В кольце твоих рук

Бристол Ли

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗАХВАТ

 

 

Глава 1

Карибское море, Бухта Мертвеца

1720 год

День на островах близился к закату, и солнце, опускавшееся к горизонту, казалось огромным апельсином, в то время как буйные краски густой тропической зелени становились все ярче в его прощальных лучах. Море, дышавшее, словно живое существо, переливалось всеми мыслимыми оттенками розового, малинового и фиолетового.

На берегу островитяне, облаченные в одни лишь короткие штаны, слаженными движениями тянули сети с богатым дневным уловом. Голые ребятишки весело пускались в волнах, а женщины, пышнотелые, в пестрых просторных платьях, рылись в песке, ища устриц к ужину. В водах залива, столь прозрачных, что трудно было понять, где кончается море и где начинается небо, корабли, мирно покачивавшиеся вдали, казались висящими в воздухе. Вооруженные до зубов пушками всех возможных видов и калибров, они являлись самыми грозными судами из всех когда-либо бороздивших океаны. Однако сейчас, когда сгущавшиеся сумерки наполняли бухту сонным, ленивым покоем, эти корабли напоминали скорее изящных, грациозных фламинго, а не могучих боевых орлов.

Зато в гавани царила обычная суета большого порта, и чем дальше в город, тем оживленнее становилось вокруг. Желавшему пройти по узким улочкам приходилось все время лавировать между тележками крикливых торговцев, наперебой предлагавших всевозможные товары. Шум, доносившийся из ярко освещенных таверн, был слышен за версту, а в темных закоулках прятались сомнительные субъекты, охотившиеся кто за кошельком случайно забредшего прохожего, кто за ласками какой-нибудь продажной девицы.

Высунувшаяся из окна второго этажа женщина с голой грудью выплеснула на улицу содержимое горшка, нисколько не переживая, что оно попало прямо на голову бедняге, которому случилось проходить мимо. В ответ на отчаянные ругательства своей невольной жертвы она разразилась раскатистым смехом. Сбежавший у кого-то поросенок опрокинул тележку торговки цветами, но не успела она опомниться, как поросенка уже и след простыл. Тут же большое стадо овец надолго перегородило проход и проезд, а на главной улице толпа зевак образовала круг, с азартом наблюдая за петушиным боем. Чуть поодаль, у таверны, шла драка посерьезнее — там двое забулдыг устроили поножовщину из-за проститутки, спокойно наблюдавшей за ними из окна.

Пестрое, постоянно обновлявшееся население Бухты Мертвеца издавна составляли бродяги и авантюристы всевозможных мастей, и в городе было немало мест, куда не каждый смельчак отважился бы пойти.

Одним из таких мест считалась маленькая, всегда переполненная таверна «Лезвие ножа». Там всегда стояла непереносимая вонь — смесь запахов крепкого трубочного табака, соленой рыбы и прокисшего эля. Деревянные степы хранили многочисленные оспины от ножей, когда-то брошенных в них либо в потасовках, либо просто ради забавы, а столы — следы запекшейся крови. Люди, много месяцев не видевшие ничего, кроме однообразной морской глади, а в таверне еще и основательно подогретые спиртным, становились агрессивными, готовыми взорваться по любому поводу. Каждый из посетителей «Лезвия ножа» давно успел завоевать себе громкую славу своим бесстрашием и жестокостью, а за голову многих из них была назначена баснословная цена. Слава таверны «Лезвие ножа» — как приюта самых отчаянных и грозных морских разбойников — давно гремела далеко за пределами побережья Карибского моря.

Однако самой отчаянной из отчаянных считалась, несмотря на свои двадцать два года, Сторм О’Малли. Уже в шестнадцать лет, когда умер ее отец, Сторм вступила в полноправное владение его кораблем, недаром называвшимся «Гроза». Команда Сторм состояла из самых суровых и безжалостных мужчин, беспрекословно преданных своей юной капитанше, и к настоящему моменту она уже успела избороздить все бескрайние просторы Карибского моря, а об ее отваге в бою ходили легенды. Давно было признано всеми, что даже среди мужчин не найдется никого, кто мог бы потягаться со Сторм.

Впрочем, всеобщим уважением среди пиратской братии Сторм была обязана не только своими победами на море или тем, что она женщина, — история знала и других не менее знаменитых женщин-пираток. Очевидно, секрет был в ее цветущей молодости, всегда производившей обезоруживающее впечатление как на друзей, так и на врагов. Самые суеверные были склонны объяснять блестящие победы и баснословное богатство Сторм тем, что она якобы обладает колдовским даром, но те, кто знал ее ближе, понимали, что мистика здесь ни при чем.

Одним из таких немногих, коротко знакомых со Сторм, был Бешеный Рауль Деборте, чья слава могла всерьез посоперничать со славой самой Сторм. Рауль был чертовски красив — поговаривали даже, что он благородного происхождения, — лишь глубокий шрам, тянувшийся через весь лоб к правому виску, портил его лицо. Но не внешностью был знаменит Рауль, а своим природным умом и глубоким знанием жизни. Свое прозвище «Бешеный» Рауль получил за то, что, скрашивая однообразие морских путешествий, любил играть в карты с членами своей команды на пальцы или уши. Ходили слухи, что его страшная коллекция уже насчитывала двенадцать ушей и двадцать два пальца.

Рауль знал Сторм еще с тех пор, как после смерти отца она унаследовала «Грозу», а его шрам был нанесен ножом Сторм. Не каждый мог похвастаться таким «знаком внимания» от знаменитой Сторм О’Малли. Рауль — один из немногих — досконально знал все секреты успеха Сторм и не стыдился признать, что сам от нее кое-чему научился. А поучиться у Сторм действительно было чему. Помимо глубокого ума, столь нетипичного для ее юного возраста, и отваги, у нее была страсть — настоящая страсть, которую невозможно подделать. Сторм самозабвенно любила море, а все, что она ни делала, было исполнено отчаянной решимости, соединенной с самым трезвым расчетом. Вот почему она всегда выходила победительницей.

Но именно Рауль первым начал замечать начало заката ее славы, и в его груди боролись два чувства — злорадство соперника и сочувствие к Сторм. Человек, ставший пиратом, всегда обречен на самую жестокую конкуренцию, но романтическая душа Рауля не могла не испытывать грусти от того, что скоро ему придется пережить смерть самой, пожалуй, красивой морской легенды.

Рауль откинулся на спинку стула.

— Увы, дорогая, — произнес он, — для нас с тобой настают не лучшие времена. Не те нынче дела, не те.

Сторм не случайно заняла место напротив него — отсюда она могла видеть все, что происходит в таверне, а сзади ее надежно защищала стена. Перед ней стояли медная, с откидывающейся крышкой кружка с недопитым элем и тарелка устриц. Небрежно положив ногу в тяжелом ботфорте на край стола, Сторм лениво подравнивала ногти своим острым, как бритва, кинжалом.

— Времена должны зависеть от нас, а не мы от них — процедила она сквозь зубы, даже не подняв глаз на Рауля.

— Не скажи, — вздохнул Рауль. — После смерти Черной Бороды все пошло наперекосяк. Что ни день, хуже и хуже. Ты, должно быть, слышала, что корабль «Возмездие» был захвачен, а бедняга Чарли Блейк, как чучело, болтался на рее на глазах у своей милой женушки…

— Блейк был трус и слюнтяй! — отрезала Сторм. — Его давно уже пора было вздернуть.

С одного из столов в Сторм полетел стакан, разбившийся о стену лишь в нескольких дюймах от нее, но ни она, ни Рауль даже бровью не повели.

— Иной раз, — задумчиво протянул Рауль, — я даже подумываю: а не бросить ли все это? Даже наши друзья из Северной Каролины начинают настраиваться против нас, и я не удивлюсь, если нам придется пережить крупную заварушку, подобную той, в которую два года назад втянул нас Роджерс. Среди пиратов поселился страх, и он растет, словно масляное пятно на воде.

В глубине души Сторм понимала, что Рауль не так уж сильно сгущает краски. Голос Рауля был ровным и спокойным, но Сторм, и не глядя на него, могла себе представить, как нахмурен его лоб и как напряженно вглядываются в нее его темные глаза.

— Я никого не боюсь. — Заметив, что ноготь на среднем пальце обломился, она стала подравнивать его своим кинжалом. — И моя команда тоже.

— Может быть, все-таки не мешает быть поосторожнее? — продолжал настаивать Рауль, и Сторм почувствовала, что взгляд его стал еще пристальнее. — В нашем деле чем громче слава, тем она опаснее. Впрочем, у тебя есть одно надежное средство, чтобы защитить себя.

На мгновение на губах Сторм мелькнула чуть заметная улыбка.

«Вот оно! — отметила она про себя. — Ради этого ты и начал весь разговор».

— Еще бы, — произнесла она с притворным безразличием. — Письмо Черной Бороды! Его многие искали, но так никто и не нашел.

Глаза Рауля сверкнули, но он тут же рассмеялся с деланной непринужденностью:

— Да, такое письмецо для любого пирата стоит подороже любой добычи. Тысячи людей готовы перерыть ради него чуть ли не все побережье Карибского моря!

Сторм пожала плечами. Все давно знали, каким сокровищем она обладает. Не золото, не алмазы — простой конверт с письмом, но это письмо стоило любых алмазов. Письмо Эдварду Тичу, Черной Бороде, от губернатора Северной Каролины, в котором изложены все подробности тайных связей с пиратами — где, что, когда и сколько. Черная Борода долгие годы шантажировал губернатора Идена этим письмом. Унаследовав письмо, Сторм унаследовала с ним и всю власть Черной Бороды.

— Это правда, что ты его закопала?

Закончив с правой рукой, Сторм переключила внимание на ногти левой.

— Да, правда! Тот, кто обладает таким письмом, может смело считать себя королем океана, и Черная Борода решил, что только я могу как следует сберечь его. Так что уж будь уверен: сберегу!

— До тех пор, пока ты на это способна.

— У меня умелая, преданная команда, а мое мастерство вдвое превосходит мастерство любого капитана из всех, кому когда-либо приходилось плавать по морям! Не вижу причин, почему бы я не могла защитить что бы то ни было, если оно принадлежит мне.

Последние слова были произнесены с явной угрозой, и Рауль, безусловно, это заметил.

Служанка с рябым от оспы лицом подошла к Раулю, чтобы снова наполнить его опустевшую кружку.

— В следующий раз, если захочешь потрогать, — плати монету! — проворчала она, когда он шлепнул ее по заду.

— Монету? За монету я могу получить гораздо больше, чем просто потрогать!

Хотя женщина была довольно неказиста, она кокетливо рассмеялась и отошла. Рауль с невозмутимым видом повернулся к Сторм.

— Я хочу сказать тебе только одно: когда-то твоя команда действительно была самой сильной на всем Карибском море, но те слухи, что доходят до меня в последнее время, что-то не очень радуют. Я говорю все это лишь из большого уважения к тебе и к твоему покойному отцу, но мне хотелось бы тебя спросить: что все-таки происходит на «Грозе»? Может быть, ты берешь себе слишком большую долю добычи, забываешь делиться с командой? Или начинаешь терять свое моряцкое мастерство?

Эти слова Рауля, как он и ожидал, задели Сторм. Глаза ее вспыхнули:

— Я теряю свое мастерство?! Да нет такого мужчины, что не почитал бы за честь служить в моей команде!

Рауль покачал головой. В глубине души он был доволен произведенным эффектом. Сторм О’Малли было не так-то легко вывести из себя. Однако хотя глаза его светились злорадством, голос по-прежнему звучал сочувственно:

— А если я скажу, что кое-кто уже начинает смеяться за твоей спиной и некоторые члены твоей команды не слишком рады тому, что приходится быть под каблуком у девчонки?

Сторм вскочила; глаза ее бешено сверкали. Не успел Рауль опомниться, как она приставила к его горлу кинжал:

— Попридержи язык, капитан! За такие слова ты можешь поплатиться жизнью!

Рауль инстинктивно дернулся, и от этого движения острое как бритва лезвие оставило царапину на его шее.

— Успокойся, малышка. Ты же знаешь, что я лишь передаю то, что сам слышал.

— Не слишком ли много ты стал слышать? — проворчала сквозь зубы Сторм. — Или ты считаешь, что тебе все дозволено? — Однако рука ее с зажатым в ней кинжалом немного ослабла, и Рауль перевел дыхание.

— Может быть, все-таки уберешь эту штуку? — Он покосился на кинжал. — Ты и так уже запачкала кровью мой шейный платок. К тому же то, что я хочу тебе сказать, лучше говорить без лезвия, приставленного к горлу.

— Мне стоило прирезать тебя еще тогда, много лет назад. — Сторм снова дала почувствовать Раулю остроту лезвия, но, в конце концов, медленно отвела кинжал и, не спуская глаз с Рауля, вернулась на свое место, продолжая, однако, держать оружие наготове.

Рауль вынул из кармана кружевной платок и осторожно промокнул царапину.

Сторм отпила глоток из своей кружки. Эль уже успел выдохнуться, и Сторм, выругавшись, выплеснула его на пол и яростно наступила в лужу каблуком, расплескав жидкую грязь по всей таверне.

Рауль спокойно сложил свой платок и спрятал в карман.

— Может быть, дорогая, ты все-таки выслушаешь того, кто всегда желал тебе добра, защищая от разных невзгод? Кто восхищался тобой, боготворил…

— Хватит! — прервала его Сторм, в глубине души польщенная комплиментами, которыми осыпал ее Рауль. Он действительно был ей симпатичен, и, хотя Сторм иногда ругала себя в душе за излишнюю сентиментальность, она понимала, что ссориться с Раулем ей было невыгодно. Рауль всегда был на ее стороне, а преданный друг — слишком большая редкость, чтобы от него отказываться. Кто знает, как может обернуться жизнь…

Рауль, опершись рукой о край стола, наклонился к ней. Губы его улыбались, но голос звучал взволнованно:

— Как ты не замечаешь того, чего не видит разве что слепой? Пойми, девочка-подросток во главе команды прожженных морских волков — это одно дело. Неплохая тема для разговоров в каюте, чтобы скрасить вечерок, или в таверне за кружкой эля…

На мгновение в глазах Рауля затлел огонек нахлынувших воспоминаний, однако он тут же вернулся к действительности.

— Но ты уже не ребенок, — неожиданно жестко произнес он, — а цветущая женщина. И это совсем другое дело. Неудивительно, что мужики из твоей команды начинают чувствовать себя не в своей тарелке оттого, что твои прелести каждый день маячат у них перед глазами. Они даже заключили между собой пари, кто из них первый затащит тебя в постель…

Брови Сторм напряженно сошлись на переносице, и она стала похожа на ястреба, выслеживающего добычу.

— Каждый, кто попробует до меня дотронуться, останется без руки, прежде чем успеет ее протянуть. Гебе это должно быть хорошо известно! — Она покосилась на шрам Рауля.

— Эх, девочка! — пробормотал тот. — У тебя такое прекрасное знание жизни, несмотря на твой юный возраст, но ты до сих пор еще полная невежда во всем, что касается мужчины и женщины. Да то, что ты так ревностно охраняешь свою девственность, как раз и заводит всех, как ничто другое, — запретный плод, как известно, самый сладкий. Твоя команда не отказывается служить женщине, но им хотелось бы, чтобы это была действительно женщина…

Пальцы Сторм сжались на рукоятке кинжала, и Рауль инстинктивно поднял руку, словно защищаясь.

— Нет-нет, я не сомневаюсь в том, что ты действительно женщина! — Голос его зазвучал нежнее: — Бешеный Рауль Деборте никогда не сомневался в волшебной силе твоих прелестей. Я так терпеливо жду все эти годы, чтобы наконец ими насладиться…

Сторм молчала. Рауль бережно, одним пальцем погладил ее подбородок.

— Пришла пора тебе отправиться в новое путешествие — по морям любви. Команда небольшая, всего ты и я. Поверь, это будет стоить всех твоих прежних приключений…

Ни один мускул не дрогнул на лице Сторм, когда палец Рауля коснулся ее нежной кожи; синие и бездонные, словно воды Карибского моря, глаза оставались спокойными.

— Как мило с твоей стороны, что тебе удалось сохранить свои пальцы! Приберег их, стало быть, для меня? Они тебе, часом, не надоели? — Рауль проворно отдернул руку. — Ты не только свинья, Рауль, ты еще и дурак. Как будто я не понимаю, что постель — отнюдь не единственное, что ты хочешь разделить со мной!

Рауль, поколебавшись, ухмыльнулся:

— А ты догадлива! Не скрою, я хотел бы разделить с тобой кое-что еще. По-моему, это неплохая идея! Я с моим опытом и ты с твоими… скажем так, друзьями среди сильных мира сего — отличная парочка, черт возьми! Да мы с тобой заставим все побережье трепетать от одного лишь упоминания наших имен! — Он помолчал, выжидая. — Разве не этого хотел твой отец?

Взгляд Сторм сверкнул, словно молния:

— Да если бы он сейчас слышал тебя, то отрезал бы тебе твой недомерок и скормил его чайкам!

Впрочем, гнев ее тут же прошел. Она лениво откинулась на спинку стула:

— Испугался? Ну-ну, не плачь — так и быть, оставлю тебе твою игрушку… ради нашей дружбы. Благодари Бога, что я все-таки не так вспыльчива, как мой папаша, царство ему небесное.

Сторм встала из-за стола. Рауль, опешив, смотрел, как она направляется к выходу.

— Помяни мои слова, Сторм О’Малли! Подумай, только что ты отказалась от очень выгодной сделки! Такой шанс выпадает раз в жизни, дурочка!

В дверях Сторм обернулась:

— Да такое предложение я получу от любого быка в базарный день! Зато от него по крайней мере не так воняет!

Все, кто был в таверне, разразились одобрительными восклицаниями в адрес Сторм, и Рауль, чтобы заглушить ярость, громко приказал принести вина. Он уже не в первый раз получал отказ от Сторм О’Малли — и, надо думать, не в последний, ему было не привыкать. Но никогда еще отказ для него не сопровождался таким позором.

Когда Сторм проходила мимо компании пьяниц, руки ее были засунуты за пояс, что при необходимости делало доступ к кинжалу очень легким. Длинная шпага позвякивала об один из ее высоких, до колен, ботфортов из телячьей кожи; на ремне, пропущенном под длинным кафтаном от левого плеча через грудь, висел заряженный пистолет. Еще один кинжал был засунут за голенище. Единственным украшением, которое позволяла себе Сторм, была густая грива янтарных волос, которая колыхалась за спиной при каждом ее шаге.

Сторм была высокой, стройной, грациозной. Темно-синие глаза контрастировали с ровным бронзовым загаром. Черты лица Сторм были тонкие, женственные, однако губы ее улыбались очень редко — по большей части они были поджаты и представляли собой напряженную волевую линию. Проницательный художник, несомненно, отметил бы своеобразную красоту ее тонких рук, маленькой округлой груди, гордой лебяжьей шеи, аристократически-высокого лба, но, как правило, большинство людей, смотревших на Сторм, не воспринимали ее как привлекательную женщину, а видели в ней всего лишь бесстрашного пиратского капитана — властного и отлично умевшего владеть собой. Глаза Сторм слишком много повидали, чтобы казаться невинными, руки слишком много трудились, чтобы быть нежными, и вся она походила на дикую пантеру, знающую цену жизни и свободе. Красота ее отступала на задний план по сравнению с тем чувством благоговения и страха, которое она умела внушить окружающим.

Слова Рауля задели ее за живое, и, чтобы скрыть это, она отреагировала на них угрозами. Сторм знала, что мужчины по-настоящему ценят только силу, и всегда старалась использовать это с выгодой для себя. Но иногда, в те редкие моменты, когда она оставалась одна — как, например, сейчас, — ей все-таки хотелось хоть немного побыть женщиной… со всеми присущими женщине слабостями.

Сторм понимала: в том, что говорил Рауль, несомненно, была доля правды, и времена действительно уже не те. Команда Сторм, прежде беспрекословно ей преданная, начинала роптать за ее спиной, а такие трусы, как Рауль, готовы оставить гордое, но опасное ремесло «джентльмена удачи» ради спокойной жизни в тихой гавани. Золотые дни пиратства подходят к концу — она чувствовала это, как приближение далекой грозы при совершенно безоблачном небе…

Главная опасность, несомненно, исходила от Спотсвуда, губернатора Виргинии, а точнее, от Англии. Метрополия уже давно не вела никаких войн и перестала нуждаться в морских волках, которым в мирное время предоставлялась довольно большая свобода за то, что в военное время они разили врагов короля под его знаменами. Однако слишком привыкнув к этой свободе, пираты начали представлять опасность для самой метрополии — снабжая карибское побережье всеми необходимыми товарами и предметами роскоши, они составляли для нее серьезную конкуренцию. Король был вынужден начать борьбу с пиратами.

Спотсвуд, чья верность Короне могла посоперничать лишь с его жадностью, давно мечтал подсидеть Идена, губернатора соседней Северной Каролины, известного своей терпимостью к пиратам, а заодно прибрать к рукам немалую территорию с весьма плодородными землями.

Вот почему она, Сторм О’Малли, рано или поздно должна перестать жить той жизнью, какой живет сейчас. Но за свои двадцать с небольшим лет Сторм не знала ничего другого, поэтому ее не на шутку волновал вопрос: когда ей будет сорок лет, пятьдесят — будет ли она и тогда все так же стоять на капитанском мостике под черным флагом, отдавая приказ приготовиться к атаке? И что ждет ее, когда руки уже не смогут держать шпагу, а нот взбираться на капитанский мостик? По правде сказать, Сторм боялась не столько потери власти, сколько перспективы стать одинокой старухой, у которой не останется ничего, кроме воспоминаний о морских боях и победах.

Но что же тогда, если не пиратство? Об этом Сторм не имела ни малейшего представления. Во всяком случае, вопрос был слишком сложный, чтобы пытаться решить его за один вечер. Когда-нибудь ей, пожалуй, и стоит об этом задуматься — но не сейчас. Достаточно того, что каждый ее день был, по сути, борьбой за выживание. Рауль с его трусливой философией нагнал на нее мрачные мысли, и ей надо поскорее от них освободиться.

Сторм осторожно шла по узкой, залитой помоями улочке, ведущей к морю. Улицы портового городка даже днем представляли опасность для любого, и у Сторм уже выработалась привычка ни на секунду не расслабляться.

Из тени выросла огромная фигура и последовала за Сторм, однако она даже не обернулась: так уверенно идти за ней мог только Помпи — немой евнух шести с половиной футов ростом и трехсот фунтов весом, взятый в плен где-то на берегах Африки. Когда Сторм купила его на корабле работорговцев в Барбадосе, он был почти при смерти. Сторм приютила его на «Грозе», выходила, и с того момента, как он снова смог твердо стоять на ногах, Помпи ни на секунду не упускал из виду свою хозяйку. Так что, хотела она того или нет, теперь у нее был надежный телохранитель и преданный слуга. Без позволения Помпи никто не мог даже близко подойти к Сторм: он охранял ее не хуже, чем хорошо обученная собака.

Девушка шла, гордо подняв голову и напряженно сдвинув брови. Мысли ее по-прежнему были заняты тем, что сказал Рауль, и это приводило ее в бешенство. Дело даже не в том, что у него хватило смелости сказать ей это в глаза, — она не придала бы словам Рауля никакого значения, если бы не понимала, что он абсолютно прав.

Сторм жила морем и не мыслила себя без моря. Море было ее домом, команда «Грозы» — семьей, заменявшей ей и друзей, и любовников. Первые шестнадцать лет жизни она провела весело и беззаботно. Когда ее отец был предан и казнен теми же властями, которым всю жизнь ревностно служил, Сторм осталась одна против всего мира. Оружием её в этой борьбе были только ум, данный ей природой, и — «Гроза». За одну ночь мир для Сторм из загадочного и манящего вдруг превратился во враждебный, а сама она из наивного ребенка — в капитана, командующего дюжиной видавших виды морских волков.

Сначала команда Сторм подчинялась ей лишь из почтения перед храбростью шестнадцатилетней девочки, отважившейся взять на себя то, что по плечу не каждому мужчине, по позднее, когда она уже успела завоевать себе прочную репутацию, многие мужчины почитали за честь сражаться под знаменами легендарной девушки-пиратки.

Однако в последние год-два Сторм начала замечать, что ее команда уже не так дисциплинированна, как раньше.

У побережья, где в беспорядке теснились мелкие лавчонки и рыночные лотки, запах соленой воды мешался с резким запахом гниющей рыбы. Чуть поодаль горели костры, вокруг которых всегда околачивались нищие, воры и грабители всех мастей. Поодаль проститутки громко предлагали свои услуги.

В двух шагах от Сторм отблески костра освещали мужчину и женщину, совокуплявшихся на глазах у всех. Сторм поморщилась и отвернулась.

«И это называется любовью, — подумала она. — Да ни за что на свете!»

И тем не менее… Тем не менее, как ни отвратительно было Сторм наблюдать эту сцену, она все-таки задела какие-то струны в глубине ее души. Скорее всего, это было чистое любопытство — понаслышке Сторм знала, что женщины способны получать от этого не меньшее, если не большее удовольствие, чем мужчины, во всяком случае, так говорят… Сторм начинала чувствовать, что девственность становится для нее обузой, и в глубине души она уже подумывала о том, что, пожалуй, пора бы от нее избавиться… Но как? Стоит лишь подумать обо всех этих кривоногих ублюдках с гнилыми зубами, что снуют вокруг…

Ей вдруг страстно захотелось снова оказаться на борту «Грозы» в бушующем океане. Там жизнь была простой и понятной, ритмы моря идеально соответствовали ритмам, пульсирующим в ее крови, а все, что ее окружало, было таким родным и знакомым, так легко подчинялось ее власти… Никаких сомнений, ничего неясного, лишь то, что действительно имело значение, — очередной бой, очередная добыча, очередное удачное избавление от погони. Если бы не необходимость время от времени пополнять запасы продовольствия и искать замену погибшим членам команды, Сторм вообще никогда не сходила бы на берег…

Обернувшись, она дала знак Помпи подтянуть шлюпку, дожидавшуюся их у берега, чтобы отправиться на «Грозу», покачивавшуюся невдалеке, как вдруг дорогу ей преградили три темные фигуры, возникшие словно бы из ниоткуда.

Походка мужчин была нетвердой — от изрядного количества вина; глаза возбужденно сверкали.

— Гляди-ка, какая штучка! — произнес один. — Держу пари, она по мужику проголодалась! Эй, крошка, у меня есть для тебя кое-что!

— Да нет же, — рассмеялся другой, — она хочет меня! Мой-то, наверное, побольше будет!

Троица как бы заключила Сторм в круг, который становился все уже. Двое насильников, правда, выглядели довольно маленькими и хилыми, но третий, мрачный и молчаливый, был огромного роста. Помпи, державшегося, как всегда, поодаль и в тени, ни один из них не заметил, и Сторм была рада этому — евнух приходил на помощь лишь в самых крайних случаях и всегда предоставлял ей возможность сначала потягаться с противниками в одиночку.

— Ну что же, подходите! — произнесла она, спокойно оглядывая всех троих. Рука ее сжимала рукоять кинжала, но Сторм пока не вынимала его, собираясь произвести неожиданный выпад, когда они придвинутся поближе. Предвкушение предстоящей борьбы кружило ей голову, ибо для нее не было ничего слаще вкуса битвы — на море ли, на суше, — все равно. Весь сегодняшний вечер она подсознательно ждала и искала подобного приключения. Глаза ее, в которых отражались отсветы дальнего костра, яростно сверкали.

Двое, что пониже, остановились в нерешительности. Но третий, здоровый, продолжал наступать. Рука Сторм молниеносно, словно змея, набрасывающаяся на добычу, выхватила кинжал и взмахнула им, рассекая воздух.

— Атас, ребята! — прошептал один из пьяниц. — Похоже, это сама Сторм О’Малли!

Здоровяк остановился. Сузившимися от страха глазами он лихорадочно оглядывал воинственную фигуру Сторм и кинжал, сверкавший в ее руке.

Воспользовавшись его нерешительностью, Сторм приблизилась к нему.

— Не бойся, — произнесла она, — я не режу мужчин без причины. Но если хочешь дать мне повод, то милости просим.

Здоровяк оглянулся, ища поддержки своих дружков, но тех давно уже след простыл; тогда и он поспешил последовать их примеру.

— Трус! — яростно крикнула Сторм ему вслед. — Позор, бабы испугался!

Помпи, материализовавшись рядом с ней, спокойно заткнул огромный кинжал за кожаный пояс, и Сторм тоже убрала свой, немного недовольная тем, что из приключения так и не вышло порядочной заварушки.

— Эх, Помпи, Помпи! — Она грустно улыбалась. — Интересно, какие секреты ты мог бы порассказать, если бы умел говорить? Может быть — она вздохнула, — может быть, хоть ты-то смог бы мне объяснить, что это за проклятие такое — быть женщиной!

Но Помпи продолжал молча преданно смотреть на нее. Сторм еще раз грустно вздохнула, покачав головой. Глаза ее обшаривали море, выискивая едва заметный на фоне черного, словно бархат, неба силуэт, и постепенно вся злость, все сомнения уходили из ее души, оставляя место уверенности и блаженному покою. «Гроза» спокойно покачивалась на волнах, как всегда ожидая ее, — чего же ей еще? Завтра на рассвете они вновь поднимут паруса и понесутся навстречу опасностям, приключениям, отчаянным битвам и сказочным сокровищам! Сердце Сторм снова забилось в привычном ритме.

— Вперед, Помпи! — произнесла она и энергично хлопнула по бедру перчаткой, которую держала в руке. — Нам пора возвращаться домой.

 

Глава 2

Северная Каролина,

графство Албемарль,

плантация Сайпресс-Бей, две недели спустя

В 1660 году король Карл, желая укрепить свои позиции в Новом Свете и поощрить тех, кто оставался верен ему во время революции Кромвеля, наградил самых преданных из них землями в Америке. Таким образом, возникло восемь графств, получивших общее название Северной Каролины. Наиболее плодородные из этих земель были расположены по побережью. Густые леса, заливные луга, полноводные реки, в низинах плантации риса, табака, индиго — все для благосостояния короля и его наместников.

Перси Йорку, одному из восьми наместников, достались, пожалуй, лучшие земли — тридцать тысяч акров в долине реки Чован, от океанского побережья до густых тропических лесов в глубине континента. Больше всего Перси нравилась тихая, таинственная болотистая местность в самом центре его владений, которую он назвал Сайпресс-Бей — Запруда Кипариса.

Йорки были древней, благородной английской фамилией, и когда у сына Перси, Вильяма, вдруг обнаружился талант архитектора, для многих это было неожиданностью. Но еще больше были удивлены знатные родственники, когда Вильям решил навсегда переселиться в Америку и всецело заняться своими американскими владениями. В его руках Сайпресс-Бей вскоре превратился в едва ли не самую доходную плантацию во всей Северной Каролине: в полях зеленел табак, виноградники сверкали на солнце тяжелыми гроздьями, в низинах простирались бескрайние плантации риса. Любой назвал бы эту землю раем.

Когда Вильям Йорк погиб от рук индейцев, восставших против бесчеловечного обращения со стороны колонистов, его сын Саймон, которому к тому времени едва исполнилось семнадцать лет, еще учился в школе в Англии. Получив известие о смерти отца, Саймон ни минуты не сомневался, что он теперь будет делать. Он знал, что поедет в Америку и посвятит жизнь тому же, чему посвятил свою жизнь его отец.

Саймон родился на Сайпресс-Бей и всегда считал Каролину своей родиной. То, что он был вынужден провести десять лет в Англии, было для него лишь неприятной необходимостью. Все эти десять лет он ждал того дня, когда нога его вновь ступит на землю Каролины, но он и представить себе не мог, что его отец не доживет до этого момента. За один день Саймон из мальчишки вдруг стал взрослым мужчиной, унаследовавшим огромное имение и большую ответственность за него и за малолетнюю сестру.

Так Саймон стал молодым помещиком-аристократом, который мог позволить себе любую роскошь. Его нельзя было увидеть спешащим или рассерженным; он вполне соответствовал самому высокому идеалу молодого английского аристократа и, кроме того, обладал стальными нервами и железной волей, сочетая в себе безукоризненные аристократические манеры с умением стойко переносить суровые испытания.

Впрочем, последние несколько лет жизнь на Сайпресс-Бей была вполне спокойной. Опасность новых восстаний со стороны индейцев давно миновала, а что до пиратов, то плантация была слишком отдалена от моря, чтобы они представляли сколько-нибудь серьезную угрозу.

Поэтому единственное, что беспокоило Йорка жарким июньским утром 1720 года, была необходимость как можно скорее улизнуть с плантации, избежав при этом встречи с двумя довольно занудными молодыми дамами.

Услышав легкие женские шаги, приближающиеся к двери конторы, Саймон, сердито нахмурившись, осторожно высунулся в единственное узкое окно, надеясь разглядеть входящего, и в этот момент дверь отворилась. Словно ребенок, пойманный врасплох за какой-нибудь шалостью, Саймон виновато обернулся, но тут же облегченно вздохнул: то была всего лишь его сестра Августа.

Осторожно войдя и закрыв за собой дверь, Августа огляделась. По всей комнате, маленькой и пыльной, в беспорядке валялись пухлые конторские книги и сломанные инструменты, на поцарапанном дубовом столе стояли тарелки с объедками… Неудивительно, что Саймон в своем пышном, безукоризненно чистом костюме казался чужим в этом беспорядке. Он и в самом деле не так уж часто заглядывал сюда. В основном в конторе безраздельно царил Питер Маккаллог, его управляющий.

— Саймон, что ты здесь делаешь? Я тебя уже везде обыскалась! Ты забыл, что у нас гости? Это не очень-то вежливо и на тебя не похоже!

Саймон тяжело вздохнул и сделал вид, что ищет какую-то бумагу на столе:

— Помню, помню!.. Достопочтенная миссис Трелон и ее очаровательные дочери.

— Еще бы ты не помнил! — слегка удивленно произнесла Августа. — Об этом визите было объявлено за две недели!

Саймон с притворно глупым видом посмотрел на нее:

— Будь добра, сделай мне одолжение — скажи, что я уже уехал. Я действительно собираюсь уехать, как только Питер подаст мне лошадь…

Глаза Августы округлились в неподдельном удивлении:

— Ты уезжаешь больше чем на месяц, даже не повидавшись с гостями? Да что это с тобой? И потом, разве Трелоны заслужили подобное обращение?

Саймон выдавил из себя, кривую улыбку:

— Неужели ты так ничего и не поняла, дорогая? Эта Трелон не делает никакого секрета из своих намерений, и я боюсь, что не успею опомниться, как уже попаду в сети какой-нибудь из ее прелестных дочек — а то и обеих сразу. По-моему, сбежать в этом случае — самое мудрое решение!

Но Августа, по-видимому, имела на этот счет другое мнение. В последнее время она стала смотреть на своего горячо любимого брата со смешанным чувством симпатии, удивления, а в глубине души даже зависти.

В свои тридцать два года Саймон Йорк выглядел блестяще: высокий, атлетически сложенный, с аристократическими чертами лица. Его густые золотисто-каштановые волосы красиво ниспадали на плечи; на ровной белой коже нельзя было отыскать ни малейшего изъяна. Яркие полные губы, казалось, всегда готовы были смеяться, обнажая крепкие белоснежные зубы.

Для портных Саймон был клиентом, о котором они могли только мечтать. Фигура у него была идеальная — не слишком худой и не слишком полный, плоский живот, мускулистый торс, спина, прямая, как стрела. Штаны в обтяжку, недавно вошедшие в моду, словно специально были придуманы для мужчин с такими бедрами, как у Саймона. Щиколотки его выглядели тонкими и изящными, были ли на нем чулки тончайшей вязки или высокие ботфорты из телячьей кожи для верховой езды. Саймон носил одежду с той величавой небрежностью, какую мало кто может себе позволить, а вкус его всегда был безукоризнен.

Августа невольно залюбовалась братом и одновременно пожалела его: как тяжело, наверное, мужчине, которому женщины буквально не дают прохода…

Но тут же она пожалела и себя. Господь Бог, должно быть, вложив все свое мастерство во внешность Саймона, «отдыхал», когда творил его сестру, — так они были не похожи друг на друга.

У Августы тоже были темные, выразительные, как и у всех Йорков, глаза и тонкий, чувственный рот, но они казались словно переклеенными с чужого лица. Рост Саймона был одним из его преимуществ, но такой же рост у женщины — это, пожалуй, слишком, особенно если учесть, что Августа отнюдь не была худой. Волосы ее, мышиного цвета, были тонкими и ломкими, ресницы жидкими, руки слишком полными. Другие девушки ее возраста уже начинали всерьез подумывать о замужестве, но она чувствовала, что ей еще долго — если не всегда — предстоит быть обузой для своего красавца брата.

— Не уезжай, — прошептала она, потупившись. — Шесть недель — такой долгий срок, а эти острова так далеко… Без тебя здесь будет скучно…

Саймон улыбнулся и обнял сестру за плечи.

— Береги себя, родная, — ласково проговорил он. — В конце концов, не всегда же тебе жить рядом со мной! К тому же за эти шесть недель тебе предстоит один бал и еще один званый вечер, так что скучать не придется. Надеюсь, дочери Трелон для тебя неплохая компания.

По лицу Августы пробежала тень. С тех пор как она перестала быть ребенком, из года в год для нее повторялось одно и то же — Саймон не пропускал ни одного бала или вечеринки в округе, чтобы не свозить на них сестру, и непонятно как (Августа подозревала даже, что за деньги) подговаривал самых изысканных молодых людей танцевать с ней. На неоднократные попытки Августы втолковать ему, какой пыткой были для нее эти балы, Саймон не обращал ни малейшего внимания. Для него самого балы, конечно же, были отрадой — красивый, жизнерадостный, остроумный, он всегда находился в центре внимания. Но Августа гораздо проще чувствовала себя дома, где могла заняться своими книгами, вышиванием или щенками. Здесь никто не сравнивал ее с Саймоном, никто не требовал от нее быть такой, какой она не являлась на самом деле.

— Может быть, — прошептала Августа, стараясь не глядеть брату в глаза, — я лучше отдохну это лето дома?

— Не говори ерунды! — Саймон отпустил ее плечи и направился к выходу, давая понять, что разговор окончен и его ждут более серьезные дела. — Я уже позаботился о том, чтобы у тебя за время моего отсутствия была масса приглашений. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе скучать? Веселись, дорогая, но, покоряя все сердца в округе, хотя бы иногда вспоминай обо мне…

Августа покраснела до корней волос. Она представила себя, затянутую в пышные шелка, сидящую в уголке в обществе каких-нибудь пожилых дам и вынужденную выбирать себе кавалеров между престарелыми полковниками и прыщавыми мальчишками лет двенадцати, вызывая смех ровесниц и сочувственные вздохи молодых людей. Что за пытка, Боже правый! Если бы Саймон был рядом, то она могла хотя бы порадоваться его успехам и этим скрасить свою тоску, но без него…

— Спасибо, Саймон, — произнесла она как можно нежнее, — но я действительно хочу побыть одна…

Брат повернулся к ней; взгляд у него был удивленный и немного рассерженный.

— Я стараюсь изо всех сил, чтобы у тебя было как можно больше развлечений, а ты… ты ведешь себя просто как ребенок!

Августа отчаянно заморгала — Саймон редко бывал с ней так резок…

— Извини, ты, конечно же, прав. Я не хотела быть неблагодарной.

Лицо Саймона сразу подобрело, и он вздохнул, словно сетуя на самого себя.

— Прости и ты, родная. — Он подошел к сестре и слегка дотронулся губами до ее лба. — Я не должен был так разговаривать. Просто мысли у меня заняты другим…

Августа смотрела на брата не отрываясь, не зная, что сказать.

— Саймон…

В этот миг послышалось ржание лошади.

— Наконец-то! — воскликнул молодой человек и энергично направился к выходу.

Рывком раскрыв дверь, он на минуту остановился:

— Ты ведь передашь мои извинения дамам, сестренка? Молодец, умная девочка! Поцелуй меня.

Августа подбежала к нему, наградив его столь крепким поцелуем, что Саймон не мог не рассмеяться, вырываясь из ее цепких объятий.

— Я привезу тебе что-нибудь с островов. И по возвращении жду полного отчета о твоих сердечных победах!

Крепко пожав ей руку, он повернулся к Питеру — своему управляющему — и принял от него удила.

— Итак, Питер, — торжественно объявил он, — я передаю в твои руки все самое ценное, что у меня есть: моих лошадей, мои земли и мою горячо любимую сестру! — Он улыбнулся, словно желая смягчить серьезность этого заявления. — Нет никого, кому бы я мог доверять так, как тебе.

Питер посмотрел на человека, который последние десять лет был для него скорее другом, и его широкое лицо расплылось в добродушной улыбке.

— Будьте уверены, хозяин! Хотя, — он лукаво посмотрел на Августу, — за этой пташкой нужен глаз да глаз!

— На тебя вся надежда, приятель. — Саймон вскочил в седло и послал Августе воздушный поцелуй: — Я вернусь так скоро, что ты, сестренка, даже не заметишь. Береги себя!

Он сделал круг на лошади и, пришпорив ее, помчался прочь от печальных глаз Августы, неотрывно следившей за ним.

Брат уже давно скрылся из виду, а она стояла все так же неподвижно, пока Питер не вывел ее из забытья:

— Что приуныли, мисс? Не навек же, я думаю, уехал хозяин!

Августа, выйдя из оцепенения, притворно рассмеялась:

— И в самом деле, что это я стою как дура! Меня же ждут тети!

Подобрав юбки, она поспешила к дому. Питер с невозмутимым видом последовал за ней:

— Не стоит, мисс, так беспокоиться за брата — ведь не может же он и в самом деле всю жизнь просидеть дома!

Августа знала, что скрывать свое настроение от Питера совершенно бесполезно — он понимал ее как никто другой, и уж, во всяком случае, гораздо лучше Саймона. Вздохнув и слегка пожав плечами, она призналась:

— Саймон заставляет меня делать то, к чему у меня совершенно не лежит душа, и никак не хочет этого понять.

В глазах Питера мелькнул сочувственный огонек:

— Да, мисс, так иногда бывает: больше всего мы мучаем именно тех, кого сильнее всего любим. Саймон привык уж слишком опекать вас.

Августа кивнула:

— Я знаю… Но как он не понимает, какое мучение для меня все эти балы! Да на меня там смотрят, как на дрессированного поросенка…

Глаза Питера сердито сверкнули:

— Послушайте, мисс, я не позволю, чтобы вы так говорили о себе!

Августа закусила губу.

— Извини, Питер, — проговорила она, — просто у меня сегодня нервы не в порядке. Я представляю, как скучно будет этим летом без Саймона!

— Не преувеличивайте, мисс. У вас так много друзей — и здесь, и в городе! А среди них так много молодых людей…

Августа усмехнулась:

— Например?

— Да хотя бы ваш кузен Кристофер.

— Кристофер Гейтвуд? Он друг Саймона, а не мой.

Питер посмотрел на нее слегка удивленно:

— Разве? Мне казалось, он вам очень даже нравится!

Глаза Августы погрустнели:

— Питер, не смеши! Да этот Кристофер обращает на меня внимание лишь потому, что я сестра Саймона. К тому же он такой дурачок…

Питер улыбнулся:

— Когда вы узнаете побольше о мужчинах, мисс, вы, несомненно, придете к выводу, что все они дурачки и что если бы не женщины, история человечества вообще пошла бы вкривь и вкось!

Тут Августа весело рассмеялась и сразу забыла все свои горести. Невозможно было оставаться грустной рядом с этим веселым, сильным человеком, от которого пахло лошадьми, сеном и простым, честным трудом. Питер уже одним своим присутствием заставлял ее смотреть на мир и на себя благосклоннее.

— Впрочем, и среди женщин иногда встречаются порядочные дуры, — продолжал, усмехаясь, Питер. — Я думаю, вы легко согласитесь со мной; мисс, после того как проведете целый день в душной гостиной с этими болтушками сестрами Трелон и их огромной мамашей. — Он хмыкнул. — Кстати, вы заметили у нее усы? Она пытается их запудривать, но от этого они лишь получаются седыми, как у старика. Неудивительно, что Саймон ее боится!

Они подошли к крыльцу, и Питер почтительно остановился:

— Однако ничего не поделаешь, придется вам целый день терпеть их общество. Ведите себя хорошо — я все-таки должен буду дать отчет вашему брату, когда он вернется…

Улыбнувшись, Августа подобрала юбки и поспешила на крыльцо:

— Саймон теперь скачет во весь опор в Уильямсберг. Ему и дела нет до того, как я обращаюсь с нашими гостями, — лишь бы самому не встречаться с ними. — Она чуть задержалась. — Ты всегда подбадриваешь меня, Питер! Что бы я без тебя делала?.. — Проговорив это, Августа скрылась за дверями.

Питер еще долго стоял у крыльца неподвижно. Улыбка медленно сошла с его лица, уступив место грустному выражению. Наконец, очнувшись и рассердившись на себя за столь продолжительное безделье, он повернулся и пошел к лошадям.

 

Глава 3

Через два дня Саймон прибыл в Уильямсберг, столицу Виргинии. Прием, который оказал ему Александр Спотсвуд, был, как всегда, самый радушный. После ванны и отдыха с дороги Саймона ожидал ужин, состоявший из изысканных кулинарных шедевров и лучших вин.

То, что Спотсвуд принимал Саймона в своем роскошном, только что отстроенном губернаторском дворце, было продиктовано тонкими тактическими соображениями. Датский хрусталь, огромные сверкающие канделябры, роскошная мебель, обитая тончайшим ирландским шелком, блестевший, словно зеркало, паркет — все это не могло не произвести впечатления на Саймона, который сам обладал безупречным вкусом. Губернатор ожидал, что, ублаготворенный всей этой роскошью и радушным приемом, его гость безоговорочно согласится на все, что он собирается ему предложить. Но Саймон был не из тех, кому можно так легко вскружить голову, — какая-то часть его сознания постоянно была начеку.

Александр Спотсвуд всегда воспринимал свой титул губернатора Виргинии как честь, оказанную ему за заботу о процветании британских колоний. Все эти годы он активно убеждал тех, кто хотел переселиться в соседнюю Северную Каролину, не покидать Виргинию, предлагая им отличные земли. И однажды даже предпринял вооруженный поход против Северной Каролины, чтобы захватить часть земель у нее. Именно Спотсвуд, желая выслужиться перед королем, взял в плен знаменитого Эдварда Тича, более известного как Черная Борода, который до этого жил под открытым покровительством губернатора Идена.

Одни считали Спотсвуда настоящим патриотом, заботившимся лишь о благе Короны, другие, напротив, обвиняли его в том, что он печется только о собственном кармане. Саймон же склонялся к тому, что истина лежит где-то посередине — между этими двумя полярными мнениями. Впрочем, его мало беспокоило, какими соображениями руководствуется Спотсвуд в своих действиях, равно как и сами эти действия, ибо, по большому счету, важным для Саймона всегда было лишь собственное благосостояние и благосостояние его сестры.

Как бы то ни было, Спотсвуд показал себя радушным хозяином, и Саймон вел беседу с ним легко и непринужденно. За обедом они просто болтали, и лишь когда подали фрукты, хозяин дома приступил к самому главному.

— Вы оказали мне большую честь, мой друг, — провозгласил он, — тем, что, отложив главную цель вашего путешествия, завернули сюда.

Саймон улыбнулся, поднимая бокал с рубиново-красным вином:

— Для меня это не затруднительно: отплыть из Каролины или из Виргинии — какая разница? Но я не мог преодолеть искушение приобщиться к прелестям вашего стола.

Спотсвуд был явно польщен таким комплиментом.

— Я думаю, — произнес он, — вы догадываетесь, о чем я хочу с вами поговорить?

Взяв маленький нож, Саймон стал быстрыми движениями нарезать яблоко.

— О том же, о чем и всегда, — о вашей бесконечной войне с губернатором Иденом. Увы, сей предмет меня мало занимает.

Спотсвуд если и был задет столь прямым заявлением Саймона, не подал виду.

— Не кажется ли вам, — нимало не смущаясь, начал он, — что Иден слишком далеко зашел — его поведение угрожает территориальной целостности всей Британской империи! Пора объявить ему открытую войну! Вы, сэр, — он наклонился к Саймону и слегка понизил голос, — единственный человек во всей Северной Каролине, на поддержку которого я могу надеяться.

Однако возбужденный взгляд темных глаз Спотсвуда наткнулся на ледяную стену безразличия со стороны Саймона.

— Воля ваша, сэр, — произнес гость спокойно, — я не вижу себя союзником в вашей борьбе с Иденом и, уверяю вас, имею на него не больше влияния, чем самая последняя из его служанок. Что до политики, — Саймон сделал паузу, чтобы отправить в рот кусок яблока, — то я предпочитаю держаться от нее в стороне. Политикой лучше заниматься профессионалам. — Он улыбнулся: — Например, таким, как вы, мой друг.

— Но вы близки к Идену! — не сдавался Спотсвуд. — Можно сказать, выросли у него под крылом…

Саймон от души рассмеялся:

— К вашему сведению, я знаю Идена не больше, чем он меня, и общаюсь с ним лишь постольку, поскольку вынужден соблюдать приличия.

— Тем не менее, Иден не может игнорировать огромное влияние, которым вы пользуетесь в Северной Каролине. Если бы я не знал вашей абсолютной преданности королю…

— Еще раз говорю вам, сэр, — в политику вам меня не затянуть. Это просто не мой стиль.

— К черту стиль! — не выдержав, взорвался Спотсвуд, но когда Саймон удивленно вскинул на него глаза, губернатор тут же поспешил взять себя в руки. — Простите, я только хотел сказать, что наши с вами фамилии всегда были союзниками, а вашего отца я считал моим самым близким другом. Если бы он был жив…

— К сожалению, отца уже нет!.. — Саймон досадливо поморщился — ему вовсе не хотелось, чтобы имя отца упоминалось при подобных обстоятельствах.

— Но Иден совершенно отбился от рук! — продолжал настаивать Спотсвуд. — Сейчас он даже еще сильнее, чем тогда, когда мы сообща выступили против него. Это — наше упущение, мы не должны были ему позволять…

Саймон лишь слегка пожал плечами:

— Это еще раз доказывает, что не нужно предпринимать непродуманных поступков.

— Вы совершенно правы. Разумеется, мы всё еще раз как следует обсудим…

— Вовсе нет! — резко оборвал собеседника Саймон. — Я уже сказал, что ни во что не вмешиваюсь. Мое дело — сторона.

— Мы ведем войну, сэр! — вспыхнул Спотсвуд. — Может быть, необъявленную, но самую настоящую войну. Да поймите же вы наконец, что все эти пираты, почему-то столь любезные вашему Идену, в сто раз опаснее для короля, чем любые французы или испанцы! Вспомните, сколько мы потеряли из-за них за один лишь прошлый год! Если мы не предпримем срочных мер, то скоро на наши берега хлынут целые потоки этих варваров, и все нелегкие труды, направленные на то, чтобы принести сюда хоть какую-то цивилизацию, будут перечеркнуты. Где же ваш патриотизм, сэр, ваша честь, наконец?

На губах Саймона мелькнула чуть заметная улыбка.

— Я вовсе не спорю с этим, — произнес он. — Разве я не предоставил вам средства для поимки Черной Бороды, когда вы попросили? Если вам нужны деньги на борьбу с пиратами, я всегда к вашим услугам. Но не кажется ли вам, сэр, что вы слишком преувеличиваете опасность этих ваших пиратов, а борьба с ними стала для вас просто навязчивой идеей? Нужно, наконец, трезво посмотреть на вещи…

— Какая, к черту, навязчивая идея! Поймите: речь идет о жизни и смерти!

На минуту в столовой воцарилась тишина. Стоявший поодаль лакеи в парике и ливрее подошел к Саймону, чтобы наполнить его бокал, — Саймон и сам не заметил, как опустошил его до дна.

— Я фермер, сэр, а не солдат, — спокойно произнес он. — У меня и так достаточно забот — дом, сестра, и мне трудно понять ваше… — он помолчал, подбирая слова, — особое внимание к тому, что происходит на морях. Мне кажется, вы все же несколько преувеличиваете…

Спотсвуд, откинувшись в кресле, с хмурым видом пристально разглядывал гостя. Помолчав с минуту, он произнес:

— Знаете, в чем ваша проблема, сэр? Вы чувствуете себя в безопасности в вашей крепости, так как с тех пор, как мы поймали Черную Бороду, перестали нести какие-либо потери от пиратов, и теперь для вас они словно не существуют. Я не удивлюсь, если вы скажете, что мои патрули, которые я расставил по всему побережью, — ненужная роскошь.

Саймон хотел было что-то возразить и стал подыскивать слова, чтобы ответ не был слишком невежливым, но Спотсвуд не дал ему заговорить.

— Действительно, непосвященному может показаться, что патрули бесполезны, — продолжил губернатор, — поскольку каждый день хоть одному пиратскому кораблю да удается их избежать. Но уверяю вас, сэр, моей вины в этом нет: я делаю все, что в моих силах. И не будь я Александр Спотсвуд, если следующий пиратский корабль, что рассчитывает найти тихую гавань под крылышком Идена, не попадет ко мне в руки! — Он перевел дыхание, чтобы немного успокоиться. — Дело не в том, что у нас не хватает военной силы — ее у нас как раз достаточно, — дело в нашей апатии. Вы думаете, что кризис давно прошел, опасность миновала, — и так, в общем-то, думает большинство. Мы все хотели бы, чтобы король предпринял что-нибудь против пиратов, и он действительно делает кое-что, но этого недостаточно. Разумеется, победа капитана Роджерса в Нассо была блестящей. Все знают, что он был послан на Багамы для уничтожения одного из самых крупных пиратских гнезд и отлично справился с этим заданием. — Спотсвуд наклонился ближе к Саймону, и в глазах его мелькнул опасный огонек. — Но что сделал Роджерс на самом деле? Он просто прогнал пиратов с островов. Теперь они осели на побережье континента и прекрасно себя чувствуют, потому что к тому же еще получили покровительство нашего общего друга Идена. Их число нисколько не уменьшилось, даже увеличилось, и такие, как вы, сэр, с вашим равнодушием, рано или поздно дождетесь того, что они вас уничтожат! Поймите, Саймон, для жителей Северной Каролины пираты сегодня представляют не меньшую опасность, чем десять лет назад индейцы тускарора…

Саймон помолчал с минуту, а затем решительно поднялся. Глаза его сверкали, губы были поджаты.

— Если вы помните, сэр, — гневно произнес он, — политики тогда во все это почти не вмешивались. Население само прекрасно справилось с индейцами. И так должно быть сейчас.

Однако слова Саймона не смутили губернатора:

— Верно, но каких жертв это стоило! Тускарора были гордой, воинственной нацией, и покорить их оказалось совсем не просто.

— Если уж на то пошло, этой войны вообще можно было избежать — стоило только Англии заплатить индейцам за то, что она у них отняла…

Спотсвуд пристально посмотрел на Саймона:

— Сдается мне, сэр, что вы не так уж и безразличны к политике, как пытаетесь изобразить… Я даже не удивлюсь, если узнаю, что в глубине души вы — самый отъявленный бунтовщик, который сочувствует всем этим пиратам!

Саймон лишь усмехнулся, зная, что Спотсвуд на самом деле дразнит его.

— Вы давний и почетный друг нашей семьи, губернатор, — произнес он с легким поклоном, — и всегда можете рассчитывать на самый радушный прием в моем доме — как, смею надеяться, и я в вашем. Но, — он обезоруживающе улыбнулся, — в следующий раз мы с вами будем говорить о более приятных вещах, чем пираты или политика. Да и теперь мне не хотелось бы портить впечатление от столь восхитительного ужина.

— Может быть, все-таки останетесь на ночь? — не сдавался Спотсвуд. — Завтра утром мы сможем встретиться с моими советниками и все как следует обсудить…

— Благодарю за честь, сэр, — вежливо, но настойчиво произнес Саймон. — Мой кузен Кристофер ждет меня, чтобы перекинуться в карты, а я не люблю опаздывать.

Молодой человек поклонился и покинул комнату.

Спотсвуд откинулся в кресле. Он чувствовал себя побежденным, но не потерял надежду когда-нибудь взять реванш.

— Ах, мой юный друг, — произнес он вслух, — как вы еще наивны! Надеюсь, рано или поздно вы все-таки поймете, что я прав. Дай только Бог, чтобы это не случилось слишком поздно…

 

Глава 4

Атлантический океан,

неподалеку от побережья Северной Каролины,

два дня спустя

Ничто в мире не было столь ненавистно Саймону Йорку, как морские путешествия в самый разгар лета. Один из крупнейших во всей округе производителей сельскохозяйственной продукции, он был вынужден интересоваться делами на иностранном рынке, но предпочитал совершать необходимые для этого переходы через океан в более прохладную погоду. На этот раз он определенно выбрал не лучшее время, если ему вообще стоило покидать Сайпресс-Бей.

Саймон стоял на палубе «Отважного» и, щурясь, смотрел на сверкавшую в лучах солнца бесконечную водную гладь. Из-за качки его слегка подташнивало. Рубашка под кафтаном из тонкого сукна и парчовым камзолом, насквозь пропитанная потом, словно приклеилась к телу. Волосы Саймона уже успели выгореть, а лицо приобрело оттенок темной бронзы. Подумав о том, сколько дней ему предстоит провести в открытом океане, пока они наконец не достигнут порта, Саймон чуть было не застонал вслух.

От резкого разговора с губернатором Спотсвудом у него до сих пор оставался неприятный осадок. Саймон не был трусом, но и не испытывал ни малейшего желания быть вовлеченным в чужую борьбу. Он недолюбливал Идена и не сочувствовал его заигрываниям с пиратами, но не считал, что махинации Идена могут каким бы то ни было образом затронуть лично его, Саймона Йорка. Иден, конечно же, знал о дружбе Саймона со Спотсвудом, но Саймон был слишком влиятельным человеком, чтобы Иден мог позволить себе портить с ним отношения.

Владельцы плантаций вообще — и уж тем более такие богатые, как Саймон, — были довольно независимыми людьми, они существовали словно бы сами по себе, отдельно от властей. Саймон привык чувствовать себя самостоятельным уже с восемнадцати лет — с тех пор как, вернувшись на родную ферму из Англии, узнал, что его мать и отец убиты индейцами тускарора. Лишь няне с маленькой Августой удалось избежать смерти, спрятавшись в стогу. Вот тогда-то, осев в Сайпресс-Бей, Саймон решил превратить его в неприступную крепость, в королевство, где он станет единовластным королем.

Ему удалось достичь своей цели — Сайпресс-Бей действительно стал крепостью, прекрасно защищенной от внешнего мира, внутри которой тем не менее все отличалось самым утонченным и изысканным вкусом. Но с чего он вдруг сейчас об этом вспомнил? Может быть, просто что-то вернуло Саймона к другому, давнему путешествию восемнадцатилетнего мальчишки, спешившего на родину, в дом, где ему предстояло в один день стать взрослым мужчиной, или мрачные воспоминания навеяны неприятным разговором? Черт бы побрал этого Спотсвуда!

Над головой Саймона надувались паруса, скрипели реи… Помощник боцмана отдал приказ, и матрос на самом верху мачты что-то крикнул в ответ.

«Отважный» — маленькое торговое судно, предназначенное не для длительных путешествий, — был чуть не по самую палубу набит свежим лесом, который везли на продажу, а Саймон Йорк являлся его единственным пассажиром.

Мысли Саймона снова вернулись к Сайпресс-Бей: он усмехнулся, вспомнив о сестрах Трелон. Самые чопорные молодые особы во всем графстве Албемарль, хотя и довольно хорошенькие. Саймон никогда не давал ни малейшей надежды ни одной из них — ну, разве, может быть, совсем чуть-чуть, — но их мать Абигейл Трелон почему-то вдруг решила, что Саймон не сегодня-завтра объявит одну из ее дочерей своей невестой. Впрочем, старшая, Люсинда, с густыми медно-красными волосами и зелеными глазами, была во вкусе Саймона, и если бы прошлой зимой он уделил ей побольше внимания, — кто знает, может, ее мамаша оказалась бы права…

Да и младшая, блондинка Дарьен, тоже ничего… А какие недвусмысленные взгляды она на него кидала… Но идти с ней к алтарю — это все-таки слишком! Однако чем меньше надежд он им подавал, тем настойчивее становилась Трелон-старшая, да и дочки от нее не отставали. Надо было срочно что-то придумывать, иначе оглянуться не успеешь, как будет уже слишком поздно. Но что?

Корабль довольно резко накренился, и Саймон, потеряв равновесие, едва успел ухватиться за мачту.

Настроение его вдруг улучшилось — он вспомнил о сказочных красотах Багамских островов, куда они направлялись, — как знать, может быть, там он найдет что-нибудь, что сумеет отвлечь его от надоедливых проблем? Во всяком случае, вряд ли семейство Трелон, преследуя его, потащится за ним на Багамы…

В этот момент Саймон заметил на горизонте паруса идущего навстречу корабля и невольно залюбовался их грациозным силуэтом. Хоть какой-то признак цивилизации в этой бескрайней водной пустыне… «Интересно, — подумал он, — есть ли на этом корабле пассажиры?»

— Наслаждаетесь морским воздухом, сэр?

Саймон обернулся и поприветствовал капитана — маленького человечка, от которого всегда сильно пахло рыбой и потом. Тот стоял, облокотившись о борт.

— Да вот набираюсь энергии…

— То-то же! — с довольным видом произнес моряк. — Такой воздух — самая полезная вещь для здоровья!

Тут взгляд капитана тоже поймал силуэт корабля на горизонте, и брови его, как показалось Саймону, слегка нахмурились. Но капитан тут же продолжил как ни в чем не бывало:

— Летом у нас обычно не так уж много пассажиров, сэр.

В ответ Саймон только кивнул, наблюдая за неожиданно появившимся помощником боцмана, который прошептал что-то на ухо капитану. Лицо капитана мгновенно стало мрачным. Отпустив помощника кивком головы, он достал подзорную трубу и стал вглядываться в приближающееся судно.

— Что вы там видите? — напрягся Саймон.

Капитан долго настраивал подзорную трубу, прежде чем ответить:

— Пока еще рано говорить что-то определенное, сэр, но корабль в этих водах, как правило, не предвещает ничего хорошего.

Саймон почувствовал, как у него что-то сжалось в груди.

— Пиратское судно? — осторожно спросил он, с тревогой вглядываясь в темный силуэт.

— Возможно… — Капитан неопределенно хмыкнул.

Саймону было известно, что число пиратов, бороздивших Карибское море, в целом превышало тысячу, и шансы на то, что встретившийся им корабль был всего лишь таким же, как они, скромным торговым судном, составляли где-то один к пяти. Он пытался уверить себя, что его тревога вызвана лишь недавним разговором со Спотсвудом и маниакальным страхом губернатора перед пиратами, но что-то в глубине сознания заставляло его вглядываться в смутный силуэт на горизонте со все растущей тревогой.

Саймон попробовал собрать свою волю в кулак.

— Мы, кажется, не везем ничего особо ценного, — небрежно произнес он, — ничего такого, что могло бы их заинтересовать…

— В общем, да, — согласился капитан. — И дай Бог, чтобы мы действительно их не заинтересовали. Однако, сэр, если при вас деньги или драгоценности, — на вашем месте я бы запрятал их подальше. Кольцо ваше, — он покосился на палец Саймона, — я думаю, лучше снять, а если у вас есть бумаги, из которых можно узнать, кто вы, спрячьте и их. Некоторые из этих мерзавцев умеют читать, и они быстро сообразят, что на вас можно неплохо нажиться как на заложнике.

Лицо Саймона искривилось, и капитан поспешил подбодрить его улыбкой:

— Ничего, сэр, даст Бог, все обойдется — возможно, они просто пройдут мимо.

Но Саймон знал, что пираты никогда не упускают добычу. Где-то в глубине души он даже мечтал о столь романтической встрече, которая дала бы ему возможность проявить удаль и отвагу. Что ж, на этот раз он был как никогда близок к исполнению подобного желания.

 

Глава 5

«Гроза» была быстрой, легкой шхуной с двенадцатью пушками, построенной специально для Чарльза О’Малли лучшими голландскими корабельными мастерами более пятидесяти лет назад. Двухмачтовая, с квадратной палубой, она двигалась гораздо быстрее и маневреннее любого сторожевого корабля — да, пожалуй, и вообще любого судна из всех, что когдалибо плавали в море, — и не было еще ни одного случая, чтобы «Гроза» не ушла от погони.

Когда-то эта шхуна отважно сражалась против врагов Англии, наводя на них ужас во славу Британской короны. Она появлялась внезапно, словно вспышка молнии, и так же внезапно исчезала, так что часто ее принимали за призрак или, во всяком случае, за корабль, связанный с нечистой силой. Хотя «Гроза» была предназначена для мелководья, с таким же успехом она могла плавать и в глубоких водах — незначительный вес и мощные паруса делали ее очень быстроходной, а маленькие размеры позволяли лавировать в самых узких проливах, где более тяжелые суда просто застряли бы. Когда она неслась на всех парусах, сверкая на солнце, легко рассекая воду, — это было завораживающее зрелище! В бою «Гроза» могла преодолеть расстояние до чужого корабля за считанные секунды и при этом остаться незамеченной. Ее орудия всегда были готовы к бою.

И уж конечно, «Гроза» напоминала свою владелицу. Сторм была такой же изящной, бесстрашной, агрессивной, как и ее корабль. Вместе с «Грозой» она совершала подвиги, о которых ходили легенды, а заодно держала в страхе все побережье. Сторм и «Гроза» составляли единое целое, ибо без Сторм О’Малли «Гроза» была бы всего лишь самым обычным судном, сродни тем, что возят через Ла-Манш во Францию и обратно скучающих богатых бездельников. А чем была бы Сторм без «Грозы», трудно даже и представить.

В те дни, когда морская торговля процветала, а пиратство было почти законным, оно было распространено даже гораздо больше, чем торговля, и приносило значительно больший доход. Ремесло пирата тогда пользовалось своеобразным уважением и престижем: пираты становились безраздельными господами над всеми, кому выпадала печальная участь повстречаться с ними. Но как ни велики были богатства пиратов, по сравнению со Сторм все они казались нищими. За долгие годы своих плаваний «Гроза» повидала всякое, но ей еще ни разу не приходилось быть пойманной или хотя бы испытать достаточно серьезную опасность. Неудивительно, что из многих сотен пиратских кораблей лишь «Гроза» удостоилась титула «Гроза океана».

И все же на этот раз обстановка на борту «Грозы» была не сказать чтобы благополучной. Команда понемногу начинала роптать, недовольная тем, что судну в срочном порядке пришлось сняться с якоря, проведя в порту лишь одну ночь, — и это после целых шести недель беспрерывного плавания в открытом море! К тому же с момента отплытия они пока не испытали никаких приключений, — если не считать бури, сломавшей мачту, на починку которой потребовалось целых три дня, — и так и не встретили никакой добычи. Обстановка на палубе напоминала затишье перед летней грозой, когда раскаленный воздух становится нестерпимо душным, и Сторм с замирающим сердцем ждала, когда же грянет буря.

Все началось, как и следовало ожидать, без предупреждения. Вбежав в ее каюту, запыхавшийся боцман доложил Сторм: что-то затевается в камбузе, и она, не теряя ни минуты, ринулась туда.

Рафферти, помощник капитана, и кок стояли друг против друга, разделенные лишь маленьким столиком, вооруженные одни кинжалом, другой — большим кухонным ножом. По липам их было видно, что каждый готов драться до конца. Вокруг кока и помощника собралась чуть ли не вся команда, подзадоривая их, и появление капитана, никто не заметил.

Эта сцена привела Сторм в неописуемую ярость. Она всегда гордилась тем, что ее команда — самая дисциплинированная из всех, но теперь была вынуждена признать, что Рауль Деборте оказался прав: если так пойдет дальше, то ее, чего доброго, скоро вообще перестанут замечать.

— Ну-ка подходи ближе, сукин сын! — кричал Рафферти. — Я покажу тебе, как кормить нас этим дерьмом, которое ты называешь едой!

— Да? — кричал в ответ кок, размахивая ножом. — А не хочешь, чтобы я сегодня на ужин поджарил твою задницу?

Неожиданно Рафферти пнул разделявший противников столик ногой. Защищаясь, кок инстинктивно взмахнул ножом, и тот застрял, воткнувшись в дерево. Пока кок безуспешно пытался высвободить свое оружие, Рафферти под одобряющие крики зрителей придвинулся к нему почти вплотную.

Сторм, конечно же, уступала мужчинам в физической силе, но она давно научилась компенсировать этот недостаток умелым использованием оружия. А самым лучшим оружием там, где требовались устойчивость и ловкость, как ей давно было известно, являлся кнут. Поэтому он всегда был у нее за поясом, и сейчас она резко выхватила его. Шестифутовая змея, пролетев через всю комнату, захлестнулась петлей на шее Рафферти.

Кинжал Рафферти упал на пол, и пальцы его инстинктивно потянулись к горлу. Кок, воспользовавшись этим, бросился на своего врага и, пожалуй, убил бы его, если бы не Кривой Роджер, преградивший нападавшему дорогу.

Все это произошло в мгновение ока, так что большинство зрителей сразу даже не поняли, что же все-таки помешало драке, пока кто-то наконец не заметил Сторм:

— Капитан!

В ту же секунду воцарилась тишина. Впрочем, трудно было сказать, чего было больше в этой тишине — почтительности к капитану или, наоборот, недовольна ее внезапным появлением.

Рафферти, с раскрасневшимся лицом и налившимися кровью глазами — впрочем, не столько оттого, что его горло было стянуто кнутом, сколько от злости и досады, что ему помешали продолжить драку, — повернулся к Сторм:

— Отпусти, капитан! Это чисто мужское дело, в которое женщинам нечего соваться! Я все равно убью его, будь я проклят!

Совсем недавно любой, осмелившийся разговаривать со Сторм в таком тоне, моментально встретил бы вооруженный отпор всей команды. Но времена переменились — и Сторм волей-неволей приходилось учитывать это.

— Посмотрим! — ответила она и дернула кнут так, что Рафферти начал задыхаться; глаза его чуть не вылезли из орбит.

Команда молча наблюдала за схваткой своего капитана с посмевшим бунтовать помощником.

Подобные схватки время от времени были даже необходимы, чтобы пираты могли скрасить скуку путешествия и снять накопившуюся агрессивность. Но на этот раз Сторм еле удержала себя от желания задушить Рафферти до смерти.

Ей потребовалось очень большое усилие воли, чтобы все-таки ослабить кнут. Мудрый капитан на ее месте принял бы одно из двух решений: либо прекратил драку, либо, напротив, позволил бы соперникам додраться до конца. Но Сторм была слишком взбешена, чтобы принимать мудрые решения.

Она подошла к Рафферти вплотную.

— Благодари Бога, сукин сын, — процедила она, и это было пострашнее любого крика, — что я не придушила тебя!

В душном воздухе камбуза не раздалось ни вздоха, ни звука — лишь поскрипывал, качаясь, фонарь под потолком.

Сторм медленно засунула кнут за пояс, и Рафферти отошел, потирая шею и жадно глотая воздух.

Рафферти недавно поступил в команду Сторм и еще не привык ей подчиняться. Он вообще был не из тех, кто подчиняется беспрекословно. В его глазах по-прежнему горела злоба.

— Настоящий капитан, — проворчал он, — а не баба в штанах, не испугался бы немножко запачкать палубу кровью!

Глаза Сторм лишь слегка сузились, но этого было достаточно, чтобы Рафферти понял: он зашел слишком далеко и Сторм этого так не оставит. Он машинально отступил на шаг.

— Протащите его под килем! — бросила Сторм, скривив губу.

Четверо мужчин тут же заломили Рафферти руки, обрадовавшись тому, что им предоставлено новое развлечение.

Между тем Сторм подошла вплотную к коку, который был явно доволен исходом происшествия, — наказанию повергся не он, а его противник.

— По большому счету, — произнесла она, — надо бы и тебя протащить под килем, да вдруг еще захлебнешься, а нового кока найти посложнее, чем помощника капитана. Так что твое счастье — ты отделаешься лишь тем, что будешь драить эту дыру, которую называешь камбузом, соленой водой с уксусом. Должен же ты хоть раз пошевелить своей толстой задницей!

Лицо моряка перекосилось от злости. Заставить кока самому драить свой же собственный камбуз — унижение еще хуже, чем быть протащенным под килем! И все же кок смолчал, проглотив обиду. Роджер отпустил его, и он, вздохнув, принялся за работу, а Сторм отравилась к себе на капитанский мостик.

Она с равнодушным видом прошла мимо возбужденной команды, тащившей беднягу Рафферти к килю, где ему предстояло, после того как его подвесят вверх ногами за щиколотки, полоскаться под водой в течение нескольких минут, и остановилась лишь для того, чтобы отдать приказ боцману проследить за исполнением наказания, но, несмотря на показное равнодушие, внутри у нее все кипело.

Заметив на горизонте смутный силуэт корабля, Сторм достала из-за пояса подзорную трубу и стала вглядываться вдаль, стараясь перевести свои мысли с недавнего неприятного инцидента на возможную будущую добычу. Почувствовав, что кто-то находится рядом, она не сразу поняла, что это Кривой Роджер.

Роджер Мерсер, прозванный Кривым за пустую левую глазницу, которая давно заросла, родился пятьдесят лет назад в семье лесника в северном Кенте. В четырнадцать лет он попал на королевский флот, но не по своей воле — в городок нахлынули вербовщики, ловившие молодых людей на улицах без особого разбора. Его просто оглушили сзади ударом по голове, а когда он очнулся, то обнаружил себя на британском судне в компании таких же «добровольцев».

Впрочем, ему повезло больше, чем остальным. Первым помощником капитана на судне оказался Чарльз О’Малли, и между Чарльзом и Роджером почти сразу же завязалась дружба. Чарльз был почти на десять лет старше Роджера, и он счел своим долгом сделать из парня хорошего моряка. Быстрый, смышленый Роджер все схватывал на лету, и вскоре из него действительно вышел отличный моряк.

Пять лет Роджер сражался вместе с Чарльзом под королевскими знаменами против Франции. На шестой год, когда они стояли на Ямайке, Роджер влюбился — отчаянно, безнадежно — в дочь владельца гостиницы. В ту ночь, когда флот должен был сняться с якоря и покинуть Ямайку, Роджер спрыгнул с корабля. Единственным свидетелем этого был Чарльз О’Малли. Глаза офицера и матроса встретились. Каждый из них знал, в чем состоит его долг и какое наказание его ожидает: за побег — смертная казнь, за недонесение — трибунал. Но Чарльз О’Малли не донес на друга.

Три года Роджер жил безбедно и счастливо со своей женой, зарабатывая на жизнь рыбной ловлей и помогая тестю содержать гостиницу. Затем снова началась война… Жена Роджера была зверски изнасилована и убита французом, а ее нерожденный ребенок вырезан из живота мертвой матери и пронесен через весь городок на французском штыке.

В 1695 году Чарльз О’Малли вернулся на Ямайку капитаном своего собственного судна. Там он нашел старого друга, который к тому времени почти совсем спился, и сделал все, чтобы вернуть Роджера к жизни. Почти насильно Чарльз затащил его на свой корабль, заставил бросить пить и вложил в руки шпагу.

Роджер снова стал сражаться с французами, с удвоенной яростью мстя за гибель любимой жены.

Так прошло много лет. Когда он начинал, то был еще молод и полон сил, однако за все эти годы потерял не только глаз, но и память о спокойной семенной жизни в тихой гавани и уже не мыслил себя без моря.

Двадцать лет жизнь Роджера была войной, и война сделалась для него почти привычкой. Как и Сторм, он словно бы родился в бою и не мыслил себе никакой другой жизни в этом жестоком мире, кроме постоянной, беспощадной борьбы. Вместе с ее отцом он учил юную Сторм лишь одному — в борьбе выживает сильнейший, и с этим ничего не поделаешь, такова жизнь.

Лишь в последнее время Роджер начал сомневаться: так ли уж он был прав? Времена переменились, бурные страсти молодости давно улеглись… То, что когда-то казалось самым важным, сегодня уже не являлось таковым. Или, может быть, он просто постарел и устал?

Сейчас, стоя рядом с молодой женщиной, которая, по сути, заменила ему дочь, Роджер с горечью думал о том, что все эти годы воспитывал ее в духе вражды и ненависти. Но может быть, еще не поздно все исправить?

Сторм терпеливо ждала, время от времени поглядывая в подзорную трубу, но наконец почувствовала, что не может больше выносить это молчание:

— В чем дело, рулевой? Какие-то проблемы?

Роджер попытался согнать с лица мрачное выражение и перевел взгляд на стремительно приближавшийся силуэт корабля.

— Да нет, капитан, — спокойно произнес он. — Все в порядке.

Ярость, кипевшая внутри Сторм, сменилась горьким ощущением поражения. От Роджера она не могла скрывать свои чувства, — он знал ее вдоль и поперек.

Давно уже, по неписаным законам, Роджер был вторым по авторитету человеком на «Грозе» — после нее самой.

Тяжело вздохнув, Сторм подставила лицо ветру, игравшему ее золотистыми прядями.

— Тысяча чертей, рулевой, — проворчала она сквозь зубы, — а как, по-твоему, я должна была поступить?!

Роджер внимательно посмотрел на нее:

— Теперь тебе становится посложнее, верно?

Сторм резко повернулась к нему. В ее глазах не было ничего, кроме простого желания знать.

— Скажи мне, — тихо произнесла она, — что же все-таки происходит с моими людьми? Почему они настроены против меня?

— Они не против, они просто проверяют тебя.

— Проверяют меня?! — Глубокая складка пролегла между бровей Сторм. — Еще совсем недавно никому из них и в голову бы не пришло проверять меня и они готовы были растерзать любого, кто только посмел бы усомниться во мне! А сейчас я порой даже боюсь поворачиваться к ним спиной. Что же все-таки происходит?

Роджер долго молчал, прежде чем ответить:

— Просто для женщины, — сказал он наконец, — управлять мужчинами немного неестественно. У тебя сильная команда, и, будь уверена, они по-своему преданы тебе, но все равно они считают, что это не овеем в порядке вещей.

Глаза Сторм угрожающе сверкнули.

— Они что, не знали, что я женщина, когда нанимались ко мне на корабль?! Если им не нравится капитан, путь проведут выборы нового. Но любого, кто посмеет проголосовать против меня, я прежде задушу! — Руки ее непроизвольно сжались в кулаки.

Роджер поцокал языком, пристально глядя на Сторм своим единственным глазом:

— Они это знают, крошка…

— …И полетят за борт, все эти придурки, даже если мне придется целиком набирать новых людей. Уж будь уверен: на этот раз я составлю команду получше!

Сторм произнесла это в полный голос — если вдруг кто-нибудь подслушивает, так пусть услышит, но Роджер лишь пожал плечами.

— Да, — сказал он, — ты отличный капитан, у тебя прекрасный корабль, и ты не трусиха, как многие. Поэтому мужики тебе и служат, несмотря на то, что это обстоятельство все-таки немного унижает их мужское достоинство.

— Мужское достоинство! — Сторм сделала неприличный жест. — Вот им их мужское достоинство!

Роджер, как и всегда делал в таких случаях, отвел взгляд от Сторм и стал смотреть на море. От этого Сторм чувствовала себя ребенком, но она не могла сердиться на Роджера, понимая, что он прав.

Через минуту, немного успокоившись, Сторм снова посмотрела на приближающееся судно в подзорную трубу.

— Похоже, у них трюм битком набит, — с удовлетворением сказала она. — И ветер не в их пользу, так что от нас они не уйдут. Да их корабль просто болтается на волнах, словно беременная морская корова!

С противоположного конца палубы раздались отчаянные крики, означавшие, что протаскивание под килем началось. Сторм нахмурилась, мысленно на чем свет стоит ругая Рафферти и проблемы, которые возникли из-за него. Сторм понимала, что дисциплина необходима и наказание Рафферти — вынужденная мера, но лучше бы ей все-таки не приходилось этого делать.

«Ну ничего, — пыталась она успокоить себя, — немного водички Рафферти не поводит, пусть охладит свой пыл. Будет в другой раз знать, как положено разговаривать с капитаном. Да и команде какое-никакое развлечение, а то что-то все слишком уж заскучали».

Пожав плечами, она произнесла вслух:

— Зачем вообще нужны какие-то помощники? Пользы от них никакой, а сами они спят и видят, как бы прирезать капитана и самому завладеть кораблем!

Роджер молчал. Сторм догадывалась, о чем он думает, и понимала, что разговора об этом все равно не избежать. Поэтому она сама начала без обиняков:

— Ты хочешь сказать, что они потому злы на меня, что я ни с кем из них не сплю?

Роджер снова перевел взгляд на нее. Если он и был удивлен прямотой Сторм, то это никак не отразилось на его обветренном, морщинистом лице.

— Может быть, — задумчиво произнес он. — Может быть, они действительно смотрели бы на тебя по-другому, если бы ты была податливее. Возможно, тогда бы они тебя даже больше уважали.

Сторм вспыхнула:

— Да я скорее останусь совсем одна, без команды, чем лягу в постель с кем-нибудь из этих придурков!

— Да, — согласился Роджер, — стоит тебе переспать с одним, как все остальные тут же встанут в очередь.

— Рауль уже давно хочет затащить меня в постель, — процедила Сторм сквозь зубы. — Свинья! Как будто я не догадываюсь, что на самом деле ему нужна не я, а «Гроза». Как и всем остальным. Все они такие же свиньи! — Сторм яростно сплюнула на палубу. — Пока я жива, не видать им ни меня, ни «Грозы»!

— Ничего не поделаешь, крошка, — вздохнул Роджер. — Видно, и в самом деле пришла пора тебе становиться женщиной. Так будет лучше для тебя самой.

Сторм не стеснялась обсуждать это с Роджером — вопрос был для нее слишком важен. Она немало думала после того разговора с Раулем. В глубине души Сторм понимала, что за последнее время действительно слишком многое изменилось вокруг нее, и ей — хочет она того или нет — придется как-то приспосабливаться к новому положению вещей. Если ее девственность начинает вызывать у нее столь серьезные проблемы, то, видно, ничего не попишешь, надо от нее избавляться. Но тогда нужно каким-то образом добиться, чтобы никто не смел соперничать с ее любовником — до тех пор, пока он ей самой не надоест.

Вот только выбирать-то особенно не из кого.

— Если кого-нибудь из моей команды, — произнесла она вслух, нахмурившись, — то так я, чего доброго, вообще рискую пойти по рукам. А если другого капитана, наверняка попадешь от него в зависимость. Тысяча чертей, да что это за проклятие такое — быть женщиной!

Роджер пожал плечами:

— Твои проблемы, крошка, не в том, что ты женщина, а в том, что ты ведешь себя не так, как подобает женщине. Так уж заведено в нашем мире — нравится тебе это или нет, — что не женщины правят мужчинами, а мужчины — ими, в том числе и в постели.

Сторм все это отлично знала, хотя и не считала справедливым. Что поделать, в мире вообще не так уж много справедливости. Если для того чтобы поднять свой престиж, ей надо с кем-то переспать, — что ж, она пойдет и на это. В конце концов, если она женщина, то и сама должна стремиться к тому, что естественно для женщины. Море навсегда останется для нее самой сильной страстью — но кто сказал, что эта страсть должна быть единственной?!

Итак, она расстанется с девственностью. Теперь это решение, став окончательным, вызывало у Сторм даже какое-то нетерпение исполнить его, смешанное с любопытством. Если все вокруг нее считают секс столь восхитительной вещью, то почему она должна оставаться в неведении? Давно уже пора выяснить, что это такое, а если результат прибавит ей престижа в глазах ее команды, то тем лучше.

Роджер вдруг повернулся к ней и неожиданно заговорил:

— Времена меняются, девочка. Морское дело уже не то, что раньше, а ты теперь взрослая женщина. И скажу тебе, это для тебя — не жизнь. Пора бы уже остепениться, носить юбки, как и все женщины, стать кому-нибудь женой, рожать детей — другими словами, подумать о будущем.

Сторм уставилась на него, не веря своим ушам. Сама идея казалась ей настолько нелепой, что даже не заслуживала сколько-нибудь серьезного обсуждения.

— Ты сошел с ума! — проворчала она, отворачиваясь.

Рука Роджера вдруг сжалась на ее запястье. Это было столь неожиданно, что Сторм вздрогнула. Никто из команды не смел прикасаться к ней, а уж от Роджера этого можно было ожидать менее всего. Даже Помпи, как всегда, стоявший на страже на почтительном расстоянии, был перепуган не на шутку и машинально сделал шаг вперед, но Сторм взглядом остановила его. Роджер, однако, не отпускал ее руки, и Сторм понимала, что на этот раз он не шутит.

— Может быть, я и сошел с ума, — твердо произнес моряк, — но я буду не я, если позволю тебе продолжать и впредь заниматься этими пиратскими глупостями.

Сторм резко выдернула руку из пальцев Роджера. Мозг ее отказывался что-либо понимать.

— И ты как-то сможешь помешать мне? — удивленно произнесла она.

Роджер пристально посмотрел на нее своим единственным глазом.

— Смогу, — тихо подтвердил он.

Сторм перевела дыхание, чувствуя себя словно рыба, вытащенная из воды. Все эти годы Роджер был не просто рулевым: он вырастил ее, научил всему, что знал сам, защищал ее от всех опасностей. Но Сторм понимала, что целиком доверять она не могла никому — даже Роджеру. Она знала, что если ему вдруг когда-нибудь вздумается пойти против нее, то вся команда сразу же станет на его сторону, и не пройдет и минуты, как на «Грозе» уже будет новый капитан.

Боже, о чем он говорит? И что вообще происходит? Похоже, весь мир сошел с ума! У Сторм вдруг похолодело в груди, и она — пожалуй, впервые — вдруг почувствовала себя хрупкой и незащищенной. Невидящими глазами она смотрела на палубу.

— Никто не отберет у меня «Грозу»! — в исступлении прошептала девушка. — Только через мой труп! — Она взглянула на Роджера. В глазах ее стояла боль. — Все равно без «Грозы» я умру, так лучше уж сразу…

Выражение лица Роджера стало мяте, а его грубые пальцы погладили Сторм по щеке.

— Не бойся, девочка, я твой корабль не отберу. Я поклялся твоему отцу, что всегда буду заботиться о тебе, и теперь лишь делаю то, что обещал.

Никогда прежде Роджер не говорил с ней подобным тоном. От Рауля слышать заявления о том, что он собирается бросить пиратство, было неудивительно — Рауль всегда был слюнтяем, — но от Роджера… Если уж он так заговорил, значит, что-то действительно неладно…

От этой мысли Сторм вдруг похолодела, словно промерзла до костей.

— Нет, не могу, — произнесла она. Голос ее задрожал. Она вцепилась обеими руками в борт, словно кто-то отнимал у нее корабль прямо сейчас. — Не могу!.. Это моя жизнь. Никакой другой жизни я не знаю, да и не хочу знать. Помнишь, что случилось, когда папа вдруг решил оставить меня на берегу?

Роджер, вспоминая, улыбнулся:

— Да, помню. Ты тогда просто сбежала от этой Аннабеллы.

— Да от нее сбежать ничего не стоило. Кто она такая?.. Красноносая старая дева, только и всего.

— Твой отец понимал, что тебе нужно какое-никакое женское общество. С тех пор как похоронили твою мать, ты и не знала, что такое внимание женщины.

— И что же? Что в женщинах особенного? Неужели быть женщиной лучше, чем носить шпагу на боку?

— Не спеши судить о том, чего не знаешь. Твоя мать, например, была женщиной, каких мало. Разве иначе твой отец полюбил бы ее? Уверяю тебя: и ты можешь стать такой…

Сторм вдруг пронзило чувство пустоты, охватывавшее ее всякий раз, когда она думала о своей матери, которую совершенно не помнила. Какой же она все-таки была, жена Чарльза О’Малли? Должно быть, красивой, сильной, всегда поддерживавшей мужа, но и достаточно независимой от него, словно олицетворившей собой все положительные качества, какие только могут быть на свете, о которых Сторм даже не имела ни малейшего представления… Интересно, что бы сейчас она сказала о своей дочери?

От этих раздумий Сторм стало не по себе, и она, чтобы отогнать их, произнесла:

— Не хочу быть светской дамой. У меня целая команда мужчин, готовых исполнить все, что я ни пожелаю. Может ли женщина добиться большего? Меня, во всяком случае, это вполне устраивает.

Роджер кивнул, соглашаясь:

— Разумеется, ты не можешь жалеть о том, чего не знаешь. С тех пор как ты вышла из пеленок, ты не видела ничего, кроме моря и мужчин. Помню, когда ты еще начинала ходить, я привязал тебя веревкой к мачте, чтобы ты не свалилась за борт и не досталась акулам… И что же? Я и глазом моргнуть не успел, как ты, словно обезьянка, вскарабкалась на эту мачту, насколько позволяла веревка.

— Это потому, что море у меня в крови. Я, можно сказать, родилась в море, в морс и умру. И ничего другого мне не нужно!

— Ты сильная девушка, Сторм, и ты можешь измениться. Все в твоей власти. Настают тяжелые времена для всех нас. Я бы даже сказал, опасные времена…

С минуту Сторм молчала в нерешительности. Слова Роджера откровенно перекликались с тем, что она и сама думала в глубине души. Но сколько ни размышляла Сторм о своем будущем, в голове у нее рождались одни лишь вопросы, ни на один из которых она не находила ответа. Да и стоит ли забивать себе голову мыслями о будущем, словно ей не хватает более насущных проблем?..

Сторм нетерпеливо пожала плечами:

— Опасные? Для нас в море не существует никаких опасностей!

— А по-моему, как раз наоборот: никто не подвергает себя большим опасностям, чем пират.

Сторм расхохоталась и схватила Роджера за запястье:

— Да ты просто стареешь, рулевой! Верно говорят, что с годами человек становится сентиментальнее.

Этот взрыв смеха словно прибавил Сторм оптимизма, и она снова навела подзорную трубу на приближающееся судно:

— Торговое. Наверняка направляется на острова.

Однако от Роджера не ускользнули сомнения Сторм. Это вселяло в него надежду на то, что рано или поздно ему удастся ее убедить.

— Вряд ли они везут что-нибудь ценное, — произнес он, чтобы сменить тему. — А запасы продовольствия мы пополнили совсем недавно. Может быть, не будем их трогать, и пусть себе плывут?

Сторм ответила не сразу, вглядываясь вдаль:

— Команде нужно поразвлечься. Что-то уж слишком они заскучали. Пусть поразомнут кости.

Роджер нахмурился:

— По-моему, они сегодня уже достаточно развлеклись.

Сторм пожала плечами:

— Драка — это не то. К тому же я не хочу, чтобы моя команда разленилась, — матросы и так уже почти потеряли всякую дисциплину.

— Боюсь, добыча будет не слишком богатой…

Сторм подумала было о том, что Роджер, пожалуй, прав, но через минуту грозно нахмурила брови:

— Я сказала «да», — значит, да! — резко бросила она.

Сложив подзорную трубу, Сторм сунула ее за пояс.

— Поднять флаг! — скомандовала она. — Идем на абордаж!

 

Глава 6

Чем отчетливее становился силуэт незнакомого судна, тем большая паника охватывала команду «Отважного». Матросы беспорядочно сновали по палубе, с разных сторон раздавались крики, но трудно было что-либо разобрать из-за сильного ветра. Саймон неподвижно смотрел, как спускают английский государственный флаг.

Он поймал за руку проходившего капитана:

— Вы с ума сошли! Почему спустили флаг?

В этот момент незнакомый корабль поравнялся с «Отважным» почти борт к борту, и Саймон, наблюдая, как пираты цепляют за борт «Отважного» крючья, с замиранием сердца слушал их по-хозяйски деловые выкрики, словно они ни на минуту не сомневались в близкой и легкой победе.

Капитан в изумлении бросил взгляд на Саймона:

— Что значит «почему»? Потому что мы сдаемся, черт побери! Как еще они нас поймут, если мы не спустим этот чертов флаг!

Капитан повернулся, чтобы отдать какой-то приказ, но Саймон сжал его руку словно тисками. Глаза его бешено сверкали.

— Трус! Предатель! — кричал он, чуть не сломав запястье капитана. — Позор всей вашей вшивой команде! Сделайте хоть что-нибудь, именем короля!

Капитан с презрением посмотрел на Саймона и резким рывком высвободил руку:

— Это сама Сторм О’Малли, идиот! Перестаньте орать и спрячьтесь, если вам дорога ваша задница!

«Сама Сторм О’Малли»! Такая же морская легенда, как огромные морские змеи, глотающие корабли, или русалки, что способны защекотать людей до смерти. Неужели этот чертов капитан действительно верит в подобные небылицы?!

— Вы просто с ума сошли! — снова закричал Саймон, но капитан уже был далеко — он отдавал приказ поднять белый флаг, хотя и без этого все уже было ясно.

Пиратское судно пришвартовалось к «Отважному», отчего тот резко качнулся. Вслед за этим раздался сильный и отчетливый женский голос:

— Эй вы, трусы-англичане! Сдавайтесь — или я скормлю вас акулам!

Даже в самом кошмарном сне Саймон не мог себе представить такого. Не успел он обрести равновесие, как весь корабль уже был полон вооруженными до зубов морскими разбойниками, выкрикивающими боевые кличи, от которых кровь стыла в жилах. Команду «Отважного» охватила паника: кто попадал на колени, прикрывая голову руками и моля о пощаде, а иные лихорадочно прятались за стоявшие на палубе бочки или под брезент. Саймон лишь поначалу мысленно осуждал их за трусость, но уже в следующий момент это чувство сменилось безотчетным желанием и для себя найти хоть какое-то убежище.

Будь на месте Саймона человек помудрее или просто поопытнее, он так бы и поступил. Но Саймон, всегда живший в своем особом мире и плохо представлявший, какими опасностями может грозить мир реальный, застыл в нерешительности.

Казалось, пиратов были целые сотни. Вид их оружия, которым они воинственно размахивали, наполнял Саймона невыразимым ужасом. Эти существа с голыми торсами, длинными, косматыми волосами, лицами, покрытыми густой сетью шрамов, глазами, горевшими адским огнем, казались ему не людьми, а какими-то фантастическими чудовищами. Боковым зрением Саймон видел, как пираты перетаскивали бочонки с ромом на свой корабль; он услышал звук клинка, царапнувшего о дерево, и вскрик человека, но не видел, пострадал ли сам человек от этого удара.

Один из пиратов уже выбирался из трюма, ухмыляясь, словно гиена, и волоча за собой за задние ноги двух визжащих поросят. Первого поросенка он высоко подбросил за ногу, и тот полетел через борт, а второму пират тут же перерезал горло. Горячая алая кровь хлынула на палубу под восторженные крики его товарищей. Из трюма продолжали тащить отчаянно кричавших гусей и куски сала, наполнявшие воздух специфическим запахом.

Прошло всего лишь несколько минут, но Саймону эти минуты показались вечностью. Он видел, как вся команда «Отважного» сжалась в кучку, все более теснимую пиратами, видел блеск клинков, алевшие пятна крови, слышал безумный, кровожадный смех. Кто-то выстрелил из пистолета, но во всеобщем шуме выстрел показался ему не более громким, чем щелчок кнута.

Вдруг неожиданно для себя Саймон яростно кинулся на одного из пиратов, имевшего неосторожность повернуться к нему спиной, и ловким движением вытащил у него шпагу из ножен.

Пират обернулся, выхватил нож и с криком бросился на обидчика, но, заметив, что Саймон держит оружие наготове, на минуту заколебался, и Саймон успел разглядеть опухшее, испитое лицо с редкими, почерневшими зубами. Он тут же попытался нанести своему противнику смертельный удар, но корабль неожиданно резко накренился, и шпага оставила лишь небольшую царапину на груди пирата. Когда тот угрожающе поднял нож, Саймон снова замахнулся, понимая, что это был его последний шанс, но тут кто-то сзади схватил его за руку. Шпага выпала из руки Саймона.

Пираты сразу же, бросив все, окружили дерущихся, с интересом наблюдая за исходом схватки.

Нападавший с торжествующим смехом поднял руку с ножом… Саймон вдруг гораздо отчетливее, чем за мгновение до того, почувствовал горячее тепло солнечных лучей, запах нагретой палубы, легкий ветерок с моря, ласкавший его лицо…

«Так, наверное, бывает с каждым, кто через минуту должен умереть», — пронеслось в его мозгу.

И в этот же момент сознание его — очевидно, тоже перед лицом смерти — сработало на удивление ясно и четко. Если он резко ударит своего врага головой в живот, то у того перехватит дыхание. Это, пожалуй, было единственным, что могло спасти положение. Затем подножка, толчок свободной рукой — и пират полетит за борт…

— Эй вы там, что происходит?!

Голос был резкий, командный и, хотя явно принадлежал женщине, сразу же возымел должное действие. Пираты, наблюдавшие за сценой, вернулись к своим оставленным занятиям, а тот из них, который нападал на Саймона, опустил нож. Однако глаза его продолжали гореть злобным огнем.

— Он мой! — крикнул пират, оборачиваясь. — Мой по закону! Он меня порезал, и я должен его прикончить!

Саймон тоже обернулся, чтобы посмотреть, кому принадлежал голос, остановивший его противника. В этот момент над ним нависла какая-то тень.

Тень принадлежала негру, столь огромному, что Саймон и представить себе не мог, как человек может быть таким большим. Голый мускулистый торс гиганта, покрытый потом, блестел на солнце, словно полированное черное дерево, однако черты лица его были даже до некоторой степени тонкими и аристократическими. Голова негра была обрита наголо, а грудь украшали массивные золотые цепи, звенья которых — величиной с добрый мужской кулак — горели на солнце.

Не произнося ни слова, черный гигант стоял между дерущимися, широко расставив нош и положив руку на рукоятку шпат, ожидая дальнейших приказаний.

Нападавший на Саймона цветисто выругался.

— Отдай его мне, капитан! — уже спокойнее сказал он. — Я не буду его убивать, лишь немножко порежу.

Саймон быстро оценил ситуацию. Его противник опустил свой нож, а чернокожий пират стоял неподвижно. И тут Саймон бросился бежать.

Однако не пробежал он и трех шагов, как огромная черная рука, протянувшаяся, как ему показалось, чуть ли не через всю палубу, схватила его за горло. У Саймона перехватило дыхание, перед глазами поплыли разноцветные круги.

Через минуту, когда зрение возвратилось, он обнаружил, что действительно стоит перед женщиной, которая, как видно, и была самой Сторм О’Малли.

Но та Сторм О’Малли, которую представлял себе Саймон — огромная, лет сорока, с безобразно отвисшей грудью, морщинистой волосатой кожей, крючковатым носом и юбкой, высоко подоткнутой над кривыми ногами, — никак не походила на представшее перед ним прекрасное видение.

Женщине, которая стояла перед Саймоном, было лишь слегка за двадцать. Ноги у нее были босые; короткие, до колен, холщовые штаны плотно облегали изящные бедра, не оставляя никаких сомнений в том, что Сторм О’Малли действительно женщина, а не переодетый мужчина, как утверждали некоторые. Бронзовая кожа Сторм была ровной и гладкой, а из-под поношенной шляпы с пером на спину падал пышный, до пояса каскад прекрасных янтарных волос. Грудь ее была маленькой, едва различимой под шелковым кафтаном цвета бирюзы, перекрещенным двумя ружейными ремнями. Саймон замотал головой, не веря своим глазам.

Сторм подошла к нему естественной, грациозной походкой морячки, для которой бескрайние водные просторы были родной стихией и к тому же привыкшей повелевать мужчинами. Она опиралась на шпагу, словно это был зонт или трость.

Остановившись в трех футах от Саймона, все еще не пришедшего в себя после того, как рука великана сдавила ему горло, Сторм коснулась кончиком шпаги его подбородка, заставив молодого человека слегка приподнять голову.

Взгляд Сторм медленно, оценивающе скользил по фигуре пленника. В этом взгляде было что-то такое, от чего Саймону стало не по себе.

Наконец Сторм опустила шпагу.

— Нет! — резко сказала она. — Не надо его убивать. И резать не надо. Я беру его себе!.. — Она повернулась к чернокожему великану: — Помпи, отведи его в трюм.

 

Глава 7

Трюм «Грозы» больше всего напоминал ад — кромешная тьма, запах гнилых фруктов и гнилого мяса, смешавшийся с запахом пота и запекшейся крови.

Саймон сидел на полу, привязанный к какому-то бочонку. Руки его были заломлены за этот бочонок и туго связаны в запястьях. Щиколотки тоже были связаны, так что пальцы ног онемели и ничего не чувствовали. Когда Саймон пытался пошевелиться, острая боль сразу же пронзала все его тело, и поэтому он старался сидеть неподвижно.

Вокруг него, шурша, бегали крысы — несколько раз крыса даже забиралась на его ноги. Как ни вглядывался Саймон в темноту трюма, он так и не мог различить ничего, кроме теней. В желудке у него уже давно было пусто, но он старательно отгонял мысли о еде. В трюм почти не проникал воздух, и дышать с каждой минутой становилось все труднее.

Саймону оставалось только гадать о том, какую участь готовят ему его мучители. Очевидно, его держат ради выкупа, ибо, если бы они хотели его убить, то убили бы сразу. А если выкуп… Сможет ли Августа набрать требуемую сумму? Может быть, Питер… Но Питер всего лишь служит ему — имеет ли он право действовать от лица хозяина?

Мысли — одна ужаснее другой — лихорадочно проносились в голове несчастного. А если он не сможет освободиться и умрет здесь — что тогда будет с Августой, с Сайпресс-Бей — со всем тем миром, что он так любил?

Нет, он не должен умереть! Надо же что-то делать, черт возьми, надо как-то выбраться отсюда, вернуться домой…

Уже около получаса назад Саймон почувствовал, что корабль остановился, и услышал, как команда заметно оживилась. Значит, они куда-то пристали. Саймон попытался напрячь свое слабеющее сознание. Должно быть, они недалеко от берегов Северной Каролины. От этой мысли ему даже стало немного смешно. Подвергнуться нападению пиратов, можно сказать, почти у себя дома, всего лишь в одном дне хода от Сайпресс-Бей… Как нелепы могут быть иной раз повороты судьбы!

И, тем не менее, если бы он смог бежать…

Саймон вдруг почувствовал какое-то шевеление, услышал скрип открываемой крышки люка. Он прикрыл глаза от яркого света и жадно вдохнул хлынувший в трюм свежий воздух…

— Ты еще здесь, приятель? — раздался над его головой веселый голос. — Ну, вот и дождался! Ужин для пленников! Чтобы никто не говорил, что на «Грозе» благородных гостей морят голодом!

Саймон узнал голос и, что еще хуже, узнал лицо. Это был тот самый пират, которого он ранил.

Пират с ухмылкой поставил перед Саймоном плошку какой-то баланды. Руки Саймона были связаны, но будь они свободны, он, даже умирая от голода, вряд ли бы соблазнился такой бурдой — его затошнило от одного взгляда на нее.

Саймон оторвал взгляд от стоявшей перед ним плошки и посмотрел на пирата. Штаны того были настолько грязны, что почти утратили цвет, вместо пояса их удерживала широкая полоса голубой ткани. Саймон узнал свой собственный жилет, который пират надел прямо на голое тело, — этот жилет отобрали у него вместе с кафтаном. Из-под расстегнутого жилета виднелся белый живот, напоминавший бесцветное брюхо лягушки и поросший столь же бесцветными редкими волосами. Правая рука пирата была замотана пропитавшейся кровью тряпкой.

Пират снова ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы. Черные, давно не стриженые волосы свисали с головы грязными сосульками, лицо обросло такой же черной щетиной. В ухе у пирата блестела золотая серьга. Запах давно не мытого тела был столь сильный, что перебивал даже мерзкие запахи трюма. Саймон инстинктивно поморщился.

— Спокойно, приятель! — Пират очертил грязным пальцем линию подбородка Саймона. В глазах его мелькнул нехороший огонек. — Ты такой красавчик, стоит ли тебе сидеть здесь одному?

Саймон попытался отстранить лицо, но это причинило ему такую боль, что в глазах потемнело.

— Капитанша не велела тебя трогать, — ухмыльнулся пират, — но, думаю, тебе не повредит, если я тебя разочек прижму?

Саймон похолодел от ужаса.

Пират сильно потянул за веревку, которой были нанизаны руки пленника, и от боли, от запаха немытого тела пирата, смрадно дышавшего ему прямо в лицо, тот чуть не потерял сознание, что вызвало новый приступ смеха у его мучителя.

Вдруг вблизи послышались тяжелые шаги, и свет заслонила огромная тень. То был темнокожий гигант.

— Все в порядке! — засуетился пришедший первым пират, и Саймону показалось, что его голос звучит испуганно. — Я всего лишь кормлю пленника.

Гигант, не отвечая, наклонился над Саймоном и стал развязывать веревки.

Получив свободу, Саймон ощутил такую ярость, что вынужден был прикусить губу, чтобы не закричать. Он почувствовал, как кровь резко прилила к отекшим конечностям, словно вода, прорвавшая плотину.

Гигант рывком поднял пленника, пытаясь заставить его идти, но ноги не слушались Саймона, словно их отделили от тела, и он повалился на колени. Могучая рука негра снова дернула его за шиворот, подпив в воздух, словно марионетку. Кое-как добредя до палубы, Саймон смутно различил сквозь пелену, застилавшую его глаза, лучи заходящего солнца и какие-то зеленые тени на горизонте — очевидно, деревья. Легкие его жадно втягивали свежий морской воздух. Пестрые пятна вдалеке — скорее всего другие члены команды — постоянно двигались в разных направлениях. До Саймона, словно сквозь сон, долетали их крики. Пытавшийся изнасиловать Саймона, по-видимому, тоже присутствовал среди них, и он вряд ли был доволен тем, что ему помешали.

Саймон все еще думал о побеге. Он думал о том, как лучше атаковать гиганта, хотя в глубине души понимал, что тот может убить его одним щелчком пальца; думал и о том, чтобы перемахнуть через борт и бежать — бежать в лес, черневший на горизонте… Между тем руки его бессильно висели по бокам, словно плети, глаза почти ничего не видели от резавшего их света, ноги отказывались идти, так что гигант почти; волочил его. К тому моменту как глаза начали что-то различать, он увидел, что они снова спустились в трюм и идут каким-то узким коридором. Потом его толкнули в открытую дверь…

Сторм прервала разговор с Роджером и, обернувшись, увидела Помпи, на руках которого буквально висел Саймон. Хотя она и пыталась выглядеть беспристрастной, ей все-таки не удалось скрыть своего победного вида… и невольного восхищения. Несмотря на то, что пленник был весь в крови, словно Христос, снятый с креста, Сторм не могла не обратить внимания на то, как он красив. Волосы у него были потные и растрепанные, лицо осунулось, но это лишь оттеняло его мужественность.

«Слава Богу, — подумала Сторм, — что я не позволила Гарри изрезать его».

Саймон застыл в дверях и, рассеянно потирая запястья, распрямил плечи и высоко поднял голову, с вызовом посмотрев на стоящую перед ним женщину. Сторм это нравилось — она вообще терпеть не могла мужскую трусость — и сама с интересом вглядывалась в серые глаза пленника, пытаясь понять, что они выражают: любопытство, презрение или надежду. Рубашка Саймона была пропитана потом, воротник полуоторван, а грудь, полуобнаженная, мускулистая, покрытая легким пушком волос, вызывала у Сторм невольный трепет. Она вдруг подумала о том, как выглядит все тело пленника.

Почувствовав, что Роджер смотрит на нее, Сторм обернулась к нему.

— Отпусти этой ночью команду на берег, — приказала она, — да выдай им ром, что мы захватили. Но, — голос Сторм стал строже, — пусть особенно не напиваются. Завтра мы накреним корабль, будем чистить днище, а для этой работы все должны быть трезвыми. Ну а сейчас… — она сделала знак головой, давая понять, что хочет остаться наедине с пленником, — я хотела бы, чтобы меня никто не беспокоил.

— А он? — Роджер рассеянно кивнул на Саймона. — Что ты собираешься делать с ним?

Сторм спокойно, но властно посмотрела на пирата, которому, в общем-то, все и так было ясно.

— Это все, рулевой, — произнесла она. — Можешь идти.

Роджер, казалось, хотел сказать еще что-то, но, поразмыслив, решил промолчать. Еще раз бросив взгляд на Саймона, а затем на Сторм, он наконец вышел.

Сторм облегченно вздохнула.

— Закрой дверь, Помпи, — приказала она, — и подведи ко мне пленника.

Саймон не стал дожидаться, пока Помпи исполнит приказание — наверняка он это сделал бы не очень любезно, — и сам шагнул вперед. Гигант, скрестив руки на своей могучей груди, встал у двери.

Когда Саймон понял, что находится в капитанской каюте, он почувствовал облегчение. Если уж Сторм сразу не отдала его на растерзание своей команде, то, скорее всего, она собирается сохранить ему жизнь и в дальнейшем, надеясь на выкуп. Это, во всяком случае, лучше, чем та участь, которой ему только что чудом удалось избежать. К тому же Сторм О’Малли относилась к женской половине человечества, — а такая женщина, с которой бы не справился Саймон Йорк, еще не родилась на свет.

Раздумывая об этом, Саймон осторожно осматривался по сторонам. Маленькая каюта была обставлена по-спартански, и в ней царил самый строгий порядок. На стенах из красного дерева не было ничего, кроме карт, а сквозь маленькое окно, находившееся почти под потолком, едва пробивались последние лучи заходящего солнца. На полу из неструганых досок стояла кровать, застеленная простым, туго натянутым шерстяным одеялом. С потолка на цепи свисал фонарь. К одной из стен был привинчен маленький столик, на котором лежали компас и секстант, а посередине комнаты стоял довольно большой стол, и на нем — тарелка с жареной курицей, блюдо с фруктами и овощами, буханка хлеба, сыр и бутылка вина. Вид и запахи всего этого были столь соблазнительны, что желудок Саймона, переставший было бурчать, снова напомнил о себе.

Сторм, казалось, вовсе не замечала его присутствия. Как только дверь за Роджером закрылась, она прошла к столу, взяла большую куриную ногу и, откинувшись на стуле, вцепилась в нее зубами, словно лев, набросившийся на добычу.

Саймон рассматривал молодую женщину, пленником которой стал по воле судьбы, со странной смесью отвращения и любопытства. Да, она оказалась вовсе не такой уродиной, какой ему представлялась, но и красавицей он ее не назвал бы даже под дулом пистолета. Хороши были лишь ее шелковистые, пышные волосы, колыхавшиеся при малейшем движении.

Надетая на Сторм светло-зеленая рубашка с вышитыми на ней павлинами, перехваченная широким шелковым поясом с золотым шитьем, оставалась небрежно расстегнутой и почти обнажала грудь, что было особенно заметно, когда Сторм наклонялась, протягивая руку за ломтиком сыра. В одном ухе у предводительницы пиратов было массивное золотое кольцо с рубинами, а на руке — браслет из белого серебра. Саймон с отвращением подумал о том, каким путем скорее всего добыты эти украшения. Штаны Сторм, как и ее рубашка, были явно сняты с какого-нибудь мертвеца.

Отправляя в рот очередную порцию курицы, Сторм словно только сейчас заметила, что Саймон смотрит на нее.

— Чего уставился? — произнесла она с набитым ртом.

К Саймону вдруг вернулось хорошее настроение и его всегдашнее остроумие.

— Извините, миледи, — произнес он с поклоном, — я не знал, что это приглашение на ужин. Иначе бы я оделся совершенно по-другому.

Сторм уставилась на него:

— Разве тебя не покормили?

— Боюсь, — пожал плечами Саймон, — что мой ужин был… э-э… надолго прерван.

Сторм с любопытством вгляделась в него. Наверняка из аристократов, привыкших к хорошим манерам и непринужденным разговорам за столом. У них, говорят, серебряные ножи и отдельные тарелки для каждого блюда, так что такой ужин ему явно кажется странным. Вряд ли ему раньше приходилось видеть, как еду берут прямо руками…

Она посмотрела на него еще пристальнее и пододвинула ногой второй стул.

— Садись! — приказала она и протянула руку за бутылкой, одновременно другой рукой отламывая кусок от буханки. Поднеся бутылку к губам, она отпила из нее, потом откусила хлеб и снова отхлебнула из бутылки.

Саймон подошел к столу и, соблюдая должную осторожность, сел.

— Какой ты вежливый!.. — не слишком ласково произнесла Сторм.

Саймон смотрел на ее маленькие зубы, грубо рвущие хлеб, с таким же отвращением, с каким он наблюдал бы за стервятником, рвущим дохлую лошадь.

— Я всего лишь фермер и зарабатываю себе на жизнь работой на своем клочке земли.

Сторм фыркнула:

— Фермеры! Это те придурки, что всю жизнь ковыряются в дерьме? Да я бы одного толкового матроса не променяла и на дюжину таких, как ты.

— Вы правы, мисс, — вежливо улыбнулся Саймон, — для вас хороший матрос куда нужнее.

Теперь уже Сторм молча уставилась на него, и Саймону подумалось, что сейчас все его будущее зависит от того, как повернется ее настроение.

Глаза пиратки вдруг просветлели.

— А ты неглуп! — Она снова отхлебнула из бутылки. — И ты мне нравишься!

Она подтолкнула ему тарелку с остатками курицы:

— Ешь! Свежее, поросенка только что зарезали. — Отхлебнув еще раз из бутылки, она протянула ее Саймону. — Вот держи, чтобы было чем запить.

В бутылке было отличное французское бренди, явно из погребов какого-нибудь аристократического дома. А она пила его, словно воду, на что Саймон обратил внимание еще с самого порога. И это, пожалуй, больше всего отталкивало его в Сторм.

Саймон поднял глаза, стараясь не выдавать своего презрения:

— Я могу хотя бы попросить какой-нибудь бокал?

— Бокал ему подавай! — фыркнула Сторм. — Пей из горла — тоже мне фон-барон!

— Благодарю, — пробормотал он, — что-то не хочется…

Сторм снова посмотрела на него и потянулась за очередным куском курицы.

Саймон тем временем попытался оценить свое положение. Они на берегу, руки и ноги его теперь не связаны. Между ним и свободой стояла лишь женщина… и тот черный громила в дверях. Взгляд Саймона упал на кинжал у пояса Сторм. Если бы он смог завладеть этим кинжалом…

Он нехотя отковырнул кусок хлеба.

— И что ты собираешься со мной делать? — спросил он. — Я думаю, у тебя есть план, иначе ты бы меня сразу убила.

— Убивать! — фыркнула Сторм. — Наслушался всяких сказок! Убивать — большая морока. Мы убиваем только тогда, когда у нас нет другого выхода.

Однако слова пиратки не слишком убедили Саймона.

— Значит, ты хочешь получить выкуп? — Он откусил кусок хлеба. — Боюсь, та сумма, что я сумею предложить, тебя не устроит.

Она пожала плечами и еще раз отпила из бутылки.

— У меня нет времени, чтобы возиться с выкупом, — произнесла она.

Саймон удивленно поднял брови:

— Так я просто твой гость? Покорнейше благодарю, но я не очень люблю морские путешествия. К тому же меня ждут другие дела. Так что прошу извинить. — Он поднялся.

В глазах девушки вдруг мелькнул молодой задор, и в это мгновение она даже показалась Саймону до некоторой степени привлекательной. Сторм расхохоталась:

— Мой гость! Нет, как вам это нравится, — мой гость! Хотя, если хочешь, можно сказать и так. — Она разразилась новым приступом смеха.

Саймон присел, понимая, что это еще не все. Сторм отправила в рот кусок сыра, облизала пальцы и произнесла без обиняков:

— Если ты послужишь мне этой ночью, и я останусь довольна, завтра утром я отпущу тебя в целости и сохранности.

Саймой был удивлен не на шутку. Все, что он мог спросить, было:

— И что же конкретно я должен сделать?

Сторм откинулась на стуле, вытерла рот тыльной стороной ладони и пристально посмотрела на Саймона.

— Переспать со мной, — сказала она просто. Саймон уставился на нее, не веря своим ушам, а затем разразился громким смехом. Он понимал: сейчас, возможно, решается вопрос его жизни и смерти, но не мог ничего с собой поделать — это происходило помимо его воли. Он хохотал как сумасшедший.

 

Глава 8

Не успел Саймон опомниться, как Сторм уже стояла над ним, приставив к его горлу кинжал. Глаза ее бешено сверкали.

— Почему ты смеешься надо мной? — угрожающе прорычала она.

От недавней веселости Саймона не осталось и следа. Ощутив кожей холодную сталь клинка, он боялся теперь вздохнуть.

Сторм слегка отодвинула клинок, чтобы позволить ему ответить, но для Саймона это было небольшим облегчением. Лицо пиратки было суровым, напоминая, что перед ним настоящий убийца — хладнокровный, безжалостный и к тому же женщина, у которой, кажется, не все в порядке с головой.

Сторм отступила назад, разглядывая Саймона сузившимися глазами, затем сделала рукой с кинжалом жест в сторону Помпи, все это время неподвижно стоявшего в дверях.

— Раздевай его! — коротко приказала она. — Посмотрим, что мне досталось.

Чернокожий гигант в одно мгновение оказался рядом с Саймоном и, рванув за ворот, поднял его со стула. Затем он грубым движением разорвал рубашку на его спине и сорвал, не развязывая, шейный платок, так что тот оставил на коже жгучий след. Пытаясь сохранить спокойствие, в то время как великан стаскивал с него две половинки рубашки, Саймон произнес:

— Вот как, оказывается, у вас берут одежду в стирку! А я и не знал!

Он продолжал гордо стоять перед Сторм, обнаженный по пояс. Лицо его было спокойно, если не считать двух чуть заметных красных пятен на щеках, волосы в беспорядке упали на лоб, а серые глаза, как заметила Сторм, стали от гнева почти черными. Сейчас Саймон нравился ей еще больше.

Но когда Помпи начал столь же грубо расстегивать штаны, Саймоном овладела настоящая паника. Он попытался остановить Помпи, не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, и Сторм — частью из жалости к Саймону, частью из боязни, что Помпи его покалечит, и тогда он станет негоден к тому, чего она от него хочет, — жестом велела своему слуге прекратить раздевание.

Помпи отошел от Саймона, и тот выпрямился, пытаясь дышать ровно и соблюдать спокойствие, в то же время напрягши все мускулы для отражения новой атаки гиганта, если таковая последует. Сторм невольно залюбовалась им.

Она медленно обошла вокруг пленника, небрежно поглаживая рукоятку кинжала и рассматривая молодого человека со всех сторон, словно покупала лошадь. Саймону ничего не оставалось, как только смириться.

Наконец, чуть отойдя, Сторм произнесла:

— А ты красив, ничего не скажешь. Я думаю, ты уже многих женщин успел затащить в постель?

Что мог ответить на это джентльмен? Саймон молчал.

— Признавайся, — не отставала она, — у тебя богатый опыт?

Саймону показалось, что земля уходит у него из-под ног. Собравшись, он произнес:

— Есть кое-какой.

Сторм рассмеялась и, удовлетворенно кивнув, сделала еще одни жест Помпи. Саймон снова напрягся, но чернокожий гигант лишь занял свое место у двери, скрестив могучие руки на груди.

Сторм медленно убрала кинжал в ножны, все время искоса наблюдая за Саймоном. На минуту воцарилось молчание, но Саймону казалось, что оно длится вечность. Он слышал крики и смех команды на берегу, шум ветра, шелест прибоя. Сгущались сумерки, сквозь окно были видны какие-то оранжевые отсветы — очевидно, от костра.

Наконец Сторм в упор посмотрела на него.

— Ты спрашивал, каковы мои условия, — сказала она. — Я их тебе уже назвала. Сегодня ночью ты сделаешь меня женщиной, и завтра утром я отпускаю тебя на все четыре стороны. Могу даже, если хочешь, дать еду, оружие. Я думаю, вряд ли кто-нибудь на твоем месте отказался бы от такого предложения.

— А если я все-таки не соглашусь?

— Тогда я убью тебя или отдам на потеху моей команде — мне, в общем-то, все равно.

Саймон перевел дыхание:

— В таком случае одна просьба, мисс. Если можно, я, пожалуй, выпью того бренди.

С минуту поколебавшись, Сторм указала ему на бутылку.

Саймон все с тем же изяществом прошел к столу, сел, обтер рукой горлышко бутылки и поднес ее ко рту. Ему вдруг стало казаться, что он попал в какой-то нереальный мир — мир морских легенд, населенный огромными морскими змеями, проглатывающими корабли, и русалками, способными защекотать до смерти. Он не удивился бы даже, если бы сейчас открылась дверь и вошел сам Посейдон с бородой из Водорослей и потребовал его душу.

Одно было абсолютно реально — эта женщина вовсе не шутила. Саймон чувствовал себя вовлеченным в некое безумие, но в любом безумии есть своя логика, и ему нужно лишь потянуть время, чтобы нащупать эту логику, решил он.

Бренди жгло пустой желудок, но зато оно придавало Саймону какой-то — пусть искусственный — кураж.

Сторм все так же стояла посреди каюты, с любопытством наблюдая за ним.

Саймон расслабил плечи, откинувшись на жесткую спинку стула.

— Насчет твоего… предложения, — произнес он. — Я могу спросить, почему?

Сторм пожала плечами, и Саймону показалось, что его вопрос ослабил напряжение, возникшее между ними.

— Я девственница, — призналась она. — И решила наконец избавиться от этого недостатка, а ты показался мне вполне подходящим экземпляром для этого.

Услышав такое, Саймон был немало удивлен. То, что в жестоком, похотливом мире, в котором жила Сторм, она умудрилась сохранить девственность, выглядело почище любого Посейдона — если, конечно, она не лжет. Но, подумав об огромном негре, что сторожит ее дверь, и о кинжале, который она пускает в ход по всякому поводу, Саймон решил, что с такой защитой это не так уж и невозможно.

— Я думаю, мисс, многие молодые леди на нашем месте гордились бы своей девственностью и не спешили с ней расстаться.

— Я не леди, — усмехнулась она, — и не хочу быть леди. И если я решила расстаться с девственностью, значит, так оно и будет! — Она нетерпеливо приблизилась к нему. — Так что давай к делу, без лишних разговоров!

Саймон заставил себя улыбнуться:

— Мисс О’Малли, учитывая вашу неопытность в подобных делах, считаю своим долгом предупредить вас — хотя и рискую показаться невежливым: такие вещи не решаются насилием.

Глаза ее моментально сузились. Саймон не мог понять, что в его словах вдруг вызвало такую ярость Сторм.

— Ты что, за дурочку меня считаешь?! — произнесла она, приблизив свое лицо почти вплотную к лицу Саймона. — Я знаю, как это делается, — сама сто раз видела. И уж насилие тут как раз сплошь и рядом! Не так уж я и неопытна, сукин сын! — Она резко отвернулась.

Голова у Саймона пошла кругом — не оттого, что слова Сторм его рассердили, а оттого, что в глубине души он понимал: она по-своему права. Чего еще можно от нее ожидать, если она жила в мире жестокости, убийств, грабежей, изнасилований, столь не похожем на его прекрасный мир в Сайпресс-Бей? Сторм выросла среди жестокости и не знала, не могла себе представить никакой другой жизни. В чем-то она была еще наивным ребенком, а в чем-то, напротив, гораздо старше его. На мгновение Саймон вдруг почувствовал необъяснимую жалость к Сторм О’Малли.

— В некоторых случаях, — произнес он, стараясь говорить как можно мягче, — действительно так бывает. Но обычно мужчина принуждает женщину, а не наоборот.

Сторм медленно отодвинулась от Саймона. Ее раздражение уступило место лихорадочным раздумьям.

— А-а, — догадалась она, — ты просто боишься, что у тебя не встанет! Я права?

Саймон почувствовал, как краска заливает его лицо, и даже покрылся потом. Что можно было ответить на такой вопрос? Он молчал.

Сторм в волнении заходила по комнате. Ее лоб прорезала глубокая складка. Тем не менее, насколько мог судить Саймон, от замысла своего она не собиралась отказываться.

Она резко повернулась к нему:

— Я кажусь тебе некрасивой?

Саймон заморгал:

— Вовсе нет.

— Больной, нечистой?

— Нет, насколько я могу судить.

— Тогда в чем дело? — Сторм начала вытаскивать из штанов концы рубашки.

Саймон поднял руку, останавливая ее.

— Есть… другие соображения, — произнес он.

Руки Сторм опустились.

— Какие еще?

Саймон перевел дыхание.

— Может быть, — осторожно предложил он, — сядем как цивилизованные люди и все обсудим?..

С замиранием сердца Саймон ждал, пока Сторм обдумывала его слова. Наконец она подошла к столу, ногой выдвинула стул и уселась на него, положив ногу на стол. Скрестив руки на груди, она произнесла тоном диктатора, словно делая Саймону величайшее одолжение:

— Хорошо, фермер. Я тоже могу быть цивилизованной. Говори, что там у тебя.

Саймой сел, не уверенный, однако, что ему удастся чего-нибудь добиться этими переговорами. Он взял бутылку, протянул ее Сторм, и она тут же сделала большой глоток. До сих пор Саймон не мог себе и представить, что женщина может так много пить.

— Говори, — повторила Сторм. На этот раз голос ее звучал сердито. — Отчего у тебя не стоит, черт бы тебя побрал?!

Смущенный такой прямолинейностью, Саймон, чтобы скрыть это, сам отхлебнул из бутылки. Он рассеянно подыскивал слова для ответа. Взгляд его задержался на босой ноге Сторм, лежавшей на столе всего лишь в нескольких дюймах от его лица.

«А ножка, впрочем, ничего! — вдруг отметил он про себя. — Маленькая ступня, аккуратная щиколотка, бронзовая кожа с легким золотистым пушком…» Ему вдруг захотелось подержать эту ножку в руках, помять, повертеть…

Он посмотрел Сторм прямо в глаза.

— Видишь ли, — начал он, откашлявшись, — обычно это не делается так быстро. Должен быть какой-то, пусть небольшой, но период ухаживания, стороны должны получше узнать друг друга…

Сторм нахмурилась.

— Это обязательно? — скептически спросила она.

— Ну… в общем-то… желательно.

На минуту пиратка задумалась, но затем словно решила отложить размышления до другого раза.

— Продолжай, — сказала она.

— Нужна соответствующая обстановка… Сначала, например, хороший ужин…

— По-моему, я предложила тебе неплохой ужин?

— Приглушенный свет…

— Ну, ты и правда фон-барон!

Саймон вдруг разозлился.

— И уж во всяком случае, — он кивнул на дверь, — это должно происходить наедине. Твой раб… Я надеюсь, он все-таки не будет наблюдать?

Взгляд Сторм проследовал за взглядом Саймона.

— Помпи не раб! — резко произнесла она. — Он служит мне по своей воле. К тому же, — добавила она, словно и впрямь не понимая, почему Саймон против присутствия Помпи, — он немой, и он абсолютно предан мне. Тебя он не тронет, если только я сама ему не прикажу. Помпи всегда охраняет меня.

Терпение Саймона лопнуло. Он поднялся из-за стола.

— Черт побери, женщина, — взорвался он, — да тогда у меня действительно не встанет, если твой телохранитель будет дышать мне в спину! Как ты не понимаешь?..

Лишь теперь, когда эти слова вырвались у Саймона сами собой, он догадался, что больше всего пугало его в этой странной сделке. Конечно же, поспешил уверить себя Саймон, он хочет удалить великана вовсе не для того, чтобы тот не мешал ему переспать со Сторм — об этом не может быть и речи, — а для того, чтобы обезоружить ее и сбежать…

Саймон понимал, что в одном Сторм, во всяком случае, права. Ему никогда не приходилось испытывать недостатка в женщинах, желавших переспать с ним, поэтому он и привык быть таким разборчивым. Он никогда не платил женщинам за удовольствие и никогда, даже в самой ранней юности, не прибегал к услугам проституток из какой-нибудь таверны. У Саймона был изысканный, даже, пожалуй, в чем-то необычный вкус. Ему всегда нравились спокойные, тихие брюнетки, умевшие вести утонченные разговоры и искушенные в искусстве любви, нравилась белая шелковая кожа, нежные пальцы, полные бедра, пышные телеса. Блондинки с бронзовой кожей, голубыми глазами, обломанными ногтями и чувственным ртом были просто не в его вкусе. А Сторм О’Малли костиста, простовата, одета в грубые мужские обноски, не умеет вести светских разговоров и ничего не смыслит в любовном искусстве. В ней нет ровным счетом ничего, что могло бы привлечь Саймона Йорка.

И тем не менее… Что-то в глубине души словно подталкивало его попробовать, хотя бы из любопытства.

Саймон решительно отогнал эти мысли, сердясь на то, что они вдруг пришли ему в голову.

— Вижу, — решительно произнес он, — что наш разговор зашел в тупик. Дальнейшее обсуждение бессмысленно. Ваше предложение для меня просто неприемлемо.

Сторм посмотрела на него. В ее взгляде было что-то такое, что Саймон видел в ней в первый раз, — просьба, почти мольба и такая детская ранимость, что молодому человеку даже стало жаль ее.

Сторм тяжело вздохнула. Опустив глаза, она встала и направилась к двери. Плечи ее как-то сжались, и Саймон отметил, что эта предводительница пиратов вовсе не такая уж громила, как показалось ему вначале, — скорее она была похожа на ребенка, который вдруг задумал играть во взрослые игры.

Сторм повернулась, и вид ее — недоуменно поднятые плечи, раскрытые ладони — был такой, словно она сдается.

Она улыбнулась чуть заметной улыбкой:

— Ты прав, фермер, я действительно неопытна. Но я неглупа, я могу всему научиться, и ты будешь моим учителем. Только делай, а я буду повторять, хорошо?

Саймон снова стал обдумывать тысячи причин, чтобы отказаться, — но он был так тронут этой внезапно произошедшей со Сторм переменой, что просто не мог сказать «нет», и рассеянно кивнул.

— Имя-то у тебя есть? — спросила Сторм уже гораздо более дружеским тоном, словно подтверждая свое решение стать его ученицей.

— Саймон… — Он чуть было не назвал своего полного имени, словно был на светском приеме, но вовремя прикусил язык.

Девушка опустила цепь с фонарем и подкрутила фитиль. В каюте воцарился уютный, таинственный полумрак.

Она критически покосилась на фонарь:

— Тебе нравится такой свет, Саймон?

Пленник уже раскрыл было рот, чтобы сказать, что он не собирается играть в ее игры ни при каком свете, но затем вспомнил, ради чего он уступил Сторм. Он должен отвлечь ее внимание и попытаться бежать.

— Пожалуй, еще чуть-чуть темнее, — сказал он.

Сторм послушно убавила пламя, и оно превратилось в едва мерцающий свет.

Переведя дыхание, Саймон решил попробовать еще один ход.

— Я думаю, — произнес он, — мы должны хоть немного доверять друг другу, иначе я просто не гарантирую, что у нас с тобой получится что-нибудь путное. Может быть, ты все-таки отошлешь своего слугу… и снимешь оружие?

Сторм колебалась. Саймон следил за ней с замирающим сердцем. Наконец пальцы Сторм потянулись к кинжалу, висевшему у нее на поясе.

Но Сторм была не столь глупа, чтобы позволить себе хотя бы на миг остаться без защиты. Она подошла к Помпи и вложила кинжал в его руку.

— Встань по ту сторону двери, — приказала она, — и не входи, пока я не позову тебя. И никого не впускай. Подожди. — Наклонившись, Сторм закатала одну из штанин и, вытащив еще один, маленький и довольно опасный на вид, кинжал, который висел у нее там, придерживаемый подвязкой, отдала его Помпи. — Никого, — повторила она, выпроваживая слугу.

Саймон попытался трезво оценить ситуацию. То, что Сторм отдала свое оружие, было явно в его пользу. Только вот как это использовать?

Сторм снова повернулась к нему.

— Слушай… все эти предварительные ухаживания — они действительно для тебя так важны?

Саймону лишь сейчас пришла в голову мысль об абсурдности ситуации, в которой он находится. То, о чем любой мужчина со времен Адама мог лишь мечтать в своих самых сокровенных снах, сейчас само плыло к нему в руки — а он еще пытается от этого убежать! Но каким кошмаром вдруг оказалась на деле эта «мечта любого мужчины»! То, что в мыслях представляется одним, на деле может оказаться совсем другим. Саймон вдруг сам удивился, сколько жизненных уроков он извлек из короткого общения с этой необычной девушкой.

Не зная, как ответить, Саймон спросил о том, что действительно его занимало:

— Один вопрос: почему? Почему ты это делаешь?

Сторм не замедлила с ответом:

— Потому что мне уже двадцать два года, и я устала жить в неведении. Я хочу наконец знать, что же такое — эта страсть, что связывает мужчину и женщину?

— А если тебе не понравится то, что ты узнаешь?

Она пожала плечами:

— Что ж, будь что будет. Незнание — самая большая опасность, фермер, так что давай скорее к делу. — В тоне ее снова зазвучали командные нотки. — Ты обещал быть моим учителем — теперь рассказывай, как это все делается.

Она присела на угол стола и, взяв спелую сливу, выжидающе, с любопытством смотрела на него.

«Поразительная женщина! — думал Саймон. — Еще минуту назад агрессивная, а сейчас наивная, как ребенок».

Он пристально посмотрел на девушку и произнес:

— Ты и впрямь намерена это сделать?

Сторм доела сливу и нетерпеливо кивнула, облизывая губы.

— Ну конечно. Хватит болтать! Учи меня! — приказала она, и ее тон показался Саймону столь не подходящим к ситуации, что он не мог не улыбнуться.

Подойдя к ней, он остановился в нерешительности, не зная, с чего начать.

Сторм старательно вытерла руки о штаны и теперь выжидающе смотрела на него.

Саймон перевел дыхание.

— Вообще-то, — произнес он, — сначала нужно создать соответствующее настроение. Для этого подойдет прогулка по саду, уединенная беседка, музыка, непринужденный разговор…

Девушка нахмурилась, но было ли это недовольство или она просто задумалась, Саймон так и не смог понять. Он перевел взгляд на окно. Оно было слишком узким, чтобы через него вылезти. Дверь тоже отпадала — вряд ли этот черный громила решится хотя бы на минуту бросить свой пост. А если бы даже и удалось каким-то чудом сбежать, то куда — на берег? Там полно пиратов, которые уже приметили его. Стать объектом насилия со стороны Сторм было гораздо безопаснее, к тому же она обещала отпустить его завтра утром. Но можно ли ей верить?

Саймон снова перевел взгляд на Сторм. Нет, он не может сделать этого!

— Разумеется, женщина, как правило, старается понравиться мужчине, — произнес он.

Сторм была заинтригована:

— И что она для этого делает?

Саймон задумался. Откуда он знал, что делают женщины, чтобы понравиться мужчинам?.. Женщина могла ему просто нравиться или не нравиться — а что она для этого делает, бог весть…

— Я знаю, что мужчина делает женщине подарки. Пудру, духи, ленты, красивое платье, ожерелье — что-нибудь в этом роде…

Сторм, казалось, была удивлена не на шутку.

— А когда же в постель? — разочарованно протянула она.

Саймон поцокал языком:

— Нельзя сказать наперед, когда именно это произойдет.

Сторм поморщилась.

— Что за тягомотина! — Она посмотрела на него: — Ты что, и впрямь за дуру меня считаешь? Я знаю достаточно много о мужчинах и женщинах, Саймон. Знаю, какую власть могут иметь женщины над мужчинами и мужчины над женщинами! Стоит мне сейчас снять штаны или рубашку, как ты сразу же окажешься у моих ног без всяких ухаживаний! Все эти подарки годятся лишь для шлюх из таверн! И запомни: Сторм О’Малли никогда не будет стараться понравиться мужчине — она сама возьмет все, что ей надо! Продолжай, если хочешь, о своей ерунде, но знай: мое терпение имеет конец.

Саймон понял — теперь уже окончательно и бесповоротно, — что выбора у него нет. Побег невозможен, и если он все-таки попытается его совершить, будет лишь хуже для него. Что ожидает его завтра — одному Богу известно. Ситуация, если разобраться, совершенно идиотская, но что поделаешь? Единственное, что ему нужно, — постараться остаться на высоте.

Он откашлялся и собрался с мыслями.

— Когда любовники остаются наедине, они говорят друг другу разные нежные слова…

— Например?

Но Саймону отчего-то не приходило в голову никаких нежных слов: возможно, лицо Сторм — с его угловатыми чертами, слишком острым носом и большим ртом — не очень к тому располагало. Впрочем, нельзя было сказать, чтобы это лицо ему так уж не нравилось… Особенно глаза — голубые, ярко выделявшиеся на фоне ее бронзовой кожи. Саймону еще ни у кого не приходилось видеть таких кристально ясных глаз.

Он медленно поднял руку. Сторм следила за ним, но не останавливала. И он дотронулся до ленты, перехватившей ее волосы, — на ощупь мягкие, шелковистые, тяжелые. Осторожно, чтобы не сделать ей больно, Саймон развязал ленту, и волосы рассыпались по плечам. Он улыбнулся, словно желая подбодрить самого себя или Сторм, а может, их обоих.

Девушка посмотрела на него с неподдельным изумлением:

— Тебе нравятся мои волосы?

— Да, они просто чудесные!

Сторм улыбнулась:

— Стало быть, тебе все-таки что-то во мне нравится, фермер?

Саймон уронил руки, словно вопрос Сторм нарушил установившуюся было гармонию.

Сторм недовольно посмотрела на него.

— Ты хочешь сказать, что так каждый раз — прикосновения, ласки и прочая ерунда? Сдается мне, ты вовсе не так опытен, как хвастаешь! — с вызовом произнесла она.

Саймон потерял терпение:

— Ты просила меня рассказать, как это делается, я и рассказываю. Нравится тебе это или нет — по правилам все должно быть именно так.

— По правилам? — Сторм сделала неприличный жест. — Вот тебе твои правила! — Лицо ее вдруг покраснело от гнева. — Ты выводишь меня из себя, черт возьми!

— Ты, маленькая ведьма, тоже выводишь меня из себя!

На какое-то время они оба застыли на месте, напряженно глядя друг на друга. Затем Сторм неожиданно рассмеялась:

— А тебе, оказывается, палец в рот не клади! Вот теперь ты начинаешь мне нравиться! Хорошо: раз уж я позволила тебе учить меня, поступай, как знаешь…

— Честно говоря, мне уже ничего не хочется, — пробормотал Саймон и отвернулся.

Сторм поймала его руку. Лицо ее больше не выражало гнева — лишь чисто детское любопытство и столь же детское упрямство.

— А мне хочется! — произнесла она, сама поднося его руку к своим волосам.

Саймон провел по ним рукой, а затем нежно потрепал ее шею.

— Неужели ни один мужчина до сих пор не прикасался к тебе? — недоверчиво произнес он.

— Так, как ты сейчас, — нет, — прошептала она, и Саймону показалось, что глаза ее расширились и потемнели.

Он продолжал ласкать ее шею и чувствовал, как кожа Сторм отвечает на его прикосновения. Внезапно его охватил прилив какой-то необъяснимой нежности к ней. Теперь Сторм уже не казалась ему ни дьяволом в женской плоти, ни просто врагом, с которым надо бороться. Сейчас она была для него просто женщиной — молодой и даже по-своему привлекательной.

Сквозь тонкую ткань рубашки Сторм прорисовывались соски, и Саймон обратил внимание, что она не носит корсет. Это его заинтриговало, и ему вдруг захотелось узнать, как выглядит все ее тело.

Он осторожно, словно не желая того, взял ее за плечи, заставив подняться на ноги. Сторм не отводила от него взгляда, и этот пристальный, терпеливый взгляд больше всего заводил Саймона.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — нерешительно спросил он.

Она кивнула.

Саймон сам удивился, какого мужества потребовала от него такая простая, казалось бы, вещь, как поцелуй. Осторожно, стараясь не сжимать ее в объятиях слишком крепко и не делать движений, которые она могла бы воспринять как агрессивные, он наклонился к ней и с величайшей осторожностью приблизил губы к ее губам…

 

Глава 9

Сначала это было просто прикосновение, не более того, и Сторм, казалось, была разочарована. По поскольку поцелуи оказался таким простым делом, она протянула руку и обняла Саймона за талию. Ей были интересны новые ощущения: дотронуться, ласкать… Они нравились ей даже больше, чем она могла себе представить.

Его кожа была теплой и гладкой на ощупь. Это показалось Сторм странным. Талия Саймона была тонкой, но ребра едва прощупывались под крепкими мускулами. Сторм протянула другую руку, словно ей было мало, что она обнимает его лишь одной рукой, и от этого в их поцелуе что-то изменилось, словно ее новое прикосновение вызвало у Саймона ответную реакцию. Сторм почувствовала какую-то тревогу, но эта тревога была ей странным образом приятна. То, что соприкосновение тел может вызывать столь необычные ощущения, было для Сторм в диковинку, и на минуту она сосредоточилась на этом, словно забыв о Саймоне. Его губы продолжали ласкать ее губы, легким настойчивым движением слегка приоткрыв их, и она чувствовала, как дыхание замирает у нее в груди. Руки Саймона, до этого державшие Сторм за плечи, опустились на ее спину.

Сторм крепко прижалась к нему. Тело Саймона было теплым, крепким, сильным. Волосы на его груди щекотали ее соски через тонкую ткань рубашки, и, это ощущение было не сравнимо ни с чем. Губы Саймона все решительнее ласкали ее губы, и от этого у Сторм начала кружиться голова, и она стала инстинктивно, поддаваясь порыву, который было все труднее сдерживать, ласкать губы Саймона своими губами, повторяя его движения.

Все существо Сторм было так захвачено новизной ощущений, что она не сразу почувствовала горячую руку Саймона на своем бедре. Рука опускалась все ниже…

Сторм чуть отодвинулась.

— И в самом деле, Саймон, — прошептала она, — все, оказывается, очень просто…

Молодой человек вдруг нахмурился и также отстранился от нее. Он и сам не мог понять, как все произошло. Говорят, страх возбуждает больше всего… o страх, если он изначально и был, совершение ушел, целиком уступив место этим восхитительным ощущениям…

От Сторм пахло медом и сливами, горячим южным солнцем и соленой морской водой. По больше всего Саймона возбуждало ее любопытство, желание все познать…

То, что поцелуй был внезапно прерван, казалось бы, должно было нарушить гармонию. Но глаза Сторм все так же горели от возбуждения, а разгоряченная кожа требовала, чтобы ее ласкали еще и еще. Губы Сторм, влажные от недавнего поцелуя, были полураскрыты, словно жаждали новых ласк. Саймону становилось все труднее оставаться в роли учителя — теперь уже он сам этого хотел. Он ожидал, что прикосновение к ней вызовет у него отвращение, но вместо этого все более и более возбуждался, не в силах остановиться.

Все, что он мог теперь сказать, было:

— Мисс Сторм, я думаю, будет лучше, если вы пока воздержитесь от комментариев.

Сторм вдруг смутилась, и в глазах ее мелькнул дьявольский огонек. Но раз уж они зашли столь далеко, она не хотела теперь делать что-либо, что могло не понравиться ее капризному «учителю», и, поразмыслив с минуту, согласно кивнула, а затем убрала руки с его талии — пусть лучше он сам делает, что считает нужным.

Саймон чуть заметно улыбнулся. Улыбка его была немного дразнящей, но, тем не менее, дружеской.

— Слова не нужны, — сказал он и снова положил ее руки себе на талию, — ласки сами говорят лучше всяких слов.

Сторм с удивлением обнаружила, что Саймон, когда улыбается, нравится ей гораздо больше, чем когда сердится. Ей захотелось видеть эту улыбку снова и снова, — если, конечно, это в ее власти. Она чувствовала, как в последние несколько минут что-то неуловимо изменилось. Из упрямого и своевольного пленника Саймон превратился во властного любовника. Сторм лишь теперь отчетливо поняла, что ей предстоит самое важное событие в жизни. Это был ее первый раз, самый решающий. Чувства ее были обострены до предела.

Впервые в жизни Сторм вручала свою судьбу другому человеку. Она, которая всегда готова была драться до последней капли крови с любым, кто посмел бы ступить на ее корабль без ее разрешения, сейчас отдавала свое тело во власть почти незнакомому мужчине. Если он будет делать что-то, что ей не понравится, ей придется подчиниться.

Пути назад у нее не было. Раз уж она приняла решение, значит, так и будет. Сторм была не из тех, кто меняет планы. Она сама хотела этого — вот что пугало ее больше всего.

В глазах Саймона светился мягкий огонек, который и нравился Сторм, и в то же время настораживал. Саймон ласкал ее волосы, и Сторм чувствовала, что от его ласк она словно тает. Вот он наклонился к ней, лаская ее губы своими губами, как будто играя с ней. Потом обнял ее за шею и еще крепче прижал свои губы к ее губам. Удивленный тем, что она не отвечает на его ласки, он чуть отодвинулся и, улыбнувшись, снова приблизил губы к ее губам.

— Открой рот, — прошептал Саймон.

Сторм с опаской уставилась на него:

— Зачем?

Глаза его слегка прищурились.

— Увидишь, — сказал он, продолжая ласкать ее волосы.

Сторм отпрянула:

— Что ты собираешься делать?

— Поверь, тебе это понравится.

Новое прикосновение его губ было столь горячим, что у Сторм перехватило дыхание. Кровь прилила к ее вискам, и она инстинктивно закрыла глаза.

Она чувствовала, как его палец ласкает кожу рядом с ее ртом. Его губы нежно, но настойчиво касались ее губ, и она, сама не поняв как, открыла рот.

И вдруг она почувствовала его язык у себя во рту. Это было так необычно, что сердце ее словно остановилось на минуту, а затем бешено заколотилось, будто собираясь выпрыгнуть из груди. Нечто похожее на электрический ток пробежало по всему ее телу. Она вдруг с удивлением почувствовала, что ласки Саймона почему-то отзываются у нее глубоко внутри. В самых буйных фантазиях Сторм не могла представить себе ничего подобного. Язык Саймона скользил по ее зубам, соприкасался с ее языком, затем отодвигался назад и снова проникал вглубь. Соски Сторм набухли и напряглись, а все тело словно размякло. Казалось, новые ощущения захватывали все ее существо.

Когда их губы наконец разомкнулись, Сторм все еще чувствовала вкус его языка — немного соленый, пахнущий вином. Саймон словно оставил на ней какую-то отметину, которую ничем нельзя было стереть. Сторм дышала неровно, но она заметила, что и Саймон дышит так же. Руки ее по-прежнему обвивали талию Саймона — теперь уже она не была уверена, что вдруг ослабевшие ноги смогут ее удержать.

Прошла минута, прежде чем Сторм, открыв глаза, увидела лицо Саймона рядом со своим лицом. Почему-то теперь оно казалось ей необыкновенно красивым. Взмокшие волосы Саймона беспорядочно свисали со лба, глаза казались такими же темными, как при недавней вспышке гнева, а в глубине их мерцали загадочные огоньки.

— Ну как? — спросил он.

Сторм отодвинулась, чтобы лучше разглядеть его:

— Ты делаешь это прекрасно, ничего не скажешь.

Он широко улыбнулся, грудь его, высоко поднявшись, опустилась. Его рука снова начала гладить ее волосы, словно успокаивая после недавней бури эмоций. Как странно: то, что за минуту до того было ей абсолютно неизвестно, так естественно гармонировало со всем ее существом!

— Женщины, — неуверенно спросила Сторм, — тоже делают такое с мужчинами? Языком?

В глазах Саймона что-то мелькнуло — удивление ли, удовольствие, — Сторм не могла понять. Но он лишь спокойно произнес, продолжая ласкать ее волосы:

— Иногда. Хочешь попробовать?

Сторм почувствовала, что ее горло перехватило от желания. Она кивнула и, потянувшись к Саймону, дотронулась губами до его губ и провела по зубам языком. Он прижал ее к себе и запрокинул голову, чтобы ей было удобнее.

Ощущение было потрясающим, еще гораздо сильнее, чем когда он ласкал ее. Сердце Сторм бешено колотилось.

Сторм захотелось узнать о Саймоне больше, узнать о нем все. Ее руки ласкали его гладкую спину, скользили по бедрам, поднимались к голове, гладя полосы, и опускались на широкую, мускулистую грудь.

Его губы скользнули ниже, на ее шею, и каждый дюйм ее кожи отвечал его ласкам. Сторм отрешенно запрокинула голову, и губы Саймона стали играть с мочкой ее уха. Сторм замерла от удовольствия.

Руки Саймона начали ласкать ее грудь, и с губ Сторм сорвался блаженный стон. Неужели прикосновение мужчины и впрямь способно вызвать такую бурю эмоций? Сначала Саймон лишь едва, почти незаметно прикасался к ней, потом прикосновения стали смелее, сильнее, настойчивее… Они пьянили Сторм, сводили ее с ума. Наслаждение было запредельным, почти граничащим с болью.

Она уже готова была закричать: «Хватит, прекрати!»

Но если бы ласки прекратились, это было бы еще хуже. Саймон снова прикоснулся губами к ее губам, но Сторм замотала головой — не потому, что она не хотела этого, а напротив, потому, что теперь ей этого было уже недостаточно, теперь она хотела гораздо большего. Теперь она знала, что такое страсть, знала, что связывает мужчину и женщину, и ей даже казалось странным, как она раньше этого не понимала.

Сторм неровно дышала, лицо ее раскраснелось, глаза уже не казались кристально прозрачными; напротив, теперь они были темными, словно скрывающими какую-то тайну.

— Сейчас? — прошептала она, сама удивляясь, как тихо звучит ее голос.

Он приложил палец к ее губам:

— Думаю, что да.

Его руки потянулись к фонарю. Сторм с тревогой наблюдала за ним.

— Что ты делаешь?

— Тушу свет.

— Зачем?

Саймон посмотрел на нее, удивленный ее непонятливостью:

— Потому что такие вещи обычно делаются в темноте.

Сторм вдруг охватил безотчетный страх. Ей казалось, что в темноте она будет беззащитна. К тому же ей хотелось видеть лицо человека, с которым, возможно, через мгновение предстояло сделать столь ответственный шаг.

— Нет! — произнесла она так резко, что Саймон даже испугался. — Не гаси, я хочу при свете!

Он поколебался с минуту, затем произнес:

— Хорошо, пусть будет по-твоему.

Подойдя к ней, Саймон начал расстегивать ее рубашку.

Сторм испуганно отшатнулась от него:

— Что ты делаешь?

Он успокаивающе положил руку ей на плечо:

— Всего лишь раздеваю тебя. Между прочим, это обычно делается молча.

Но Сторм вовсе не хотелось быть раздетой, в то время как ее партнер по этой странной игре был еще одет.

— Я обязательно должна раздеваться первой?

Его лицо, за минуту до того не выражавшее ничего, кроме страстного желания, словно застыло.

— Обычно… — начал Саймон.

— Плевать я хотела на обычаи!

Неужели она передумала? Это разозлило его.

— Мисс, если вы…

— Я не против! — заявила она, может быть, немного резче, чем следовало бы. — Но ты разденешься первым!

Сторм так сверкнула глазами, что Саймону стало не по себе, но он сумел не показать этого. Последовала долгая, напряженная пауза. Наконец Саймон тихо произнес:

— Мне кажется, тебе нужно самой как следует подумать, чего именно ты хочешь. Если ты будешь командовать мной, у нас вряд ли что-нибудь получится. — Он улыбнулся, словно желая смягчить свои слова. — Мне понятно твое желание соблазнять меня, но, по-моему, ты немного перебарщиваешь.

«Соблазнять!» Он сам признал, что она соблазняет его, значит, она может быть для него соблазнительной. Стало быть, он действительно хочет сделать это с ней — вот что возбуждало ее больше всего.

Сторм отвернулась от Саймона, пытаясь справиться с бурей бушевавших в ее груди эмоций. Пути назад у нее не было, об этом не могло быть и речи. Но почему ей вдруг стало так трудно двигаться дальше — ей, всегда так гордившейся своим холодным и расчетливым умом?

— Я сама не знаю, чего мне хочется! — выпалила она. — Как я могу знать, если для меня это в первый раз?

Сторм скрипнула зубами, рассердившись на себя за проявленную слабость. Постояв с минуту неподвижно, она подняла голову и тихо, но решительно произнесла:

— Я хочу продолжить.

Затем она спокойно села на кровать, ожидая, каковы будут дальнейшие действия Саймона. Однако когда он, сев на стул, начал снимать башмаки и чулки, Сторм вдруг почувствовала, что ее сердце снова начинает бешено колотиться.

Наконец Саймон встал; штаны упали к его ногам, и он, переступив через них, подошел к кровати.

Сторм, не отрываясь, смотрела на него. Без одежды он казался ей еще красивее, чем прежде. У нее вырвался невольный вздох восхищения. До этого ей ни разу не приходило в голову, что к мужскому телу вообще можно применить слово «красивое».

Плечи Саймона были широкие, руки мускулистые, живот плотный, бедра крепко сбитые. Соски были маленькие, коричневые, грудная клетка — не слишком худая и не слишком полная. Волосы на его груди были такими же золотистыми, как и на голове…

Сторм приходилось раньше видеть мужской орган, и неоднократно — в возбужденном и спокойном состоянии, молодой и старый, больной и здоровый, — и она никогда не обращала на него особого внимания. Теперь же, при близком рассмотрении, он казался ей каким-то гротескным, почти смешным, и совершенно ни к чему не пригодным. К тому же она раньше не замечала, какой он на самом деле большой и длинный, прямо-таки гигантский.

— Ты уверен, что он войдет? — прошептала она.

Саймон рассмеялся, но это был теплый, дружеский смех.

Он склонился перед кроватью и взял лицо Сторм в свои руки; глаза его светились.

— Сторм О’Малли, — проговорил он, — ты… ты… Я даже не могу тебе сказать, кто ты есть на самом деле!

Сейчас, когда Саймон держал ее лицо в своих руках, целовал, смотрел ей прямо в глаза, она казалась ему молодой светской дамой, для которой он был галантным кавалером. Он представил, что они знакомы уже много лет, что между ними никогда не было и не могло быть никаких барьеров. Сторм тоже чувствовала это, и она не хотела и не могла этому противиться. Неужели простой поцелуй смог так сблизить мужчину и женщину?

Но Сторм понимала, что теперь ей уже недостаточно одного поцелуя. Сейчас ее возбуждали уже не одни губы Саймона, но и все его тело — стройное, сильное. Казалось, это тело обступало ее со всех сторон, обволакивало ее, она словно растворялась в нем, а оно проникало во все ее поры, парализуя ее волю. Мир трезвого расчета и постоянной бдительности ушел куда-то далеко-далеко, на его место заступила другая реальность, где безраздельно правила одна безумная страсть.

Ее дыхание, робкое, неровное, словно растворялось в мощном дыхании мужчины.

Пальцы ее, путаясь, начали неловкими движениями расстегивать одежду. Саймон стал помогать ей и сразу же снял с нее рубашку и стянул штаны.

Собственное тело казалось Сторм беззащитным по сравнению с сильным телом Саймона. Протянув руки, она стала ласкать его всего, сверху донизу, — его шелковистые волосы, крепкую шею, широкую спину, мускулистые бедра, — в то время как Саймон покрывал всю ее поцелуями, лаская руками. Ощущения были ни с чем не сравнимыми, но это было еще не все…

Когда Саймон вошел в нее, она чуть не потеряла сознание. Он слышал, как она застонала — то ли от боли, то ли от удовольствия. Сторм же казалось, что она куда-то погружается, тонет в бескрайнем море сплошного блаженства. Время и пространство куда-то исчезли, и впоследствии она так и не могла сказать, в какой, собственно, момент случилось то, ради чего все это и затевалось…

Сторм поняла, что это произошло, лишь тогда, когда почувствовала, что главное уже позади. Она посмотрела на Саймона. Глаза его возбужденно горели, лицо раскраснелось, на лбу выступил пот.

— Это все? — осторожно спросила она.

В глазах Саймона мелькнул лукавый огонек.

— Тебе недостаточно?

Сторм понравился этот огонек; она прижалась, лицом к плечу Саймона.

— Нет, — прошептала она, — пока вполне достаточно.

Ей нравилось просто так лежать рядом с Саймоном. Машинально протянув руку, она стала его ласкать. И вдруг с удивлением обнаружила, что он снова готов к атаке.

— Ты хочешь сказать, — прошептала она, — что мы можем повторить еще раз?

Глаза Саймона заискрились, он пододвинулся к ней.

— Да, красавица, — улыбнулся он, — тебе предстоит еще многому поучиться!

 

Глава 10

Саймон пробудился лишь наполовину. Что готовило ему это утро, он не знал, и поэтому, все еще живя событиями прошедшей ночи, не торопился просыпаться окончательно. Память о происшедшем только что, не покидавшая его даже во сне, для него была более реальна, чем то, что ему предстояло пережить наяву.

Саймон всегда считал себя зрелым мужчиной, но после прошлой ночи ему стало казаться, что весь его предыдущий опыт — ничто. Он и сам не мог понять, чем его так пленило тело Сторм. Женщина, в его понимании, должна быть округлой, мягкой, чего о Сторм сказать было никак нельзя. Тем не менее, эта бронзовая кожа, эти маленькие груди, эти прикосновения ее ноготков к его спине — все оставляло ни с чем не сравнимое впечатление.

Дело тут не в одних лишь физических ощущениях, как бы восхитительны они ни были, — Саймон это прекрасно понимал. Сторм и пугала его, и в то же время чем-то необъяснимо притягивала. Она была одновременно и демоном в женском обличье, и наивной девочкой, жестокой и нежной, агрессивной и беззащитной. За один вечер она заставила его пережить такую бурю эмоций, какой ему не довелось испытать, может быть, за всю жизнь. Она словно открыла перед ним какие-то двери, за которые он сам до сих пор боялся заглядывать.

Даже теперь, в полусне, он снова хотел ее. Если разобраться трезво — то, что произошло прошлой ночью, было безумием, кошмаром, дьявольским наваждением… Но, тем не менее, он чувствовал, что это самое реальное из всего, что ему когда-либо довелось пережить. Сторм наверняка не расстанется с ним до конца своих дней, решил он. Он был для нее тем, кто научил ее любви, — а что может быть почетнее для мужчины? Но кем была она для него? Его прозрением? Или, напротив, его проклятием, его наваждением? Во всяком случае, прошлая ночь перевернула в нем что-то очень глубинное, очень важное. И что бы ни случилось с ним в жизни, эту ночь он уже не может забыть никогда.

Саймона вдруг словно кольнуло: он подсознательно почувствовал, что Сторм рядом нет — нет ее прикосновений, ее тепла, за одну ночь уже успевшего стать таким привычным…

Он попытался протянуть руку, чтобы ощутить ее тело, — и вдруг с удивлением обнаружил, что его руки заведены за голову, и он не может ими даже пошевелить.

С минуту Саймон лежал пораженный — он никак не мог понять, что же произошло. Сквозь не сошедшую еще полудрему он чувствовал покачивание корабля, слышал предрассветный крик птицы за окном и чьи-то шаги в каюте. Он снова попытался пошевелить руками — и снова не смог этого сделать. Попробовал двинуть ногами — ноги тоже не слушались его. Наконец он открыл глаза.

Сторм стояла в ногах кровати, полностью одетая. Руки Саймона были крепко привязаны к спинке кровати над головой, а Сторм, наклонившись над ним, деловито заканчивала привязывать его ноги.

С Саймона мгновенно слетели последние остатки сна.

— Что ты делаешь?

Сторм завязала последний узел на щиколотке Саймона, и веревка безжалостно впилась в тело. Затем она выпрямилась, и глаза ее блеснули в предрассветном полумраке.

— Ты все еще мой пленник! — резко произнесла она.

Саймон уставился на нее. Нет, это, должно быть ему снится! Этого просто не может быть, это какой-то бред! После такой ночи!

— Ты сошла с ума! — прохрипел он.

Саймона охватило бешенство. Как она могла!.. После того, что они пережили вместе!.. Такого предательства он не мог от нее ожидать.

Саймон стал бешено вертеться, пытаясь разорвать или перетереть веревки. Кровать скрипела под ним, но веревки не поддавались. Саймон добился лишь того, что кожа на его запястьях лопнула. Сторм же наблюдала за ним с полнейшим спокойствием.

— Черт побери, Сторм, — прохрипел он, — неужели в тебе уже не осталось ничего человеческого?! После того, что было у нас с тобой прошлой ночью! Неужели эта ночь для тебя ничего не значит?..

Сторм смотрела на него невинными глазами, словно и впрямь не понимала, о чем он говорит.

Саймоном овладел яростный гнев, и в то же время он почувствовал ужасную усталость. Теперь он уже раскаивался, что поверил прошлой ночью этой дьяволице. Он смотрел на Сторм, пытаясь хоть что-то понять, — но не понимал ровным счетом ничего.

— Да что ты за женщина, черт побери?! — шептал он. — Кто ты такая?

Она продолжала смотреть на него немигающими глазами.

— Я Сторм О’Малли, капитан «Грозы».

Пиратка повернулась и вышла из каюты.

Побережье Северной Каролины, испещренное причудливой сетью заливов с множеством островков мал мала меньше, было излюбленным местом укрытия для пиратов. Вместо океана — скалистые берега, вместо неба — густая сеть древесных веток над головой. От спокойной, стоячей воды залива не приходилось ожидать непредвиденных бурь. Маленькая шхуна — такая, как «Гроза», — могла успешно прятаться здесь месяцами, создавая при этом серьезную опасность для проплывавших мимо судов.

Но и для патрульного судна логично было искать ее именно здесь. Нужно было лишь встать на якорь в укромном месте и ждать, пока она не появится. Именно так поступил сторожевой корабль «Воин», флагман личного патруля Александра Спотсвуда.

Притаившись в небольшой ложбине на вершине холма, надежно замаскировав себя травой и еловыми ветками, капитан Альберт Фэйрбразер видел свой корабль внизу, в бухте, и другой корабль, стоявший на якоре ярдах в двухстах от него. Первые лучи восходящего солнца слабо расцвечивали серое, облачное небо, от остывшей за ночь воды поднимался густой туман, и очертания обоих кораблей казались смутными, призрачными.

Капитан Фэйрбразер поднес к глазам подзорную Трубу, словно желая удостовериться, не мерещится ли ему второй корабль, и вдруг сердце его отчаянно забилось.

«Гроза»! Сама «Гроза»! Такая удача выпадает раз в жизни, если это вообще случается. Вот уже шесть лет многие охотились за «Грозой», выслеживали ее — и до сих пор все напрасно. А тут она можно сказать, сама плывет в руки!

Фэйрбразер услышал рядом с собой какое-то движение и, обернувшись, увидел своего первого помощника.

— Прошу прощения, сэр! — Помощник говорил тихо, опасаясь, что звук его голоса может распространиться далеко по склону холма. — Люди уже целый час в засаде и хотели бы знать, чего мы ждем.

— Моих приказаний, — коротко произнес капитан, глядя в подзорную трубу.

Взгляд помощника устремился за взглядом капитана. Поколебавшись с минуту, он произнес:

— Не кажется ли вам, сэр, что мы здорово рискуем? Они хорошо вооружены, и корабль, как известно, очень маневренный. Почему мы не взяли их сразу же, вчера вечером, когда они вошли сюда? Пальнули бы по ним как следует с борта, они и глазом моргнуть не успели бы, как потонули!

— Я, кажется, ясно сказал! — нахмурился Фэйрбразер. — Кораблю не должно быть причинено никакого ущерба. Не стрелять ни при каких обстоятельствах, понятно?

— Есть, сэр! — Помощник откозырнул и скрылся в высокой траве.

Капитан снопа посмотрел вниз. Плечи его выпрямились, на губах заиграла довольная улыбка — в подзорную трубу он наконец увидел то, чего так долго ждал.

На палубу вышла сама Сторм О’Малли.

Сторм шагала по палубе своим энергичным шагом, сжимая рукоятку шпаги. Рядом с ней, как всегда, был Помпи. Обычное утро — посторонний наблюдатель не заметил бы в ней никакой перемены. Но сама Сторм чувствовала себя уже совсем иной.

Каким неожиданным это для нее оказалось! Она, разумеется, много слышала об отношениях между мужчинами и женщинами и, хотя сама оставалась девственницей, казалось, знала о них почти все. Выходит, она пропустила что-то самое главное. Сторм и представить себе не могла, что простое соприкосновение тел может вызвать ни с чем не сравнимое удовольствие… Это было настоящее чудо! К тому же она почувствовала большое облегчение, словно враз рассталась с тем, что держало ее в напряжении вот уже несколько последних лет.

А этот пленник! Стоило Сторм вспомнить о нем, и лицо ее расцветилось улыбкой. Да, нельзя не признать, что он оказался отличным учителем. Может быть, другого такого она не нашла бы за всю свою жизнь… Здоровый, сильный, отлично сложен и, кажется, совершенно неутомимый… О таком можно только мечтать!

А когда он наконец заснул, то обнял ее и прижал к себе, словно отец ребенка, и Сторм это понравилось не меньше, чем все, что было до того. Ей вдруг захотелось, чтобы это повторялось каждую ночь. Чувствовать его горячее дыхание рядом с собой, засыпать в объятиях сильных, нежных рук и просыпаться для новых ласк… Когда-нибудь это, может быть, и приестся, но пока… Нет, пока она ни за что не отпустит его!

Сторм вдруг поняла, что именно этого ей всегда и не хватало. Именно об этом говорил Рауль, на это намекал Роджер… Быть с мужчиной одним целым, жить чем-то большим, чем ее корабль и ежедневные заботы… Именно этого ей всегда недоставало… Но теперь она, слава Богу, наконец узнала, что ей нужно. Все в ней переменилось, она уже не та, прежняя Сторм. И это одновременно и настораживало, и радовало ее…

Сторм вдруг подумала о том, как долго она сможет держать Саймона у себя. Постепенно он, возможно, начнет приносить больше хлопот, чем пользы. Она-то думала, что переспит с ним один раз и покончит с этим, но все оказалось не так просто…

Утро было прохладное, пасмурное, серые облака застилали небо. В тумане смутно вырисовывались силуэты кедров вдали и слабая струйка дыма от почти потухшего костра. «Гроза» мирно покачивалась на волнах. Ни звука — лишь тихие всплески воды, чуть слышный шелест листьев и иногда крики просыпающихся птиц.

…Если бы Сторм не была так погружена в свои мысли, она, несомненно, заметила бы, в каком состоянии находится ее команда. Лишь споткнувшись об одного из пиратов, развалившегося прямо посреди палубы и сотрясавшего воздух могучим храпом, она заметила это.

Матросы валялись кто на палубе, а кто рядом на берегу. Все как один мертвецки пьяные. Одни прижимали к груди пустые бутылки из-под рома, другие вообще спали в чем мать родила. По всей палубе в винных лужах валялись объедки. Костер почти потух, солнце уже позолотило вершины, но никто и не думал просыпаться, лишь время от времени сопя и ворочаясь во сне.

Ужас охватил Сторм. Буквально ничего не было сделано! Кто выбрал место для лагеря, кто пополнил запасы воды, кто вообще сторожил корабль? Нельзя оставить этих бездельников даже на одну ночь!

Сторм заметила Роджера, валявшегося под мачтой, и яростно пнула его ногой под ребра.

— Что здесь происходит? — прокричала она. — Поднимайтесь, болваны!

Сев, Роджер осоловело смотрел на нее.

— Кажется, мы вчера малость перебрали, капитан! — пробормотал он.

Сторм охватила еще большая ярость, и она дала такой же пинок еще двоим, валявшимся неподалеку.

— Тысяча чертей! Поднимайтесь, якорь вам в глотку, или я скормлю ваши задницы акулам!

Сторм потянулась было за своим кнутом, но вдруг обнаружила, что забыла его в каюте. Она яростно сжала кулаки:

— Возьми кувшин и иди за водой. Время не ждет, нам сегодня предстоит много работы. — Она указала на спящих пиратов. — Да разбуди этих придурков. Пошевеливайся!

Роджер колебался. Сторм поняла, что он хочет спросить, как прошла ее ночь, но не решается. Это снова напомнило ей о том, что она сама виновата, оставив команду без присмотра, и новая волна ярости поднялась в ней. Зачем ей вообще понадобилось эта делать? Оставшись без капитана, команда превратилась в пьяное стадо.

Да, было несколько минут наслаждения, ничего не скажешь, но стоили ли они того? В конце концов, она капитан, а не слюнявая баба! Ей ли нежиться в постели с мужиками?

Сторм вдруг решительно направилась в свою каюту. Чертов фермер! Это все из-за него. Она должна избавиться от него раз и навсегда, и чем скорее, тем лучше!

Помпи схватил ее за руку, но Сторм оттолкнула его. А она еще думала, что пленник когда-нибудь начнет приносить пользу. Да от него одни неприятности с самого начала, как только он появился на ее корабле!

Помпи снова схватил ее за руку, на этот раз боле настойчиво. Сторм обернулась туда, куда показывал немой, и похолодела от ужаса.

Капитан Альберт Фэйрбразер поднял руку, и лес сразу же наполнился десятками солдат и мушкетными выстрелами.

Роджер был на двести футов в глубине леса, когда услышал выстрелы, и в ту же минуту он и те трое, что были с ним, побросали спои кожаные бурдюки и побежали обратно к берегу.

Казалось, против одной «Грозы» ополчились чуть ли не все британские вооруженные силы. За несколько минут воздух стал черным от дыма и наполнился отчаянными криками. Пьяные, полуодетые и безоружные пираты оказались легкой добычей. Несколько человек, правда, отчаянно сражались, но силы были слишком неравны. За одну минуту палуба «Грозы» наполнилась солдатами в красных мундирах.

Роджер сразу же потерял всех своих компаньонов. Один попал под шпагу солдата, резанувшего его прямо по горлу. Кровь брызнула фонтаном, и пират повалился на землю. Другой уже добежал было до корабля и стал взбираться на борт, но тут в него угодила пуля, и он с криком полетел в воду. Третий же вообще делся неизвестно куда, и Роджер, обернувшись, обнаружил себя в полном одиночестве. Едкий дым щипал ему глаза, забивался в легкие. «Грозу» уже не было видно из-за сплошной стены огня.

Роджер еще раз безнадежно оглянулся вокруг себя и побежал в лес — подальше от места сражения.

Такой бойни Сторм еще ни разу не приходилось видеть. Воздух сплошь пропитался порохом, из-за дыма день казался непроглядной ночью. Не различая ничего перед собой, Сторм исступленно размахивала кинжалом, и пару раз кинжал даже натыкался на человеческую плоть, но вскоре ей пришлось отступить под натиском солдат. Сторм слышала, как падают вокруг с предсмертными криками ее люди, и понимала, что сопротивление бесполезно, но все равно продолжала отбиваться по мере сил.

— Все по местам! Зарядить орудия! — кричала она, но уже не оставалось никого, кто мог бы выполнить ее команду, — каждый пират, окруженный врагами, мог защищать разве что самого себя.

Сторм побежала к носовым орудиям. Помпи бежал перед ней, расчищая путь шпагой.

Добравшись до передней палубы, Сторм начала разворачивать орудие. Один верный выстрел в кучу врагов, спускавшихся с холма, — и тогда еще есть шанс, что, может быть, не все потеряно…

С трудом справившись с тяжелым орудием, Сторм вдруг почувствовала, как чья-то рука схватила ее за волосы, заставив вскрикнуть от боли.

— Помпи, сюда!

Гигант взмахнул шпагой, и нападавший упал прямо на Сторм. Помпи продолжал сражаться, защищая ее.

В кромешном дыму Сторм не могла различить где друг, а где враг, но ей казалось, что не осталось уже никого — только она и Помпи.

Вдруг краем глаза Сторм заметила, как офицер в красном мундире поднял саблю.

— Помпи, берегись! — закричала она.

Негр обернулся, но было уже слишком поздно. Шпага опустилась, кровь брызнула фонтаном, и Помпи всем своим огромным телом повалился на палубу.

— Нет! — отчаянно закричала Сторм.

Она оставила орудие и побежала к Помпи, но, поскользнувшись в луже крови, упала рядом с ним. Кинжал выпал у нее из руки.

Черный Помпи, который был предан ей больше всех на свете и всегда защищал ее, отдал за нее свою жизнь…

— Нет! — снова закричала она.

Пошарив вокруг себя и найдя свой кинжал, Сторм, не помня себя от ярости, бросилась на офицера…