Аборт. Исторический роман 1966 года

Бротиган Ричард

КНИГА 6:ГЕРОЙ 

 

 

Снова «Вулворт»

Мы медленно, осторожно и бесплодно брели обратно в центр Тихуаны, в окружении и под обстрелом людей, пытавшихся продать нам то, чего мы не хотели покупать.

Мы уже получили все, за чем приехали в Тихуану. Я обнимал Вайду. Она чувствовала себя нормально -- просто немного ослабла.

-- Как ты себя чувствуешь, милая? -- спросил я.

-- Хорошо, -- ответила она. -- Но немного ослабла.

Мы увидели старика -- будто маленький комок смерти, похожий на жвачку, он сидел на корточках у обветшавшей бензоколонки.

-- ЭЙ, красотка, красотуля!

Мексиканцы продолжали реагировать на теперь уже побледневшую красоту Вайды.

Она слабо улыбнулась мне, когда таксист театрально тормознул перед нами свой мотор, высунулся в окно, оглушительно присвистнул и заорал:

-- УАААХХ! Тебе надо такси, дорогуша!

Мы добрались до Главной улицы Тихуаны и снова очутились перед «Вулвортом» и зайками в витринах.

-- Я проголодалась, -- сказала Вайда. Она устала. -- Сильно проголодалась.

-- Тебе нужно что-то съесть, -- сказал я. -- Давай зайдем внутрь -- может, у них найдется тарелка супа.

-- Было бы хорошо, -- сказала она. -- Нужно что-то съесть.

После суматошной и грязной Главной улицы Тихуаны мы попали в чистую модерновую неуместность «Вулворта». Очень симпатичная мексиканка за стойкой приняла у нас заказ. Она спросила, чего мы хотим.

-- Чего бы вам хотелось? -- спросила она.

-- Ей бы хотелось супа, -- ответил я. -- Какой-нибудь похлебки с моллюсками.

-- Да, -- сказала Вайда.

-- А вам бы чего хотелось? -- спросила официантка на очень хорошем вулвортском английском.

-- Наверное банановый сплит, -- сказал я.

Пока официантка ходила за нашим заказом, я держал Вайду за руку. Она положила голову мне на плечо. Потом улыбнулась и сказала:

-- Ты смотришь на будущего величайшего на свете поклонника Таблетки.

-- Как ты себя чувствуешь? -- спросил я.

-- Как только что после аборта.

Официантка принесла нам еду. Пока Вайда медленно трудилась над супом, я трудился над банановым сплитом. Мой первый банановый сплит за много лет.

Странное меню для целого дня, но не менее странное, чем все, что произошло с нами с тех пор, как мы прибыли в Царство Тихуаны, чтобы посетить здешние развлекательные заведения.

По дороге в Америку таксист не спускал с Вайды глаз. Его глаза смотрели на нас из зеркала заднего вида так, словно это зеркало стало его вторым лицом.

-- Хорошо провели время в Тихуане? -- спросил он.

-- Отлично, -- сказал я.

-- Чем занимались? -- спросил он.

-- Делали аборт, -- сказал я.

-- ХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАОЧЕНЬСМЕШНАЯШУТКА! --

расхохотался таксист.

Вайда улыбнулась.

Прощай, Тихуана.

Царство Огня и Воды.

 

Снова «Зеленый отель»

Наш портье ждал нас, сгорая от улыбок и вопросов. Мне пришло в голову, что на работе он закладывает за воротник. Иначе с чего он такой приветливый?

-- Видели сестру? -- спросил он у Вайды с огромной зубопротезной ухмылкой.

-- Что? -- сказала Вайда. Она устала.

-- Да, мы ее видели, -- сказал я. -- С прошлого раза ничуть не изменилась.

-- Только стала еще лучше, -- сказала Вайда, ухватив игру за хвостик.

-- Это хорошо, -- сказал портье. -- Люди не должны меняться. Всегда должны оставаться сами собой. Так они счастливее.

Я примерил это на себя, проверил размер и понял, что могу не измениться в лице. День был очень длинным.

-- Моя жена немного устала, -- сказал я. -- Мы, наверное, пойдем к себе в комнату.

-- Родня утомляет. Все это возбуждение. Укрепление семейных уз, -- сказал портье.

-- Да, -- сказал я.

Он дал нам ключи от маминой комнаты.

-- Я могу проводить, если вы не помните дорогу, -- предложил он.

-- Не нужно, -- сказал я. -- Я помню дорогу. -- Я отвлек его, сказав: -- Такая прекрасная комната.

-- Прекрасная, правда? -- сказал он.

-- Очень милая комната, -- сказала Вайда.

-- Мама была в ней так счастлива, -- сказал он.

На старом лифте мы поднялись наверх, и я ключом отпер дверь.

-- Брысь с кровати, -- сказал я, когда мы вошли в комнату. -- Брысь, -- повторил я.

-- Что? -- спросила Вайда.

-- Призрак Мамочки, -- сказал я.

-- А-а.

Вайда легла на кровать и закрыла глаза. Я снял с нее туфли, чтобы ей было удобнее.

-- Как ты себя чувствуешь? -- спросил я.

-- Немного устала.

-- Давай поспим, -- сказал я, укрыл ее одеялом и устроился рядышком.

Мы проспали около часа, потом я проснулся. Призрак Мамы чистил зубы, и я велел ей залезть в шкаф и сидеть там, пока мы не уйдем. Она залезла в шкаф и закрыла за собой дверцу.

-- Эй, малышка, -- сказал я. Вайда пошевелилась во сне и открыла глаза.

-- Который час? -- спросила она.

-- Примерно половина дня после полудня, -- сказал я.

-- Во сколько самолет? -- спросила она.

-- В 6:25, -- сказал я. -- Ты сможешь лететь? Потому что если нет, мы переночуем здесь.

-- Нет, все нормально, -- сказала она. -- Поехали в Сан-Франциско. Мне не нравится Сан-Диего. Хочу отсюда выбраться и поскорее все забыть.

Мы встали, Вайда умылась и почувствовала себя намного лучше, хотя все равно была еще слабенькой.

Я попрощался с гостиничным призраком мамы в шкафу, Вайда тоже.

-- До свиданья, призрак, -- сказала она.

Мы спустились на лифте к поджидавшему нас портье, которого я подозревал в пьянстве на работе.

Он испугался, увидев меня с сумкой «КЛМ» в руках, -- я возвращал ему ключ от номера.

-- Вы не останетесь ночевать? -- спросил он.

-- Нет, -- ответил я. -- Мы решили переночевать у ее сестры.

-- А как же храп? -- спросил он.

-- По поводу храпа я обращусь к врачу, -- сказал я. -- Не могу же я прятаться от него всю жизнь. Не могу же я жить с ним вечно. Я решил бороться, как подобает мужчине.

Вайда слегка подтолкнула меня взглядом, давая понять, что меня занесло, и я сдал назад:

-- У вас очень приятный отель, и я буду рекомендовать его всем друзьям, если они поедут в Сан-Диего. Сколько с меня?

-- Спасибо, -- сказал он. -- Нисколько. Вы друг Фостера. И вы даже не остались у нас ночевать.

-- Что поделаешь, -- ответил я. -- Вы были очень любезны. Спасибо и до свидания.

-- До свидания, -- сказал портье. -- Приезжайте еще, когда сможете остаться на ночь.

-- Обязательно, -- сказал я.

-- До свидания, -- сказала Вайда.

Он вдруг стал слезливым и подозрительным:

-- Но с комнатой же все в порядке, правда? -- спросил он. -- Это бывшая комната моей мамы.

-- Все в порядке, -- ответил я. -- Комната превосходна.

-- Чудесный отель, -- сказала Вайда. -- Прекрасная комната. Действительно прекрасная комната.

Видимо, Вайда его успокоила, потому что, когда мы уже выходили, он сказал:

-- Передавайте от меня привет сестре.

Это дало нам пищу для раздумий на то время, пока мы ехали в аэропорт Сан-Диего, прижавшись друг к другу на заднем сиденье такси, водитель которого -- на сей раз американец -- не спускал с Вайды глаз в зеркальце заднего вида.

Едва мы сели в такси, он спросил:

-- Куда?

Я подумал, что сравнительно просто будет ответить:

-- Международный аэропорт, пожалуйста.

Дудки.

-- То есть, международный аэропорт Сан-Диего, правильно? Вы туда хотите ехать, а?

-- Да, -- сказал я, подозревая: что-то тут не так.

-- Я просто хотел лишний раз убедиться, -- сказал таксист. -- Потому что вчера у меня был пассажир, которому тоже хотелось попасть в международный аэропорт, но ему нужен был международный аэропорт Лос-Анжелеса. Потому я и проверяю.

Ну да, еще бы.

-- И вы его отвезли? -- спросил я. Мне больше нечего было сказать, а мои отношения с таксистом и так, очевидно, уже вышли из-под контроля.

-- Да, -- сказал он.

-- Наверное, он боится летать, -- сказал я.

Таксист не понял шутки, потому что наблюдал за Вайдой в зеркальце заднего вида, а Вайда после этой шутки наблюдала за мной.

Таксист продолжал разглядывать Вайду. На дорогу он обращал очень мало внимания. С Вайдой опасно ездить в такси.

Я сделал себе в уме заметку на будущее: чтобы из-за красоты Вайды не рисковать жизнью.

 

Пучина чаевых международного аэропорта Сан-Диего (не Лос-Анжелеса)

К сожалению, таксист остался очень недоволен теми чаевыми, которые я ему дал. По счетчику снова выпал доллар и десять центов, и, помня о приключении, в которое мы попали с первым таксистом, я повысил ставку чаевых до тридцати центов.

Он поразился тридцатицентовым чаевым и не захотел иметь с нами больше ничего общего. Даже Вайда стала ему безразлична, когда он увидел эти тридцать центов.

Так за сколько же чаевых можно доехать до аэропорта Сан-Диего?

Самолет наш вылетал только через час. Вайда опять проголодалась, и мы зашли в кафе. Было около половины шестого.

Мы съели по гамбургеру. Я ел гамбургер впервые за много лет, и он не очень мне понравился. Плоский.

А Вайда сказала, что у нее гамбургер вкусный.

-- Ты забыл, каким на вкус должен быть гамбургер, -- сказала Вайда. -- Слишком долгое заточение в монастыре отбило у тебя здравый смысл.

Поблизости сидели две женщины. У одной, средних лет, были платиновые волосы и норковая шуба. Она разговаривала с молоденькой, вкрадчиво симпатичной девушкой, которая, в свою очередь, говорила о предстоящей свадьбе и шляпках, которые заказали у мастера для подружек невесты.

С точки зрения ног девушка была хороша, но по линии бюста -- мелковата, или это я такой испорченный? Они вышли из-за стола, не оставив чаевых.

Официантка от такого рассвирепела.

Вероятно, она была близкой родственницей двух таксистов, которые в тот день возили нас по Сан-Диего.

Она смотрела на пустой столик так, точно он был сексуальным маньяком. Наверное, она их мама.

 

Прощай, Сан-Диего

Я поближе присмотрелся к аэропорту Сан-Диего. Миниатюрный, без изысков и вообще без всякого «Плэйбоя». Люди приходили сюда работать, а не красоваться.

Там висела табличка, гласившая что-то вроде: «Животных, прибывающих багажом, можно получить в отделе воздушных грузоперевозок с задней стороны здания».

Клянусь жизнью, таких табличек в международном аэропорту Сан-Франциско не увидишь.

Мы отправились дожидаться посадки и почти столкнулись с молодым человеком на костылях в сопровождении трех стариков. Все они уставились на Вайду, а молодой человек уставился пристальнее всех.

Какой контраст между прекрасным залом ожидания ТЮА в Сан-Франциско и тем, как в Сан-Диего просто приходилось стоять перед проволочной оградой и ждать посадки в самолет, похожий на акулу: он пронзительно свистел, словно выпуская пар, -- ему не терпелось лететь.

Холодный серый вечер спускался на нас с верхушек пальм у автотрассы. От пальм почему-то становилось еще холоднее. На холоде они казались неуместными.

Рядом с самолетом, стоявшим на поле, играл военный оркестр -- но слишком далеко, и невозможно понять, зачем все это. Наверное прилетала или улетала какая-то большая шишка. Звучали они, как мой гамбургер.

 

Мой тайный талисман навеки

Мы снова заняли те же места над крылом, и снова я сидел у окна. Вдруг за двенадцать секунд стало темно. Вайда сидела тихо, устало. На кончике крыла мигал огонек. Я привязался к нему в темноте -- словно к маяку, горящему в двадцати трех милях, -- и сделал его навеки своим тайным талисманом.

Через проход от нас сидел молодой священник. Весь короткий путь до Лос-Анжелеса он просидел, пораженный Вайдой, как громом.

Сначала он пытался не подавать виду, но скоро сдался и в какой-то миг даже перегнулся через проход, собираясь сказать что-то Вайде. Он действительно собирался ей что-то сказать, но потом передумал.

Вероятно, я еще очень долго буду размышлять, что же он собирался сказать моей бедной, измученной абортом дорогой девочке -- несмотря на слабость и усталость после тихуанских передряг, она оставалась самой красивой девочкой в небесах над Калифорнией, в небесах, быстро летящих к Лос-Анжелесу.

От Вайды и священника я перешел к размышлениям о Фостере и библиотеке: как он обращается с книгами, поступившими к нам за этот день.

Я надеялся, что он встречает их, как полагается, а авторам с ним так же уютно и желанно, как со мной.

-- Что ж, скоро мы будем дома, -- сказала Вайда после долгого молчания, шумевшего от мыслей. Когда Вайда заговорила, все самообладание священника затрепетало.

-- Да, -- сказал я. -- Я как раз об этом думал.

-- Я знаю, -- сказала она. -- Мне слышно, как у тебя мысли в голове шуршат. Не волнуйся, в библиотеке все в порядке. Фостер старается.

-- Ты и сама стараешься, -- сказал я.

-- Спасибо, -- сказала она. -- Скорее бы добраться до дома. Сразу в библиотеку -- и спать.

Я был очень доволен, что она считает библиотеку своим домом. Я выглянул в окно и посмотрел на талисман. Я любил его так же сильно, как кофейное пятно на пути из дома.

 

Возможно и одиннадцать

По ночам все иначе. Дома и городки далеко внизу требуют свою красоту и получают ее в виде дальних огоньков, мерцающих с невероятной страстью. Мы опустились в Лос-Анжелес, словно в кольцо с брильянтами.

Священнику не хотелось выходить в Лос-Анжелесе, но пришлось, потому что именно сюда он и летел. Возможно, Вайда ему кого-то напоминала. Возможно, красавицей была его мама, он не знал, как к этому относиться, и ушел в духовенство, а теперь красота Вайды будто вихрем унесла его назад сквозь зеркала времени.

Возможно, он думал о чем-то совершенно не похожем на то, о чем в своей жизни мог подумать я, -- и мысли его были природы высочайшей, из них следовало отлить статую... возможно. Говоря словами Фостера, «на свете слишком много "возможно" и не хватает людей».

Я снова стал думать о библиотеке и пропустил тот миг, когда священник поднялся и ушел, чтобы влиться в Лос-Анжелес, добавить к его размерам свою долю и забрать воспоминания о Вайде в свое что бы там ни было.

-- Видел? -- спросила Вайда.

-- Да, -- сказал я.

-- И вот так с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать, -- сказала она.

 

Фресно, затем 3

1

/

2

минуты до Салинаса

Стюардессы в этом рейсе были фантастически поверхностны -- на свет их родила полуженщина, -- совершенно безликие, если не считать хромированных улыбок. И все они, разумеется, были очень красивы.

Одна толкала по проходу тележку, предлагая коктейли. У нее был нечеловеческий певучий голосок -- я больше чем уверен, его создал автомат.

-- Покупайте коктейль.

-- Покупайте коктейль.

-- Покупайте коктейль.

Толкая тележку по небу.

-- Покупайте коктейль.

-- Покупайте коктейль.

-- Покупайте коктейль.

Огней внизу не было.

Сияй, О талисман!

Я прижался лицом к окну, вгляделся очень пристально и рассмотрел звезду, и загадал желание, но не скажу, какое. Чего ради? Купите коктейль у хорошенькой мисс Ничтожество и найдите свою собственную звезду. В вечернем небе звезд на всех хватит.

Две женщины за нами разговаривали о лаке для ногтей все тридцать девять минут до Сан-Франциско. Одна считала, что ногти без лака следует заваливать камнями.

У Вайды на ногтях не было лака, но ей это без разницы, и она не обращала внимания на разговор женщин.

Время от времени самолет подбрасывала в небеса невидимая лошадка, но меня это не волновало: я влюблялся в 727-й авиалайнер, мой небесный дом, мою воздушную любовь.

Пилот или какой-то другой мужской голос сообщил, что если мы посмотрим в окно, то увидим огни Фресно, а через 31/2 минуты начнутся огни Салинаса.

Я уже ждал Салинаса, но в самолете что-то произошло. Десять лет назад одна из женщин опрокинула свой лак для ногтей на кошку, отвлекшись на это, я на миг оторвался от окна и пропустил Салинас, поэтому решил для себя, что Салинасом был мой талисман.

 

Покровитель абортов

Мы уже заходили на посадку в Сан-Франциско, когда женщины закончили свою беседу о лаке для ногтей.

-- Да я лучше умру, чем выйду из дома без лака для ногтей, -- сказала одна.

-- Ты права, -- сказала другая.

До посадки оставалось три мили, и я не мог разглядеть крыла, что черным шоссе вело к моему талисману. Казалось, мы будем садиться без крыла -- с одним талисманом.

Ах -- крыло, как по волшебству, возникло снова, едва мы коснулись земли.

Повсюду в терминале были солдаты. Будто здесь встала на постой целая армия. Увидев Вайду, они посходили с ума. За то время, пока мы шли по аэропорту к оставленному на стоянке фургону, армия Соединенных Штатов выработала три тонны спермы.

Гражданское население тоже не осталось в стороне -- похожий на банкира человек столкнулся с женщиной восточной наружности и уронил ее на пол. Та довольно сильно удивилась -- она только что прилетела из Сайгона и никак не ожидала в Америке таких приключений.

Увы, еще одна жертва Вайды.

-- Переживешь? -- спросила Вайда.

-- Надо загнать твои чары в бутылку, -- сказал я.

-- Шипучка Вайды, -- сказала она.

-- Как ты себя чувствуешь? -- спросил я, обняв ее.

-- Хорошо, что уже дома, -- ответила она.

Международный аэропорт Сан-Франциско изображал автоматизированный дворец «Плэйбоя», которому хотелось делать для нас то, к чему мы еще были не совсем готовы, в тот момент я почувствовал, что международный аэропорт -- наш первый дом после Тихуаны.

Кроме того, я рвался в библиотеку, к Фостеру.

Статуя Буфано мирно ждала нас, но мы все равно не могли понять, зачем к огромной пуле, как боеголовки, прицепили таких странных людей.

Когда мы сели в фургон, я подумал, что хорошо бы поставить статую Покроовителю Абортов, кем бы он ни был, -- где-нибудь на автостоянке, чтобы ее видели тысячи женщин, отправляющихся в то же путешествие, из которого только что вернулись мы с Вайдой: в Царство Огня и Воды, в расчетливые руки доктора Гарсии и его мексиканских помощников.

Слава богу, фургон отнесся к нам очень лично и по-человечески. Запахами и привычками фургон копировал Фостера. После путешествия по истории Калифорнии вновь оказаться в фургоне -- очень здорово.

Я положил руку Вайде на колено -- там она и оставалась все время, пока ехала за красными огоньками машин, розами сиявших нам по дороге в Сан-Франциско.

 

Новая жизнь

Мы доехали до библиотеки и первым, кого увидели, оказался Фостер -- он сидел на ступеньках в своей традиционной майке несмотря на холод и темноту.

В библиотеке горел свет, и я не понял, чего ради Фостер сидит на ступеньках. Мне показалось, что это неправильный способ присматривать за библиотекой.

Фостер встал и помахал нам своей большой дружелюбной лапой.

-- Привет вам, странники, -- сказал он. -- Как дела?

-- Прекрасно, -- ответил я, выбираясь из фургона. -- Что ты здесь делаешь?

-- Как моя малышка? -- спросил Фостер у Вайды.

-- Здорово, -- ответила та.

-- Почему ты не в библиотеке? -- спросил я.

-- Устала, милая? -- спросил Фостер у Вайды. Он нежно обхватил ее рукой.

-- Немного, -- ответила она.

-- Ну, так и должно быть, это ненадолго.

-- Библиотека? -- спросил я.

-- Хорошая девочка, -- сказал Фостер Вайде. -- Как же я рад тебя видеть! Ты выглядишь на миллион долларов мелкой монетой. Какое зрелище! -- И он чмокнул ее в щеку.

-- Библиотека? -- сказал я.

Фостер повернулся ко мне.

-- Извини, -- сказал он и повернулся к Вайде. -- О, какая девочка!

-- За что ты извиняешься? -- спросил я.

-- Не беспокойся, -- сказал Фостер. -- Все к лучшему. Тебе нужно отдохнуть, поменять обстановку. Так будет даже лучше.

-- При чем здесь лучше? Что происходит?

-- Н-ну, -- сказал Фостер. Он обнимал Вайду, а та смотрела снизу вверх, пока он пытался объяснить, что происходит.

На его лице появилась легкая улыбка и, пока Фостер рассказывал, становилась все шире и шире:

-- Ну, стало быть, так. Сижу я, присматриваю за твоим дурдомом, и тут с книжкой заходит эта дама, и она...

Я перевел взгляд с Фостера на библиотеку, откуда светил дружелюбный свет, и через стеклянную дверь увидел, что за столом сидит женщина.

Лица я не разглядел, но понял, что и сама женщина, и силуэт ее выглядят совсем как дома. Сердце и живот начали творить у меня в теле какие-то странные штуки.

-- Ты хочешь сказать?.. -- спросил я, не в состоянии подобрать слова.

-- Вот именно, -- ответил Фостер. -- Она сказала, что то, как я обращаюсь с библиотекой, -- стыд и позор, что я неряха, и отныне она берет дело в свои руки: большое спасибо.

Я рассказал ей про тебя, что ты провел здесь много лет, что ты с библиотекой обращался замечательно, а я за ней просто присматриваю, потому что возник непредвиденный случай. Она ответила, что нет никакой разницы: если ты доверил мне библиотеку даже на день, то ты не имеешь права больше ею управлять.

Я рассказал ей, что сам работаю в пещерах, а она сказала, что я там больше не работаю, отныне пещерами будет заниматься ее брат, а мне следует подумать и заняться чем-нибудь другим -- например, поискать себе работу.

Потом она спросила, где квартира библиотекаря, я ей показал, она зашла и упаковала все твои вещи. А когда нашла там вещи Вайды, то сказала: «Я вовремя!» Она заставила меня все вынести на улицу, и вот с тех пор я здесь и сижу.

Я посмотрел на свои скудные пожитки, сваленные на ступеньках. Сначала я их даже не заметил.

-- Я не могу в это поверить, -- сказал я. -- Я объясню ей, что все это -- ошибка, что...

И тут женщина встала из-за стола, очень агрессивно прошагала к двери, открыла ее и заорала на меня, не выходя наружу:

-- Забирай свое проклятое барахло отсюда немедленно и больше не возвращайся, если у тебя подмышкой не будет книги!

-- Это ошибка, -- сказал я.

-- Да, -- ответила она. -- И эта ошибка -- ты сам. Прощай, урод!

Она повернулась, и дверь закрылась сама, точно выполнила ее приказ.

Я стоял, как жена Лота в не самый удачный для нее день.

Вайда хохотала, как ненормальная, Фостер -- тоже. Они танцевали вокруг меня на тротуаре.

-- Это, должно быть, ошибка, -- возопил я в пустоту.

-- Ты слышал, что дама сказала, -- сказал Фостер. -- Черт! Черт! Черт! как я рад, что выбрался из этих пещер. Я уже думал, что подхвачу там туберкулез.

-- Ох, миленький, -- сказала Вайда, прекратив танцевать и обнимая меня, а Фостер тем временем начал грузить наши пожитки в фургон. -- Тебя только что уволили. Теперь ты начнешь жить, как нормальный человек.

-- Я не могу поверить, -- вздохнул я. После чего они погрузили в фургон и меня.

-- Ну, что будем делать? -- спросил Фостер.

-- Поехали ко мне, -- сказала Вайда. -- Это всего через квартал отсюда, на Лайон-стрит.

-- Я всегда могу спать в фургоне, -- сказал Фостер.

-- Не нужно, у меня на всех места хватит, -- сказала Вайда.

Почему-то оказалось, что фургон ведет Вайда, а потом она остановилась перед большим домом под красной черепицей, окруженным древней чугунной оградой. Ограда выглядела довольно безобидно. Время сточило с нее свирепость, а Вайда жила в мансарде.

Квартира у нее была простой и славной. Там практически не было мебели, а стены выкрашены белым, и на них ничего не висело.

Мы сидели на полу, на толстом белом ковре, посередине которого стоял мраморный столик.

-- Хотите выпить? -- спросила Вайда. -- Кажется, нам всем не помешает выпить.

Фостер улыбнулся.

Она сделала нам очень сухие водки-мартини в полных льда стаканах. Без вермута. Стаканы украшали спиральки лимонной кожуры. Они лежали там, как цветы на льду.

-- Я поставлю какую-нибудь музыку, -- сказала Вайда. -- А потом начну готовить ужин.

Меня потрясло, что я потерял свою библиотеку, и удивило, что я снова оказался в настоящем доме. Чувства расходились во мне бортами, как корабли в ночном море.

-- Черт, а какая водка хорошая! -- сказал Фостер.

-- Нет, милая, -- сказал я. -- Пожалуй, тебе лучше отдохнуть. Я сам что-нибудь приготовлю.

-- Нет, -- сказала Фостер. -- Маленький завтрак лесоруба -- вот что нам нужно. Жареная картошка с луком и яйцами -- все жарится вместе, а сверху -- галлон кетчупа. У тебя есть компоненты?

-- Нету, -- сказала Вайда. -- Но на углу Калифорнии и Дивизадеро круглые сутки открыт магазин.

-- Ладно, -- сказал Фостер.

И влил себе в рот еще немного водки.

-- Ах... У вас, ребятишки, деньги остались? Я без гроша.

Я дал Фостеру пару долларов, что оставались у меня, и он отправился в магазин.

Вайда поставила на проигрыватель пластинку. «Резиновую душу» «Битлз». Я никогда раньше не слышал «Битлз». Вот как долго я просидел в библиотеке.

-- Послушай сначала вот эту, -- сказала Вайда.

Мы тихо слушали пластинку.

-- Кто это? -- спросил я.

-- Джон Леннон.

Вернулся Фостер с продуктами и начал готовить свой завтракужин. На всю мансарду запахло жареным луком.

Это было много месяцев назад.

Теперь же -- последний день мая, и мы все живем в маленьком домике в Беркли. За домом у нас есть небольшой дворик. Вайда работает в топлесс-баре на Норт-Биче, и осенью у нее будут деньги вернуться в университет. Она еще раз попробует заняться английским. У Фостера есть подружка -- студентка из Пакистана. Ей двадцать лет, и она пишет диплом по социологии.

Сейчас она в соседней комнате готовит плотный пакистанский ужин, а Фостер с банкой пива в руке на нее смотрит. Он работает по ночам в компании «Вифлеемская Сталь» в Сан-Франциско -- ремонтирует авианосец, что стоит в сухом доке. Сегодня у Фостера выходной.

Вайда ушла по каким-то своим делам и скоро вернется. Сегодня вечером она тоже не работает. Я провел весь день за столиком напротив Спраул-Холла, откуда в 1964 году отправили в тюрьму сотни этих ребят, что выступали за Свободу Слова. Я собирал средства для фонда «Американское Навсегда Итд.».

Я люблю раскладывать в обеденный перерыв столик у фонтана, чтобы видно было, как тысячи студентов высыпают через ворота Сазер-гейт, словно лепестки тысячецветного цветка. Мне нравится их радостный башковитый аромат и политические митинги, что они устраивают в полдень на ступеньках Спраул-Холла.

Около фонтана славно -- вокруг зеленые деревья, кирпичные стены и люди, которым я нужен. Есть даже собаки -- они шляются по всей площади. Собаки всех форм и расцветок. Очень важно, что в университете Калифорнии можно такое найти.

Вайда была права, когда говорила, что в Беркли я стану героем.

1. Кит Карсон (1809-1868) -- охотник, проводник, агент по делам индейцев, военный, легендарная личность периода освоения Дикого Запада.

2. Амилнитрат в медицине используется при сердечных приступах, эффективен лишь в ингаляциях. В качестве сильного наркотика имеет свойство продлевать оргазм.

3. Принятая во всем мире библиотечная система классификации книг, при которой все области знания делятся на 10 классов, а внутри каждого класса выделяются десятичные подклассы, разделы и подразделы. Изобретена в 1876 году Мелвилом Дьюи (1851-1953).

4. Первое землетрясение, ставшее своеобразной точкой отсчета в истории города, произошло 18 апреля 1906 года: его сила составила 8,6 балла по шкале Рихтера. Весь город был практически полностью разрушен.

5. В 1966 году у власти находился 36-й президент США Линдон Джонсон (35-й, если Гровера Кливленда, избиравшегося на два срока с перерывом, в 1885-89 и 1893-97 гг. считать одним президентом).

6. Альфред Кейзин (р. 1915) -- влиятельный литературный критик. Эдмунд Уилсон (1895-1972) -- публицист, литературовед и прозаик. «Поворот винта» -- повесть (1898) классика американской литературы Генри Джеймса-мл. (1843-1916).

7. Hombre (исп.) -- парень, мужчина, сорвиголова, бандит.

8. Чан Кай-ши (1887-1975) -- китайский политический и военный лидер, возглавивший националистическое движение против коммунистов, что в 1949 году привело к отсоединению Тайваня от материкового Китая.

9. Тест Роршаха, названный именем швейцарского психиатра Германна Роршаха (1884-1922), позволяет определить эмоциональную и интеллектуальную целостность испытуемого на основе его интерпретации набора из десяти бесформенных клякс. Руди Гернрайх -- калифорнийский модельер 60-х годов, прославившийся введением моды на купальники без верха.

10. Сонет 115, перевод С. Я. Маршака.

11. Уильям Кларк Гейбл (1901-1960) -- выдающийся актер кино и театра, звезда Голливуда 30-40-х годов. В экранизации романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» (1939) режиссера Виктора Флеминга сыграл Ретта Батлера.

12. Беньямино Бенвенуто Буфано (1898-1970) -- американский скульптор-модернист.

13. Истребитель «Локхид Р-38» времен Второй Мировой войны.