — вы и есть Сторм О’Малли?

Сторм кинула на нее взгляд через плечо.

— Да, — коротко произнесла она.

— В самом деле? — вырвалось у Августы, и она опустила глаза.

Перед Августой на серебряном подносе лежали засахаренные сливы, марципан, орехи в шоколадной глазури… Сторм взяла какую-то белую конфету с орехом и отправила ее в рот. Было вкусно, и она взяла еще одну.

— О вас столько всего рассказывают… Неужели хотя бы половина из всего этого правда?!

Сторм посмотрела на девушку. Поев конфет, она почувствовала себя уютнее и уже успела забыть о том, что эта круглолицая наивная девушка — сестра ее злейшего врага.

— А что обо мне рассказывают? — спросила она, беря марципан.

Августа тут же пожалела, что затронула эту тему.

— Вы знали Черную Бороду? — осторожно спросила она.

Сторм взяла в руку горсть конфет и подошла к окну. На корабле ей такого есть не приходилось — там более привычной пищей были грубый хлеб или плохо прожаренное мясо. Иногда, в качестве особого лакомства, она позволяла себе горшочек черной патоки, но варить ее была такая морока… А вот конфет ей еще ни разу не приходилось пробовать. Ради этого можно было и потерпеть общество занудной толстой сестры фермера.

— Да, я знала его, — произнесла Сторм, проглатывая сливу. — Он был настоящим джентльменом!

Глаза Августы округлились.

— О нем рассказывают такие ужасные вещи! Говорят, он был колдун — поджигал себе бороду, но лицо оставалось цело…

Сторм поцокала языком:

— Он просто пугал этим людей. На самом деле он вставлял себе в бороду фитиль, который сгорал раньше, чем пламя успевало коснуться кожи… Мы все смеялись над этим.

Сторм облизала засахаренные пальцы и вдруг увидела Саймона — он шел через лужайку, о чем-то разговаривая с темноволосым мужчиной. Голова его была низко опущена, лоб нахмурен, руки сцеплены за спиной. Ветер трепал его волосы, а заходящее солнце бросало рельефные тени на лицо. Сторм он вдруг показался таким же красивым, как в первый раз. Внезапно разозлившись, она отвернулась.

— Эдвард Тич, — тут же заявила она Августе, — был джентльменом, как и Стед Боннет, как и Джек Рэкхем, как и все те, о которых у вас ходят всякие нелепые слухи! Каждый раз, когда я входила, он вставал и целовал мне руку. А говорить он умел не хуже, чем все ваши поэты или ваш братец. И доложу я вам, он был в сто раз лучше тех идиотов, что его убили!

Августа опустила голову.

— Я не желала, вас обидеть, мисс О’Малли, — пробормотала она. — Просто это все для меня довольно ново…

Сторм с любопытством посмотрела на нее. А пожалуй, она ничего, эта девочка, и вовсе не такая уж толстая… Во всяком случае, получше своего надутого братца! За свою жизнь Сторм почти не приходилось общаться с женщинами, и она не знала, как себя с ними вести. Для Сторм О’Малли все люди всегда делились лишь на две категории: те, с которыми нужно было бороться не на жизнь, а на смерть, и те, которых можно было как-то использовать. Августу, решила она, стоит отнести к последней категории.

Сторм, не сводя глаз с сестры Саймона, подошла к столу за остатками конфет.

— Как, вы сказали, вас зовут? — спросила она.

— Августа, — улыбнулась та. — Впрочем, все, как правило, зовут меня Гусси. Только брат называет меня полным именем. Он, видите ли, хочет, чтобы я была настоящей леди! Словно за одну ночь я вдруг стану грациозной, стройной, красивой… — Она рассмеялась, разведя руками, словно демонстрируя свою не очень-то изящную фигуру, жидкие волосы, неловкие жесты… Затем она вздохнула и нахмурилась: — Я понимаю, как нелегко ему с такой нескладной сестрой, и делаю все, что он от меня хочет, но, поверьте, это так трудно!.. Я всегда чувствую себя неловко в обществе…

Сторм, рот которой в этот момент был набит конфетами, лишь что-то промямлила в ответ, но в глубине души она все больше проникалась жалостью к этой девушке. Она сама была — пусть не так, как Августа, — но тоже чужой в любом обществе…

— Но что же я все о себе да о себе? — спохватилась вдруг Августа. — Вам, должно быть, это неинтересно… — Лицо Августы вдруг озарилось лучистой улыбкой, и эта перемена удивила Сторм. — Не думайте, что я слишком навязчива. Просто когда рядом женщина, хочется, чтобы она тебя поняла… Надеюсь, мы станем друзьями…

Августа поднялась, подойдя к Сторм, протянула ей руку, и на этот раз та пожала ее. «Какая глупышка, оказывается, эта сестра…» И все-таки приятно, что хоть кто-то в этом доме может относиться к тебе как к другу. До этого Сторм дружила — если такие отношения можно назвать дружбой — лишь с мужчинами, и дружба эта была не чем иным, как разделением сфер влияния, подкрепляемым угрозами. То, что можно дружить с женщиной — и к тому же просто так, потому что она тебе нравится, — никогда раньше не приходило Сторм в голову.

Пожимая руку Сторм, Августа произнесла:

— Мисс О’Малли, я не знаю, что привело вас к нам, по мне хотелось бы, чтобы вы здесь чувствовали себя как дома. Если у вас какие-то проблемы, то знайте: Саймон — самый богатый, самый влиятельный и к тому же едва ли не самый умный человек в Северной Каролине, так что он наверняка их решит!

Сторм, не сдержавшись, грубо рассмеялась, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в этот момент не вошел Саймон.

— Вижу, вы уже познакомились? — непринужденно произнес он.

— Да, — Августа отпустила руку Сторм, — и, похоже, неплохо поладили. Мы с мисс Сторм так мило поболтали…

— Могу себе представить, — пробормотал Саймон. — Послушай, я как раз хотел предложить нашей гостье небольшую прогулку. Если, конечно, мисс Сторм не устала, — вежливо добавил он.

— Нисколечко даже, — пробормотала Сторм, сбитая с толку неожиданной приветливостью Саймона, который тут же взял ее за руку и повел на террасу.

Там, в тени колоннады, вся его вежливость куда-то улетучилась.

— Зачем ты сказала ей свое имя?

Сторм продолжала оглядываться вокруг. Все ее мысли были заняты лишь одним — планами возможного побега. Совсем неподалеку пастухи загоняли в загон стадо овец; уставшие работники возвращались с поля с лопатами и граблями через плечо, напевая какую-то странную, неизвестную Сторм мелодию. Все было спокойно, тихо, открыто… Казалось, побеги она сейчас — и никто не бросится за ней в погоню…

— Я ничего такого не говорила! — отрезала Сторм. — Она сама все поняла. Твоя сестра не такая дура, какой ты ее считаешь.

В этот момент Сторм краем глаза уловила едва приметное движение за колонной: ей показалось, что блеснуло что-то металлическое. Охранники! Вот почему он не запер дверь… Да здесь, наверное, за каждым кустом кто-нибудь сидит. А она-то размечталась!.. Впрочем, надо еще раз как следует все обдумать — вдруг все-таки получится!

Сторм с презрением посмотрела на Саймона, но тот, кажется, не заметил ее взгляда. Он продолжал разгуливать взад и вперед, заложив руки за спину и чуть заметно нахмурившись.

— Ты не должна общаться с моей сестрой, — произнес он наконец и, сделав ей знак, спустился с террасы.

— Боишься, что я собью ее с пути истинного? — усмехнулась Сторм, двинувшись следом. — Научу чему-нибудь не тому, и ее душа попадет в ад? Брось, нужна мне твоя сестренка!

— Больше не подходи к ней, слышишь! — повторил Саймон.

Они пошли молча. Сторм было мало дела до того, что происходило в голове Саймона, — она по-прежнему оглядывалась по сторонам. Охранников она не видела, но чувствовала, что они где-то здесь. Трава щекотала ее босые ноги, привыкшие к гладким доскам корабельной палубы. Один раз она наступила на камень и ругнулась себе под нос.

— Ничего, — усмехнулся Саймон, — скоро поймешь, что цивилизованные люди не зря носят обувь.

Сторм ничего не ответила. Туфли она оставила в гостинице, и сейчас только поняла, что для побега ей лучше во что-нибудь обуться.

Исподволь Сторм направляла их путь к реке, а Саймон этого не замечал. Сейчас они были всего в ста футах от берега, и Сторм могла все как следует рассмотреть. С замиранием сердца она заметила на реке баржу.

Взгляд Саймона последовал за ее взглядом.

— Да, Чован, — лениво произнес он. — Прекрасная река, не правда ли? Мы, каролинцы, гордимся ею, она не хуже реки Джеймс!

Сторм все знала о Човане. Широкая, глубокая, плыть по ней можно без препятствий. Течет до Албемарл, а оттуда, разливаясь широко и свободно, несет свои воды прямо в Атлантический океан. Сердце Сторм отчаянно забилось, и, пытаясь скрыть это, она повернулась к Саймону.

— Вы здесь моетесь? — с невинным видом спросила она.

— Нет, — усмехнулся он. — В отличие от тех дикарей, что когда-то здесь жили, мы моемся дома, в корыте.

— Какая гадость! — поморщилась Сторм.

— К этому ты скоро привыкнешь.

«Не бойся, — усмехнулась про себя Сторм, — я здесь долго не останусь!»

— Ты, должно быть, заметила ту баржу, — продолжал Саймон. Руки его были по-прежнему сцеплены за спиной, плечи расправлены, голова гордо поднята. — Самый обычный транспорт на Човане. На таких обычно возят табак и другие товары в городские порты, а иногда и пассажиров. Должен заметить, — продолжал он с видом триумфатора, — для того чтобы сдвинуть эту баржу, нужно как минимум восемь сильных мужчин, и любое захудалое суденышко ее спокойно перегонит. Так что если ты вдруг захочешь на ней убежать, предупреждаю сразу: напрасный труд. Баржа принадлежит мне, но даже мои люди могут пользоваться ею только с моего разрешения. К тому же они верны мне, подкупить их тебе не удастся. Никаких других кораблей или лодок во всем Сайпресс-Бей нет — мне вовсе не нужно держать здесь целый флот. Хочешь пуститься вплавь — валяй, но тебе не уйти от погони: здесь все отлично плавают.

Руки Сторм сжались в кулаки, но она ничего не ответила, продолжая напряженно смотреть на реку.

Саймон взял ее за плечи и повернул к себе.

— А теперь посмотри налево, — продолжал он. — Лес, который ты видишь, к твоему сведению, непроходим: он кишит дикими кабанами, волками и медведями. За лесом трясина — мы вчера проезжали мимо. Там тоже полно всякой живности — аллигаторы, водяные змеи… Они, я думаю, будут тебе очень рады. Можешь, конечно, попробовать через поле… Ты на лошади-то умеешь ездить? Нет? Ну, а пешком ты его перейдешь не раньше чем за день или два. За полем широкая дорога прямиком в Виргинию, где тебя, я думаю, уже заждались.

Сторм молчала. От насмешек Саймона у нее все горело внутри. Она лихорадочно пыталась придумать еще какие-нибудь варианты побега, но все они были один нереальнее другого.

Сторм посмотрела на Саймона со злостью и в то же время даже с некоторым уважением.

— Да уж, — задумчиво произнесла она, — ты оказался гораздо умнее, чем я думала.

Саймон улыбнулся и кивком указал ей на аллею аккуратно подстриженных кустов. Свернув туда, они долго шли молча. Саймон все так же держал руки за спиной.

Наконец он произнес:

— На самом деле мы не так уж и изолированы, как тебе, может быть, показалось. У нас есть несколько интересных соседей. Например, прямо за рекой начинаются владения Идена. Ты, кажется, с ним знакома?

«Вот оно что! — удивилась про себя Сторм. — Мало того, что он привез меня в это Богом проклятое место, так еще и дразнит близостью губернатора Идена — единственного человека, который может мне помочь. Не знаю, что он еще затеял, этот фермер, но в любом случае мне нужно быть с ним поосмотрительнее!»

Теперь уже Сторм предстояла совсем не та борьба, к которой она привыкла, — борьба не силы и смелости, а ума и находчивости. А Саймон оказался в этом отношении достойным противником. Но ума и силы воли Сторм было не занимать, и она была уверена, что в конечном счете выйдет победительницей.

Сторм посмотрела на своего спутника сквозь приопущенные ресницы. Саймон, судя по всему, был настроен не менее решительно, чем она. Как не похож он был сейчас на того несчастного, каким предстал перед ней в первый раз! Сильный, властный, решительный, он даже стал теперь казаться ей шире в плечах и выше ростом. Эта перемена произошла с ним сразу же после того, как с корабля он ступил на твердую землю. Здесь был его мир, в котором он чувствовал себя безраздельным господином, и этот мир являлся совершенно чуждым и незнакомым для Сторм.

А сам Саймон?

Она видела его голым, они были близки… Да так ли это на самом деле?! Теперь Сторм уже не была уверена в этом. Каждый его взгляд переполнен враждебностью к ней, губы, еще совсем недавно целовавшие все ее тело, теперь бросают презрительные слова, каждое из которых ранит ее в самое сердце, словно нож…

— Неужели, — произнесла она вовсе не ради того, чтобы сказать колкость в его адрес, но искренне удивляясь и недоумевая, — мужчины всегда так поступают с женщинами — переспал и забыл, словно ничего и не было?!

Саймон напрягся. Видно было, что вопрос Сторм его обескуражил. Наконец-то ей удалось хоть немного поддеть его!

— Я знала, — сказала она, — что у пиратов делается именно так. Но, оказывается, у вас, аристократов, все точно так же!

— Это зависит от обстоятельств, — сухо произнес Саймон, не глядя на нее. — И вообще в приличном обществе подобные вопросы обсуждать не принято!

Сторм удивленно подняла бровь:

— Вот как? Значит, вам есть чего стыдиться?

— Это тоже зависит от обстоятельств.

«Выходит, — подумала Сторм, — аристократы такие же, как все, — грубые свиньи!»

Впрочем, особого огорчения она не испытала. Ей просто нужно было знать правду.

— Тебе тогда понравилось? — спросила она. Саймон молчал. Выражение его лица, казалось, совершенно не переменилось.

— Тебе понравилось, — теперь уже уверенно заявила Сторм. — Иначе ты не стал бы повторять это несколько раз…

— Хватит говорить ерунду! — резко отрезал Саймон.

— Эх ты, фермер! — воскликнула она. — Строишь из себя бог знает что, а на самом деле ничем не отличаешься от любого забулдыги, которому я могла бы продаться в таверне за три цента! Так же носишь штаны, спишь с теми же женщинами… И ты сам это отлично знаешь — вот что тебя бесит больше всего!

Так быстро, что Сторм даже не успела заметить его движения, Саймон повернулся к ней и грубым, резким движением притянул к себе. Пальцы его впились в ее плечи, словно железные тиски, пуговицы кафтана больно впечатались в грудь. Его глаза горели адским огнем. В них были не просто ярость и ненависть — в них было что-то такое, отчего сердце Сторм ушло в пятки, а руки и ноги стали ватными. Губы его напряглись, бедра крепко прижимались к ее бедрам, и в голове у Сторм пронеслось:

«Он хочет поцеловать меня, хочет прикоснуться своими губами к моим губам, хочет, чтобы я ощутила… И если он это сделает…»

Он это сделал. И тут она уже была не в состоянии думать ни о чем — только об этих губах, о своем замирающем сердце, о сладкой, томительной боли во всем теле…

Но внезапно в самом Саймоне вдруг стало что-то меняться. Пальцы его, державшие плечи Сторм, ослабели и наконец совсем разжались, руки опустились.

— Больше всего, — медленно произнес он, — меня бесит вот это.

И словно оттолкнул ее от себя взглядом.

Но Сторм не двигалась. Она пристально смотрела на него. Сердце ее отчаянно билось.

— Где мой корабль, фермер? — вдруг спросила она. — Что стало с моей командой?

Саймон поднял глаза, и их взгляды встретились. Они долго пристально смотрели друг на друга, и в какую-то минуту Сторм показалось, что он готов ей ответить.

Наконец Саймон легко дотронулся до ее плеча.

— Становится прохладно, — произнес он. — Нам пора домой.

 

Глава 16

Этот день казался Саймону бесконечным. После того как ему удалось отправить Сторм в ее комнату, он собрался поужинать, как обычно — тишина, свечи, вино, слуги, молча подносящие и убирающие блюда, небрежный разговор с сестрой… Ему хотелось отдохнуть от кошмара последних нескольких недель. Но не тут-то было.

Появление Сторм, казалось, перевернуло весь дом вверх дном: слуги запоздали с ужином, который к тому же за время его прогулки со Сторм успел основательно поостыть, Августа, обычно такая молчаливая, на этот раз болтала без умолку, и все ее разговоры сводились в конце концов к Сторм О’Малли и пиратству.

Сестра была явно без ума от Сторм — всего лишь после одного вечера общения! Это могло вызвать серьезные проблемы, и он должен исправить положение, пока не поздно… Но сегодня Саймон не был расположен ничем заниматься. Он просто хотел, чтобы Августа замолчала.

Терпение Саймона лопнуло посреди восторженного монолога Августы о том, какие захватывающие морские легенды рассказала ей Сторм О’Малли, и он так яростно стукнул по столу своим бокалом, что сестра остановилась на полуслове. Их глаза встретились.

— Послушай, сестренка, — решительно произнес он, — если я еще раз услышу имя Сторм О’Малли, я буду вынужден отправить тебя в твою комнату, и ты будешь ужинать одна!

Глаза Августы округлились.

— Но почему, Саймон? В чем дело? В конце концов, эта юная леди — наша гостья, и мне вполне понравилось ее общество!

У Саймона от напряжения затекли плечи и шея.

— Я настаиваю на том, чтобы ты избегала ее общества. Мисс О’Малли не похожа на прочих гостей, как ты сама, должно быть, успела заметить, она вовсе не подходящая компания для такой молодой девушки, как ты. Чем меньше ты будешь с ней общаться, тем лучше для тебя.

— Саймон, это несправедливо! — обиженно произнесла Августа. — Ты же знаешь, как мне одиноко здесь, как хочется хоть с кем-нибудь поговорить… А мисс О’Малли — самый интересный человек, которого я когда-либо встречала!

— Этот вопрос не подлежит дальнейшему обсуждению! — резко оборвал он ее. — Считай, что таков мой приказ.

Однако Августа продолжала настаивать:

— Брат, это неразумно! Я не могу себе представить, каким образом мисс О’Малли может плохо повлиять на меня! Ты хотел скрыть от меня, кто она такая! Неужели ты думал, я такая дурочка, что сама не догадаюсь?! Я взрослая женщина, Саймон, и ты не имеешь права контролировать каждый мой шаг!

Саймон поднялся на ноги, глаза его сузились.

— Ты ее не знаешь, Августа, и не можешь судить, подходящая она компания для тебя или нет! — воскликнул он. — Она не успела пробыть здесь и дня, а уже взбудоражила весь мой дом, и я этого так не оставлю! В конце концов, я твой брат, и делай, что я тебе велю, понятно?

— Но…

— Хватит! — закричал он, окончательно потеряв терпение. — Ты считаешь себя взрослой женщиной, но поступаешь, как ребенок, и тобой волей-неволей приходится командовать. По-другому ты просто не понимаешь!

Из глаз Августы хлынули слезы. Саймон похолодел, поняв, что зашел слишком далеко, но было уже поздно. Августа выскочила из-за стола и, рыдая, побежала в свою комнату.

Саймон, в свою очередь, яростно бросил салфетку на стол, вскочил и решительно направился в библиотеку за бутылкой бренди.

На следующее утро Саймон вышел к завтраку в отвратительнейшем настроении. Голова у него раскалывалась от бессонницы и выпитой бутылки бренди, под глазами вздулись мешки. Всю ночь он пытался не думать о Сторм О’Малли — и всю ночь только и думал, что о ней.

Больше всего его бесило то, что он сам себе не мог объяснить свое поведение вчерашним вечером на реке. Что это было — злость или желание? Скорее всего какая-то странная комбинация того и другого. В тот момент он не хотел ничего, как только быть с ней, прижаться губами к ее губам…

А эта сцена с Августой… Да он просто выместил злость на сестре! И снова все произошло из-за Сторм. Одному Богу известно, сколько еще неприятностей может принести эта женщина!

Всю ночь он ворочался без сна, вспоминая молодое тело Сторм, ее стройные ноги, маленькую округлую грудь, золотистые волосы, разметавшиеся по полушке… Он думал о том, как она близка — стоит лишь пройти через холл… Саймон презирал самого себя за такие мысли. Он вспоминал ее снова и снова и сам стыдился этого. Он хотел ее, ненавидел себя за это и не мог ничего с собой поделать. Чем старательнее он отгонял от себя эти мысли, тем настойчивее они лезли в голову.

Выходя утром к завтраку, он даже втайне надеялся, что Сторм как-нибудь удалось сбежать и избавить его от проблем. Но фортуна, похоже, всерьез повернулась к нему спиной, ибо Сторм за ночь никуда не делась.

Августа как ни в чем не бывало сидела на своем обычном месте, разложив на коленях салфетку, и, попивая чай, ожидала брата, а Сторм разгуливала по комнате, словно дикая кошка, бесцеремонно заглядывая в буфеты, рассматривая сервизы, трогая занавески. Даже в грубой одежде служанки она выглядела вполне привлекательной. При виде ее Саймон ощутил новую вспышку гнева.

Он рывком выдвинул из-за стола свой стул.

— Скажи служанке, — резко приказал он Августе, — чтобы подыскала для мисс О’Малли какое-нибудь платье поприличнее. Я хочу, чтобы к чаю она была одета как подобает.

Августа, обескураженная его резкой манерой — он даже не сказал «доброе утро», — испуганно посмотрела на Саймона, и ему стало стыдно.

— Извини, дорогая, — произнес он мягче, — и доброе утро! Мисс О’Малли, не желаете ли присоединиться к завтраку?

Сторм презрительно посмотрела на него, но отказываться от завтрака лишь ради того, чтобы позлить Саймона, она не собиралась, и быстро села за стол.

Эту ночь Сторм провела не лучше, чем Саймон. Она не привыкла спать на суше, но не это было главной причиной ее бессонницы, а Саймон — всю ночь он словно стоял у нее перед глазами.

Подождав, пока она усядется, Саймон произнес:

— В дальнейшем, я настаиваю, чтобы все в этом доме являлись к столу одетыми надлежащим образом. — Он налил себе чаю и даже не взглянул на Сторм. — Прежде всего я имею в виду обувь.

Августа, в очередной раз шокированная грубостью Саймона, лишь вздохнула, Сторм же вообще проигнорировала как слова хозяина дома, так и реакцию на них его сестры.

В этот момент открылась дверь, и три черные служанки внесли подносы с едой.

Стол наполнился огромным количеством ветчины, сыра, хлеба, варенья, разнообразных соусов и подливок. Глаза Сторм широко раскрылись от удивления.

— Тысяча чертей! — воскликнула она. — Уж не хотите ли вы сказать, что все это — для нас троих! Если это завтрак, то что же тогда обед и ужин?

Оставив реплику Сторм без комментариев, Саймон положил себе ломтик ветчины и передал Августе тарелку. Сторм, не дожидаясь приглашения, ухватила с ближайшего к ней блюда два пирожка, другой рукой оторвав кусок от глазированного пирожного, который тут же обмакнула в тарелку с маслом. Пирожки из кукурузной муки с рыбой пришлись ей по вкусу, и она уплела их почти мгновенно, подхватив ветчину с тарелки Августы, прежде чем та успела поставить ее на стол. Пирожное же оказалось самым вкусным из всего, что Сторм когда-либо доводилось пробовать. Да, что ни говори, стол здесь был неплохой!

Сторм и не заметила, как воцарилась тишина. Взгляды Августы и Саймона были устремлены на нее. Августа была буквально подавлена такой бесцеремонностью своей новой подруги, Саймой же мрачно сдвинул брови. Служанки, неподвижно стоявшие поодаль в ожидании приказаний, были не на шутку встревожены. Сторм же как ни в чем не бывало потянулась через весь стол за привлекшим ее внимание сладким рулетом, одновременно продолжая пережевывать кусок ветчины. Ветчина была соленой, и Сторм схватила кувшин, где, как она думала, была вода. Отпив глоток, она поперхнулась — в кувшине оказалась сметана, и Сторм, закашлявшись, забрызгала белой массой все вокруг.

Августа, взвизгнув, вскочила, стряхивая попавшую ей на грудь сметану. Яростно выругавшись, Сторм резко поставила кувшин на стол.

— Мать твою! — произнесла она. — Что это еще такое, черт побери?!

В мгновение ока Саймон вскочил на ноги. Сторм инстинктивно схватилась за кухонный нож, но Саймон успел раньше, крепко сжав ее запястье. Рука Сторм разжалась, и нож выпал. Рулет все еще был у нее в другой руке, и она запустила им в Саймона, ибо гневное выражение его лица не предвещало ей ничего хорошего. Сторм промахнулась — рулет, пролетев мимо головы Саймона, шлепнулся о стену, оставив жирное пятно на прекрасных розовых обоях.

— Августа, — неожиданно спокойно произнес Саймон, — ты не могла бы оставить нас одних?

Августа с ужасом отметила, с какой яростью смотрят друг на друга Саймон и Сторм, но не стала спорить.

— Да, разумеется… — пробормотала она и поспешно удалилась. Служанки молча последовали за ней.

— Проклятие! — взорвалась Сторм. — Какая муха тебя укусила?!

— Я не допущу, — выкрикнул Саймон таким голосом, что, казалось, стены вот-вот рухнут, — чтобы ты превращала мой дом в первобытную пещеру!

Он отпустил ее запястье так резко, что оно заболело даже сильнее, чем от его хватки.

— Это, — он взял тарелку и грохнул ее на стол перед Сторм так резко, что фарфор треснул, — тарелка. На нее кладут еду. Это, — он пододвинул ей пустой бокал, — бокал. Из него пьют.

Сторм рассеянно подумала, что никогда еще глаза Саймона не были такими темными и одновременно такими живыми. Разве что один раз — но тогда они не пугали ее, а возбуждали и странным образом давали ей почувствовать, что она имеет, над ним полную власть…

— Этим, — продолжал он, взяв нож, — режут еду, а не людей. А то, что в кувшине, называется сметаной. Ею заправляют салат. Ее можно есть, но не заплевывать ею все вокруг…

— Иди ты знаешь куда!.. — проворчала Сторм.

Она сложила руки на груди и несколько минут пристально разглядывала Саймона. Ее молчание выводило его из себя, и Сторм в глубине души радовалась этому.

— Почему, фермер? — спросила наконец она. — К чему все эти правила? Неужели еда станет вкуснее оттого, что я буду есть ее с тарелки?

С минуту Саймон молчал, не зная, что ответить, затем взял себя в руки и твердо произнес:

— Станет. Это мой дом, и мы цивилизованные люди. Пока ты в моем доме, ты будешь делать все так, как я тебе велю, нравится тебе это или нет!

Сторм фыркнула:

— Черт бы побрал вас, англичан, с вашей цивилизацией! Вы только притворяетесь людьми, а на самом деле всего лишь бесчувственные, злобные убийцы, вот вы кто!

— А ты не убийца?

Она повернулась к нему, сверкнув глазами:

— Я не убийца! И мои люди — это не твои солдаты с безумными глазами! — Руки ее сжались в кулаки, а из глаз хлынули слезы. — Они убили Помпи! — произнесла она срывающимся голосом. — Он защищал меня — он всегда защищал меня, — а они подрубили его, словно старое дерево! Я сидела в его крови, держала его, но было уже поздно…

Саймон опешил. Помпи… Да это же тот самый огромный негр — ее телохранитель! До этого Саймон никогда не думал, что Сторм способна на такие чувства. Значит, она была не диким ребенком, не безжалостным убийцей и испытывала самую нежную привязанность к этому чернокожему гиганту. Когда она говорила о нем, в глазах ее стояли слезы. Саймон вдруг ощутил какое-то странное, непонятное ему самому чувство. В глубине души сочувствуя Сторм, он произнес:

— Я не убивал твоего друга. Я никогда не хотел того, что произошло.

— Ты говоришь, как проповедник! — с презрением выпалила Сторм. С лица ее мгновенно сошли следы недавней сентиментальности, так что Саймону теперь даже трудно было поверить, что с минуту назад оно было все в слезах. Чувства и настроения Сторм менялись молниеносно, и это сбивало Саймона с толку.

Взгляд девушки быстро обежал комнату и остановился на кружевной салфетке, лежавшей на столе. Поддев салфетку пальцем, Сторм спросила:

— Откуда у тебя все это?

— Эти салфетки — из Франции, — произнес Саймон.

— Из Франции? Черта с два! — Сторм посмотрела на него с видом триумфатора. — Они — прямо с пиратского корабля, и ты это отлично знал, но не побрезговал их купить! И этот голландский сервиз, что ты так любишь, — она щелкнула пальцем по чайнику, — и роскошные платья твоей сестры, и эти кружева, в которых ты щеголяешь, — она поддела его жабо, — если ты купил их в лавке, то должен благодарить за это пиратов! — Глаза Сторм победно сверкали. — Я, Эд Тич, Джек Рэкхем — мы все это добыли! Но ты не задумываешься о том, как все это попало в лавку…

Она откинулась на спинку стула, глядя на Саймона с дразнящей улыбкой:

— Ты любишь красивые вещи, фермер, а кто все эти годы заботился, чтобы они у тебя были? Я и мои ребята. Так где же твоя благодарность?

Саймон почувствовал, как кровь приливает у него к вискам — не столько из-за слов Сторм, сколько из-за ее дразнящей улыбки. К тому же он понимал, что она права. Черт бы побрал эту женщину — умна, ничего не скажешь!

Он расправил плечи и холодно произнес:

— Я не собираюсь сейчас обсуждать связь между пиратством и экономикой. Мы, кажется, говорили совсем о других вещах.

— Ага, — рассмеялась Сторм, — правда глаза колет? Да вы, жалкие сухопутные крысы, без нас просто померли бы с голоду! А что до меня, — она гордо подняла голову, — я считаюсь лучшей в своем деле и горжусь этим! Для тебя большая честь, что ты знаком со мной!

Сторм нравилось, что ей удалось вывести Саймона из себя. И еще ей нравилось смотреть на него — нельзя было не признать, что в гневе он был чертовски красив. Как напрягаются его мускулы… А эти молнии из-под нахмуренных бровей…

Губы Саймона дрогнули, и это тоже понравилось Сторм. Голос его теперь звучал тихо:

— Не будешь ли ты так добра объяснить мне, что за честь для меня принимать в своем доме обыкновенную воровку, манеры которой к тому же не идут ни в какое сравнение с манерами самого невоспитанного из моих слуг?

На этот раз пришла в бешенство Сторм:

— Придурок! К твоему сведению, у меня была лучшая команда во всем Карибском море! Когда я поднимала свой флаг, у вас, надутых аристократишек, тряслись поджилки! Никогда ни у кого не было такого маневренного корабля, как у меня! Посмотрела бы я, как ты управился бы с моим кораблем, фермер!

Последнее слово Сторм произнесла с таким презрением, словно выплюнула какую-то гадость, попавшую ей в рот. Теперь она больше напоминала дикую кошку: казалось, стоит ему произнести еще одно слово — и она бросится на него.

Саймон понимал, что Сторм заманивает его в ловушку. Нельзя было не признать, что она, как никто другой, умела чувствовать все его слабости.

— Ну и где сейчас твоя хваленая команда? Половину перерезали после того, как они напились, как свиньи, а вторая половина разбежалась по лесам!

Он усмехнулся.

Эти слова словно ножом резанули Сторм по сердцу, потому что в них была горькая правда. «Даже Роджер…» — подумала она с горечью.

— Мы всегда заставляли вас трепетать! — все же выпалила она. — Никто еще не уходил от нас живым!

— Да, — спокойно заявил Саймон. — Всегда. Кроме одного раза.

Лицо Сторм вдруг изменилось, стало задумчивым.

— Ты хочешь, чтобы я раскаялась в своей жизни, фермер? Ты этого хочешь? Я раскаюсь, и ты замолвишь за меня словечко перед судом? Или, может быть, — ехидно произнесла она, — если бы я была порядочной женщиной, ты оказал мне честь и переспал со мной?

Саймон замахнулся, словно собираясь ударить ее, но его рука замерла на полдороге. До этого ему ни разу не приходилось бить женщину. Но ему и не приходилось встречать такой женщины…

— Мисс О’Малли, — выдавил он, — мне нет ни малейшего дела до того, что вы делаете. Вы можете пиратствовать хоть во всех водах отсюда до Темзы, вы можете взять в заложники самого короля — я и глазом не моргну. Но сейчас вы в моем доме, здесь я хозяин, так что извольте меня уважать!

Он повернулся и направился к выходу, но не успел сделать и шагу, как Сторм схватила его за руку.

— Ты что, за дурочку меня считаешь? — произнесла она. — Как будто я не понимаю, почему я здесь!

У Саймона замерло сердце.

— Строишь из себя героя? — с презрением продолжила Сторм. — Спас несчастную женщину от разъяренной толпы — какое благородство! А я так думаю, — в ее глазах мелькнул победный огонек, — тебе просто нравится держать меня своей пленницей!

Сердце Саймона снова яростно заколотилось. Она вовсе не чувствует себя побежденной! Мало того, сидит здесь как королева! То ли от злости, то ли от того, что Сторм сказала ту правду, в которой он сам себе боялся признаться, то ли просто от вида ее дикой, грубоватой красоты Саймон вдруг почувствовал непреодолимое желание.

Опершись рукой о спинку стула, он наклонился к ней очень близко, так, что мог видеть, как вздымается ее грудь, очертания которой не скрывала даже грубая одежда. Ее губы были так близки к его губам, что для поцелуя достаточно было бы лишь одного движения. Непокорная прядь ее волос щекотала ему лицо. Но прикасаться к ней он не собирался.

— Может быть, — произнес Саймон, — я еще привяжу тебя голой к кровати!

Глаза Сторм вспыхнули, и она, пристально посмотрев на него, облизнула губы.

«Я мог бы овладеть ею прямо сейчас!..» — вдруг подумал Саймон.

— Нет, фермер, ты меня не испугал. Я знаю, что ты не будешь бить меня, женщину. Ты просто не такой человек. — Голос ее стал немного мягче. — Я даже думаю, ты и не хочешь, чтобы я тебя боялась.

Саймон медленно выпрямился. Огромным усилием воли взяв себя в руки, он произнес:

— Мне безразлично, что ты думаешь обо мне. Я всего лишь хочу, чтобы ты поняла одну вещь: это мой дом. Мой отец и я построили его, защищали, вырубали леса вокруг, возделывали землю. Каждый акр здесь полит нашим потом. Мы боролись с наводнениями, с засухами, отражали набеги врагов. Мы сделали это имение раем, и я не допущу, чтобы какая-то девчонка перевернула все здесь вверх дном! Когда дело касается моего дома и моей семьи, я не остановлюсь ни перед чем!

Сторм продолжала задумчиво смотреть на него. Казалось, она поняла, что он хотел сказать. Для Саймона его дом являлся тем, чем для нее была «Гроза», а она ничем не отличалась от солдат, вторгшихся на ее корабль. Она угрожала всему, что было для него дорого, — и неудивительно, что он вел себя по отношению к ней так агрессивно.

Они долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова, и, казалось, впервые между ними начало устанавливаться какое-то, хотя и смутное, понимание.

Наконец она тихо произнесла свой традиционный вопрос:

— Где мой корабль, фермер? Что с моей командой?

На секунду в его глазах что-то мелькнуло, затем он твердо произнес:

— Когда я наконец смогу с тобой расстаться, я буду несказанно счастлив. Но пока в моем доме ты будешь делать лишь то, что я прикажу. Понятно?

И снова он не ответил ей… Но, по крайней мере, на этот раз он колебался… Сторм улыбнулась.

— У тебя масло в волосах, — мягко сказала она. — Это из-за того рулета…

Лицо Саймона напряглось; он повернулся на каблуках и быстро вышел, не сказав ни слова.

Сторм взяла еще пару кукурузных пирожков, на этот раз с вареньем. Обходя стол, она пробовала все, что ее привлекало. Ела руками, потому что так ей было привычнее и потому что это разозлило бы Саймона, если бы он увидел.

 

Глава 17

Саймон метал стога на западном поле. Рядом с ним не покладая рук трудились несколько рабов, а на соседней полосе так же дружно орудовала косами и серпами команда под предводительством Питера. Поле казалось морем золотой пшеницы, поверхность которого была неподвижна — из-за отсутствия даже малейшего ветерка. Солнце палило нещадно, над каждым из работавших кружил рой назойливых насекомых. Плечи Саймона затекли, он был покрыт пылью и потом, но это ему даже нравилось. Каждый мускул его ныл от работы, зато голова была ясной, не занятой ничем, кроме дела. В такие минуты для Саймона все становилось понятно и просто — кто он, для чего он здесь и что должен делать, — а жизнь его казалась естественной и гармоничной.

Со дня появления Сторм в Сайпресс-Бей прошло уже две недели, и все начало понемногу возвращаться в обычное русло. По крайней мере Саймон теперь уже не боялся оставлять Сторм одну и заниматься своими делами. Оградить Августу от ее общества ему так и не удалось, и он махнул на это рукой, утешая себя тем, что пиратка скоро должна покинуть его дом. И все же его удивляло, что две такие совершенно непохожие женщины, казалось, все больше нравились друг другу.

Однажды, придя домой, Саймон обнаружил Сторм, рассказывающую Августе о Карибских островах, где островитяне ходят голыми, женщины красят соски в разные цвета, а мужчины украшают свое достоинство перьями павлина.

В другой раз ему довелось наблюдать, как Сторм, сидя по-турецки, с поднятыми выше колен юбками, учила Августу игре в кости. Сторм уже успела выиграть у Августы перламутровую расческу и пару серег. Саймон был взбешен, но Августа заявила, что отыграет их при игре в вист. И она действительно отыграла.

Саймон остановился и вытер пот со лба.

«Скорее бы подыскать Августе подходящего муженька, — подумал он. — Вот тогда и забудет всю эту дурь, которой успела напичкать ей голову чертова пиратка…»

Но за этой мыслью последовала другая, которая уже давно не давала Саймону покоя: как долго ему еще ждать? Все оговоренные со Спотсвудом сроки давно прошли. Знал бы он, что все так затянется, ни за что не согласился бы…

Саймон и сам толком не мог сказать, чем он недоволен. Порой ему казалось, что прежняя спокойная жизнь никогда уже больше не вернется, а порой — что все не так уж и плохо… Да, Сторм причиняла массу хлопот, но могло быть и хуже…

Она так и не отучилась ругаться и по-прежнему огрызалась на малейшее замечание, отказывалась носить обувь, корсеты и кринолины. Августу это шокировало, а Саймону в глубине души даже нравилось, хотя на словах он не переставал этим возмущаться.

Сторм стала лучше вести себя за столом, но Саймон не тешил себя мыслью, что причиной тому был он. Пиратка, как он заметил, была не только умной, но и схватывала все налету, умела быстро освоиться в любом обществе. Иначе и быть не могло — без этих качеств она просто не выжила бы в той жестокой борьбе, которую вела. В глубине души Саймон даже восхищался ее способностями и думал о том, смог бы он столь же легко и быстро приспособиться к незнакомой ему ситуации.

В целом Саймон старался как можно меньше находиться в обществе Сторм. Завтракал он на кухне еще до того, как все домочадцы проснутся, и сразу уходил в поле, где работал до самого заката. И тем не менее все его мысли по-прежнему были заняты Сторм О’Малли.

Саймон с яростью воткнул вилы в стог, пытаясь отогнать навязчивый образ, отвлекавший от работы. Можно ли так переживать из-за женщины, кто бы она ни была?! Но Сторм — в грубых ли мужских штанах на палубе корабля или в роскошном шелковом платье, что сшила ей портниха в Сайпресс-Бей, была слишком заметна, чтобы не обращать на нее внимания. Ее голос, ее звонкий смех, казалось, наполняли теперь весь дом, а быстрые, решительные движения, как и янтарные волосы, колыхавшиеся за ее спиной, могли свести с ума любого мужчину.

— Черт побери! — пробормотал Саймон вслух. Ему — человеку, который всегда так гордился своей выдержкой, своим хладнокровием в любой ситуации, потерять голову из-за какой-то девчонки! Лишь когда один из рабов удивленно оглянулся на него, он снова с яростью принялся за работу.

Иногда, когда она бегала по дому в развевающихся юбках, отдавая приказания слугам, словно она была хозяйкой, и выводя их из себя, Саймон готов был ее убить. Но когда он видел, как она тайком ворует конфеты, чтобы потом кормить ими щенков Августы, это трогало его до глубины души.

Случалось, когда ему удавалось подойти к ней неожиданно, в ее глазах мелькало что-то такое, отчего ему вдруг хотелось прижать ее к себе, приласкать… Она вызывала у него самые разные чувства, но никогда не оставляла его равнодушным — малейшее ее слово или движение вызывало в душе у Саймона бурю эмоций.

«Черт бы побрал этого Спотсвуда! — подумал Саймон, вытирая лоб рукавом, щурясь и глядя на реку. — Будь проклят тот день, когда я согласился на этот безумный план! Сколько уже времени прошло, а от него ни ответа, ни привета! Сколько можно ждать, в конце концов!»

Разумеется, никакого письма они не нашли — Сторм уж наверняка постаралась запрятать его понадежнее. Саймон был уверен, что Иден уже пронюхал, что Сторм О’Малли находится в Сайпресс-Бей, но попыток связаться с ней пока не предпринимал. Собиралась ли Сторм сама каким-нибудь образом подать Идену сигнал о помощи, Саймон не знал, и это неведение выводило его из себя. Что он себе думает, этот Иден в конце концов? Саймон поставил его в столь опасное положение, а он, похоже, и ухом не ведет! Уж не смеются ли они оба над ним?!

Саймон медленно перевел взгляд в направлении дома, словно ждал оттуда какого-то знака.

«Что ж, — решил он, — буду терпеть столько, сколько потребуется. Во всяком случае, ничего другого мне не остается».

Однако он понимал, что это будет нелегко.

В губернаторском дворце в Квин-Эннз-Таун Тобиас Найт, секретарь губернатора Идена, с мрачной гримасой ходил взад-вперед по кабинету, сцепив руки за спиной. Тобиас был худощавым, высоколобым, всегда спокойным и даже немного ленивым джентльменом, но сейчас он чувствовал себя весьма неуютно от свалившейся на него непосильной задачи.

— Я уже устал от всех этих игр, сэр! — наконец заявил он своему боссу. — О’Малли вот уже две недели как здесь, а мы знаем обо всем этом еще меньше, чем вначале! Пытаться проникнуть в Сайпресс-Бей бесполезно: Йорк охраняет свои владения не хуже сторожевого пса. Все, что нам остается, — это довольствоваться слухами и домыслами. Мы даже до сих пор не в курсе, для чего Йорк все это затеял!

Чарльз Иден равнодушно улыбнулся:

— Может быть, все это ровно ничего не значит, Йорк просто держит ее у себя как любовницу…

Найт уставился на губернатора, не в состоянии попять, шутит тот или говорит всерьез.

— Ваша светлость, — начал он, — простите, но, кажется, вы недооцениваете опасность.

— Я все оцениваю как надо, — перебил его Иден. Глаза губернатора были холодны как лед. — Вы, сэр, ошибаетесь в одном — дело не в Саймоне Йорке, а в его неудачном выборе друзей в Виргинии. За всем этим явно стоит Спотсвуд, и его мы должны опасаться в первую очередь. Единственное, чего я не могу понять, — почему в его играх оказался замешан Йорк — ведь он обычно предпочитает держаться от политики подальше.

— Если он изменил свою позицию, — заметил Найт, — то, надо сказать, не к лучшему.

В ответ Иден пробормотал что-то нечленораздельное и долго напряженно молчал, барабаня пальцами по столу.

Чарльз Иден был привлекательным мужчиной, с тонким аристократическим носом и тонкими губами, на которых всегда играла чуть заметная циничная улыбка. Пышный, до пояса парик весьма украшал его. Все во внешности губернатора говорило о важности и богатстве — костюмы его всегда отличались самым изысканным вкусом и сидели безукоризненно, взгляд был величественно-презрительный. Он словно бы родился для того, чтобы повелевать. Каролинцы презирали его, но он воспринимал это спокойно. Кто они такие, в конце концов? В основном преступники, беглые, проходимцы всех мастей — чего еще можно было ожидать от этих людей?

Но Саймон Йорк не был ни преступником, ни проходимцем, и его антипатия к Идену, которой тот особо не скрывал, всегда беспокоила губернатора. Чарльз Иден и Саймон Йорк, по идее, должны были быть самыми закадычными друзьями и самыми верными союзниками. Оба принадлежали к высшему обществу и знали это общество как свои пять пальцев. Тем не менее, Иден столь же ревностно охранял свое имение Иден-Хаус, как Саймон Йорк — Сайпресс-Бей, и оба имения разделяло нечто гораздо-большее, чем просто река. Йорк всегда был общительным человеком, но в политику никогда не вмешивался. По крайней мере, до сих пор.

Иден бросил на своего секретаря глубокомысленный взгляд. Не важно, почему Саймон Йорк вдруг оказался в этом замешан, — факт оставался фактом, и, так или иначе, нужно было срочно что-то предпринимать.

— Пожалуй, — задумчиво произнес Иден, — вся эта ситуация, если нам удастся ее удачно повернуть, может сыграть нам на руку.

— Каким же образом, ваша светлость?

— Спотсвуд, сам того не желая, оказал нам большую услугу, — продолжал губернатор. — Со дня смерти Черной Бороды Сторм О’Малли представляет для нас самую большую опасность. Пока пиратка бороздила моря, для нас она была недоступна, но сейчас наш дорогой Спотсвуд любезно предоставил ее нам.

— А вам не кажется, сэр, что это ловушка? — нахмурился Найт.

— Разумеется, ловушка, мой юный друг, — улыбнулся Иден. — Но кто, собственно, сказал, что мы обязательно должны в нее попасть?

— Спотсвуд знает о письме, — продолжал настаивать Найт. — Если она захочет использовать его в качестве выкупа, чтобы освободиться…

— Мы обязаны это предотвратить. Но… — глаза губернатора потемнели, брови сдвинулись, — мы не должны повторять наших прежних ошибок с Черной Бородой. Прежде всего, вы, Найт, выясните, не говорила ли она кому-нибудь, где письмо. И если нет… — Иден пристально посмотрел на секретаря, а складки на его лбу разошлись, — если нет, то, я думаю, нам не составит большого труда избавиться от нее раз и навсегда. Окажем Спотсвуду услугу за услугу — избавим его от неприятной необходимости устраивать этой пиратке публичную казнь!

Тобиасу хотелось воскликнуть «Отлично, сэр!», но он был слишком хорошо воспитан, чтобы столь бурно проявлять свои эмоции.

— Вы правы, сэр, — спокойно произнес он, распрямив плечи, — и я готов заняться этим прямо сейчас!

Тобиас вышел в коридор, радостно потирая руки, — ему не терпелось начать расследование, которое должно было решить судьбу Сторм О’Малли.

Тем временем в семидесяти милях от дворца Идена, в лесной пещере, Кривой Роджер готовил на костре отвар из трав, время от времени поглядывая на лежащего неподалеку гиганта. Но Помпи уже больше не метался во сне и дышал ровно. Стало быть, подумал Роджер, через несколько дней они уже смогут отправиться в путь.

Роджер прятался в лесах не из трусости. Он видел, как падали один за другим товарищи Сторм, как взяли ее саму, как разграбили «Грозу»… Кровь закипала у него в жилах, но он сумел сдержать себя, понимая, что его помощь будет гораздо нужнее Сторм после боя, чем во время него.

Он смотрел, как выбрасывают за борт мертвецов — эти свиньи англичане даже не сочли нужным их похоронить, — как надевают цепи на тех немногих, кто еще остался жив… Затем корабль стали обыскивать самым варварским способом — взламывая двери и палубу. Роджера это бесило больше, чем сама картина боя, — словно на его глазах насиловали гордую, сильную женщину.

На закате англичане наконец отплыли, прихватив с собой на буксире «Грозу». Вскоре после этого Роджер нашел Помпи, валявшегося на берегу с зияющей раной в затылке, и понял, что тот еще жив.

Взяв кружку с отваром, Роджер подошел к Помпи и осторожно растолкал его. Несмотря на слабость, гигант мгновенно сел.

Роджер опустился рядом на корточки и протянул ему кружку.

— Отлично, приятель! — улыбнулся он. — Ты, как всегда, готов сражаться!

Помпи медленно опустился на землю и взял кружку из рук Роджера. Огромная рваная рана на обритой наголо голове Помпи, тянувшаяся от самой макушки к шее, была все еще красной, но довольно быстро подживала — Роджер все-таки неплохо знал толк в травах. Но главное, череп Помпи остался цел — такие толстые кости не просто было сломать.

— Через пару дней отправимся в путь, — удовлетворенно кивнул Роджер. — По правде сказать, мне уже надоело сидеть в этой чертовой дыре. В бухту каждый день приплывает рыбак. Лодчонка у него, конечно, не бог весть, но нам подойдет, а отобрать ее у старика не составит труда.

Роджер покосился на Помпи. Тот напряженно слушал его, но, кажется, понимал с трудом. Удар шпагой по голове не прошел бесследно.

— Скорее всего они держат ее в уильямсбергской тюрьме, — продолжал Роджер, — но до осени вряд ли повесят. Мы должны вытащить ее оттуда, и, будь уверен, мы это сделаем! Затем нам нужно будет найти «Грозу». Вот увидишь, старина, не успеешь и глазом моргнуть, как мы снова окажемся в море!

Помпи, очевидно, почувствовал облегчение, так как морщины его разгладились. Он прислонился к стене пещеры.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я позволю им повесить нашу девочку? — вдруг угрожающе произнес Роджер. — Пока я дышу, с ней ничего не случится! Я слишком многим обязан отцу малышки, чтобы бросить ее в беде.

Он потрепал Помпи по щеке, и гигант ответил ему широкой улыбкой.

— Мы найдем ее. — Роджер наконец тоже слегка улыбнулся. — Ей осталось лишь продержаться до тех пор, пока мы не придем к ней на помощь.

 

Глава 18

Сторм была вне себя. Никогда ей еще не приходилось так долго оставаться на суше, и она чувствовала, что совершенно разбита.

Жара, насекомые, шум, одна и та же рутина изо дня в день. Везде, куда ни посмотришь, зелень — и хоть бы малейший ветерок… Сторм буквально задыхалась — запах кухни, запах конюшни, запах цветов, запах травы, даже у земли был какой-то свой запах, который, казалось, проникал во все поры. Жара была невыносимой, и редкие дожди почти не приносили облегчения.

Больше всего действовали Сторм на нервы не обычные шумы большого дома, а почти неслышные: стрекотание цикад, треск кузнечиков, мычание коров, фырканье лошадей, скрип колодца и мельничного колеса, прыганье белок по крышам, стук яблок, гулко падавших на землю… Разве можно сравнить все это со стоном мачт, плеском парусов на ветру, ровным шелестом волн? Неужели кто-то способен выдержать такую жизнь по доброй воле?

Но хуже всего было то, что за все это время так ничего и не произошло. Сторм просыпалась каждое утро в одной и той же комнате, смотрела на одни и те же деревья, лужайку, строения… Встав, она шаталась по дому, потом завтракала, обедала и ужинала, а под конец ложилась спать… Какой во всем этом смысл?

А жара? Сторм привыкла к солнечным лучам, пробивавшимся по утрам сквозь окно ее каюты и будившим ее или ласкавшим ее лицо, когда она стояла на палубе, — но тогда ее обдувал легкий морской бриз, и даже когда его не было, влажный морской воздух все равно смягчал жару. К тому же тогда она была одета всего лишь в штаны и блузу, а не в эти ужасные юбки…

Сторм сбросила с себя платок, прикрывавший плечи. От этого ее грудь обнажилась почти до самых сосков, но ей было все равно. Она попыталась оторвать рукава своего красного платья из тафты, но те были пришиты слишком прочно. Сторм любила богатые ткани и яркие цвета, и в этом отношении красное платье, которое было на ней сегодня, ей нравилось. Но она и представить себе не могла, сколько материала идет на все эти складки и как жарко может быть от них. Что за глупцы эти фермеры! Даже животные летом линяют — а эти дураки кутаются так, словно на дворе зима. Подумать только, они даже спят в одежде!

Продолжая ругаться про себя на чем свет стоит, Сторм развалилась на кожаном диване, закинув ноги на его спинку. Юбки ее задрались, но Сторм была рада этому — ветерок из раскрытого окна хоть немного остужал ее. На столике рядом с ней стояло блюло с конфетами, и Сторм отправила горсть себе в рот. Единственное, что было в этом доме хорошего, — это всевозможные деликатесы, но и они уже начали приедаться Сторм. Она чувствовала, что от всех этих сладостей становится какой-то слабой, обмякшей. Еще немного — и она, чего доброго, растолстеет не хуже Августы.

Было послеобеденное время, обычно самое тихое в доме, — именно поэтому Сторм ненавидела его больше всего. Августа дремала в своей комнате, слуги были заняты чем-то не требующим особых затрат энергии, Саймон работал в поле. Сторм сидела в библиотеке — почему-то это место в доме она полюбила больше всего. Ей доставляло удовольствие смотреть на оружие, выставленное в витринах, хотя оно и было для нее недоступно. К тому же ей нравилось представлять, как вышел бы из себя Саймон, обнаружив ее здесь. А еще, находясь в любимой комнате Саймона, она каким-то образом чувствовала себя ближе к нему — врага нужно изучить как следует.

Сторм откусила кусок розового кремового пирожного, но оно показалось ей совсем невкусным — должно быть, от невеселых мыслей. Она снова думала о Саймоне. Что он за человек и за что так поступил с ней, что она ему сделала? Сторм не могла найти ответа. Он спас ее от казни, привез в свой дом, но теперь смотрит на нее, словно она неодушевленный предмет или просто пустое место. Обстановка здесь еще хуже, чем в тюрьме, — сторожа на каждом шагу. Чего он хочет от нее, в конце концов?

Сторм вспомнила, как взяла его в плен. С каким мужеством он сражался против ее людей! А как гордо, независимо держался перед ней в ее каюте! Любой англичанин на его месте непременно наложил бы в штаны от страха. Кто мог подумать, что изнеженный аристократ окажется таким смелым, умным, находчивым!

Как горели тогда его глаза, как решительно были сжаты кулаки! А какие нежные слова он говорил ей, как изысканно-галантен был, как остроумен! Он смотрел на нее, улыбался ей — никто никогда не смотрел на нее так, как он в тут ночь на ее корабле… Если бы он еще хоть раз посмотрел на нее, как тогда…

Но Саймон вообще никак не смотрел на Сторм, старательно избегая ее. За все время с того инцидента за завтраком они, кажется, не перекинулись и десятком слов. Он даже не предоставлял ей возможности лишний раз вывести его из себя, ибо почти весь день его не было дома. Раньше он хотя бы иногда за завтраком ворчал на нее по поводу плохих манер, теперь же перестал делать и это. Чего же ему все-таки от нее надо, черт побери!

Две недели Сторм напряженно думала, но не о том, чего от нее хотел Саймон, — это она считала делом второстепенным. Она должна как можно скорее убраться отсюда — вот отчего зависело ее будущее, ее жизнь. Но просто так бежать сломя голову, лишь бы куда, было опасно. Хороший солдат должен уметь ждать, и Сторм не забывала об этом.

Быть застреленной кем-нибудь из слуг Саймона или съеденной дикими зверями — невеселая перспектива. Она могла рассчитывать лишь на одну попытку побега, и, если не была уверена, что эта попытка будет удачной, то не стоило и рисковать.

Успев более или менее успокоиться и вновь обретя возможность рассуждать трезво, Сторм решила: одного побега недостаточно. Она должна отомстить!

План мести был прост. Вооруженная знаменитым письмом и всеобщей ненавистью к губернатору Спотсвуду, она явится к Идену. Вместе они поднимут армию против Виргинии, окружат ее берега мощным флотом… Виргинцы слишком долго задирали головы, пора покончить с ними раз и навсегда. И это сделает не кто иной, как Сторм О’Малли при поддержке губернатора Идена. Ее честь будет восстановлена, она снова станет королевой морей…

Но для того чтобы все это осуществилось, надо сначала пробраться к Идену. Придет когда-нибудь ночь, и луна не будет светить, а охранники Саймона устанут нести вахту и расслабятся. Сам он будет крепко спать в своей кровати, и по реке будет проплывать какой-нибудь корабль… А пока ей остается только ждать.

День за днем Сторм тщательно изучала дом, имение, нравы и привычки его обитателей до мельчайших подробностей. Она уже более или менее втянулась в жизнь дома, и охранники, казалось, перестали ожидать от нее каких-либо сюрпризов. Теперь она уже чаще видела их и изучила все их привычки. Об Августе и говорить нечего — они стали самыми закадычными подругами, и эта дружба помогала Сторм переносить скуку.

Она не пропускала ни одного судна, проходившего мимо, — будь то большой парусник, баржа или легкое каноэ, — не пропускала ни одного разговора слуг о том, какие суда остановятся в Сайпресс-Бей и долго ли они здесь пробудут. Снова и снова она обдумывала свой план, вносила в него необходимые поправки. Сторм знала, что она должна быть терпелива, но ждать с каждым днем становилось все труднее. Она уже начала бояться, что от бездействия может совершить какую-нибудь непростительную глупость…

Девушка уткнулась лицом в бархатную подушку, но бархат щекотал ей нос. Она попробовала устроиться поудобнее, подоткнуть подушку, но ничего не помогало.

Сторм вдруг овладела такая ярость, что она стала искать какой-нибудь предмет, на котором могла бы выместить свою злобу. Таковым оказался увесистый фолиант в кожаном переплете, лежавший открытым на столике, и Сторм запустила им через всю комнату. Книга угодила прямо в стоявшую в углу вазу, которая с оглушительным звоном разлетелась на куски.

Дверь вдруг распахнулась. На пороге стоял Саймон.

Очевидно, он только недавно вернулся с поля и еще не успел надеть роскошные жилет и кафтан, которые обычно носил дома. Волосы его были растрепаны, а распахнутая белая рубашка обнажала ключицы и грудь. Грубые штаны плотно обтягивали мускулистые ноги.

Саймон застыл в дверях, обводя взглядом комнату. Когда он заметил разбитую вазу, глаза его гневно сверкнули, а губы сжались в тонкую линию. Он перевел дыхание, очевидно, пытаясь совладать с собой.

— Ну и что это значит? — Тон его не обещал ничего хорошего.

Сторм и сама не знала, что было тому причиной — то ли ей хотелось хоть как-то нарушить эту однообразную рутину, вывести Саймона из себя, чего уже давно не случалось, или просто на нее подействовала удушающая жара, — но в ее груди шевельнулось чувство триумфа, победы или чего-то еще в этом роде. Схватив со стола банку с сургучом, она с силой швырнула ее в противоположную стену.

Саймон не двинулся, и, похоже, новая выходка Сторм даже не особо разозлила его. Зато сама Сторм от такого неожиданного спокойствия Саймона рассердилась не на шутку. Она схватила со стола чернильницу и замахнулась, готовясь запустить ею в Саймона. Нельзя было не признать, что в этот момент она представляла собой довольно-таки живописное зрелище: глаза ее возбужденно сверкали, лицо, покрытое бронзовым загаром, раскраснелось, волосы, перевязанные на затылке лентой, мотались за спиной, что в сочетании с ярким платьем придавало ей какой-то детски-невинный вид. Грудь ее была почти обнажена, платье откровенно обрисовывало ее стройные, изящные нот. Художник, несомненно, залюбовался бы этой красочно-живописной, гордой и импульсивной дикаркой.

Чернильница, пролетев мимо Саймона, разбилась о косяк двери. По счастью, она оказалась пустой. Но Сторм не унималась. Она схватила с полки книгу и грохнула ее об пол.

— Ну-ну, давай, что ты еще отмочишь? — все так же спокойно произнес Саймон. — Ладно, не трудись, я тебе помогу.

К удивлению Сторм, он вдруг подошел к витрине с оружием, вынул из кармана ключ, открыл ее и достал оттуда две шпаги. Бросив одну из них Сторм, он взял другую за рукоятку.

— Хочешь драться — что ж, давай, — произнес он. — А то ты еще, чего доброго, начнешь бросаться стульями.

Сторм изумленно уставилась на Саймона не веря своим ушам. Машинально она взвесила шпагу в руке, прикидывая ее длину и силу удара.

Саймон присел на кушетку и сбросил башмаки. Сторм посмотрела на него даже с некоторым уважением — очевидно, он знал толк в фехтовании и понимал, что отсутствие обуви придает ногам устойчивость.

— Я вовсе не собираюсь убивать тебя, — сказала она, и в ее глазах мелькнул лукавый огонек, — но немножко порезать не откажусь.

Сторм вспрыгнула на кожаное кресло, стоявшее за ее спиной, и уже приготовилась было к атаке, но тут ее взгляд упал на кончик шпаги.

— Оружие затуплено! — воскликнула она. — Ты подсунул мне плохую шпагу!

— Это фехтовальная рапира, — улыбнулся Саймон. Он поднялся на ноги, целя прямо в нее. — На таких сражаются цивилизованные люди.

Одним прыжком Саймон вдруг оказался рядом со Сторм.

— Защищайся! — воскликнул он и бросился в атаку.

 

Глава 19

Напор Саймона был таким быстрым, что Сторм волей-неволей пришлось втянуться в эту довольно-таки глупую игру. Она инстинктивно отразила удар, и лезвие лязгнуло о лезвие. Саймон снова нанес удар, сделав совершенно неожиданный для Сторм выпад. Еще секунда — и рапира Саймона пронзила бы ее насквозь, но Сторм успела отклониться от удара. Вне себя от ярости, она кинулась на своего противника, нанося удары куда ни попадя, пока наконец не заставила его отступить.

— Ты дерешься как дикарка! — усмехнулся он, легко отражая ее беспорядочные удары. — Это все-таки оружие, а не нож мясника!

— Стоит ли церемониться с такими, как ты? — огрызнулась Сторм.

Она продолжала нападать, не заботясь о том, по правилам ли она дерется, — для нее это было не развлечение, а настоящий бой не на жизнь, а на смерть. Саймон отражал ее удары с легкостью или уворачивался так быстро и неожиданно, что она почти ни разу не попала в него. Вот он снова перешел в наступление, и его рапира коснулась ее рукава. На секунду Сторм потеряла равновесие, но этой секунды оказалось достаточно, чтобы дать ему полное преимущество.

После этого Сторм ничего не оставалось, как отступать — медленно, но неуклонно. Она снова вспомнила о том, как мужественно он держался, когда был у нее на корабле. Это вызывало у нее восхищение, но она не могла себе представить, что ее недавний пленник окажется к тому же и таким ловким. То, что ей приходилось иметь дело с серьезным противником, подзадоривало Сторм. Саймон же чувствовал себя легко и свободно, он словно смеялся над ней. Лицо Сторм раскраснелось, на лбу выступил пот, кровь в жилах яростно пульсировала, заставляя ее в азарте наносить удар за ударом. Но вскоре рука ее, державшая рапиру, устала отражать удары, а лязг металла стал казаться ей почти оглушающим. Однако и Саймон уже тяжело дышал.

— Ну ты силен, фермер! — признала Сторм.

От этого комплимента Саймон на секунду расслабился, и Сторм тут же нанесла ему укол в пояс. Тогда Саймон серией быстрых, точных движений заставил ее отступить еще на несколько шагов.

— Ты тоже делаешь успехи, крошка, — заявил он.

Извернувшись каким-то особенным образом, он нанес ей удар в ребра.

— Первая кровь! — раздался его торжествующий возглас.

Сторм в бешенстве нанесла Саймону такой удар, что чуть не вышибла рапиру из его рук.

— В этой игре важна последняя кровь! — огрызнулась она.

Отступая, Сторм почувствовала, что ее нога коснулась деревянной ножки кушетки, и, не оглядываясь, подобрав юбки, вспрыгнула на нее, балансируя босыми ногами на холодной коже. Теперь Саймон оказался в невыгодном положении — Сторм наносила ему удары сверху, а для того чтобы бить вверх, рапира Саймона была достаточно тяжелой. Сторм продолжала угощать противника ударами, надеясь, что вскоре рука Саймона устанет их отражать, и тогда она одним ловким движением выбьет у него рапиру. Саймон нахмурился, глаза у него сузились — борьба все меньше и меньше напоминала ему простой спорт. Это была схватка двух характеров. Победа в ней означала бы не столько превосходство в силе и ловкости, сколько моральное превосходство. Лишь лязг металла и тяжелое дыхание противников слышались в комнате, но ни один не собирался уступать.

Лицо Сторм горело, грудь высоко вздымалась, мускулы были напряжены. Рука ее устала колоть, легким не хватало воздуха, но сердце все так же бешено колотилось от азарта. Лента на голове развязалась, и волосы рассыпались у нее по плечам. Было в этой борьбе что-то простое, первобытное, что-то, что выпускало наружу древние инстинкты, и это странным образом сближало их двоих.

Сторм вдруг с диким воплем ринулась на Саймона. Тот инстинктивно отпрянул, и рапира Сторм уперлась ему в бедро. В тот же миг он сделал выпад, и Сторм почувствовала кончик его рапиры у себя под грудью, рядом с сердцем.

Оба они оказались словно сцепленными в замок, и целую минуту, показавшуюся обоим вечностью, стояли неподвижно, тяжело дыша и с презрением глядя друг на друга. Ни Саймон, ни Сторм не наступали, но и не отступали. От напряжения, казалось, пространство комнаты наэлектризовалось до предела.

Кровь Саймона закипала в жилах от необычной смеси эмоции — опасности, азарта, жажды победы. Это было безумием! Он не собирался заходить так далеко и не мог объяснить, как это произошло, но отступать было уже слишком поздно — борьба уже захватила все его существо.

Он посмотрел на Сторм. Голубые глаза ее горели огнем, волосы пожаром разметались по плечам, полуобнаженная грудь высоко вздымалась. Казалось, было слышно, как кровь пульсирует у нее в венах.

Саймон хотел ее. Хотел, как никогда в жизни не хотел ни одну женщину.

Он приподнял кончик своей рапиры и описал им окружность вокруг ясно прорисовавшегося под пропотевшей тканью соска, замечая, как тот напрягается в ответ на это прикосновение. Для Сторм, похоже, не было грани между возбуждением от борьбы и возбуждением от желания.

Сторм заметила перемену, произошедшую в Саймоне, заметила, как стало мягче выражение его глаз, как стали нежнее его движения, но ее тело отреагировало на эту перемену раньше, чем ее сознание. Сердце ее, за минуту до того бешено колотившееся, от борьбы, теперь замирало от сладкой истомы, мускулы, в ее еще болевшие от яростных усилий, теперь ныли от предвкушения того, что, она знала, сейчас неизбежно должно было произойти…

Ее рука, державшая рапиру, медленно опустилась. Словно связываемые невидимыми узами. Саймон и Сторм потянулись друг к другу. Рапиры выпали из ослабевших пальцев и воткнулись в пол, скрестившись между собой.

Сторм запустила пальцы в волосы Саймона, и Саймон сцепил руки на ее талии. Она запрокинула голову, принимая его поцелуй — жадный, словно наполнявший ее огнем, круживший голову, сводивший с ума, — и прижалась к нему всем телом, отвечая страстью на страсть, желанием на желание…

Рука Саймона скользила по груди Сторм, по бедру, лаская, словно заново изучая ее тело, вспоминая ощущения той ночи… Застежки ее платья легко поддались умелым движениям его пальцев, открывая ее грудь освежающему воздуху и его ласкам. Сторм трепетала всем телом, в ее ближе прижимаясь к Саймону, жадно целуя его, словно истомившийся от жажды путник, прильнувший губами к ручью.

«Да, — исступленно думала она, — да…»

Саймон, оторвав губы от ее губ, склонил голову, целуя ее разгоряченное тело. С уст Сторм сорвался блаженный стон, руки ее ласкали тело Саймона. Саймон почувствовал, как подгибаются колени Сторм, и бережно опустил ее на пол.

Он хотел остановиться — хотел снова вернуться в тот мир, где все до мелочей рассчитано и размерено, где все предельно ясно. Его ум противился происходящему безумию, но в ее его тело каждой своей клеткой жаждало лишь одного — слиться воедино с телом Сторм, и он уже не мог остановиться. Словно сквозь туман он видел ее лицо, раскрасневшееся от страсти, ее глубокие, прозрачные глаза, словно притягивающие его какой-то магическом силой, и не мог ни о чем думать, не мог больше ждать…

Взяв в руку прядь ее волос, он поднес ее к своему лицу, жадно вдыхая сладкий женский запах. Ее волосы перепутались с его волосами. Не обращая на это внимания, Саймон снова прикоснулся губами к ее губам. Он словно хотел раствориться в ней — в ее волосах, запахах, дыхании…

Рука его стала поднимать ее юбку, скользя по тонкой щиколотке, по икре, по гладкому колену, но округлому бедру… Под юбкой она не носила ничего, и это еще больше возбуждало.

Из груди Сторм, откуда-то из глубины, вырывались стоны. Руки ее гладили его волосы, ласкали его лицо, шею, плечи, забирались под рубашку…

Саймон рванул пуговицы на штанах, и через минуту его распрямившийся жезл уже был внутри ее.

Он чувствовал все, что чувствовала она, и это было похоже на мгновенно распустившийся прекрасный цветок. Такого еще не случалось у него ни с одной женщиной… ни с одной…

Все смешалось перед его глазами, во всем мире словно была лишь одна Сторм — нежная, страстная, бесстыжая… Сторм, которую он сделал женщиной, — его Сторм…

Как долго это продолжалось, Саймон не мог сказать. Очнувшись, он снова почувствовал горячее дыхание Сторм рядом с собой, нежное, словно невесомое прикосновение ее пальцев к его коже…

«Безумие! — стучало в его мозгу. — Что за безумие!..»

Это и вправду было безумие, но у Саймона не хватало сил противиться ему — оно заполняло собой все его существо.

Саймон попытался отодвинуться от Сторм, но она пробормотала что-то, что должно было означать протест. Он почувствовал, что не может ее оставить…

Сторм же казалось, что Саймон по-прежнему с ней и в ней — его дыхание, биение его сердца, то тепло, что он оставил внутри ее, слабость и сила, страсть и нежность… Как тогда, в ту ночь… Нет, еще сильнее! Настоящее чудо!

Он был таким родным, таким знакомым, словно она прожила с ним тысячу лет. Саймон… ее Саймон!.. Она могла ненавидеть его, презирать, хотеть убить — но не тогда, когда он делал с ней это…

До первого раза с ним Сторм думала, что секс — это что-то приятное, но в общем-то малоинтересное. Она и представить себе не могла, чтобы это могло так крепко связать мужчину и женщину — переспали, разошлись: мало ли, кто когда и с кем… Но Саймон не просто изменил в ней что-то на физическом уровне — непостижимым образом он затронул все ее существо…

Ей вдруг захотелось поговорить с ним, рассказать ему все, что она чувствует. Как нравятся ей его прикосновения, его поцелуи… Каким красивым, опасным и одновременно возбуждающим кажется ей его лицо… Но нужны ли здесь слова?

Может быть, лучше рассказать о другом? О том, как выглядит море перед грозой, сурово хмурящееся, темнеющее, словно наливающееся силой? Или как утром первые лучи солнца золотят водную гладь и красят небо яркими и радостными, словно на рисунке ребенка, красками? Или о дельфине, который однажды целых полгода следовал за ее кораблем? Она назвала его Пьер, и он откликался на ее голос, выпрыгивал из воды, когда она выходила на палубу. Или о том, как она две ночи подряд, запершись в своей каюте, тайно и безнадежно плакала, когда Пьер проиграл в схватке с акулой…

Ей захотелось поведать Саймону о всех своих радостях и горестях, открыть все свои секреты. Например, рассказать, как она боялась, когда попала в тюрьму, и как отчаянно забилось ее сердце, когда он вдруг возник на пороге ее камеры. Она хотела смеяться вместе с ним, соблазнять его, целовать, хотела, чтобы это повторилось снова, чтобы это повторялось всегда…

И почему, собственно, это не может повторяться всегда?

Сторм осторожно дотронулась до его лица, словно желая разгладить складку, легшую между его бровей. Саймон открыл глаза — в них светилась нежность. Сейчас ей, как никогда, нравились его глаза…

— Ах фермер! — произнесла она. — Родной мой… Почему мы с тобой не можем делать только это? Почему мы все время деремся?

Саймон не мог сдержаться, чтобы не улыбнуться ей в ответ. Он не отрываясь смотрел на женщину, лежащую рядом с ним, — лицо ее раскраснелось, глаза возбужденно горели, одежда пришла в беспорядок, золотисто-янтарные волосы разметались по полу… Саймону хотелось любоваться ею, дотронуться до нее, поцеловать, снова заняться с ней любовью — заниматься с ней любовью всегда, всегда… Когда он держал ее в руках, он забывал самого себя, забывал весь мир…

До него, словно откуда-то издалека, из другого мира, донеслись вдруг голоса слуг, позвякивание посуды в кухне, скрип колодца — звуки обычной, повседневной жизни… Взгляд Саймона вдруг упал на дверь, в которую могли войти в любой момент… Реальный мир снова вернулся на свое место, и Саймона вдруг охватил леденящий душу ужас.

Оправившись от потрясения, Саймон резко сел, приглаживая растрепавшиеся волосы и стараясь успокоить дыхание. Сторм машинально села рядом с ним, положив ему руку на плечо. Он не отрываясь смотрел на нее. Волосы ее в беспорядке рассыпались по плечам, расстегнутое платье обнажало нежную, словно персик, грудь, задравшиеся юбки открывали бедра… Ни у одной женщины Саймону не доводилось видеть таких красиво очерченных бедер. Он снова хотел ее так, словно за минуту до того не удовлетворил свою страсть…

Он начал приводить в порядок свою одежду, заправляя рубашку, застегивая штаны.

— Ты тоже застегнись, — хрипло сказал ей он.

Сторм немного поколебалась, но затем все-таки застегнула платье и оправила юбки. Но Саймон по-прежнему не мог отвести от нее глаз.

Неужели все это и впрямь было? Все произошло столь быстро, что ни он, ни она просто не успели опомниться. Как он мог так потерять контроль над собой — ведь за минуту до того они были смертельными врагами…

Она его пленница, а не наложница — как он мог забыть об этом и о том, что она сделала с ним тогда? Ну хорошо, пусть не пленница, пусть гостья, — но овладеть ею, словно дикарь, прямо на полу в библиотеке, куда может войти Августа…

Ему хотелось обвинить в том, что произошло, одну лишь Сторм… Но нет: он сам это сделал — он, Саймон Йорк, который всегда так гордился своей выдержкой, своей трезвостью, — и никто не принуждал его к этому.

Саймон встал, ища свои башмаки и стараясь не смотреть на Сторм.

— Извини, — пробормотал он. — такого больше не повторится.

Он хотел уже выйти из библиотеки, но голос Сторм остановил его.

— А собственно, почему, фермер? — удивленно спросила она. — Разве ты жалеешь? По-моему, лучше этого ничего в мире быть не может!

Она сидела на полу, обхватив колени руками и недоуменно глядя на него. Лоб ее был нахмурен, на губах еще горели его поцелуи… Казалось, она даже не сердилась на него, просто недоумевала.

Саймон перевел дыхание и закрыл глаза. «Лучше этого ничего в мире быть не может»… Никто никогда не дарил ему такой радости, ни с кем он не забывался до такой степени. Вот и сейчас ее невинный вопрос совершенно сбил его с толку.

— Так дальше не будет продолжаться, — сказал он твердо.

Сторм почувствовала, как жар приливает к ее лицу.

— Но в чем дело? Тебе не понравилось? По-моему, на этот раз никто не приставлял тебе кинжал к горлу!

— Нет, не приставлял, — рассеянно пробормотал он, не глядя на нее.

Как равнодушно звучал его голос, какими неподвижно-гранитными показались ей вдруг его плечи… Сторм захотелось вскочить, подбежать к нему, схватить и повернуть к себе, чтобы наконец прочесть в его глазах, в чем причина столь внезапной перемены… Ну что она сделала? Ничего! Тем не менее, он явно сердится на нее за что-то…

Кулаки Сторм сжались помимо ее воли. Ей вдруг снова захотелось броситься на Саймона, унизить его, растоптать…

— Да что с тобой такое? — произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. — Еще минуту назад я тебе нравилась, а теперь ты говоришь, что это не может продолжаться! С чего ты вдруг так взбесился?

— Просто этого не должно быть! Это ненормально!

— Ха! — воскликнула Сторм, словно желая отделаться от того, что ей было непонятно. Наверное, сейчас он снова начнет говорить, что у цивилизованных людей так не принято.

— Какое мне дело до того, что нормально, а что ненормально для кого-то! — воскликнула она. — Я всегда делаю только то, что хочу сама!

Саймон как-то странно посмотрел на нее. Он все еще хотел ее — хотел взять ее голову в свои сильные руки, целовать эти чувственные, зовущие губы, ласкать стройное юное тело…

— В этом-то твоя и беда, — произнес он, пожалуй, резче, чем следовало бы. — Ты всю жизнь делала лишь то, что сама хотела, — и это привело тебя к виселице!

Последние слова вырвались у него как-то сами собой, он не хотел произносить их — это было слишком жестоко по отношению к Сторм…

Но Сторм, казалось, не обиделась. Она лишь произнесла, задумчиво грызя ноготь:

— Ты и в самом деле собираешься отдать меня им, чтобы я болталась на виселице, фермер?

Саймон похолодел.

— Дело не в этом, — поспешно произнес он. — Просто в мире существуют законы и правила, и мы должны им подчиняться. Есть вещи, которых мы просто не можем себе позволить, как бы ни хотели.

Сторм вдруг рассмеялась, словно и не было того напряжения, что нарастало между ними:

— Как ты ловко умеешь говорить, фермер!

Голос ее был насмешливым, но в глазах светилось искреннее восхищение Саймоном. Теперь он и сам не знал, что ему делать — уйти поскорее или, напротив, подбежать к Сторм, обнять ее…

Сторм прекратила смеяться, и Саймон понял, что на душе у нее так же скребли кошки, как и у него, — вот она и попыталась обратить все в шутку. Молодец, неплохо справилась! А вот как ему справиться со всем этим? В душе его боролись противоречивые чувства: жалость к Сторм и презрение к ней, злость на самого себя и безумное желание…

Сторм посмотрела на него сквозь ресницы, и Саймон на этот раз не смог прочитать по ее глазам, что она чувствует.

— А сам-то? — неожиданно произнесла она. — Что-то я не вижу, чтобы ты так уж строго соблюдал все эти правила! По-моему, ты тоже делаешь, что хочешь!

Саймон почувствовал себя неловко. В глубине души он не мог отрицать, что Сторм права. Если уж на то пошло, он действительно всю жизнь не очень считался с другими…

— Я и ты — это большая разница… — неуверенно произнес он.

— Ой ли? — насмешливо сверкнула на него глазами Сторм, и взгляд этот уколол Саймона в самое сердце. — По-моему, если посмотреть со стороны, у нас с тобой гораздо больше общего, чем ты воображаешь!

На минуту Саймон застыл, сжав кулаки, не в силах двинуться с места. Наконец он вздохнул и вышел из комнаты.

Сторм сидела, положив подбородок на колени; улыбка сошла с ее лица. Прислушиваясь к удаляющимся шагам Саймона в коридоре, она чувствовала себя разбитой и несчастной, словно он предал ее. Но предать может лишь тот, кто раньше был другом, а фермер всегда оставался ее врагом. Он держит ее в плену, издевается над ней… Ушел — и черт с ним!

Так только лучше. И впредь надо быть с ним поосторожнее, если уж он может иметь такую власть над ее чувствами. Впрочем, она имеет точно такую же власть над ним, и это его слабое место. Может быть, этим удастся как-то воспользоваться?

Сторм долго сидела неподвижно, глядя перед собой невидящими глазами. Наконец она взяла себя в руки. Стоит ли вообще думать об этом Саймоне, когда есть более важные вещи! Ей надо выбраться из этого проклятого места, вернуться к жизни, которая привычна и понятна…

Однако в глубине души Сторм чувствовала, что не думать об этом человеке ей с каждым днем становится все труднее, и это пугало ее больше всего.

 

Глава 20

— Питер? — осторожно позвала Августа. Была глухая ночь, и внезапно зажегшийся свет в конюшне разбудил ее. В ночной рубашке, даже не потрудившись одеться, Августа выбежала из дома, сразу поняв, что происходит. Она не ошиблась — свет исходил от фонаря, висевшего над стойлом Сирабелль.

— Почему ты не позвал меня?! Я ж тебя просила… Однако даже одного взгляда было достаточно, чтобы все понять. Сирабелль лежала на соломе, и Питер гладил ее голову, успокаивая ее. Чуть поодаль, прикрытый пропотевшей рубашкой Питера, лежал жеребенок, но он не подавал признаков жизни.

Питер поднял голову:

— Уходите, мисс, вам нельзя здесь быть!

— Скажи, что с ним? — Августа смотрела на жеребенка перепуганными глазами. — Он жив?

— Пока еще жив… — Питер подошел к ней, глаза его были полны сочувствия. — К сожалению, ничего нельзя было сделать. Позвольте, я провожу вас домой…

Он осторожно взял ее за руку, но Авеста тут же высвободилась:

— Мы не можем его так оставить! Он пошевелился, я видела! Его надо спасти!

Прежде чем Питер остановил ее, она бросилась на колени перед несчастным жеребенком, обтерла его рубашкой Питера и несколько раз энергично пошлепала по брюху.

Глядя на Августу, Питер заколебался. Если кто-то и мог оживить несчастное создание, то только она.

Еще Питер подумал, что Саймон, застань он здесь Августу, был бы недоволен. Однако ему ничего не оставалось, как только присоединиться к ней.

Он начал энергично массировать грудную клетку жеребенка, пытаясь заставить легкие дышать, а сердце биться.

— Ну давай же, маленький, — причитала Августа, — дыши!

Питер старался изо всех сил. Решимость Августы могла тронуть даже каменное сердце, что уж говорить о нем, для которого Августа всегда была самым дорогим в жизни!

Наконец, когда последняя надежда угасла, он произнес:

— Мисс Гусси, это бесполезно. Мы и так сделали все, что могли. Мне очень жаль…

Оба они поднялись, с жалостью глядя на жеребенка.

И тут малыш пошевелился! Мало того: он попытался встать на свои слабые, разъезжающиеся ножки…

— Боже праведный, — рассмеялся Питер, — вы совершили чудо!

— Мы совершили чудо! — поправила его Августа.

Смеясь и плача, она кинулась к Питеру и обняла его.

Счастливые, они смотрели друг другу в глаза, и эти взгляды, эти невинные объятия ясно передавали все то, что они не решались сказать друг другу все эти годы…

Питер поднял Августу и закружился с ней по конюшне. Поставив девушку на ноги, он посмотрел все раскрасневшееся лицо, обрамленное растрепавшимися волосами, в смеющиеся глаза и, не отдавая себе отчета в том, что делает, поцеловал ее.

Вплоть до момента, когда их губы соприкоснулись, Августа сама не понимала, что на самом деле она хотела именно этого. Вся она словно светилась от несказанного счастья. Она чувствовала сильную, мускулистую грудь Питера, прижимавшуюся к ее груди, его сильные руки, крепко державшие ее… Она понимала, что должна этого стыдиться, но поцеловала Питера в ответ, и в этот момент знала, что поступает правильно, что это так же естественно, как дыхание, как биение сердца…

Поцелуй, казалось, длился вечно. Любовь — естественная, как дыхание, могущественная, как Бог…

Губы их, наконец, разомкнулись. Питер смотрел на Августу, и в этот момент она казалась ему красивее всех женщин на свете. Августа же знала, что ничего теперь не будет важнее в ее жизни… Счастье переполняло ее.

— Я люблю тебя, Питер! — прошептала она и опустила глаза.

Питера вдруг словно обожгла боль — такая же сильная, как то счастье, что было за минуту до этого. Жестокая, неумолимая реальность вновь напомнила ему о себе. Он передернулся, словно от удара.

— Нет, мисс Гусси и, вы не должны так говорить, — пробормотал он и, взяв ее руки, убрал их со своих плеч.

— Но почему, Питер? Ведь это же правда, и я не могу ее больше скрывать! Не могу сказать, когда это началось, но мне кажется, что я любила тебя всю жизнь, — ты это знаешь…

Питер знал. Он видел это в ее глазах, об этом говорило ему его собственное сердце, и порой ему казалось: он сойдет с ума без нее… Он больше не мог смотреть в ее молящие глаза, не мог позволить, чтобы ее боль стала еще сильнее.

Он отвернулся:

— Идите домой, мисс Августа, а то ваш брат еще, чего доброго, обнаружит вас здесь!

Она взяла его за руку:

— Послушай, Питер…

Он отдернул руку, словно ее прикосновение обожгло его.

— Идите домой, мисс, — с болью проговорил он, — и забудьте об этом раз и навсегда! Этого не должно быть, вы слышите, не должно!

— Нет! Питер, нет!

Из глаз Августы хлынули слезы.

Питер стоял, не в силах пошевелиться. Нет, с этим надо что-то делать. Нужно как-то вернуть жизнь в прежнее нормальное русло…

— Питер, я вижу по твоим глазам, что ты чувствуешь…

— Замолчите! — грубо прервал ее Питер. Он поднял на нее глаза — лицо его было мрачнее тучи. — Посмотрите на себя, мисс! — Он резко схватил ее за руку и встряхнул. — И посмотрите на меня. Я слуга вашего брата, я раб, его личная собственность! Вы… ты не должна любить меня, я не имею права любить тебя. Этого не должно быть, это ненормально!

Он снова встряхнул ее руку, затем опустил голову.

— Уходите, мисс, — прошептал он. — Ради Бога, уходите!

Слезы снова хлынули из глаз Августы, и она, не помня себя, побежала в дом.

Саймон не мог или, скорее, боялся заснуть. Перед глазами снова и снова вставали картины того, что произошло сегодня в библиотеке, словно собственное сознание смеялось над ним. Сон здесь не поможет, во сне он лишь снова увидит все это, даже еще явственнее.

Он сидел в халате за столом с пером в руке. Перед ним коптила оплывшая свеча. Волосы его были в беспорядке оттого, что он без конца ерошил их. Он смотрел то на бумагу, лежавшую перед ним, то на скомканные листы, валявшиеся рядом на столе. Саймон начинал письмо уже в третий раз:

Виргиния. Уильямсберг,

губернатору Александру Спотсвуду

Дорогой сэр, я вынужден выразить Вам свое недовольство тем, что до сих пор не получил от Вас никаких распоряжений относительно…

Ругнувшись себе под нос и смяв листок, Саймон попробовал начать снова:

Сэр,

Я не имею сообщить Вам никаких новостей, но искренне надеюсь, что у Вас есть новости для меня. Осмелюсь заявить, что Ваш план с самого начала представлялся мне неудачным. По крайней мере до сих пор я не могу наблюдать никакого прогресса…

Снова выругавшись, Саймон яростно скомкал бумагу. «Неудачным» — не то слово!

Откинувшись в кресле, он нервно провел рукой по волосам. Что-то нужно делать, в конце концов, так дальше продолжаться не может!

Он решил попытаться понять, чего ради, собственно, Спотсвуд все это затеял, нет ли тут каких-нибудь тайных целей, о которых он счел нужным не сообщать Саймону? Неужели он и впрямь надеется, что Иден собственнолично явится в Сайпресс-Бей для переговоров со Сторм О’Малли? А если все-таки явится, то как должен вести себя в таком случае Саймон?

«Неужели я и впрямь согласился на это? — негодовал Саймон. — Как я мог оказаться таким идиотом!»

Он снова вспомнил события сегодняшнего дня, и шея его покрылась потом. Он, Саймон Йорк, накинулся на какую-то жалкую пиратку, словно дикое животное!

Саймон встал и подошел к окну, надеясь, что ночной воздух освежит его разгоряченный лоб. Он яростно отдернул занавеску и распахнул окно, но на улице не было прохлады.

«Все, хватит!» — исступленно повторял он про себя. Чем дольше Сторм оставалась в его доме, тем труднее ему становилось слышать ее, смотреть, как она проходит, покачивая бедрами, вспоминать снова и снова ее ласки, ее прикосновения…

Саймон выругался. Взгляд его снова упал на скомканные листы на столе. А стоит ли вообще писать Спотсвуду? Может быть, губернатор специально скрывается от него? Вот если поехать и встретиться с ним лично — тогда он уже не отвертится… Нет, исключено — а вдруг Сторм в его отсутствие выкинет какой-нибудь номер! И тем не менее как-то связаться со Спотсвудом нужно в любом случае.

Саймон снова сел за стол и, взяв перо, начал твердым, решительным почерком:

Виргиния, Уильямсберг, Фрэнсис-стрит, 10

Достопочтенному Кристоферу Оливеру Гейтвуду, эсквайру.

Немного подумав, он добавил:

В случае необнаружения адресата по вышеуказанному адресу просьба переслать данное письмо по следующему адресу:
Твой Саймон Йорк.

Виргиния, окрестности Саффолка,

плантация Каррингтон на реке Джеймс.

Дорогой кузен.

Не будучи уверен, где найдет тебя это письмо — в городе или на плантации твоего отца, вынужден тем не менее обратиться к тебе с просьбой, которая, надеюсь, тебя не затруднит. Встреться лично с губернатором Спотсвудом (я знаю, что тебе это будет неприятно, но, к сожалению, обстоятельства вынуждают меня просить тебя об этом) и спроси, каковы будут его дальнейшие распоряжения касательно одной вещи, переданной им мне на хранение. Сделай это незамедлительно.

 

Глава 21

Сторм нервно ворочалась с боку на бок, не в силах заснуть, сбив горячие простыни и тщетно пытаясь подтолкнуть поудобнее подушку. За ее открытым окном весело щебетала какая-то птица. Заснуть на суше и так сложно, а тут еще это! Где слыхано, чтобы птицы распевали ночью?

Но на самом деле не это было причиной, из-за которой Сторм не могла заснуть, — Саймон всю ночь стоял перед ее глазами словно живой, и она снова и снова вспоминала его прикосновения, его ласки!

Птица за окном продолжала заливаться на все лады, словно издевалась над ней, и Сторм накрылась подушкой, чтобы не слышать. Нет, надо скорее бежать отсюда, здесь она просто с ума сойдет!

Но так было еще хуже — теперь подушка душила ее! Запустить, что ли, чем в эту проклятую птицу! Да вот хотя бы подсвечником! Изысканный, черт побери, как и все в этом доме. Из чистого хрусталя, с какими-то призмами, наверное, чтобы ярче отражать свет…

Сторм швырнула подсвечник в окно. Послышался оглушительный звон, и надоедливая пичуга наконец умолкла.

Довольная тем, что нашла выход своей злости, Сторм блаженно растянулась на кровати. Она уже почти заснула, когда дверь отворилась, и на пороге появился Саймон, освещенный светом из коридора.

— Это еще что за фокусы?! — грозно произнес он.

Сторм села на кровати. Простыня, свалившись, обнажила ее грудь, но ей было не до того.

— Ты что, не слышал чертову птицу? — с вызовом произнесла она. — Рассвистелась тут! Я кинула в нее подсвечником и, кажется, убила!

Саймон провел рукой по волосам.

— Воспитанные леди не швыряются подсвечниками в соловьев, — произнес он, огромным усилием заставляя голос звучать спокойно. — Буду вам крайне признателен, если в дальнейшем подобного не повторится.

Он уже было собрался уйти, но, очевидно, передумал и, повернувшись, посмотрел на Сторм. Глаза его блестели в лунном свете.

Заметив ночную рубашку, валявшуюся на полу, Саймон подобрал ее и протянул девушке.

— Прикройся, — процедил он сквозь зубы. — Здесь не бордель.

Сторм никогда не спала одетой, ей просто не могло прийти такое в голову. Каждый вечер служанка оставляла на ее кровати свежую ночную рубашку, но Сторм просто отбрасывала ее прочь и залезала в постель в чем мать родила. Однако теперь, когда Саймон обратил на это внимание, она почувствовала себя неловко и прикрыла грудь простыней.

— Уходи отсюда! — огрызнулась она. — Тебе нечего делать в моей комнате!

В глазах Саймона вдруг мелькнул тревожный огонек, и Сторм инстинктивно напряглась.

— А что будет, — вдруг произнес он, — если ты сбежишь прямо сейчас?

Сторм не верила своим ушам. Она уставилась на Саймона, но его лицо было спокойно.

— Ты отпускаешь меня? — удивилась она.

— Что ты будешь делать, если тебе удастся сбежать? — повторил Саймон.

— Разыщу свой корабль, команду, а потом… — руки ее под простыней сжались в кулаки, глаза сузились, — свяжусь с другими капитанами. Мы вместе окружим берега Виргинии целым флотом и устроим такую резню, что чертям в аду тошно станет! Я лично насажу голову этой толстой свиньи Спотсвуда на пику и пройду с ней по всему Уильямсбергу! Именно это я и сделаю! — с вызовом закончила она.

Саймон опустил глаза. От его недавнего грозного вида не осталось и следа.

— Ну что же, — голос его прозвучал неожиданно устало, — стало быть, ты не оставляешь мне выбора!

Он присел на кровать, и Сторм машинально отодвинулась, чтобы не касаться его.

— А раньше у тебя был выбор? — все с тем же вызовом спросила она.

Саймон задумчиво посмотрел на нее.

«Черт побери, — пришло вдруг ему в голову, — а ведь все дело-то, собственно, всего лишь в этом письме! Может быть, если предложить ей свободу в обмен на чертово письмо, она согласится? Тогда она обретет свободу, Спотсвуд получит то, что ему требуется, а я избавлюсь наконец от этого кошмара…»

— Я немного знаком со Спотсвудом, — осторожно сказал он. — И мог бы замолвить за тебя словечко. Если ты пообещаешь мне…

— Да я лучше помру, чем приму амнистию из поганых лап этого твоего Спотсвуда! И твоя помощь мне тоже не нужна! — бросила она, словно плюнула ему в лицо. Саймон не удивился ее словам: он понимал, что где-то даже их и заслуживает.

— Послушай меня, Сторм, — спокойно и серьезно произнес он. — Даже если ты освободишься, то все равно не сможешь вернуться к своей прежней жизни. Времена капитана Кидда давно прошли, пиратство доживает последние дни. Нас, колонистов, слишком много, и мы сильны — даже не стоит и говорить о том, чтобы пытаться победить нас. Мы умеем драться на суше и на море, наш флот что ни день, то сильнее — как ты этого не поймешь, в конце концов! А у вас все меньше мест для укрытия, да и вас самих все меньше. Прошлого не вернешь — нравится тебе это или нет!

На минуту Сторм задумалась. От фермера все это слышать было неудивительно — что он еще может сказать? Но почти то же самое говорили Рауль и Роджер… Неужели все они правы? Но если и так… что тогда ей остается в жизни?

Она подняла голову и посмотрела Саймону в глаза:

— Ты просто дурак, если и впрямь так считаешь! Посмотрим, умерло пиратство или нет, когда Сторм О’Малли со своей командой вернется на море!

Саймон улыбнулся, в улыбке этой она прочла сочувствие.

— Ну что ты за женщина, Сторм О’Малли! Да, я готов признать: другой такой нет в целом свете. Ты столько повидала, сколько не каждому мужчине выпадало на долю. Кроме того, ты умна, сильна, знаешь жизнь и командовала самыми отчаянными мужчинами. Я не сомневаюсь, что ты одержала много побед, и признаю, что когда-то весь мир лежал у твоих ног. Но посмотри на себя… Где сейчас твой корабль, твоя хваленая команда? Ты в руках врагов и совершенно беззащитна…

— Я не беззащитна! — Сторм сверкнула на него глазами, но Саймон лишь покачал головой.

— Я не дразню тебя, — сказал он, — и искренне тебе сочувствую. Сейчас ты, может быть, уже была бы богатой, знаменитой, уважаемой женщиной. С твоим умом, знаниями… А ты их потратила на более чем сомнительные авантюры…

Сторм прищурила глаза:

— Да, я могла стать такой, как ты говоришь. Но я сама этого не захотела. Между прочим, я, к твоему сведению, такая же владелица земли, как и ты. Ты знаешь, что у меня есть плантация в Сент-Томасе? Твоя по сравнению с ней…

Саймон насмешливо вскинул брови:

— Значит, ты тоже фермерша?

— Я не фермерша, — нахмурилась она, — и не приобретала это имение. Оно принадлежало моему отцу.

— Вот как? — Саймон сам удивился тому интересу, с каким задал этот вопрос. — И кто же был твой отец?

Впервые Саймон увидел в глазах Сторм отблески дочерней нежности.

— Знаменитый капитан! Он хотел оставить море и построить дом для моей матери, выращивать сахарный тростник и все такое…

— Сахар? Стало быть, это очень хорошая земля?

— Наверное. — Она пожала плечами. — Я никогда не интересовалась. Нужен мне этот тростник! Поля уже давно все заросли, никто там не работает. Зато домик — просто прелесть.

Воспоминания захлестнули Сторм, и ее лицо просветлело.

— Он стоит на высоком зеленом холме, на который нужно полдня взбираться. Внизу бескрайние поля, а вдалеке — море. Когда я стою на балконе, я могу видеть каждый корабль, входящий в гавань и выходящий из нее, любого человека, который пришел в мои владения или в деревню внизу. Дом построен из прочного белого кирпича — мой папа знал в этом толк — и имеет три этажа, высокие потолки, балкон по всему периметру. Он доступен всем ветрам, не то что твой, и в нем всегда прохладно. Пожалуй, его не мешало бы немного подремонтировать, но в целом неплохое убежище. Я даже думаю… — Сторм осеклась, и так уже она выдала слишком много своих секретов, но все-таки решила поделиться одним из самых сокровенных: — Я даже думаю, что буду жить в этом доме, когда состарюсь.

— Почему же ты не живешь там теперь?

— Потому что я еще не состарилась. Пока я предпочитаю жить в море, — решительно заявила она.

Сейчас Саймон чувствовал себя с ней на удивление легко. Странно — находиться в одной комнате со Сторм было опасно для него: легко могло повториться все то, что произошло сегодня днем в библиотеке… Сбившиеся простыни, на которых он сидел, говорили о том, что Сторм, так же, как и он, провела эту ночь без сна — они все еще хранили жар ее тела. Он чувствовал ее пряный, сладкий запах и понимал, что не должен оставаться с ней в темноте…

Но Саймон не мог заставить себя уйти.

Он осторожно спросил ее о том, что занимало его больше всего:

— Не понимаю, что же тогда заставило тебя стать пираткой?

Сторм обхватила колени руками. Она долго молчала, словно обдумывая, стоит ли отвечать, и вдруг подумала о том, что, по сути, за все эти годы никто ни разу не задавал ей этот вопрос. Не удивительно ли будет, если теперь она ответит на него этому странному человеку? И, тем не менее, если она на него ответит, это будет совершенно естественно…

— Мой отец был капитаном королевского флота. Когда он вышел в отставку, то почему-то вбил себе в голову подарить моей матери дом, который купит для нее в Сент-Томасе и где они проживут всю оставшуюся жизнь в мире и спокойствии. Мать была уже на сносях, но, тем не менее, и слышать не желала о том, чтобы отложить путешествие, — она хотела непременно родить меня в своем новом доме. Однако путешествие заняло больше времени, чем предполагалось; к тому же мать была старовата для того, чтобы рожать, да вдобавок еще заболела. На Багамах их задержала буря. Там я и родилась, а мать умерла от родов…

Сторм рассказывала все это спокойно, даже равнодушно, ибо не очень жалела о матери, которую совсем не знала.

— Отец чуть не умер от горя, — продолжала она, — и с тех пор даже слышать не хотел о доме в Сент-Томасе. Говорили, что тогда он немного повредился головой, поэтому не отпускал меня от себя ни на секунду. Он нанял для меня кормилицу-гаитянку, а когда меня отлучили от груди, снова стал ходить в море, возить туда-сюда разный товар — ну, ты понимаешь… Меня он всегда брал с собой и даже привязывал к мачте, чтобы я не свалилась за борт. Я научилась взбираться на мачту еще раньше, чем ходить, и стояла за штурвалом с тех пор, как могла до него дотянуться.

Саймон вдруг живо представил себе ребенка, привязанного к мачте, словно обезьянка, и невольно передернулся. Он постарался скрыть это от Сторм, но она, казалось, читала его мысли:

— Потом, правда, папа пришел в себя и оставил меня на берегу с нянькой-англичанкой. Но я заболела без моря, и он снова вынужден был взять меня на корабль.

А затем началась война. Папа опять стал служить королю. Некий лорд Темпльтон обещал ему свое покровительство, снабдил рекомендательными письмами. Да, были времена! Мы с отцом сражались плечом к плечу, заставляя трепетать все побережье, входили в такие заливы, куда другие корабли не отважились бы…

Огоньки, горевшие в ее глазах, вдруг погасли, голос стал почти неслышным:

— Когда война кончилась, папу арестовали — за пиратство. Трибунал приехал прямо на острова — английские солдаты в своих дурацких мундирах и начищенных сапогах…

Саймон вдруг почувствовал, как у него защемило в горле. Он уже догадывался, чем должна была закончиться история Сторм.

Лорд Темпльтон поклялся на Библии, что никогда не знал папу, а его рекомендательные письма каким-то образом исчезли из папиного сундука… Они повесили папу на рассвете и сразу же отплыли обратно в Англию…

У Саймона все кипело внутри. Он понимал горе Сторм — и не мог ее ни за что осуждать…

— И вот теперь, — медленно произнес он, — тебе ничего не остается, как мстить. Такова наша хваленая британская законность…

Сторм немного удивленно посмотрела на него:

— Я делаю то, чему британцы сами научили меня. Только теперь я делаю это лучше них!

— И никто так и не выступил против этого Темпльтона? Неужели не было никого, кто знал правду?

Сторм сухо рассмеялась.

— Что хуже всего, старый идиот умер на обратном пути в Англию, а я лишилась удовольствия убить его собственными руками! — Плечи ее напряглись. — Мне с моей командой удалось выкрасть «Грозу», и с тех пор я била, бью и буду бить всех этих толстозадых британцев, а заодно имею с этого неплохой доход! — Она сверкнула глазами. — Если ты мне дашь амнистию, я брошу ее тебе в лицо! Мне не нужно прощения за то, чем я всю жизнь гордилась!

Саймон с сожалением посмотрел на нее.

«Сторм, Сторм! — горько подумал он. — Как же ты все-таки наивна! Главная твоя опасность скрывается не в непроходимых лесах и болотах, что окружают это имение, не в морях под парусом и не в уильямсбергском суде, а здесь, рядом с тобой, в этой комнате!»

— Значит, — произнес он, — ты собираешься всю жизнь мстить всему миру за давнее, давно забытое преступление?

— Я его не забыла! — Сторм сжала кулаки. — И я делаю то, чего от меня требует справедливость, что сделал бы мой отец, будь он жив!

— Ты уверена, что он бы это сделал? — осторожно спросил Саймон. — По твоему рассказу твой отец показался мне благородным, разумным человеком, и он мечтал совсем не об этом. Его желанием было построить дом, жить спокойной жизнью, честным сельским трудом, растить детей — и вырастить их такими же честными тружениками. Он устал драться, устал от беспокойной, неопределенной жизни, рискованных авантюр… Извини, но я не уверен, что твой отец сейчас гордился бы тобой!

Слова Саймона обескуражили Сторм. Отец и в самом деле запомнился ей постаревшим, согбенным человеком, казалось, испытывавшим какой-то страх перед жизнью. Но она считала, что таким его сделали годы и смерть любимой жены… или, может быть, что-то другое?

Она горло подняла голову:

— Конечно, он гордился бы мной!

Но в голосе ее не было прежней уверенности. А вдруг Саймон и впрямь прав? Раньше подобные сомнения просто не приходили ей в голову. Неужели она прожила все свои двадцать два года впустую?

Взгляд Саймона стал мягче. Он понимал, что слова его смутили Сторм. Дотронувшись до ее волос, он поправил упавшую ей на лоб прядь. От этого прикосновения сердце Сторм учащенно забилось.

— Если бы ты была моей, — произнес Саймон, — я не позволил бы тебе жить такой жизнью…

«Если бы ты была моей»… Эти слова прозвучали так, словно были его самым сокровенным желанием. Глаза Саймона подернулись какой-то дымкой, и Сторм не могла оторвать от него взгляда. Ей вдруг захотелось кинуться к нему на грудь, обнять его, забыть все свое прошлое и целиком отдаться настоящему и будущему…

Сторм снова вспомнила сегодняшний эпизод в библиотеке…

И все же она не должна ни о чем его просить! Ей не нужны его подачки!

— Я не твоя, запомни это раз и навсегда! — твердо произнесла она.

Саймон опустил глаза. Казалось, он чувствовал себя уязвленным, и в голосе его прозвучала горечь разочарования:

— Будь уверена, я запомню.

Убрав руку, он поднялся и пошел к двери, и каждый его шаг отдавался болью в сердце Сторм.

В дверях Саймой обернулся, и Сторм вдруг показалось, что сейчас он бросится к ней…

Но он просто смотрел на нее, и в этом взгляде Сторм почудились сожаление и боль…

Затем Саймон молча повернулся и вышел.

 

Глава 22

Прошло два дня, прежде чем Августа смогла хотя бы отчасти прийти в себя и разобраться в своих чувствах.

Никто, казалось, не заметил перемены, произошедшей с ней. Саймон был слишком занят и все время пропадал в поле, Сторм погрузилась в свои проблемы, а Питер… Питер с тех пор вообще не замечал ее.

Августе казалось, что она сойдет с ума, если хоть кому-нибудь не изольет душу, но во всем доме был лишь один человек, с которым она могла поговорить.

Августа особо не рассчитывала на то, что их гостья по-настоящему проникнется ее горем — Сторм О’Малли, похоже, вовсе не была сентиментальным человеком. Она, конечно же, женщина, но женщина очень своеобразная… Поймет ли? И все-таки, пожалуй, поймет, так как по-своему даже очень неглупа… и, уж во всяком случае, никому не разболтает.

После обеда Сторм обычно сидела в беседке, увитой плющом, устремив неподвижный взгляд на реку. Августа была тактичной хозяйкой и, если чувствовала, что ее гостье хотелось побыть одной, старалась не нарушать ее покой. Но сегодня она решила сделать исключение и надеялась, что Сторм не станет на нее сердиться.

Сторм даже не взглянула на Августу, когда та со своим вышиванием села напротив нее.

— Вы правы, что ушли в беседку, — начала Августа, — здесь, кажется, попрохладнее…

— Жарища, как у дьявола в заднице! — огрызнулась Сторм.

Она сидела, поставив босую ногу на скамью и обхватив колено руками. Плечи ее были открыты, волосы перехвачены на затылке простой черной лентой. Сторм в любой одежде выглядела грациозно, и даже грубость ее выражений не могла испортить этого впечатления. Августа вдруг почувствовала зависть к своей новоявленной подруге.

«Может быть, — думала она, — будь я такой же красивой, такой же смелой, все вышло бы по-другому…»

Августа склонилась над своим вышиванием, в то время как Сторм продолжала смотреть на реку. Воцарилось долгое молчание. Наконец, Сторм рассеянно произнесла:

— Не так уж много кораблей здесь останавливается. А ведь такое большое имение…

Августа, погруженная в свои невеселые мысли, не сразу поняла слова Сторм.

— Просто сейчас не сезон, — уточнила она. — Самое оживленное время, как правило, осенью и весной. Впрочем, Саймон, кажется, говорил, что собирается отправить на рынок баржу с табаком еще до осени, пока цены на него не упали… Может, вам что-то нужно? Послать письмо в город, например?

Сторм как-то странно покосилась на нее, но что выражал этот взгляд, Августа так и не поняла. Снова тишина. Не в силах больше сдерживаться, она произнесла:

— Простите, что прерываю ваш покой, но мне просто не с кем больше поделиться… Саймону я не могу ничего рассказать — он не поймет, и… и я не уверена, что он не разозлится, если узнает…

Сторм подняла на нее глаза. Видеть Августу в отчаянии ей было непривычно, но еще больше заинтересовало ее упоминание о Саймоне.

— Узнает о чем? — спросила она.

— Обо мне… и Питере, — прошептала Августа почти неслышно. — Ах, Сторм, я люблю его… и он любит меня. Я просто не знаю, что мне делать?..

— Вот как? — Сторм разочарованно пожала плечами. — Но в чем же здесь проблема, не понимаю?

— Если б вы… если б ты знала, как я его люблю! — В глазах Августы стояло отчаяние. — Я не могу жить без него!

Сторм в ответ пробурчала нечто невразумительное. Особого сочувствия к Августе она не испытывала, но что она знала о тайнах женского сердца? Она никогда не общалась всерьез с женщинами…

— Если от этой любви столько хлопот, — произнесла она наконец, — так разлюби его, и все дела!

— По как я могу разлюбить его? — Лицо Августы, за минуту до того заплаканное, вдруг просияло каким-то волшебным светом. — Любовь — это самое прекрасное, что только есть на свете! Я становлюсь счастливой уже оттого, что вижу его, слышу его голос… Как странно! Раньше я никогда не понимала этого. Питер так смотрит на меня, словно я — самая красивая женщина в Америке. И от этого взгляда я действительно начинаю чувствовать себя красивой…

Сторм слушала с удивлением, но больше всего ее поразило то, что в этот момент Августа и впрямь преобразилась в красавицу.

— Дело не только в этом, — продолжала Августа. — Питер — мой самый лучший друг. Я могу поделиться с ним самым сокровенным, о чем никогда не посмела бы рассказать никому другому, и он всегда меня понимает… Он — единственный человек, который любит меня такой, какая я есть, и не требует, чтобы я стала другой. Я знала Питера всю жизнь. Саймон — мой брат, я его очень люблю, он всегда обо мне заботится, но, к сожалению, не всегда понимает…

Августа улыбнулась, словно что-то вспомнив.

— Однажды, когда я была маленькой, — продолжала она, — я нашла в лесу лисят. Их мать убили. Я принесла их домой, но Саймон сказал, что их придется утопить, — это гуманнее, чем та судьба, что ожидает их в лесу, а с людьми они жить не смогут. Если б ты знала, как я тогда плакала — мне казалось: мое сердце разорвется… Однако Питеру каким-то образом удалось их спасти. Мы спрятали их в сарае и втайне кормили, а когда они подросли, отпустили в лес. Питер был единственным, кто тогда понял, почему мне так жаль лисят, — я ведь сама выросла без матери и знаю, каково быть сиротой…

— Я тоже выросла без матери, — нехотя призналась Сторм.

Теперь она смотрела на Августу даже с некоторым уважением. Раньше Сторм считала ее глуповатой, но, как оказалось, ей тоже знакомо то чувство щемящей пустоты и безысходности, что в последнее время все чаще охватывало Сторм…

А ты никогда не задумывалась, как бы все сложилось, если бы твоя мать была жива? — вдруг спросила Сторм.

— Напротив, очень часто. — Августа горько улыбнулась. — Может быть, она научила бы меня быть красивой, изящной, умной — всему тому, чего я никогда не понимала. Мне кажется, если бы мать была жива, она сумела бы меня утешить и подсказала, что делать… — Голос Августы задрожал.

Сторм задумалась. Может быть, будь ее мать жива, и ее жизнь сложилась бы совсем иначе… Мать объяснила бы ей все тайны женского сердца, помогла бы разобраться в собственных чувствах…

— А что случилось с твоей матерью? — спросила Августа.

Сторм словно очнулась от своих мыслей.

— Она умерла при родах. Кто знает, может быть, оно и к лучшему — по крайней мере ей не суждено было увидеть, до чего докатилась ее дочь… — Голос Сторм дрогнул.

Августа грустно улыбнулась:

— Боюсь, я тоже не оправдываю надежд своей матери. Говорят, она была красивой, умной, смелой… Она вышла за моего отца против воли родителей, которые не хотели, чтобы их дочь покидала Англию ради какой-то далекой колонии. Но она бросила все ради любимого человека. Я думаю, она одобрила бы меня, если бы я поступила так же.

— Моя мать тоже бросила все и пошла за отцом. Так устроен мир: мужчина командует, женщина подчиняется.

— Нет, — перебила ее Августа. — Моей матерью никто не командовал, она пошла по своей воле. Просто она любила его, как и твоя. Вот и я готова последовать за Питером на край света…

Сторм снова стала смотреть на реку.

— Ну а я ни черта не смыслю в любви, — призналась она. — Даже не понимаю, зачем ты мне все это рассказываешь…

— Извини… — В голосе Августы пропала прежняя доверительность. — Я, должно быть, и впрямь слишком далеко зашла. Мне казалось, что я сойду с ума, если с кем-нибудь не поделюсь. Но, конечно, не с Саймоном.

— Почему? — равнодушно спросила Сторм.

Щеки Августы вспыхнули.

— Как почему? Да он взбесится, если узнает!

Сторм удивленно обернулась:

— А ему-то что за дело?

— Ну как ты не понимаешь! Питер — слуга, собственность Саймона, и Саймон никогда не согласится на наш брак. А Питер… Питер считает, что предал своего хозяина. Теперь он старается даже не смотреть на меня…

На глаза Августы снова навернулись слезы. Казалось, еще минута — и она расплачется.

— У нашей любви нет будущего… Но почему мир так жесток, почему?

Сторм продолжала с интересом смотреть на нее. В какой-то мере чувства Августы перекликались с ее собственными. Ей даже захотелось чем-нибудь помочь наивной толстушке — но чем?

— Послушай, — бесцеремонно прервала она Августу. — Ведь это твоя жизнь, в конце концов!

— Ну как ты не понимаешь: Саймон — мой брат… и хозяин Питера.

— Да пошли ты его к черту! Если он не позволяет тебе любить кого ты хочешь.

Глаза Августы округлились.

— Но он — глава дома и несет за меня ответственность! Порой он бывает груб, но ведь он хочет как лучше — хочет, чтобы я вышла замуж за богатого, знатного человека, заняла высокое положение в обществе. И он прав!

— Вот уж нет! Если ты на этот раз не поступишь по-своему, он так и будет крутить тобой до конца жизни…

Августа беспомощно посмотрела на Сторм:

— Я не могу рассказать ему об этом, он просто не поймет. Он никогда не понимал меня! Не понимал, как я ненавижу эти балы, на которые он заставляет меня ездить, как смешно сидят на мне все эти модные платья, которые он заставляет меня носить!

Сторм вдруг разозлилась и вскочила на ноги.

— Знаешь, я кое-что должна тебе сказать о твоем братце… — начала она и осеклась.

Уж если рассказывать, то надо было выкладывать все: и то, что она вовсе не гостья, а пленница Саймона и находится здесь против своей воли, что на днях братец Августы овладел ею прямо на полу в библиотеке, что он падок до женщин и одержим всеми человеческими слабостями…

Но Августа смотрела на нее такими чистыми, наивными глазами — могла ли Сторм поведать все это ей? Мгновенно взвесив все это, она лишь произнесла:

— На твоем месте я бы не отступилась и не позволила, чтобы кто-то — пусть даже мой брат — так мною командовал! Не нравятся тебе эти балы — ну и не езди на них, не нравятся платья — не носи, только и всего! А если он без них не может — пусть сам их и носит!

То ли оттого, что она вдруг представила Саймона в женском платье, то ли просто почувствовав поддержку Сторм, но Августа вдруг рассмеялась. От слез ее не осталось и следа.

— Ах, дорогая, — воскликнула она, — ты всегда меня так ободряешь! Хотя я, конечно же, не могу послать Саймона к черту — он мой брат…

— Этот твой брат, — сухо сказала Сторм, — считает тебя такой же своей собственностью, как и твоего Питера, как и любого своего раба, как и…

«Как и меня», — хотела она сказать, но вместо этого лишь произнесла:

— В общем, тут твой брат несправедлив — все люди равны, каждый имеет право жить, как хочет, об этом даже есть в Писании…

Августа грустно улыбнулась.

— Может быть, ты и права… — проговорила она наконец и вдруг, вскочив на ноги, чмокнула Сторм в щеку. — Какая ты замечательная подруга, Сторм! Как хорошо, что я тебя узнала!

Подхватив свое вышивание и продолжая улыбаться, Августа выбежала из беседки, а Сторм продолжала сидеть, рассеянно потирая щеку. Ей было слегка не по себе — до сих пор ни одна женщина не целовала ее… Лишь через какое-то время она очнулась. Какое ей дело до Августы с ее глупыми романами и до Саймона — пусть они с жиру бесятся! А ей надо поскорее вернуться в море, не то здесь и правда с ума сойдешь от безделья…

Сторм снова неподвижно уставилась на реку, уже в сотый, наверное, раз обдумывая план побега.

Тем временем по другую сторону реки, в Иден-Хаусе, губернатор Чарльз Иден, выглянув в окно, наблюдал за остановившейся во дворе каретой. Затем, достав из буфета бутылку бренди, он налил по бокалу для себя и для своего гостя, с нетерпением гадая, какие новости его ждут.

Лето Иден обычно проводил в своей загородной резиденции, и на этот раз в этом была двойная необходимость: во-первых, оставаться в городе было бы тяжело из-за жары, а во-вторых, рядом гостила Сторм О’Малли.

В последнее время губернатор чувствовал себя не совсем спокойно. Вот уже много лет ничто не менялось в том альянсе, что он заключил со Сторм О’Малли и другими пиратскими капитанами. В своих сделках с пиратами Иден не видел ничего плохого — благодаря им лавки в его колонии ломились от изобилия всего на свете, да и цены были ниже, чем если бы он закупал товары у старушки Британии. К тому же это гарантировало безопасность колонии — пираты не потерпели бы никакого чужака, вздумай тот появиться в водах Северной Каролины. Только полный идиот мог отказаться от такой сделки — здесь выигрывали все.

Но все же во всем этом была и опасная сторона. Переоценивать лояльность пиратов не следовало — эти бестии всегда готовы продать отца родного, дай им только повод. К тому же чертово письмо… Да, он тогда сглупил, ничего не скажешь… Во-первых, Сторм О’Малли — женщина, а женщины совершенно непредсказуемы. Во-вторых, другие капиталы уже подумывают о том, чтобы бросить пиратство, и лишь она одна остается непреклонной. С тех пор, как это проклятое письмо попало все руки, с ней вообще не стало сладу…

А вдруг она уже отдала письмо Спотсвуду? Ради того, чтобы выхлопотать себе амнистию, она могла на это пойти. Тогда Идену конец… Или она готовит ему новую ловушку, хочет столкнуть со Спотсвудом, а в результате использовать обоих? В любом случае с ней надо держать ухо востро…

Когда Тобиас Найт наконец вошел, Иден нетерпеливо повернулся к нему:

— Ну, какие новости?

Найт хмуро поглядел на своего босса.

— Боюсь, что никаких, ваша светлость. По крайней мере, ничего утешительного.

Иден скривил губы и отвернулся к окну.

— Как и ожидалось, опрос пиратских капитанов почти ничего не дал — ни один из них не знает, где письмо, а если кто и знает, то молчит. Насчет того, что привело О’Малли в дом Йорка, тоже ничего не удалось выяснить. Спотсвуд, разумеется, утверждает, что побег ей устроили ее друзья — пираты, а те говорят, что они к этому непричастны. — Взяв свой бокал, Тобиас глотнул бренди и помолчал с минуту.

Похоже, единственный, кто знает всю правду, сама О’Малли.

Иден молча поглядел на своего секретаря.

— Никаких шансов проникнуть в Сайпресс-Бей? — спросил он наконец.

— Боюсь, никаких, ваша светлость. Имение охраняется днем и ночью. Даже если и удастся проникнуть в него, не ясно, пойдет ли Сторм на контакт с нами. А если попробовать взять ее силой, можно еще больше ухудшить ситуацию…

— Может, просто заехать к Йорку? Скажем, с соседским визитом…

— Простите, ваша светлость, я бы вам этого не советовал. Стоит нам проявить хоть малейший интерес к имению Йорка — и он сразу поймет, в чем дело. Осмелюсь высказать свое мнение, ваша светлость, — в данной ситуации вам лучше вообще ничего не предпринимать. Другого пути я просто не вижу.

Губернатор нахмурился и долго молчал.

— Есть один вариант, — наконец произнес он. — Река.

Найт неуверенно посмотрел на него.

Иден улыбнулся:

— Недели через две будет бал, который я даю каждый год. Йорк всегда на него приезжал, и на этот раз вряд ли сможет отказаться, если не хочет стать объектом сплетен. Мы укажем в приглашении, что желаем видеть и его гостью…

Найт скептически улыбнулся:

— А если она не клюнет?

— Тем хуже для нее. Саймона с сестрой не будет дома, она останется там одна… — Иден многозначительно посмотрел на секретаря. — А уж мы своего случая не упустим.

 

Глава 23

Сторм проснулась еще до рассвета. Она слышала, как Саймон вышел из дома и направился в поле. Поворочавшись в постели, она попыталась заснуть, но это у нее не получилось. Тогда она неохотно встала и оделась. Спускаться вниз не было смысла: делать там было все равно нечего, а до завтрака еще далеко. Даже поговорить не с кем: Августа спит, Саймон ушел, а слуги смотрят на нее лишь как на пленницу, которую должны бдительно охранять, — с ними и разговаривать-то нет никакого желания. Здесь она точно либо умрет с тоски, либо сойдет с ума от злости!

Сторм вышла на балкон. День обещал быть пасмурным. Первые лучи восходящего солнца не смогли оживить серое, словно гранитное, небо, а реку окутал густой туман. Отовсюду пахло сыростью, и Сторм поморщилась.

Она хотела было вернуться в комнату, но что-то ее удержало.

С точки зрения фортификации дом Саймона был спланирован идеально — настоящая крепость. Стоя на балконе, словно на наблюдательном пункте, Саймон мог видеть все окрестности и сразу замечал любого чужака, стоило только тому появиться в его владениях. Будь Саймон сейчас дома, он заметил бы и то, что сейчас видела Сторм, и незамедлительно принял бы меры.

Нo Саймон находился далеко.

Не дыша, Сторм перегнулась через перила, вглядываясь в туманную даль, — уж не померещилось ли ей? Нет, все так и есть. Туман довольно быстро рассеивался, и сквозь него отчетливо проступали очертании маленькой шхуны, притаившейся в укромной бухте.

Сердце Сторм отчаянно забилось. Не баржа с табаком и не какие-то случайные гости… Маленькая шхуна, которую удобно спрятать в неприметной бухте, на которой удобно уходить от погони, могла появиться здесь лишь с одной целью. Пираты!

Бесшумно, как кошка, Сторм спустилась по лестнице и выскользнула из дома. Ее стражи, мимо которых ей пришлось пройти, лишь кидали на нее удивленные взгляды — но не более того.

Явились ли это друзья или просто какая-нибудь шхуна скрывалась здесь от преследования — Сторм было все равно. Если только ей удастся взойти на борт, она в любом случае сумеет с ними поладить… и, наконец, будет свободна! Все, что ей нужно, — это корабль, а кто ждет, тот рано или поздно обязательно дождется…

Сторм быстро кралась через лужайку. Еще неделю назад она заметила, что охранников теперь почему-то стало меньше, — очевидно, разгар полевых работ потребовал дополнительных рабочих рук. Лучшего времени для побега и придумать было нельзя.

Она слышала шуршание собственных ног в росистой траве и обычные звуки просыпавшейся плантации — скрип тележных колес, голоса работников, фырканье лошадей… Неужели и впрямь все это в последний раз? От восторга у Сторм закружилась голова.

Сердце ее отчаянно билось, дыхание стало прерывистым. Как надоела ей борьба с Саймоном — она требовала изнурительного напряжения сил, ума, воли… Теперь все кончено — всего через несколько минут она будет свободна!..

«И этого ты хотел, пап? — вдруг промелькнуло у нее в голове, словно молния. — Такой ли ты мечтал видеть свою дочь?»

Сторм попыталась отогнать от себя эти мысли. Это все фермер, все он… Но она оказалась хитрее его. Терпением и мужеством, хитростью и умом она побелила! Скоро ей предстоит вернуться к своей привычной жизни, к новым битвам, к новым победам, и забыть все, происшедшее здесь, словно кошмарный сон… А фермер, если только он не дурак, постарается никогда не попадаться на ее пути.

Сторм расправила плечи и, подобрав юбки, прибавила шагу. Свобода, свобода — все остальное уже не важно…

Густая аллея вывела ее на склон, спускавшийся к реке. Осталось преодолеть какие-то двести ярдов, и тогда…

— Доброе утро, мисс! — послышался за ее спиной знакомый голос. — Как это вы рискнули забраться так далеко от дома?

Сердце Сторм, казалось, перестало биться. Ей хотелось завизжать от отчаяния, броситься бегом к желанной шхуне — будь что будет, вдруг еще не все потеряно!..

Но у нее хватило ума не делать этого. Все равно он ее догонит…

Сторм резко обернулась:

— Ты шел за мной!

— Извини, — улыбнулся Саймон, — я просто увидел, как ты побежала к реке, и испугался, как бы с тобой чего не случилось.

Девушка осторожно покосилась на него: неужели он знает о шхуне? Да нет, вряд ли — иначе он не болтал бы с ней сейчас так непринужденно. Значит, у нее еще есть шанс…

На Саймоне были надеты домотканая рубаха, штаны, в которых он обычно работал в поле, и ботфорты, из-за пояса выглядывала рукоять шпаги. Шляпу он держал в руке, и волосы его были мокрыми от росы. Взгляд Саймона, казалось, не выражал особого интереса к происходящему со Сторм. Если бежать, то прямо сейчас, только осторожно…

Сторм старалась не смотреть в направлении реки. Надо чем-то отвлечь Саймона, переключить его внимание, а затем сделать рывок — может быть, растерявшись, он не сразу побежит за ней… Она чувствовала, как бешено колотится ее сердце, но старалась не выдать этого.

— Ты снял охрану… — сказала Сторм.

— Охрана уже не нужна. Ты и сама успела убедиться, что бежать отсюда невозможно.

Сторм усмехнулась:

— Теперь вместо этого ты сам шпионишь за мной?

Солнечный луч, пробившийся из-за туч, отразился в глазах Саймона.

— Я отдал распоряжение, чтобы тебя не пускали к реке, этого достаточно, — сказал он.

— И ты думаешь, меня это остановит? — с вызовом спросила Сторм.

— Может быть, и нет. Но сперва ты должна миновать меня.

— Послушан, фермер, — с деланным безразличием произнесла Сторм. — Если я причиняю тебе столько хлопот, почему бы тебе в конце концов не отпустить меня на все четыре стороны?

Загорелое лицо Саймона оставалось все таким же равнодушным.

— Дело в том, — произнес он, — что я связан некоторыми обязательствами и несу за тебя ответственность…

Сторм рассмеялась, высоко закинув голову:

— Подумать только — могущественный землевладелец! Послушать тебя, так ты несешь ответственность чуть ли не за весь мир!

— Ну, за весь, не за весь, — с достоинством ответил Саймон, — но, во всяком случае, за некоторую его часть.

— Слава Богу, я в эту часть не вхожу, — отрезала Сторм.

Саймон в ответ лишь улыбнулся, и Сторм отвернулась — его улыбка как-то странно действовала на нее.

Солнце поднималось все выше, туман рассеивался, но все равно шхуну отсюда не было видно — бухта надежно скрывала ее. Никто не знал о ней, кроме Сторм, которая, хотя и сгорала от нетерпения, но старалась делать вид, что никуда не торопится. В конце концов, если шхуна действительно приплыла за ней, без нее она отсюда не уйдет.

Сторм села на траву.

— Да расслабься ты наконец! — с беззаботным видом произнесла она. — Все равно я не собираюсь бежать…

Поколебавшись минуту, Саймон присел рядом с ней и задумчиво посмотрел на нее.

— Послушай, Сторм, — вдруг произнес он, — ты не устала от такой жизни? Все время убегать, прятаться, бороться, не знать, что ожидает тебя завтра?

Сторм никак не могла понять, куда он клонит. Голос Саймона был задумчивым, мягким, почти нежным, и смотрел он на нее так, как никогда прежде. От этого взгляда Сторм даже стало слегка не по себе.

Она с трудом изобразила улыбку:

— Все еще пытаешься спасти мою душу?

Саймон сорвал травинку и повертел ее в руках.

— Бесполезное занятие, — усмехнулся он. — Впрочем, я бы попытался, если бы считал, что в твоей душе еще осталось что-то, что можно спасти…

На минуту их взгляды встретились, и Сторм потупилась.

«Господи! — подумалось вдруг ей. — Как я буду скучать по тебе, фермер!»

Но, тут же разозлившись на себя за такие мысли, она усмехнулась:

— Хватит читать мне проповеди! Пусть я попаду в ад, зато в этой жизни погуляю на славу!

— О, да ты, оказывается, философ! — Саймон усмехнулся.

В этот момент до слуха Сторм вдруг донесся какой-то всплеск с реки.

Неужели они снимаются с якоря? Надо бежать — сейчас или никогда!

Она привстала, якобы для того, чтобы поправить юбки, а сама придвинулась поближе к Саймону и его шпаге — и тут воздух словно взорвался от хриплых криков и лязга оружия. Пираты бежали к ним.

Замешательство Саймона длилось лишь мгновение. Он сразу же вскочил и выхватил шпагу, готовясь к бою. Однако этого мгновения было достаточно, чтобы Сторм оказалась далеко от него — она бежала вниз, к реке.

Неожиданно из зарослей наперерез ей ринулся всадник, в котором Сторм сразу узнала Питера. Он нагнулся и вытянул руку, пытаясь на ходу схватить ее. Сторм отпрянула от него, и в этот момент кто-то крикнул ей:

— Беги в лодку, девочка! Мы пришли за тобой!

Сторм мгновенно почувствовала, что здесь что-то не так, — любой мало-мальски уважающий себя моряк назвал бы свое судно, будь оно даже самым захудалым, кораблем! Боковым зрением Сторм попыталась разглядеть остальных пиратов — их было человек шесть, и ни один из них — Сторм могла дать голову на отсечение — не был настоящим пиратом. Чисто выбритые лица, одежда, скорее напоминающая маскарадные костюмы, оружием размахивают воинственно, но явно неумело.

Не успела Сторм это отметить, как за ее спиной послышался гул приближающейся толпы, — казалось, сама земля поднялась дыбом. Там, где за минуту до того находился лишь один Питер, сейчас уже скопилось дюжины две людей — всадники со шпагами, негры с деревянными копьями, работники с вилами… Лица их были суровые, крики воинственные. По всему было видно, что они готовы драться не на жизнь, а на смерть.

Кучка лжепиратов явно не ожидала подобной встречи. Силы Саймона превосходили их как минимум вчетверо, а «пираты» были явно людьми, не привыкшими держать оружие, так что исход битвы стал ясен еще до ее начала.

Но кто такие на самом деле эти «друзья» и для чего они здесь оказались — все это мало занимало Сторм. Главное — шхуна. Если она все-таки сможет добраться до нее…

Сторм бежала, не разбирая дороги, и тут кто-то вдруг повалил ее на землю и потащил. Она яростно впилась зубами в державшую ее руку. Нападавший вскрикнул и отпустил ее.

Сторм с ходу влетела в воду. Люди Саймона уже успели оттеснить непрошеных гостей обратно к берегу — лишь двое из них еще продолжали сопротивляться, остальные ретировались к шхуне, и та как раз готова была отчалить.

Кто-то с борта протянул ей руку:

— Сюда, быстрее!

Сторм одним прыжком перемахнула через борт и на минуту остановилась, переводя дыхание. Наконец-то свобода!

Сторм слышала всплески воды — это возвращались на судно те, кто приплыл за ней. Кто-то держал ее за руку и что-то говорил ей, но для Сторм все это ничего не значило.

Вдруг что-то заставило ее обернуться, и она увидела Саймона. Он стоял на берегу футах в двенадцати от шхуны. Грудь его все еще вздымалась после недавней схватки, шпага висела на боку. Он стоял неподвижно и глядел на Сторм. На секунду глаза их встретились…

Саймон не видел, какая опасность угрожает ему…

Двое пиратов с оружием наготове приближались к нему сзади. Один уже занес шпагу для удара…

— Берегись! — отчаянно закричала Сторм.

Саймон обернулся и в последний момент успел отбить удар, но при этом потерял равновесие. Второй пират ринулся на него…

В одно мгновение Сторм выхватила шпагу из чьей-то руки и, издав душераздирающий крик, прыгнула с борта на берег, чем отвлекла внимание одного из нападавших. Воспользовавшись этим, Саймон мгновенно атаковал другого. Он и Сторм сражались плечом к плечу, в конце концов заставив пиратов отступить к шхуне и поспешно взобраться на нее.

Только тут Сторм остановилась, переводя дыхание. Расстояние между шхуной и берегом все увеличивалось, но Сторм лишь устало наблюдала за происходящим. Как она ждала этого дня! И вот теперь…

Сторм вдруг обернулась — словно выйдя из оцепенения. Перед ней стоял Саймон. Лицо его было в грязи, волосы слиплись, рубашка разорвана.

Они долго молча смотрели друг на друга.

Наконец Саймон произнес:

— Почему же ты не убежала? У тебя был шанс…

Сторм молчала — ее душила злоба на самое себя.

«Ты идиотка, Сторм О’Малли… — как молотом, стучало в ее мозгу. — Настоящая идиотка…» Она бросила шпагу на землю. Слезы вдруг хлынули из ее глаз, и она побежала в дом.

Саймон вернулся уже за полночь. Он разослал посыльных по всем окрестным плантациям, чтобы предупредить их владельцев об опасности, а сам, прихватив с собой Питера, отправился в Квин-Эннз-Таун, чтобы попытаться узнать, откуда взялись эти непрошеные гости. Однако никто в округе даже не слышал ни о каких пиратах, и теперь Саймон окончательно уверился в своих подозрениях: весь этот спектакль — дело рук Идена! Что ж, надо признать, сработано неплохо — Иден почти добился своей цели.

Саймон был зол как черт. Он, который всегда так гордился неприступностью своего имения, оказался абсолютно не подготовленным к внезапному вторжению чужаков, и в результате не он защищал Сторм, а она защищала его и спасла ему жизнь!..

Августа в тревоге кинулась навстречу брату:

— Наконец-то, я чуть с ума не сошла! Что случилось? Саймон, говорят, на тебя кто-то напал?

Саймон заставил себя улыбнуться:

— Думаю, все это сильно преувеличено.

Он поцеловал Августу в щеку, успокаивая ее, но та все не унималась:

— А Сторм, что с ней?

Саймон удивленно вскинул брови:

— Как, разве она не здесь?

— Она прибежала утром вся в слезах, платье разорвано, лицо перепачкано — и сразу же в свою комнату. Сколько я ни стучала, она так и не ответила. И к обеду не вышла… Саймон, я не знаю, что случилось, но, кажется, что-то ужасное!

Саймон вихрем ринулся наверх и, подбежав к комнате Сторм, рванул дверь.

Внутри было темно, лишь лунный свет из окна рассеивал мрак. Сторм нигде не было видно.

Значит, все-таки сбежала! Именно этого Саймон и боялся больше всего. Неужели он потерял ее? Но это было невозможно! После всего, что они пережили… Хотя, может быть, оно и к лучшему.

Однако, приглядевшись, Саймон заметил, что на кровати кто-то лежит.

— Сторм! — осторожно позвал он.

Ответа не последовало.

Он подошел ближе. Это была действительно Сторм, но она даже не посмотрела на него.

Саймон осторожно присел на кровать и дотронулся до ее лба:

— Тебе плохо?

Сторм не шевелилась. Саймон неотрывно смотрел на нее, и сердце его сжималось от жалости.

Наконец Сторм произнесла чуть слышно:

— Это были не настоящие пираты…

— Я знаю, — эхом откликнулся он.

Сторм повернула голову и посмотрела на него. Глаза ее показались Саймону какими-то поблекшими.

— И все равно я могла бы убежать…

Саймон понял, что заставило ее это сказать. Он вдруг почувствовал отчаянную пустоту, охватившую его всего…

Он наклонился к Сторм, погладил ее волосы, а она прислонила голову к его плечу.

— Прости меня! — прошептал он.

Сторм обняла его за шею:

— Я сама не понимаю, почему я не убежала тогда. И вообще я больше ничего не понимаю…

Саймон поцеловал ее, и этот поцелуй словно наполнил Сторм теплотой, перед которой отступали боль и черная пустота…

Сторм и впрямь не знала, почему не убежала, что вдруг заставило ее спрыгнуть с корабля и встать на сторону своего врага… Саймон часто говорил о какой-то ответственности за других, но что это такое, Сторм не знала. Она всегда чувствовала ответственность лишь за себя, ну, может быть, еще за свою команду. Что бы она потеряла, если бы фермер погиб, почему вдруг ради него пожертвовала своей свободой? Сторм знала лишь одно — в тот момент, когда она увидела грозившую ему опасность, в ее душе словно что-то перевернулось. И сейчас она прижалась к своему врагу, чтобы он защитил ее от чувств, которые она испытывала к нему, — защитил от самой себя…

Саймон осторожно откинул с ее лба непослушную прядь волос, глаза его светились каким-то мягким огнем, и весь он казался Сторм необыкновенно красивым.

— Хочешь лечь рядом? — прошептала она, дотрагиваясь до его лица.

— Да, — так же тихо прошептал он.

Саймон стал целовать ее, так же, как тогда — но теперь в его поцелуях была не безумная страсть, а лишь безумная нежность. Слезы навернулись у нее на глаза… Сторм казалось, что она наконец узнала Саймона — и что она знала его тысячу лет… сейчас он не был ее врагом, как и она — его пленницей. Они были просто мужчиной и женщиной — и во всем мире не существовало никого, кроме них двоих…

«Неужели это и есть любовь?» — подумала Сторм. Никто, конечно, не мог ответить на этот вопрос, но одно ей было теперь ясно: она поступила правильно, что не убежала от Саймона…

Когда, насладившись друг другом, они лежали вместе, Сторм чувствовала себя так, словно стала совсем другой… Весь мир стал другим. Она посмотрела на Саймона — и он тоже был другой.

— Я хочу остаться, — произнес он. — Хочу провести с тобой всю ночь…

«Да, — думала Сторм, — я тоже хочу провести с тобой всю ночь… все ночи…»

Но Сторм понимала, что этого не может быть. Она снова посмотрела на него. Все изменилось этой ночью — и все осталось по-прежнему…

— Я все-таки постараюсь убежать от тебя, — произнесла Сторм. Ей потребовалось огромное мужество, чтобы признать эту правду.

Саймон молчал. Казалось, он все понял и принял.

— Да, потому что ты по-прежнему моя пленница, — с горечью подтвердил он.

Сторм положила голову на грудь Саймона, закрыла глаза, и долго еще они лежали молча, объятые темнотой.

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

 

Глава 24

Через три дня пути, двигаясь где по воде, а где по суше, Роджер и Помпи прибыли в Бат. Здесь в знаменитой таверне «Зеленый попугай» в любое время можно было найти кого-нибудь из пиратских капитанов, а от него попытаться узнать о судьбе Сторм О’Малли.

В послеобеденное время таверна была почти пуста. Тщедушный мальчишка-слуга выметал бутылочные осколки, оставшиеся здесь в большом количестве после вчерашней бурной ночи. Двое моряков дремали в углу, прислонившись к стене. За дальним столом какой-то купец подсчитывал со своим приказчиком доход от продажи шелка, а из кухни доносился голос хозяина, ругавшего кухарку на чем свет стоит.

Роджер и Помпи сидели за столом с Бешеным Раулем Деборте и попивали эль.

Новости, полученные от Рауля, были не слишком утешительными.

— Вырвать «Грозу» из лап Спотсвуда вряд ли возможно. — Рауль покачал головой. — Мы прикидывали и так и эдак, но, похоже, ничего не выйдет — губернатор бережет ее пуще глаза. Я лично не стану рисковать головой ради дела, которое все равно провалится.

Роджер стукнул кружкой о стол:

— Черт побери, Рауль, ее нужно спасти! Где, говоришь, она теперь?

Рауль усмехнулся:

— Ах, мои наивные друзья! Не пытайтесь даже проникнуть туда. На прошлой неделе, говорят, какие-то головотяпы уже попытались, и это закончилось для них довольно бесславно. Плантация Йорка, где ее содержат, — настоящая крепость.

Роджер пристально посмотрел на говорившего:

— Ты же ее друг, Рауль! Неужели теперь так и бросить ее в беде?

Рауль задумчиво нахмурился. Отпив глоток, он произнес:

— Не уверен, что можно договориться хотя бы с одним из капитанов — никто не горит желанием вернуть на море столь опасную конкурентку. Разумеется, Бешеный Рауль никогда не бросит друга в беде. Просто дело сложное и нужно все как следует обдумать…

— Так что же ты предлагаешь? — нетерпеливо прохрипел Роджер.

Рауль продолжал задумчиво смотреть на пену в своей кружке.

— Есть лишь один способ освободить О’Малли — произнес он, понизив голос. — Я имею в виду то, что обеспечивало ей неприкосновенность все эти годы, — письмо Черной Бороды. Если нам удастся его раздобыть, проблема будет решена. — Голос Рауля звучал бесстрастно, но от собеседников не укрылся блеск в глазах. — Ты не знаешь, где Сторм прячет это письмо? — напрямик спросил он Роджера.

Тот усмехнулся:

— Если бы знал, то как, по-твоему, остался бы я до сих пор жив? Никто не знает об этом… кроме самой Сторм.

Рауль задумчиво покачал головой.

— Это усложняет задачу. Вытащить ее из этого Сайпресс-Бей невозможно. — Он покосился на Помпи. — Но один или двое могут туда проникнуть и, встретившись с ней, узнать, где это письмо. Что до меня, мой корабль всегда к вашим услугам. — Рауль протянул руку Роджеру. — Мы победим, даже если другие будут трусливо прятаться в своих норах! Сторм О’Малли может быть уверена в своих друзьях!

Да, Сторм может быть уверена, — повторил Роджер, но в голосе его не слышалось уверенности и энтузиазма.

Они еще долго обсуждали, как лучше проникнуть в Сайпресс-Бей, а перед тем как уйти, Рауль потребовал от Роджера поклясться, что тот, узнав, где письмо, обязательно свяжется с ним, и Роджер сделал это.

Когда Рауль ушел, пират, допив свой эль, долго смотрел на немого гиганта, словно пытаясь прочесть его мысли. Лицо Роджера было мрачным.

— Ты прав, приятель, — произнес он наконец. — Этот сукин сын что-то уж слишком заинтересовался письмом. Но он его никогда не увидит — как и нас.

Отодвинув кружку, Роджер встал из-за стола, и Помпи поднялся следом за ним.

— В путь, приятель, — уже веселее произнес Роджер. — Наша девочка, должно быть, нас заждалась.

Второй день дождь лил как из ведра, и Сторм казалось, что земля скоро превратится в болото. Даже в доме стало сыро и неуютно. Она сидела в своей комнате, глядя в окно и подперев щеку рукой, а на душе у нее было так же тоскливо, как и на улице.

Первый раз в жизни Сторм чувствовала, что в ловушку попало не только ее тело, но и душа. Память ее снова и снова возвращалась к событиям того дня и той ночи…

«Должно быть, я и впрямь люблю его, — думала она, — потому что больше ничем нельзя это объяснить».

Теперь, когда необходимость побега стала для нее еще острее, бежать ей хотелось все меньше.

И все-таки она должна бежать: она не может позволить себе любить его, как его сестра не может позволить себе любить Питера.

Сторм и не заметила, как дверь отворилась, и вошла Августа.

— Ну, как я тебе нравлюсь? — произнесла Августа неуверенно.

Сторм даже не сразу поняла, что она имеет в виду свое новое платье. Сшило так наряжаться посреди самого обычного дня?

— Вообще-то ничего. — Сторм вновь отвернулась к окну, а Августа, подойдя к зеркалу, принялась критически оглядывать себя.

Платье, судя по всему, было очень дорогое — искусно сшитое, оно смотрелось бы великолепно на ком-нибудь другом. Зауженная талия лишь некстати подчеркивала кругленький животик Августы, слишком пышные юбки делали ее похожей на ребенка, нарядившегося в мамино платье.

Лицо Августы скривилось:

— Ужасное платье! Ненавижу его! Я выгляжу в нем уродиной! Ах, если бы ты знала, как мне не хочется ехать!

— Куда ехать? — поинтересовалась Сторм.

— На бал, куда же еще! Губернатор дает его на следующей неделе.

— Иден пригласил вас на бал?

Августа кивнула, безуспешно пытаясь поправить платье, морщившее на груди.

— Это произошло всего лишь вчера, но моя портниха трудилась над этим кошмаром целый месяц. Нет, я ее не обвиняю — она сделала все, что могла, но как я все это ненавижу: платья, балы, светские манеры!

Однако Сторм, погруженная в свои мысли, почти не слушала Августу. Бал… Иден… Вот бы попасть к нему, это сразу решит все ее проблемы! Какой странной все-таки порой бывает судьба — Августу тащат к Идену силком, а она…

— Я бы все на свете отдала, только бы попасть к Идену! — вырвалось у Сторм.

Августа вздохнула и отвернулась от зеркала:

— С удовольствием поменяюсь с тобой местами! Стоять и ждать приглашения на танец, заранее зная, что этого не произойдет, — разве что кто-то сжалится или захочет подлизаться к Саймону…

— Да, поменяться местами было бы неплохо, — согласилась Сторм.

«Мне бы твои заботы, — думала она. — Ты будешь там веселиться, а меня запрут здесь за семью замками… Впрочем, возможно, если Саймон с Августой уедут, убежать будет проще? Подкупить кого-нибудь из охранников…»

— Разумеется, — Августа продолжала ходить по комнате, нервно сцепив руки и шурша юбками, — если я не поеду, Саймон будет сердиться, может быть, даже накажет меня, но для меня этот бал хуже любого наказания. Как будто я не понимаю, что он таскает меня на балы лишь для того, чтобы подыскать мне жениха! А как мне выйти за кого-то замуж, когда я люблю Питера!

«Любовь! — мрачно думала Сторм. — Сколько с ней мороки…»

— Ты поедешь, — произнесла она, не глядя на Августу, — ты ведь всегда подчиняешься своему Саймону! А вот и компания для тебя!

Августа подошла к окну посмотреть на карету, остановившуюся во дворе.

— Это мой кузен Кристофер, он тоже едет на бал. Пойду переоденусь: не хочу встречать его в этом дурацком платье.

Августа, шурша юбками, вышла, оставив Сторм наедине с ее невеселыми размышлениями.

Не снимая дорожного плаща, Кристофер прошел прямо в дом. Он знал, что здесь ему рады в любое время, и не стал оповещать о своем прибытии через швейцара, а направился прямо в библиотеку, оставляя мокрые следы на роскошном паркете.

Саймон сидел за столом, подперев голову рукой, но всему его виду было понятно, что он не в духе. Тем меньше хотелось Кристоферу сообщать те плохие новости, что он привез. Но у него просто не было другого выхода.

— Ты злоупотребляешь нашей дружбой, кузен, — без предисловий начал он, входя. — Вот бумага от Спотсвуда. Надеюсь, ответ стоил моих хлопот.

— Добро пожаловать, кузен! — Саймон постарался придать своему лицу приветливое выражение. — Доехал благополучно?

— Как сказать… — Кристофер опустился в кресло. — Вы все-таки считаетесь богатой колонией, могли бы позволить себе дороги получше.

Сломав печать на письме Спотсвуда, Саймон принялся быстро водить по нему глазами, в то время как Кристофер нетерпеливо смотрел на него. Вдруг Саймон яростно скомкал письмо и вскочил на ноги.

— Что он пишет? — поинтересовался Кристофер.

— Ничего. «Наберитесь терпения»! — Саймон швырнул письмо в камин.

Кристофер недовольно фыркнул:

— Стоило беспокоить меня ради такого ответа! Ты мог бы просто послать слугу.

Саймон крепко сцепил руки за спиной, боясь, что если ласт им волю, то начнет крушить все вокруг.

— Посмотрел бы я на этого болтуна — насколько у него хватило бы терпения на моем месте! Вот полюбуйся! — Он сунул Кристоферу под нос какую-то бумагу.

Кристофер недоуменно пожал плечами:

— Приглашение на бал… Ну и что?

— Да нет, ты посмотри, на чье оно имя!

Кристофер внимательнее взглянул на бумагу, и лицо его вытянулось.

— «Почтеннейше просим… — читал он, — …мисс Сторм О’Малли…» — Он поднял глаза на Саймона. — Вот как?

— Я решил, пусть едет, — мрачно произнес тот. — А тебя, кузен, я попросил бы ее сопровождать.

Кристофер откинулся в кресле.

— Весьма польщен. — Он вскинул бровь. — Я правильно понял — ты доверяешь мне следить за тем, чтобы она не убежала? Ибо, как нетрудно догадаться, именно это она и попытается сделать, стоит лишь ей оказаться на земле Идена.

— Совершенно верно, — кивнул Саймон. — Здесь-то мы с тобой и выступим на сцену.

Кристофер пожал плечами:

— Убей меня, если я хоть что-нибудь понимаю!

— Лучший способ добиться того, ради чего Спотсвуд все это затеял, — твердо заявил Саймон, — это отвезти ее прямо к Идену, да и дело с концом! Я уже устал от политических игр и теперь решил положила конец этому безумию.

На минуту Кристофер задумался, пытаясь взвесить все сказанное Саймоном.

— Я с самого начала подозревал, кузен, — пробормотал он наконец, — что ты чего-то недоговариваешь.

— Ты действительно не знаешь всей истории… — начал Саймон.

— Нет, если не хочешь, можешь не рассказывать, — перебил его Кристофер. — Я просто боюсь, как бы мне не пришлось держать ответ перед властями… Какова бы ни была подоплека этой истории, ни тебя, ни меня она не выставляет в выгодном свете.

— Ты всегда был умным парнем, Кристофер. — Саймон усмехнулся. — Будь у меня такой же ум, я бы вряд ли влип во всю эту канитель.

С минуту Кристофер пристально смотрел на него. Он слишком хорошо знал своего кузена, чтобы не понять: сейчас его гнетет нечто большее, чем интриги губернаторов.

— Ты и сам не знаешь, во что влип, — произнес Кристофер.

Саймон покосился на кузена.

— Не хотел я тебе говорить, — продолжал тот, — но по Уильямсбергу уже начинают ходить разные слухи. Ни для кого не секрет, что это ты помог бежать пиратке. Тебя подозревают в каком-то сговоре с Иденом и хотят вызвать в уильямсбергский суд для показаний. А Спотсвуд — тоже хорош гусь: хотя бы словечко замолвил в твою защиту!

— Чего и следовало ожидать, — хмуро кивнул Саймон. — Станет Спотсвуд мараться!

— Мало того, — продолжал Кристофер, — про тебя начинают ходить слухи еще и другого рода. Я тут на днях заехал к Трелонам. Рассказывают, что ты завел себе любовницу-пиратку, которую держишь, привязав голой к кровати. Не хватало тебе еще и репутации сексуального извращенца! Скоро мамаши начнут прятать от тебя своих дочек…

— Что ж, — попробовал отшутиться Саймон, — нет худа без добра! Некоторые мамаши так настырны, что от них не грех и отдохнуть!

Кристофер улыбнулся, но тут же снова посерьезнел.

— Короче, я не знаю, что там за игры у вас со Спотсвудом, — закончил он, — но, по-моему, твое дело дрянь!

Саймон отвернулся к окну, рассеянно вглядываясь вдаль, в направлении реки, которую было почти не видно за завесой дождя и тумана.

— Я все взвесил, — наконец произнес он, — и абсолютно ничем не рискую. После бала Спотсвуд получит то, что хотел. Сторм О’Малли получит амнистию — и конец всей истории…

— Амнистию? — фыркнул Кристофер. — И ты в это поверил?! Жди от Спотсвуда амнистию! Как бы он не вздернул не только ее, но и тебя вместе с ней!

Саймон кинул на Кристофера изумленный взгляд и хотел было что-то ответить, но тут вошла Августа и с ней Сторм. Она в последнее время выглядела уставшей — лицо посерело, под глазами появились круги, — но несмотря на усталость, она по-прежнему высоко держала голову.

На Сторм было старенькое фиолетовое платье Августы, перешитое для нее портнихой. Но если на Августе оно совершенно не смотрелось, то Сторм выглядела в нем потрясающе. На шее у нее было скромное ожерелье из бирюзы, волосы, обычно небрежно перехваченные узлом на затылке, на этот раз рассыпались по плечам великолепным каскадом, а юбки при ходьбе соблазнительно обрисовывали ее стройные ноги.

Кристофер не отрывал взгляда от Сторм с самого ее появления, но, соблюдая этикет, сначала обратился к Августе:

— Гусси, дорогая, ты хорошеешь с каждым днем! — Он поцеловал ее в щеку.

Августа смущенно пробормотала что-то в ответ, но внимание Кристофера уже снова целиком переключилось на Сторм, и тон его стал гораздо теплее:

— Мисс О’Малли, рад видеть вас снова. Вас просто не узнать — так вы похорошели!

— Похорошеешь тут, — фыркнула Сторм, — кормят, как гусыню на убой!

— Какое остроумное сравнение! — тут же откликнулся Кристофер, однако Саймон не находил здесь ничего остроумного.

— Так вы знакомы? — удивилась Августа.

Сторм молчала, и Кристофер отвел глаза.

— Мисс О’Малли находилась в нашем городе проездом, — солгал он. — Я имел честь принимать ее у себя. То была незабываемая встреча!

— Еще бы, — фыркнула Сторм. — Ты меня тогда чуть не утопил!

Кристофер, казалось, ничуть не смутился.

— Сюда вы, конечно, приехали наслаждаться сельской жизнью? — продолжал он. — И она, похоже, идет вам на пользу.

— Сельская жизнь! — огрызнулась Сторм. — Вонь, грязь, мухи, то жара, как в печке, то дожди без просвета! Да в аду, поди, веселее!

— Вам здесь не нравится? — Лицо Кристофера выразило удивление. — Что ж, пожалуй, для такой утонченной леди, как вы, жизнь в деревне и впрямь грубовата. Может быть, убежим куда-нибудь вместе? Вы, кажется, обожаете приключения?

— Назови только день, — улыбнулась Сторм. Последний комплимент Кристофера, похоже, не оставил ее равнодушной.

Кристофер насмешливо покосился на Саймона:

— Ты не будешь возражать, кузен?

— Он не будет, — перебила Сторм. — Ему, похоже, не терпится от меня избавиться.

— Сожалею, — Саймон старался выглядеть равнодушным, — что ты находишь пребывание у нас скучным. Мы просто из кожи лезем, чтобы тебе угодить! Зато вот это наверняка тебя развлечет. — Он протянул ей приглашение.

Сторм повертела в руках листок:

— Что это такое?

— Приглашение на бал от твоего старого друга.

— Так ты едешь, Сторм? Как здорово! — всплеснула руками Августа.

Сторм недоверчиво покосилась на Саймона:

— Меня — на бал?

Кристофер тут же подмигнул ей:

— Я буду сопровождать вас. Надеюсь, вы не возражаете?

Сторм пожала плечами.

— А он меня отпустит? — Она кивнула в сторону Саймона.

Огромным усилием воли Саймон заставил себя улыбнуться:

— Что за вопрос! Чего доброго, Кристофер подумает, что я держу тебя здесь как пленницу! Мы все едем.

Сердце Сторм замерло от радости. Она не верила собственным ушам. Встретиться с Иденом — сколько она мечтала об этом!

А вдруг Саймон готовит ей какую-то новую ловушку — он наверняка знает, что она ждет этой встречи? Но неужели она не сможет его перехитрить? Тем более что рядом с ней будет Иден и его власть…

Саймон без труда читал ее мысли. Они словно бросили молчаливый вызов друг другу. Это был последний тур. Победивший в нем станет победителем во всей игре…

Тряхнув головой, Саймон произнес:

— Сестра, я думаю, следует поторопить портниху. До бала осталось совсем немного. Сторм нужно подходящее платье.

Августа с энтузиазмом поддержала его.

— Кажется, у меня был неплохой материальчик, — защебетала она. — Специально берегла для чего-нибудь такого… Тебе, я думаю, подойдет… — Она схватила Сторм за руку и, продолжая щебетать, увела ее наверх.

Саймон поспешил закрыть за ними дверь.

— Что все это значит? — накинулся он на Кристофера с такой яростью, что тот опешил.

— Ты о том, что я кокетничал с твоей пираткой? Извини, не мог сдержаться. По-моему, она прелестна, ты не находишь?

— Не больше, чем черт в аду!

— Ба, да ты, никак, ревнуешь?

Саймон сверкнул на него глазами:

— Думай, что говоришь! — Он прошел к столу, делая вид, что приводит в порядок бумаги, а на самом деле пытаясь унять дрожь в руках. — С тех пор как здесь появилась эта ведьма, — произнес он, — все в моем доме пошло вверх дном! Слуги разленились, Августа отбилась от рук…

— Вот как? — Казалось, Кристофер был искренне удивлен. — По-моему, они с Августой просто обожают друг друга! Расслабься, Саймон, смотри на вещи проще…

— Ладно. — Саймон наконец взял себя в руки. — Ты, конечно же, прав. Хватит об этой пиратке, у меня и без нее куча проблем.

— Например?

— Например, Августа.

Саймон прошел к буфету и откупорил бутылку бренди, готовясь к разговору, который до этого все время откладывал.

— Не кажется ли тебе, — начал он, — что моя сестра уже засиделась в девицах?

Кристофер взял предложенный бокал и снова вернулся в кресло.

— Пожалуй, ты прав, — согласился он. — Впрочем, это не проблема. Она девушка спокойная, скромная, наверняка будет хорошей женой и матерью…

— Ты так думаешь?

— Вне всякого сомнения. — Кристофер отпил глоток. — Кстати, привези ее этой осенью в Уильямсберг — там мы подыщем ей жениха в два счета.

Саймон подошел со своим бокалом к окну, глядя на дождь, который ни на минуту не прекращался.

— Честно говоря, — спокойно произнес он, — я уже кое-кого приглядел.

— И кого же?

Саймон обернулся:

— Тебя.

Кристофер так и застыл с бокалом в полусогнутой руке:

— Ты шутишь?

Саймон серьезно посмотрел на него:

— Отнюдь. По-моему, она тебе нравится… Или я не прав?

— Да, я ее люблю… — Кристофер наконец отпил глоток, — но как сестру. Любить ее как женщину я просто не смогу.

Саймон отвернулся. В глубине души он никогда не верил, что Кристофер согласится на это предложение, но все же не хотел сдаваться.

— Любовь… — поморщился он. — Кто говорит о любви? От нее одна морока.

— Знаю я, в чем тут дело, кузен. — Кристофер повертел в руках пустой бокал.

— Ну и… — Саймон напрягся.

— Да все в том же, — не моргнув глазом, ответил гость, — все из-за Сторм О’Малли. Слепому видно, что вы без ума друг от друга!

Саймон почувствовал, как краска приливает у него к щекам, но постарался не подать вида:

— Нет, ты просто сошел с ума! На что мне эта дикарка? Ни манер, ни воспитания — того и гляди, прирежет… Да я жду не дождусь того часа, когда, наконец, от нее избавлюсь! — Он вдруг осекся и замолчал.

Кристофер тоже молчал, выжидая, когда Саймон успокоится. Наконец, решив, что тот более или менее пришел в себя, он произнес:

— Извини, кузен, но скажу тебе по дружбе: ты хоть и умный парень, а иногда бываешь таким болваном!

Ноздри Саймона дрогнули, однако он постарался не подать вида.

— Ты превратил Сайпресс-Бей из Богом забытого места, где были лишь лес да болото, в лучшую плантацию во всей Каролине, — продолжал Кристофер. — Оставшись один с малолетней сестрой на руках, ты сумел вырастить из нее настоящую леди. Ты умеешь выгодно торговать и всегда знаешь, чего ты хочешь. Должен признать, мне во многих отношениях до тебя далеко…

— Весьма польщен, — иронически улыбнулся Саймон. — Но, может, ты побережешь свое красноречие для выступлении в суде? За всеми твоими комплиментами явно что-то кроется, так что лучше говори прямо!

— Дело в том, что иногда — прости меня, грешного, — я бываю рад, что не вырос таким, как ты… У тебя есть одна слабость, Саймон, и порой она перекрывает все твои хорошие качества, — ты всегда идешь напролом. Иногда это хорошо, но часто ты напоминаешь мне человека, которому встретилась на пути скала, и он бьется об нее головой, хотя стоит сделать пару шагов, и ее можно будет обойти.

— Никак не возьму в толк, о чем речь…

— Да все элементарно. Ты просто никак не можешь справиться с этой пираткой. Вот и злишься!

— Я устал, Кристофер…

— Послушай, чем тебе, собственно, не нравится эта девочка? Простая, по-своему честная, умна и в чем-то даже намного умнее нас с тобой. Да, дикая, необузданная, не признает никаких правил — но ведь в глубине души ты и сам такой… Просто ты научился в себе это подавлять, а она нет. И это тебя раздражает в ней.

Саймон не отвечал, и Кристофер продолжил:

— Можешь побить меня, если тебе так легче, но я сейчас не говорю ничего, кроме правды-матки. Ты находишь в ней то, чего тебе самому не хватает, вы дополняете друг друга. По-моему, кузен, эта дикарка — как раз то, что тебя всегда привлекало, и пора уже внести свежую струю в твою ставшую слишком однообразной жизнь…

Саймон осушил свой бокал до дна.

— Все, что мне нужно, — произнес он, — это избавиться от нее как можно скорее!

— Не делай ошибки, Саймон! На твоем месте…

— Но ты не на моем месте, и давай все-таки сменим тему. Вернемся к этому балу, черт бы его побрал! Довольно-таки рискованное предприятие, и здесь мы должны продумать все до мелочей. Пожалуй, я опишу подробно это дело, раз уж втянул тебя в него…

Саймон сел рядом с Кристофером, и началось обсуждение. Но Кристофер видел, что тревожный огонек в глазах Саймона не потух. Он искренне желал помочь кузену, но абсолютно не знал, как это сделать…

 

Глава 25

Сторм с Августой запаздывали, и Саймон, обычно сердившийся в таких случаях, на этот раз был даже рад побыть один. Он стоял перед камином в ярко освещенной библиотеке, одетый в свой лучший костюм — золотистый парчовый кафтан, зеленовато-синий с красными позументами жилет, пышные жабо и манжеты, белоснежные штаны. Волосы его были собраны на затылке в аккуратный хвостик, на боку — маленькая шпага. Он всегда носил одежду с грациозной небрежностью, словно не замечая, насколько она ему идет. Если бы кто-нибудь сказал Саймону, как он сейчас хорош, тот, пожалуй, искренне бы удивился. Высокий, стройный, настоящий аристократ с безукоризненными манерами, он держал в длинных изящных пальцах бокал с вишневым бренди. На лбу его залегла чуть заметная складка, и он нервно отпивал из своего бокала глоток за глотком. Этим вечером ему предстояла ответственная миссия, и он должен был еще раз все как следует продумать.

Саймон мог только предполагать, как все произойдет. То, что Сторм попытается связаться с Иденом, было очевидно, но о чем они будут говорить — продумают ли план ее побега или, может быть, просто договорятся о следующей встрече? В любом случае он не должен спускать глаз с них обоих.

Саймон понимал, что рискует. Но что ему еще оставалось делать — не вечно же, в конце концов, держать у себя Сторм! Позволить ей бежать он тоже не мог — это пустило бы все их со Спотсвудом усилия насмарку.

Но в глубине души Саймон понимал, что настоящая причина его беспокойства иная — он просто боялся потерять Сторм, и это пугало его больше всего.

Шаги за спиной Саймона заставили его обернулся, и то, что он увидел, превзошло все его ожидания. Такой Сторм он еще не знал.

Шелковое платье цвета слоновой кости, однотонное, почти без украшений, подчеркивало изящество ее фигуры. Пышные юбки, тонкая талия, умопомрачительное декольте… Рукава до локтей были в обтяжку, а дальше рассыпались пышными кружевами. В руке Сторм держала белые перчатки. Янтарно-медовые волосы были изящно завиты и заколоты золотыми заколками. Голубые глаза ее казались бездонными, словно воды Карибского моря и небо над ним. Такие глаза были у Сторм, когда Саймон увидел ее в первый раз… Двигалась Сторм с такой грациозностью, какой Саймон не мог в ней прежде заподозрить, и при каждом ее движении юбки соблазнительно шуршали.

Саймон совершенно потерял голову.

«Как она красива!» — вот что было единственной его мыслью.

Раньше Саймон видел в ней грубоватую, дикую, какую-то звериную красоту, сейчас же перед ним была совсем другая женщина — настоящая леди, в которой никто не заподозрил бы бывшую пиратку.

И тут наконец Саймон отбросил все сомнения в правоте своего дела. Сейчас Сторм была такой, какой и должна быть. Допустить, чтобы эта очаровательная женщина снова вернулась на скользкую стезю порока, мог лишь тот, в ком не осталось ничего святого.

Да, он поступит, как велит ему его совесть, долг, и от этого все выиграют. Спотсвуд получит наконец свое проклятое письмо, Иден получит по заслугам, а Сторм получит амнистию и займет, наконец, достойное место в обществе. Поначалу ей это, конечно, не понравится, но потом она будет благодарить его… И он должен спасти Сторм от самой себя!

Саймон сделал шаг вперед. Галантно наклонив голову, он поцеловал руку Сторм.

— Ты просто великолепна!

Ресницы Сторм удивленно взметнулись вверх, щеки порозовели.

— Ты тоже смотришься неплохо, — с обескураживающей прямотой заявила она.

Саймон рассмеялся.

Для Сторм это было игрой — одеться светской дамой и отправиться в стан врага. Зауженная талия платья затрудняла дыхание, кринолин казался веригами, красные бархатные туфельки Августы немилосердно жали, булавки впивались в голову, но, взглянув в зеркало, Сторм с удивлением отметила, что нравится самой себе.

«Быть светской дамой, пожалуй, не так уж плохо», — подумалось ей.

— Тебе не хватает одной детали. — Реплика Саймона, произнесенная неожиданно громко, вернула ее к действительности, и она увидела, как Саймон, подойдя к серванту и отперев один из ящиков, достал из него какую-то шкатулку. Сторм с удивлением наблюдала, как он вынимает ожерелье из трех рядов жемчуга с большим граненым бриллиантом по середине.

— Ты хочешь, чтобы я надела это? — удивленно спросила она.

Саймон улыбнулся, и глаза его просияли.

— Да, очень хочу!

Он подошел к ней и стал застегивать ожерелье на ее шее. Дрожь пробежала по всему телу Сторм, когда пальцы Саймона коснулись ее кожи.

— Откуда у тебя такая красота? — спросила она.

— Это — ожерелье, принадлежавшее моей матери. Его подарил ей мой отец на свадьбу. Такова традиция…

Сторм чувствовала на себе горячее дыхание Саймона. Ей приходилось знать и гораздо большую близость с ним, но сейчас в этой близости было что-то новое. Она ощущала себя прекрасной дамой, которой галантный кавалер дарит дорогой подарок, и сердце ее замирало от восхищения.

— Ты хранишь его для своей невесты? — спросила Сторм.

От неожиданности Саймон чуть не выронил ожерелье.

— Вообще-то я думал подарить его Августе, как часть ее приданого…

— Разве ты не собираешься жениться?

— Разумеется, когда-нибудь… — смущенно пробормотал он.

Сторм вдруг представила Саймона с другой женщиной, сердце ее упало…

— И ты будешь учить свою жену любви? Как меня?

У Саймона похолодели руки. Он стоял, неотрывно глядя на непослушный завиток на затылке Сторм, на загорелую кожу ее открытых плеч. Ему хотелось дотронуться до этого завитка, целовать эти плечи…

Собравшись с духом, он произнес:

— Возможно, так и будет.

Саймон застегнул ожерелье и, повернув Сторм лицом к себе, заглянул ей в глаза.

Проживи он хоть тысячу лет, познай хоть тысячу женщин — такой женщины у него никогда не будет! Никто не сможет на него смотреть так, так целовать, так проникать в самую глубину его души… Сторм… Невинная и грешная, опасная и беззащитная, привычно знакомая и каждый раз новая, любящая его беспредельно и так же беспредельно ненавидящая. Словно бесконечное количество женщин в одной…

Саймон уже не мыслил своей жизни без Сторм. Это было безумием, но расстаться с ней теперь было бы безумием еще большим.

Он крепче притянул ее к себе:

— Сторм…

По глазам Саймона Сторм все поняла.

— Нет, — прошептала она. — Не сейчас…

Не сейчас и никогда. Этой ночью она должна бежать от него — бежать от этого взгляда, от этих губ.

Но если уж ей суждено покинуть его, может быть, напоследок… Всего один раз… хотя бы раз…

Словно сквозь сон Сторм вдруг услышала чьи-то шаги. Кто-то вошел, откашлялся… Сторм ощутила почти физическую боль, и в глазах Саймона она видела ту же боль.

— Извините, хозяин, — послышался голос Питера, — у нас кое-что произошло… Я подумал, может, вы захотите посмотреть?

Саймон с сожалением отпустил плечи Сторм и повернулся к Питеру:

— Ну, что еще там?

Они вышли, а Сторм долго еще стояла неподвижно, одновременно радуясь и жалея, что то, чего она больше всего желала в этот миг, так и не произошло.

Саймон не торопясь шел за Питером; руки его были сцеплены за спиной, лоб нахмурен. Что бы ни собирался показать ему Питер, Саймону было мало дела до всего этого — он думал только о Сторм. Простит ли она его за то, что он собирался сделать этим вечером? Может быть, раскрыть ей все карты, и она поймет наконец, что цель у них одна… Тогда они перестанут ненавидеть друг друга, все время друг друга в чем-то подозревать…

— Мы поймали двоих бродяг, — объяснял на ходу Питер. — Я бы не стал вас беспокоить, если бы вы сами не велели показывать вам всех подозрительных людей. Один из них такой громила, что шестеро с ним едва справились…

— Они в чем-нибудь признались? — рассеянно спросил Саймон.

— Нет. Молчат, как рыбы…

Они подошли к сараю. Питер кивнул охранникам, и те отступили в сторону, после чего он пошел и зажег фонарь.

Саймон посмотрел на пойманных Питером бродяг… и застыл на месте. Он не мог поручиться, видел ли когда-нибудь раньше одноглазого, но чернокожего гиганта невозможно было спутать ни с кем. Сторм называла его Помпи и говорила, что он погиб. Она плакала по нему такими искренними слезами…

— Я знаю, кто они, — спокойно сказал Саймон, — и знаю, зачем пришли.

Питер удивленно посмотрел на него:

— Они имеют отношение к этой девчонке… Сторм?

— Да, это ее люди, и они хотят забрать ее. Я прав? — обратился он к одноглазому.

Роджер посмотрел на него с презрением и ничего не сказал.

Саймон перевел взгляд на Помпи:

— Сторм сказала, что ты погиб. Еще одна ложь…

Саймоном вдруг овладела ярость. Вот почему она тогда не бежала! Она знала, что ее люди где-то поблизости…

— Не спускать с них глаз! Поставь усиленную охрану. Я займусь ими завтра.

Но когда на самом деле он собирался ими заняться, Саймон и сам не знал — сейчас ему было не до этого. Он пошел обратно в дом.

Конечно, ему следовало это предвидеть. Уже второй раз в течение одной недели в его владения, которые он считал неприступными, вторгаются чужаки — и оба раза он оказался совершенно к этому не готов…

А Сторм? Она лгала ему, и он поверил ей как последний дурак! Поверил ее невинным взглядам, вкрадчивому голосу… С него хватит! Теперь он был готов бороться с ней ее же оружием. Сегодня вечером все решится, и пути назад у него нет.

Сторм в это время находилась в гостиной с Кристофером. Они неплохо смотрелись вместе: она — в платье цвета слоновой кости, он — в темно-красном бархатном кафтане. Кристофер учил ее светским манерам и от души смеялся, когда Сторм, чуть не падая, пыталась сделать реверанс. Саймон едва сдержал гнев.

«Посмотрите на эту киску! На вид не отличишь от светской леди, а внутри — сущий дьявол…»

Сторм снова попыталась сделать реверанс, но оступилась, и Кристофер, поймав, обнял ее. Оба рассмеялись с веселым, молодым задором. Теперь Сторм смотрела на Кристофера почти так же, как недавно смотрела на Саймона…

— Где Августа? — грубо спросил Саймон. — Мы уже порядочно опаздываем!

— Еще не спустилась. — Кристофер снова перепел глаза на Сторм. — Ну, кузен, как тебе наша пираточка? Мила, не правда ли? Я бы, пожалуй, не прочь на ней жениться…

Саймон, ничего не ответив, направился наверх. Кристофер недоуменно посмотрел ему вслед и тут же снова переключился на Сторм.

Саймон громко постучал в дверь Августы:

— Скорее, мы опаздываем! Семеро одного не ждут! — Августа не отвечала, и Саймон постучал сильнее. — Августа, ты там?

Снова молчание. Наконец он потерял терпение:

— Одета ты или нет, я вхожу! Он рванул дверь.

Августа стояла у окна, в ночной рубашке, непричесанная; глаза ее были сухи. Служанки нигде не было видно. Саймон недоуменно уставился на сестру:

— Что это значит, черт побери? Почему ты до сих пор не одета? Где твоя девушка?

Августа лишь сейчас окончательно утвердилась в своем решении. Вплоть до сегодняшнего вечера ей казалось, что у нее все-таки не хватит сил отказать брату. Но когда она увидела, как служанка гладит ее платье, то почувствовала, что не может больше терпеть, и тогда твердо решила: с этого дня ее жизнь пойдет по-другому.

Выпрямившись, Августа кинула на брата решительный взгляд.

— Я не еду! — отчетливо произнесла она.

— Не валяй дурака, сестра. — Саймон, не церемонясь, направился к ее гардеробу. — Какое платье? Это? Тебе уже семнадцать, а ведешь себя словно ребенок! Ну что ты стоишь? Зови свою девушку, — не мне же, в конце концов, одевать тебя!

Августа скрестила руки на груди.

— Я не еду, — спокойно повторила она.

Саймон оглядел сестру с ног до головы, словно видел ее в первый раз.

— Послушай, Августа, это уже слишком! Если ты через пятнадцать минут не будешь внизу, я с тобой больше не разговариваю!

На этот раз терпение Августы лопнуло. Командовать — еще куда ни шло, но не разговаривать!

Она сделала шаг вперед:

— Саймон, я тебе не служанка! Еще раз повторяю: я никуда не поеду!

Саймон даже не почувствовал злости — одно лишь удивление. Это было так не похоже на его Августу…

— Сколько раз я пыталась объяснить тебе, что ненавижу эти балы — здесь поклонись, тут повернись, там потанцуй!.. Но ты меня никогда не слушал. Все, Саймон, с меня хватит! Я не еду, и ты не можешь меня заставить!

На минуту Саймон задумался.

— Августа, — его голос зазвучал мягче, — пойми, я делаю это для твоей же пользы…

— Вот именно — пользы! Я чувствую себя на этих балах словно лошадь, которую продают! Спасибо еще, что в зубы не смотрят…

— Ты думаешь, мне приятно тащиться к этому Идену и резаться там в карты со всякими идиотами. Я между прочим, принял это приглашение только ради тебя, и, если теперь откажусь, буду выглядеть просто дураком…

— По-моему, Саймон, ты скорее выглядишь дураком, когда пытаешься меня продать. Над нами уже все смеются.

— Нет ничего смешного в том, что брат ищет для сестры подходящую партию.

— И не видит, что на ней никто никогда не женится, потому что она толста, неуклюжа, отвратительна!

Саймон посмотрел на нее с искренним удивлением:

— Не говори глупостей, Августа! Ты у меня просто красавица!

Августа закрыла глаза. Она впервые поняла, что Саймон заботится о ней совершенно искрение, любовь, как говорит Питер, слепа. Саймон всегда будет считать ее красавицей, и Августа всегда будет любить его за это.

Августа подошла к брату и взяла его за руку.

— Пойми же, Саймон… — начала она.

В другой раз Саймон, может быть, и прислушался бы к ее словам, но сейчас мысли его были заняты Сторм: ее предательством, новыми подвохами, которые она ему наверняка готовит, двумя головорезами в сарае…

— Я вижу лишь одно, — мрачно произнес он, — ты слишком сдружилась с этой чертовой пираткой и начинаешь плясать под ее дудку. Но я этого не потерплю! Не играй на моих нервах, Августа, тем более сегодня! — Он быстро пошел к выходу из комнаты. — Жду тебя внизу.

— Нет! — крикнула Августа, и когда Саймон, дойдя до двери, обернулся, в глазах ее он увидел боль, обиду и непреклонность.

Саймон чувствовал, что начинает терять контроль над собой.

А он-то считал, что является здесь хозяином! Он так в это уверовал, что пустил все на самотек. И вот дождался: какая-то пиратка перевернула все в его доме вверх дном, Спотсвуд помыкает им, люди Идена вторгаются в его владения, как к себе домой… Даже собственная сестра отбилась от рук!

Глаза Саймона сузились, челюсти напряглись.

— Хорошо, Августа, не хочешь ехать — не тащить же мне тебя за волосы! Завтра мы обсудим, как отослать тебя в Англию.

Глаза Августы застыли от ужаса, но это не вызвало у Саймона никаких чувств, кроме злорадства.

— Это моя вина, что ты так распустилась, — я был слишком мягок с тобой. Ты торчишь здесь, в глуши, дружишь непонятно с кем… Все, хватит! Ближайшим же кораблем ты отправишься в Лондон, к тете Сибил. Там ты быстро забудешь всю эту дурь! И я буду не я, если к концу года не выдам тебя замуж!

Повернувшись, он быстро вышел и спустился вниз. Кристофер и Сторм терпеливо ждали его. Они наверняка слышали его перепалку с Августой, но Саймону было все равно.

— Ну и где же Августа? — спросил Кристофер.

— У нее что-то разболелась голова, — солгал Саймон. — Придется ей остаться дома.

Ни на кого не глядя, Саймон накинул плащ, надел шляпу и, не оборачиваясь, пошел к карете.

 

Глава 26

Предоставленный губернатором Иденом для проведения бала зал был богато украшен. Горели сотни свечей, паркет блестел, как зеркало, воздух наполнялся ароматом духов. Музыканты наигрывали веселую мелодию. Повсюду порхали разряженные дамы.

Сторм вошла в зал с такой непринужденной грацией, словно это было для нее дело обычное; Саймон и Кристофер сопровождали ее.

Посреди зала Сторм остановилась, как будто специально для того, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. Ее и в самом деле нельзя было не заметить. Жужжание разговоров на минуту затихло, а затем возобновилось с новой силой.

Слухи о том, что на бал прибудет знаменитая Сторм О’Малли — пиратка, живая легенда, — успели уже достигнуть самых отдаленных уголков Северной Каролины. Ее появления немного побаивались, однако было ясно, что скучать в этот вечер не придется.

Кристофер обвел взглядом зал и повернулся к Сторм:

— Что вы на это скажете, мисс? Нравится вам вся эта роскошь?

Сторм фыркнула:

— Можно подумать, я никогда не бывала на балах! Видела балы и почище!

— Надеюсь, — ехидно вставил Саймон, — когда-нибудь вы расскажете нам о балах Черной Бороды, не так ли? Говорят, он подавал своим гостям человеческую кровь в золотых кубках?

Сторм кинула на него презрительный взгляд, но в этот момент боковым зрением заметила знакомую фигуру. Сердце ее забилось учащенно.

— Добрый вечер, мистер Йорк! — раздался голос Идена. — Рад вас видеть!

— Добрый вечер, сэр, — с достоинством кивнул Саймон. — Спасибо за любезное приглашение. Вы, должно быть, помните моего кузена Кристофера?

— Разумеется… У него, кажется, плантация на берегах Джеймса? Добрый вечер, мистер Гейтвуд! Мое почтение вашему отцу. Надеюсь, он в добром здравии?

Кристофер учтиво поклонился губернатору, и Иден повернулся к Сторм. Взгляды всех гостей устремились на них.

Иден наклонился и поцеловал руку Сторм. — Мисс О’Малли, — голос губернатора зазвучал нарочито громко, — рад приветствовать вас в моем скромном жилище. Для меня это большая честь.

— Не сомневаюсь, — едва заметно усмехнулась Сторм.

Губернатор ничуть не смутился. Он снова перевел взгляд на Саймона.

— А где же ваша очаровательная сестра, мистер Йорк?

— К сожалению. Августа нездорова — она просила передать вам свои извинения.

— Жаль, очень жаль! — покачал головой губернатор. — Она всегда оживляет наши балы, словно луч света! Передайте ей мое почтение. Впрочем, я на вас не в обиде, ведь взамен вы привезли эту юную леди. Вы мне позволите, дорогая? — Иден взял Сторм под руку. — Надеюсь, мистер Йорк, вы не будете возражать?

На секунду взгляд Сторм встретился с взглядом Саймона. Неужели он и впрямь защищал ее тогда с риском для жизни лишь для того, чтобы теперь отдать в лапы ее врага? Он читал ей проповеди о честности и благородстве, но честно ли и благородно поступает теперь сам? Или, может быть, у него на уме еще какой-нибудь секретный план?

Но на лице Саймона Сторм не могла ничего прочесть.

Саймон лишь кивнул губернатору:

— Я знаю, что передаю мисс Сторм в надежные руки… Не спускай с них глаз, — шепнул он Кристоферу, когда Иден и Сторм отошли.

Кристофер едва заметно кивнул.

Пока все шло по плану. Сторм с Иденом, чтобы договорится, достаточно будет нескольких минут. Все, что требуется от Саймона, — это не упускать их из виду и по возможности подслушать, о чем они будут говорить.

Сердце Саймона билось так отчаянно, словно в эти минуты решалась его судьба.

Кивая на ходу знакомым, он стал пробираться поближе к Идену. Увидев миссис Абигейл Трелон, Саймон кивнул ей — и это было непростительной ошибкой. Трелон накинулась на него, словно коршун на добычу, так что Саймону ничего не оставалось, как остановиться.

— Рад вас видеть, миссис Трелон, — пробормотал он. — Прошу простить, что не смог с вами повидаться, когда вы гостили у нас с вашим очаровательным семейством.

— Вам нужно бы просить прощения не за это, молодой человек! — заявила вдруг Трелон.

Саймон удивленно посмотрел на нее.

— Вас следует убить, молодой человек, и если я сделаю этого, то лишь из христианского милосердия. Я всегда считала вас благовоспитанным джентльменом, и, когда услышала эту ужасную новость, слегла в постель на три дня! Я пыталась защитить нас — хотя в общем-то не обязана, — но все бесполезно. Теперь я просто в шоке…

Все это время Саймон смотрел мимо нее, выискивая взглядом Идена и Сторм, и наконец заметил их, а заодно и Кристофера, о чем-то непринужденно болтавшего с сестрами Трелон. Черт побери, кажется, кузен напрочь забыл, зачем он здесь!

— Больше, — продолжала верещать миссис Трелон — не пытайтесь проникнуть за порог моего дома — вас просто не пустят! Если уж вам недорога ваша репутация, то подумайте хотя бы о сестре — бедняжка опозорена на всю Каролину!

Саймон похолодел. Он понимал, что Трелон в чем-то права — глупо было надеяться, что столь пикантная история не покинет пределов Сайпресс-Бей. Как он мог оказаться таким идиотом! Всю жизнь дорожил своей репутацией, репутацией сестры — и сам в одночасье все разрушил из-за какой-то Сторм О’Малли, которая сегодня спит с ним, а завтра перережет ему горло!

Может, бросить все к черту? Просто повернуться и уйти. Пусть Сторм договаривается с Иденом о чем хочет, пусть бежит, пусть Спотсвуд сам ловит ее, если она ему так нужна, пусть вешает ее или делает с ней что угодно — какое ему до всего этого дело!

Но нет, такого малодушия со своей стороны Саймон допустить не мог. Кроме того, он отчетливо понимал, что для него это было бы крахом всей его жизни.

Итак, пути назад отрезаны, и нужно идти до конца. «Господи, помоги!»

Саймон снова стал выискивать в толпе Сторм…

— Ну, к делу! — без предисловия произнесла Сторм. — Сам знаешь, я здесь не за тем, чтобы скользить по паркетам.

Они с Иденом находились в укромном месте, где их невозможно было подслушать.

— А для чего же ты здесь? — с невинным видом наклонился к ней губернатор.

— Об этом тебя надо спросить — ведь как-то же ты додумался послать мне приглашение на бал!

— Разве это не сработало?

— Пока не знаю, — нахмурилась Сторм. — Этот, — она кивнула туда, где они оставили Саймона, — явно что-то подозревает.

— Не бойся его, красавица, он просто глупый малый, который втянулся во все это, сам не ведая зачем, запутался, вот и привез тебя сюда в надежде что-то прояснить. А это как раз то, что нужно нам обоим, не так ли?

Сторм нахмурилась еще сильнее, однако сейчас ей было не до Саймона. Она встретилась с Иденом — это главное, а фермера уж как-нибудь сумеет перехитрить.

— Короче, — подытожила Сторм, — у меня к тебе дело.

— Неужели? — На лице Идена отразилось притворное удивление.

— Не прикидывайся! Сам знаешь, что я не питаю особых симпатий к этому индюку Спотсвуду и ты, кажется, тоже. Так не пора ли с ним покончить раз и навсегда?

— Я бы не прочь, — кивнул Иден, сразу становясь серьезным. — Вот только как это сделать?

— Верни мне «Грозу», — без обиняков заявила Сторм, — и дай еще корабля четыре — с пушками, с людьми, со всем, что полагается. Я сама возглавлю флот. Не пройдет и года, как я сровняю эту вонючую Виргинию с землей!

— Но это же самая настоящая война! Рискованное предприятие, к тому же слишком дорогое… Сторм в упор посмотрела на него:

— Не такая уж дорогая цена за то, чтобы известное тебе письмо не попало в посторонние руки.

Глаза Идена сузились. Немного поразмыслив, он произнес:

— Пожалуй, в твоей идее что-то есть. Надо подумать…

— Я так и знала, что мы найдем общий язык! — Сторм с трудом скрывала радость.

— Я полагаю, — жестко произнес губернатор, — сначала нужно освободить тебя от Йорка.

— Вот именно, и чем раньше, тем лучше.

— А если мы сделаем это прямо сейчас?

— Украсть из-под самого его носа? — Сторм чуть не подпрыгнула от восторга.

Иден улыбнулся:

— Да, прямо из-под носа! Этого он меньше всего ожидает, иначе бы не привез тебя сюда.

На минуту Сторм задумалась.

— Йорк не так глуп, — наконец произнесла она, — и у него есть какой-то план. Может быть, ему даже выгодно спровоцировать меня на побег. Во всяком случае, с ним надо держать ухо востро.

— Разумеется, — кивнул Иден, — я буду начеку. Но мы перехитрим его, не сомневайся. Ты помнишь, как попасть в мой винный погреб?

— Конечно, — кивнула она.

Сторм отлично знала, где этот погреб, — от него вел подземный ход к реке, через который когда-то Черная Борода доставлял Идену контрабандные товары. Она и сама бывала там не раз.

— Так вот, мой человек, Тобиас Найт, будет ждать тебя там. Он отведет тебя в безопасное место, где мы обсудим, как нам выручить твою «Грозу».

Губернатор галантно поцеловал руку Сторм:

— Поторапливайся, пока Йорк ничего не пронюхал!

Он не спеша отошел, а Сторм, не теряя времени и, стараясь по возможности не привлекать к себе внимания, быстро прошла через зал и, скрывшись за портьерой, нырнула в потайную дверь в стене.

 

Глава 27

Саймон лихорадочно оглядывался вокруг, однако Сторм с Иденом словно сквозь землю провалились. Трелон продолжала что-то верещать, но Саймон теперь обращал на нее не больше внимания, чем на надоедливую муху. Он заметил Кристофера рядом с Дарьен Трелон — тот, казалось, напрочь забыл о своей задаче; заметил и Идена, стоящего с дочерью богатого плантатора. Но Сторм по-прежнему нигде не было видно.

Оставив распаленную гневом Трелон, Саймон протиснулся сквозь толпу и, оказавшись рядом с Кристофером, схватил его за руку. Со стороны это казалось не более чем дружеским рукопожатием, но Кристофер чуть не присел от боли.

Дарьен приветствовала Саймона реверансом:

— А я думала, вы к нам никогда не подойдете! Я уже полчаса строю вам глазки, а вы — ноль внимания!

— Ваш очаровательный кузен как раз рассказывал нам о ваших похождениях, — перебила сестру Люсинда, — но я горю желанием услышать о них из ваших собственных уст. Вы даже не пригласили меня на танец, фи!

— Извините, мисс, — произнес Саймон, — но я, кажется, только что впал в немилость у вашей матушки, так что танцевать с вами против ее воли просто не осмеливаюсь. А теперь, леди, мне нужно поговорить с кузеном.

Не дожидаясь, пока девицы отойдут, Саймон сам оттащил Кристофера в сторону.

— Я, кажется, велел тебе не спускать глаз со Сторм! — гневно произнес он.

— Что я и делаю, — улыбнулся тот. — Она так прелестна — отвести от нее взгляд просто невозможно!

— Идиот! Она сбежала!

Кристофер ничуть не смутился:

— Успокойся, я все держу под контролем! Она лишь минуту назад забежала вон за ту портьеру.

— И ты не последовал за ней?

— Я решил: пусть немного оторвется, так интереснее…

— Черт бы тебя побрал, Кристофер, — взорвался Саймон, — это не игра!

Кристофер все так же безмятежно смотрел на него:

— Успокойся — столько страсти из-за какой-то пиратки! Я навел справки: в доме всего два выхода, и оба не там, куда она побежала. Должно быть, она просто решила поиграть с тобой в прятки!

Но Саймону было не до шуток. Он стремительно ринулся в направлении, указанном Кристофером.

Сердце его готово было выпрыгнуть из груди. Он не должен потерять Сторм!

Тем временем Сторм спускалась по каменной лестнице настолько быстро, насколько позволял ей ее пышный кринолин, боясь встретиться с каким-нибудь слугой, направившимся в погреб за очередной порцией вина для гостей.

В просторном погребе пахло сыростью, он был уставлен винами всех сортов — такой коллекции позавидовал бы любой английский пэр. На земляном полу стояло несколько ящиков с контрабандным товаром.

Сторм огляделась вокруг. В этот момент откуда-то из темноты к ней шагнул Тобиас Найт в роскошном костюме и пышном парике.

— Мисс О’Малли? Сюда, пожалуйста! — Указав на проход в стене, он снял со стены фонарь и, наклонившись, быстро исчез за прикрывавшей проход дверью. Сторм последовала за ним.

— Вас кто-нибудь видел? — спросил Найт, не оборачиваясь.

— Нет, — ответила Сторм, стараясь не отставать.

— В таком случае поторопитесь: корабль ждет.

Тут Сторм зауважала Идена еще больше. Молодец, как ловко все устроил!

Если бы Сторм не была так возбуждена, она бы, пожалуй, задумалась над тем, как легко Иден все это устроил. Но голову ее кружила лишь одна мысль — свобода, свобода, свобода!..

Туннель был чрезвычайно узкий, стены его за долгие годы покрылись мхом, и платье Сторм цеплялось за выступы, рвалось, но она не замечала этого, стараясь лишь не потерять из виду свет фонаря, маячивший впереди.

— Осторожно, — произнес Найт, — сейчас должен быть поворот…

Сторм кинула на него презрительный взгляд. Уж она-то не пропустит здесь ни один камень…

Впереди показался выход, повеяло свежим воздухом, и они вышли на поверхность. Вот она, долгожданная свобода!

И в этот момент какие-то люди шагнули к ним навстречу из темноты. Не успела Сторм опомниться, как один из них тут же заломил ей руки за спину и стал перевязывать их толстой веревкой, а второй засунул кляп в рот.

Сторм отчаянно отбивалась, но все было бесполезно — через минуту она уже лежала на земле, крепко связанная по рукам и ногам.

В свете фонаря глаза Найта свети