Радуга 1

Бруссуев Александр Михайлович

Конец света — вовсе не конец. Это кара. Но и ее надо заслужить.

 

 

Вступление

Вода шевелилась очень лениво: то вздымалась волной, какой-то скособоченной, то проваливалась настолько низко, что даже было непонятно, почему не обнажалось дно. Системы колыхания не было никакой. Впрочем, оценить неправильность такой вот природы вещей не мог, пожалуй, никто.

Вдоль берега двигалась осклизлая туша гигантского слизняка, расталкивающая валуны и исторгнутые водой топляки. За ней оставалась полоса придавленной земли и песка, щедро испачканная неприятными на вид и дурными по запаху выделениями.

Слизняк, высотой под три метра, ехал своей дорогой, нисколько не отвлекаясь на всю окружающую среду, поедая всякую дребедень, попадающую под одну мощную ногу, как под гусеницу танка. Там был рот. И все остальное тоже было там. Лишь только несколько рогатых выростов на передней поверхности туловища, вероятно сенсоров направления и обнаружения препятствий, да дыхательно-выдыхательное отверстие. Не самая симпатичная тварь.

Те, что были на внешний вид привлекательнее, ожесточенно поедали друг друга: у большинства из них были очень работоспособные зубы. В воде клацали челюстями, сплевывая водоросли, достаточно большие щуки, с неба камнем падали продолговатые и кривокрылые бакланы. Если бы они попадали на землю, то неминуемо бы разбились, но инстинкт был против такой смерти — и они, преодолев под водой десяток-другой метров, взмывали снова ввысь, энергично заталкивая в себя несчастных щук меньшего размера, каких-то каракатиц или облагороженных плавниками крабов.

В недалеком лесу забавлялись убийствами себе- и несебеподобных существ мускулистые хвостатые кошки с вытянутыми мордами. Хвостами они запросто могли цепляться за сучья деревьев и висеть себе в удовольствие, выпуская из подушечек лап когти самого зловещего вида. Были еще сухопутные кальмары, ловко скачущие с дерева на дерево.

Да кого только не было!

Нормальных животных не было. Тех, что скакали и бодались, чесали бока о стены сараев, вылизывали себе под хвостами, выли на луну, дрались перед показано равнодушными самками, бегали по чащам и пустыням. Куда-то все они подевались.

А еще не было людей.

Точнее, люди уже появились, но буквально месяц и одну неделю назад. Ходили, испуганно озираясь по сторонам, поедаясь непринужденными мутантами, активно уничтожаясь себе подобными, вырождаясь с ужасающей быстротой. Людям не было места под этим солнцем.

— Вот она — Андрусовская пустынь, — не оборачиваясь, сказал коренастый мужчина средних лет. Коротко стриженный, одетый в свободного покроя серые штаны с множеством карманов, запыленные «найки» и свитер с капюшоном. За спиной у него был рюкзак снабженный алюминиевой рамой, в руках — автоматическая винтовка М — 16. Он только что вышел на опушку леса, оставив за спиной могучий ствол гигантской ели, держась почти вплотную к похожим на колючую проволоку кустам.

— Слава тебе, Боже, — сказал ему другой человек, осторожно выглядывая из-за плеча товарища. — Я уж думал, к Ладоге нам никогда не добраться.

— Мальчики, говорят, над любым монастырем, даже разоренным, на веки вечные ангел стоит, — произнес женский голос. — Просто его никто не видит. Но он нам поможет, потому что мы о нем знаем.

— Sensual sensation, — добавил еще кто-то.

— Еще бы не сожрал никто, — хмыкнул еще один путник. — Ну что за жизнь!

Люди не торопились выходить из леса, самый первый человек почти не шевелился, одними глазами осматриваясь по сторонам. Камни, для непосвященного — просто валуны — на самом деле останки Андрусовского монастыря, сгинувшего в далеких средних веках прошлой жизни, выглядели точно так же, как и неведомое количество лет назад, когда люди еще не знали, а точнее, не хотели знать, что за все грехи придется платить.

Рухнула очередная Вавилонская башня, на сей раз разделив людей не по языковому признаку, не по достатку и степени власти. И разделение это было очень тяжким.

 

1. Саша Матросова

Саша Матросова из всех благ жизни предпочитала минимум: огромную зарплату, шикарный двухсотсильный автомобиль, квартиру в пентхаусе на Конногвардейском бульваре Санкт Петербурга, свободный доступ на Лазурный берег в любое время и неограниченный кредит в Prado. Очень гламурно.

Реально же все было просто.

Бабушкин дом неподалеку от Выборга, совсем старый, но обновленный нижними венцами и крашеной крышей, с биологическим туалетом и приносимой водой. Заросшая камышом небольшая бухточка, где соседствовали две лодки: их, и режиссера Ростоцкого, того самого, что «И на камнях растут деревья». После нелепой смерти сына Андрея режиссер прожил совсем недолго (на самом деле отец, Станислав Ростоцкий умер в 2001 году в 79 лет, Андрей же погиб в 2002 в свои 45), но дом их остался, осталась и лодка.

Дочка, растущая с вызывающей приступы страха перед неизбежной старостью быстротой. Маша — вот и все наследство, если не считать звучной фамилии, оставленное сгинувшим в неизвестности мужем.

Машина, не бог весть какая, но уютная и надежная, наверно даже дорогая — Toyota RAV 4 с механической коробкой передач. Во всяком случае в полтора раза дешевле можно было приобрести корейскую машину, или в два раза дешевле — китайского урода.

Все это в совокупности и составляло ни много, ни мало, а самое настоящее счастье. Остальное — суета и томление духа.

Просто на остальное не хватало ни сил, ни желаний. Какой уж, к чертям собачьим гламур. Специфика работы.

Когда-то Саша закончила институт Советской Торговли, ЛИСТ, по тогдашней аббревиатуре. Распределение в недалекий от Питера Петрозаводск удалось обойти всеми правдами-неправдами. Она осталась работать дома. Волею случая сделалась ревизором. За это ее все очень любили.

Прекрасно отдавая отчет в своей не самой интересной внешности, Саша скептически относилась к ухажерам из универмагов и торговых баз. Она не была язвительна, не создавала имидж заносчивости, ни на секунду не пыталась выставить себя этакой страдалицей, махнувшей на себя рукой. Она осталась самой собой, какой ее помнили не только сокурсники, но и школьные товарищи. Определенные материальные блага, извлекаемые из своей профессиональной деятельности, очертили круг общения, который ее нисколько не тяготил. Она могла легко поболтать о том, о сем с былым школьным хулиганом, кое-как освоившим обязательное среднее образование, верхом карьерного роста которого была служба в стройбате в должности старшего каменщика, а теперь промышляющего грузчиком на задворках вино-водочного магазина. И ничего страшного, что зубы у собеседника, несмотря на не столь преклонный возраст, уже были через раз, и матерная связка слов была столь же привычна, как звук «Э» у пыжащихся перед аудиторией начальствующих субъектов. Пять минут беседы — всего лишь дань уважения уходящему за грань реальности детству. Также непринужденно она могла беседовать и с работником торгпредства в капиталистической Финляндии. И даже, потратив два года на упорное самостоятельное обучение английского языка, Саша научилась поддерживать диалог со случившимся иностранцем, очень уместно вворачивая «by the way», «are you kidding» или «depending of situation».

Любовь тоже, конечно, случалась, но она не носила характер кратковременного помутнения рассудка или длительного сумасшествия. Унижать себя не было ни малейшего желания, не соотносясь даже с тем фактом, что каждый день приходится видеть себя в зеркале, и даже не один раз.

Потом наступили девяностые годы, и во власть полезла всякая дрянь.

Саша прекрасно осознавала тот факт, что прорвавшиеся к государственной кормушке и оставшиеся при этом в живом виде люди через десяток лет привнесут в устои передовой мировой державы гниль, распад и разложение. Барыги, занявшие руководящие министерские, губернаторские и прочие посты, как бы пронырливы они ни были в вопросах приспосабливаемости и выживания, дальше сегодняшнего дня смотреть не могли. Надуваясь желчью, они не понимали, что в державной хронологии их дееспособный промежуток времени — не более, чем настоящее, пусть и длящееся годами. Будущее, не говоря уже о старательно извращаемом прошлом — уже было за гранью их понятия. Такова природа мрази.

Что нужно барыгам? Прибыль любой ценой. Работать не надо, надо платить налоги. Чего хочешь делай: воруй, халтурь — но плати мзду. Проще всего продавать лес — он сам по себе вырос, нефть — она сама по себе сделалась, газ — он тоже, вроде бы, как-то образовался без участия человека.

А еще нужно обезопасить себя от недовольств. Говорят, в Канаде на каждого гражданина приходится 0,25 полицейского. Пускай у нас будет один к одному. И не полицейского, а какого-то мусора. Дать ему пистолет, автомат, дубинку и безнаказанность. Барыги его защищают, он — барыг. Как в голозадой Африке какой-нибудь: закон — это не то, что написано на бумажке, это то — что желает голова под пилоткой, или фуражкой неприятных раскрасок.

Саше создающееся положение почему-то представлялось бегом стада леммингов.

Сидели себе эти полярные хомяки в своих норах, кушали подножный корм, ходили друг к другу в гости и в ус не дули. Вдруг самый авторитетный лемминг, невесть откуда сыскавшийся, кричит: «Пацаны, побежали!» — и все дружно ломанулись вперед. Бегут, радуются, подмигивают друг другу, толкаются плечами и поедают все на пути. Хорошо им бежать, можно даже совокупляться на ходу: они — лемминги — к этому делу почему-то приспособлены. Кто-то чуть приостанет, в раздумьях, его сразу песцы — хвать, за шиворот — и в пасть. Орлы летают сверху и косятся на беглецов. «Курлы», — говорит один орел другому. «Курлы, курлы», — отвечает другой. «Видал, как чешут?» «Знатно мчатся», — соглашается орел. — «Только вроде бы впереди — обрыв типа пропасть». «Ну и пущай полятают!» А вожаки тем временем тоже обнаруживают, что бежать дальше, вроде бы и некуда, крылья не произрастают, пора стопориться. Но вся последующая банда наседает, пихается и мнется. Делать нечего: прыгают лемминги с обрыва, бьются головами о скалы и кровавыми ошметками осыпаются в море. Те, что в авангарде бежали, и рады бы больше не участвовать в марафоне, но ничего уже не поделаешь. А задние, как самые тупые, бросаются вниз со счастливой улыбкой: раз все уже сиганули, значит, и им не только можно, но и нужно. «Прощайте, товарищи!» Поодаль хохочут, лежа на спинах и дрыгая лапами песцы, лисы и прочие разные полярные хорьки. Сверху камнями падают орлы и тоже валяются в приступе безудержного веселья по мшистой земле. «Чего не жилось этим леммингам? Ну, народ!» Смех их всех был неискренним. А на опустевшие угодья приходят, хитро переглядываясь, другие полярные хомяки, неторопливо обустраиваются и принимаются за подножный корм.

Перешла Саша на работу в Счетную палату аудитором. Вроде бы и ничего, но на самом деле — все. Не ВСЕ, конечно, но тоже изрядно: перспективы, решения, деньги и даже полномочия. Образовалась очень даже шикарная квартира, транспортное средство из конюшни «Мерседес», некоторая финансовая независимость от любых инфляций. Старый приятель, некогда работавший в проектном НИИ, умница и весельчак, постепенно стал близок и даже дорог. Они проводили все больше времени вместе.

Однажды, на старой бабушкиной даче, после замечательной рыбалки с Ростоцкими, сидели они у костра, отмахиваясь от вялых, но очень настырных комаров. Кушали шашлык, запивая красным вином, разговаривали ни о чем и смеялись, как можно смеяться только в молодости, искренне уверовавши в то, что она будет длиться бесконечно.

— Странный ты человек, Николай! — сказал вдруг Андрей Ростоцкий. Прозвучало это совсем необидно, вполне уместно, и нисколько не портило атмосферу уюта и покоя. Так иногда бывает, когда корявое замечание, произнесенное без всякого умысла, без зла и поддевки не ломает общение, не вызывает неловкость, а одинаково безвредно воспринимается всеми.

— И Саша, и ее друг Николай, и сам Андрей, и громадный лысый горбоносый Володя-азербайджанец, коллега Ростоцкого, прыснули со смеха, будто произнесена была замечательная шутка.

— Нет, ну в самом деле — смотришь на всех так, будто пытаешься запомнить все до мельчайших подробностей: и слова, и поступки. Может, ты сексот? А, Коля?

— Да просто не так часто доводится сидеть за одним шашлыком, — Саша взмахнула шампуром, как дирижерской палочкой, отчего сочные капли улетели в костер, — с «Правдой лейтенанта Климова», «Эскадроном гусар летучих» и «Непобедимым»…

— А также «Они сражались за Родину», — добавил Николай.

— Стоп, стоп, ребята, — поднял руки Андрей. — Не будем о былом и грустном. Будем о грядущем и радостном. А, может быть, ты потенциальный писатель? Как Даниэль Дефо какой-нибудь?

— Да нет, к сожалению, — вздохнул Николай. — Мое поприще скучно и не позволяет заниматься творчеством. Да и к разведке, как Дефо, я, увы, не принадлежу. Но это неважно. Хорошо здесь. И мы, наверно, поженимся.

Все, сидящие у костра сразу, как по команде заулыбались, заблестели глазами и уставились на невозмутимо смакующего вино Володю.

— А я что? — сказал он, обнаружив себя внезапно в центре внимания. — Я ничего. Я согласен, Николай.

Жизнь шла. Погиб в горах Андрей Ростоцкий, уехал в Америку Володя-азербайджанец, родилась Маша. Николай завязал с работой в своем НИИ — все равно зарплату не платили. На шее у жены сидеть он не мог, поэтому всегда был в поиске достойного заработка. Сашиного жалованья вполне хватало на безбедное существование, но Коля, как и положено мужчине, смириться с этим не мог. Деньги у него откуда-то образовывались, но об их происхождении он отвечал уклончиво, шутками уходил от ответов. Впрочем, Саша и не настаивала. Ей хватало семейного счастья.

Тут бабахнул выстрел из танка по Белому дому, как в свое время залп Авроры. Жулики, проходимцы и казнокрады ринулись в атаку на других, менее счастливых жуликов, проходимцев и казнокрадов. Потузили друг друга для приличия, договорились о сферах влияния и ну, играть в Выборы.

Стали плодиться силовые структуры. Причем, не обязательно государственные. Конечно, ментов развелось преизрядно, но тут еще другие конторы подоспели с непривычными иностранными наименованиями. Все они были озабочены лишь одним: добывать деньги. Добыча денег — крайне тонкое дело. В правильном смысле — это всего лишь плата за производство чего-либо полезного и нужного. А если производить чего-то уже не в состоянии, то легче всего отнять. Банки отнимают у вкладчиков и просто плательщиков по счетам, как бы за какую-то мифическую услугу. Медики — за предсказания болезней: ты умрешь, дружище, непременно умрешь, а мы тебе поможем — вот тебе направление в аптеку, там деньги собирают на твои похороны. Работники сферы жилищного обслуживания требуют средств за свое передвижение от дома к дому. Магазинщики радостно накручивают двухсотпроцентную надбавку за продажу корма и китайских квалитетов. Менты просто отбирают, уподобляются им бандиты. Распространяется самая низменная категория воров: это те, что отнимают обманом последние деньги у беззащитных и доверчивых стариков.

Все в стране занимаются поиском денег, теряя свою изюминку, что когда-то именовалась «загадочная русская душа». Саша Матросова, не вдаваясь в политику, сталкивалась со всем этим по служебной необходимости. Также и ее муж, потому что он вдруг оказался ментом.

Николай без всякой идейной подоплеки внезапно пошел служить в органы внутренних дел. И это его изменило. Куда-то подевался весельчак и умница, зато образовался циник и хам.

Саша начала замечать, что муж меняется. Он не подрос, не изменил пол, не приобрел пагубной привычки курить и обниматься с чужими женщинами, не заговорил на неизвестных диалектах. Внешне — все тот же самый Коля Матросов, бывший младший научный сотрудник НИИ резиновых изделий. Саша, всецело поглощенная дочерью, к концу дня усталая и не очень внимательная, встречала мужа и, порой, удивлялась: кто же это пришел? Жесткий и какой-то пустой взгляд настолько уверенного в себе человека, что это вызывало отвращение — таково было первое впечатление. Но потом все вроде бы становилось на свои места, показалось от утомления, ничего необычного.

Николай приобрел себе короткую кожаную куртку, в каких болтались по городу разнообразные бандитствующие элементы, начал посещать какой-то спортзал, в деньгах тоже особого стеснения не испытывал. Саша как-то в шутку поинтересовалась:

— Чьих ты теперь будешь: тамбовцев или казанцев?

На что муж очень серьезно ответил:

— Я всегда работал на страну, и сейчас тоже.

Потом более мягко добавил:

— Прости, родная, не хочу сейчас об этом говорить. Не бандит я, честное пионерское. Все в порядке, все хорошо.

Но все не могло быть в порядке, все не могло оставаться хорошо. Саша нечаянно обнаружила удостоверение на имя оперативного сотрудника лейтенанта Матросова. Вообще-то она не имела ничего против ментов, не имела ничего и за. В нынешнее суматошное время граждане в большинстве своем боролись за достойную жизнь по пути наименьшего сопротивления. Менты вовсе не были исключением. Чем бороться с организованной преступностью, легче и выгоднее с ней искать компромиссы. Для отчетности разматывать клубки бытовых преступлений, запихивать в тюрьмы совсем левых граждан, до самого суда, да и, зачастую, после, свято верующих в презумпцию невиновности и чудовищную ошибку, которая обязательно исправится. Саша знала расхожую фразу, что была лозунгом почти всех отделений милиции: «Вы находитесь на свободе не потому, что ничего не совершили, а потому, что до вас пока у нас нет дела».

Коля чего-то в свой лексикон ввел слова, от которых было на душе неспокойно и муторно: «коза», «терпила», «лох», «малява». Долго так продолжаться, конечно, не могло.

Однажды он не пришел домой ночевать, что вызвало, как ни странно вздох облегчения у Саши. Она положила спать Машу и спокойно, как в отпуске читала Гончарова «Обломова». Общаться с мужем не хотелось. На следующий день она наняла няню для дочери и испросила разрешения на работе вернуться к своим обязанностям.

Коля не вернулся ни через день, ни через месяц. Он просто потерялся, даже развод состоялся без личной встречи: оказывается, такое возможно. Потом она мимоходом от каких-то знакомых узнала, что он уехал учиться на какого-то специфического мента, с успехом им стал, купил квартиру в Купчино, ездит на Паджеро и в ус не дует, и ни в какой орган не барабанит. Да и пес-то с ним, с подрастающей Машей вдвоем жить было хорошо и покойно. Поездки по выходным на дачу за Выборг стали обязательны и желанны.

 

2. Саша Матросова. Авария

Саша никогда не думала о религии и церкви, как таковой. Есть храмы, в них — иконы, запах свеч, священники ходят в рясах, крестятся на разные стороны — так надо, наверно. Она была крещенной, но значения этому не придавала. Любила церковные праздники, но не потому, что понимала их суть, а потому, что это были Праздники.

Однако к представителям других верований относилась очень осторожно. На инстинктивном уровне, вероятно. Разнообразные секты же не воспринимала, считая их шарлатанством и мошенничеством, способом отъема денег у доверчивого населения. И без религии хватало дел.

Работа давала не только права, она давала, зачастую, обязанности.

Первая — наступить на горло своей песне, закрыть глаза на свои принципы, позволить кому-то вытереть о себя ноги.

Вторая — жить по своей совести и обрести если и не врагов, то явных (иногда — неявных) недоброжелателей.

Саша предпочитала придерживаться второго сценария развития событий. Как и первый, он не давал права на легкую жизнь, но, зато, совесть была спокойной.

Коллизия произошла на дороге с Гатчины. Погода была отличная, характерная для конца ноября в Санкт Петербурге: мерзкий мокрый снег был настолько насыщен влагой, что даже почти ураганный ветер не мог раздуть метель. Темнота, широкий размах дворника, еле слышимое урчание двигателя, приглушенный Iggy Pop из колонок, комфортное тепло, полупустая дорога — ехать можно. Саша никогда не гоняла на своей машине. Причина в этом была не боязнь коррумпированных «гайцев», а просто такая вот самодисциплина. 90 — ну так 90. Сзади показались огни машины, двигавшейся значительно быстрее, чем она сама. Пролетел указатель деревни Вайи — трех домов с правой стороны дороги — Саша перестроилась в правую полосу: пусть спешащий человек без помех умчится по своим делам.

Ветер бросил на дворник целую пригоршню снега, Мерседес повело влево, закряхтел ABS, руль перестал управлять направлением движения машины. Никакого страха не было, особых четких и правильных мыслей — тоже. Она крутила баранку из стороны в сторону, тщетно давила педаль тормоза, успела даже переключиться с пятой передачи на какую-то пониженную: то ли третью, то ли вообще первую, и тут сзади произошел удар. Толчку сопутствовал хруст и шелест осыпающегося заднего стекла, какой-то невнятный скрежет заминаемого металла. Свежесть улицы зашевелила волосы на затылке, захотелось обернуться назад, но времени внезапно не хватило. Вращение пейзажа прекратило дерево, ударившее с равнодушной силой пневматического молота по левому крылу. Громадный вяз, переживший в юности вторую мировую войну даже не вздрогнул, Мерседес же выбросил в тщетной попытке капитулировать белый флаг подушки безопасности и перевернулся на правый бок. От удара автоматически блокировалась подача топлива, ключ зажигания оказался непостижимым образом вывернут, но Саше было уже не до этого. Она зависла в кресле, охваченная ремнем безопасности, безвольно склонила голову на право плечо и реалиями уже нисколько не интересовалась. Со лба на соседнее кресло капала темная кровь, сквозь разбитые стекла ворвался ветер и начал свою влажную уборку.

С дороги раздавался почти нечеловеческий визг. Так могут визжать немногие очень противные аварийные сигнализации и некоторые истерически настроенные молодые особы с крашенными в белый цвет длинными ниспадающими на задницу волосами. Машина девушки, которая врезалась в Сашин Мерседес, тоже отстрелилась подушкой безопасности, сгорбилась замятым капотом и вообще стояла посреди дороги. Ее хозяйка, откинувшись на кресле, запихнула себе под нос руки со скрюченными пальцами и самозабвенно выводила рулады, зачастую выходя на уровень ультразвука. Казалось, она увидела на своих перстах нечто ужасное, что ввело ее в состояние ступора: то ли обломанный ноготок, то ли следы фекальных фракций, неведомо как испачкавших холеные пальчики.

Меж тем к аварии подъехал еще один автомобиль, тоже Мерседес, из коего вылез очень широкоплечий коротко стриженный молодой человек. Включив у себя аварийную сигнализацию, он быстро без лишних движений достал из багажника знак аварийной остановки, выставил его на расстоянии пятнадцати шагов от Фольксвагена, принадлежавшего практикующей в высокой тональности девушке, и бросился к ней.

Не тратя времени на бессмысленные расспросы, он довольно бесцеремонно ощупал блондинку, пошевелил ее руки — ноги, потрогал грудь, осторожно пошевелил ее головой вправо — влево, а потом резко без замаха залепил пощечину.

— Грудь у тебя знатная! — сказал он и подмигнул замершей с абсолютно круглыми глазами девушке. — Все у тебя в порядке, осторожненько вылезай из машинки, доставай свой телефончик и звони.

— Ку-куда? — почти прошептала та.

— Можешь сначала ментам, потом папику, можешь наоборот. Поняла?

Та согласно кивнула.

Парень не стал дожидаться каких-то других действий блондинки, побежал к искореженному Мерсюку. С секунду поколебавшись, взялся за искривленную переднюю стойку, поднатужился и со второй попытки, изо всех сил напрягаясь, поставил машину на все четыре колеса. Возвращение в нормальное положение, несмотря на все усилия широкоплечего, не было мягким и плавным. Сашина голова безвольно замоталась из стороны в сторону. Он освободил ремни, вытащил девушку из салона, посмотрел по сторонам, видимо только сейчас обратив внимание на всю мерзость и сырость вокруг, и понес ее по направлению к своему автомобилю.

Уложив раненную на заднее сиденье, подложив ей под голову скомканный свитер, он вытащил свой телефон и набрал номер скорой помощи.

Раненная в ДТП на трассе Гатчина — Санкт-Петербург, километр в сторону Питера от деревни Вайя. Травма головы. Кровь течет, но не очень. Нет, я ее извлек из машины, уложил в свою на заднее сиденье. Хорошо, — говорил он в трубку. Потом осторожно влажной салфеткой обтер Сашин лоб от крови, развел руками и вышел в слякоть.

Через двадцать минут примчалась скорая из Авиагородка, через двадцать шесть — устрашающий черный ниссановский джип, через двадцать девять — «Жигули» гаишников. Одновременно с ментами приехали и какие-то парень с девицей, с лицами бессмысленными и вожделеющими. Они передавали друг другу видеокамеру и, прижимая правую руку к уху, что-то говорили, стараясь изобразить серьезность и озабоченность. Это получалось плохо — все та же бессмысленность и вожделенность.

Сашу перенесли на носилках в «неотложку», неожиданно она пришла в себя. Может быть, не совсем, конечно, но она открыла глаза и спросила:

— Кто помог мне?

Кликнули широкоплечего парня. Того как раз внимательно осматривали толстые прапорщики-гайцы, начиная с водительского удостоверения, заканчивая внимательным и подозрительным созерцанием с головы до ног.

— Спасибо Вам, — сказала Саша. — Вы кто?

— Олег Евгеньевич, если официально. В простонародье — Олег. Не волнуйтесь, я пристрою Вашу машину, потом свяжусь с Вами. Вы только права свои оставьте.

— Как же я Вам благодарна, — она закрыла глаза.

— Да, ладно, так бы на моем месте поступил любой комсомолец.

После аварии мимо них проехали машин пятьдесят, если не больше. Осторожно сбавляли скорость и проезжали. Все правильно, так и должно быть.

Он хотел, было, уже уйти к нетерпеливым ментам, но Саша внезапно произнесла:

— Вы, Олег, держитесь подальше от кладбищ. Вы меня поняли, Шварц? Летом не приближайтесь к кладбищенским оградам. Прошу Вас.

Менты пытали Олега долго: почему остановился, зачем вытащил Сашу из машины, а не пил ли перед тем, как сесть за руль, может быть огнетушитель в машине отсутствует?

Папик из джипа прятался за спиной одного из прапорщиков и уськал гайца, блондинистая девица хлопала глазами и говорила глупости.

— Ладно, некогда мне тут с Вами разговоры разговаривать, — вздохнул, наконец, Олег. — Сейчас эвакуатор придет, Вы бы хоть промеры какие-то нужные сделали, а то дергаетесь на меня, будто я при делах. Пусть та девушка сама разбирается, надо будет — пойду свидетелем.

В протоколе, составленном на диво быстро, он вычеркнул все слова, с которыми был несогласен, то есть фактически остались лишь схемы и расстояния. Один из прапорщиков возмутился, причем очень нецензурно возмутился, папик зло нахмурился, девица под настроение произнесла: «Вааще козел!»

В это время приехал эвакуатор и еще две машины, из которых вышли и направились к ментам хорошо одетые парни. Прапорщики заскучали и тоже попытались вызвать подмогу, но дежурный гаец послал их подальше и порекомендовал обратиться к табельному оружию или к ОМОНу.

Дальнейшее разбирательство прошло очень быстро. Машину Саши загрузили на грузовичек, менты юркнули в «Жигули» и умчались на промысел, Олег сотоварищи разошлись по своим транспортам и тоже уехали. На слякотной дороге остались стоять блондинка и ее папик: они чего-то вовремя не подсуетились по поводу вывоза раненного «Фольксвагена». Но совсем скоро свидетелем былой аварии остался стоять лишь вяз, которому было абсолютно наплевать на людские страсти-мордасти.

 

3. Саша Матросова. Трудности юридического перевода

Переход от активного бытия к бессознательности прошел для Саши совсем незаметно. Вот она, вцепившись в руль, отчаянно борется с неприятными маневрами своей машины, а вот уже видит спокойное лицо незнакомого парня, причем знает, что он — Шварц — и никто другой, а тут, встречайте, «белая палата, крашеная дверь».

Она открыла глаза и поняла, что не дома. Во всяком случае у нее дома не было столь изобильного казенного цвета на стенах, да и предшествующим вечером она не нажиралась до беспамятства алкоголем, потому что не напивалась никогда.

Догадка о своем местонахождении пришла одномоментно с идентификацией неистребимого больничного запаха. Она потрогала лоб и обнаружила на голове бинтовую повязку. Не модно, но практично. Где-то кто-то разговаривал, на улице гавкала собака, но в помещении, где она сейчас находилась, не было никого. Во всяком случае, ни одной живой души.

Саша пошевелила пальцами на ногах. Все в порядке, ноги чувствуются, к тому же никаких идентификационных бирок не ощущается. Значит, точно — жива, вот только почему-то не совсем здорова.

Вошла женщина в белом халате и такой же шапочке.

Это не научно-исследовательский институт, — сказала Саша и удивилась своему голосу, нисколько не изменившемуся.

— Что? — вопросила женщина.

— Да нет, это я так просто, голос пробовала, — ответила Саша. — Вы ведь медсестра?

— Я ваш врач, — произнесла та. — Позвольте я вас осмотрю.

Пока длился осмотр с проверкой пульса, замером давления, требованием следить за кончиком молотка, объявившегося в руках врача, Саша пыталась вспомнить, что же такое приключилось, раз она удостоена такого внимания.

— Я попала в аварию, — сказала она, скорее, самой себе.

Врач строго взглянула на нее, но ничего не произнесла.

— Мне нужен телефон, он у меня был в сумочке, — стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, проговорила Саша. — Мне надо предупредить родителей и дочку Машеньку. Они там, наверно, волнуются.

— Не переживайте, Александра Александровна, все обо всем уже знают. Все, насколько это возможно, уже улажено. Сегодня вы поспите в этой палате, завтра, если ничего не произойдет, мы вас переведем в общую. Недельку придется полежать у нас, потом поедете с Богом домой. Ну, три дня — это точно, на меньший срок даже не рассчитывайте. Завтра мы дадим вам телефон, позвоните всем, кому считаете нужным. А пока нужно поспать, не то голова будет болеть. Вы меня хорошо поняли?

Саша еле заметно кивнула головой и поняла, что действительно очень сильно хочет спать. Как врач вышла, она уже не помнила.

На следующий день ее действительно перевели в другую палату, где помимо ее стояли еще три кровати с женщинами. Если бы это были кровати с мужчинами, то-то она бы удивилась!

Сразу же начались посещения. Приехали взволнованные мама с отцом, рассказали, что с Машей все в порядке. Потом примчался секретарь с работы, предложив перевести ее с этой больницы, расположенной в Авиагородке близ маленькой гостиницы с громким названием «Аэропорт Пулково» в ведомственную клинику. Саша отказалась, боясь, что в другой лечебнице ее могут задержать более, чем на три дня. Хотелось поскорее добраться до дому, увидеть родную улыбчивую физиономию дочки.

На следующий день с пакетом апельсинов приехал Олег Евгеньевич, тот самый спаситель, чья помощь была просто бесценна. Он приехал не один, а с женой Татьяной, улыбчивой миниатюрной блондинкой с добрыми, как у сестер милосердия в старых советских фильмах, глазами.

Машина Саши сейчас располагалась где-то в мастерских на Якорной улице, дожидаясь своей экспертизы. Девушка, врезавшаяся в нее, как оказалось известно сразу же на месте, прав на управление никаких не имела, зато имела влиятельного покровителя (уж кто бы сомневался). Так что Саше придется побороться за свою правду. Но в этом ей может помочь представитель в суде, вполне адекватный и вменяемый юрист Владимир Евгеньевич. Так что, слава Богу, все остались живы.

Уже собираясь уходить, Олег задал вопрос, который, надо думать, мучил его уже давно:

— Саша, откуда ты знаешь, что… — тут он слегка замялся, — что некоторые люди называют меня Шварцем? Это ведь не моя фамилия. Или ты тоже заканчивала наш институт, я имею в виду ЛИВТ?

Та в ответ только пожала плечами:

— Честно говоря, я не помню. Да и ЛИВТ я не заканчивала, училась в свое время в ЛИСТе. Но я обязательно должна вспомнить. Я сообщу, обязательно сообщу. Что-то в беспамятстве видела: то ли сон, то ли бред. Бывают иногда озарения, в книгах об этом пишут.

Олег кивнул головой и произнес:

— Да, вот еще. Не знаю, как ты воспримешь мои слова, но эта твоя авария была не совсем случайной. Точнее — совсем неслучайной. У тебя есть враги и, судя по всему, они настроены весьма решительно. Что делать обычно в таких случаях — я тебе не буду говорить, сама, наверно, знаешь. Просто, надо очень беречься.

Удивление Саши было столь велико, что она с минуту молчала, округлив глаза настолько, что могло показаться, что на ее лице больше ничего и нету: ни рта, ни носа, ни лба — только глаза.

— Почему? — наконец удалось ей сказать.

Аварии на скользкой дороге, конечно, дело случая. Бывают не так уж и редко. Но знаешь, не припомню, чтоб простреленные колеса когда-то указывались в милицейских сводках причинами заноса. Два колеса одновременно лопнуть не могут, к тому же три дыры, будто нарочно сделанные, не круглые, конечно, но характерной формы: две в левом и одна в правом. Это не гвозди, это не мифические острые камни. Это что-то другое. Это вот что.

Он достал из кармана три бляшки металла.

— Откуда это? — спросила Саша.

— Как бы сказал один герой: из широких карманов, мой мальчик. Достали из твоих колес, пока никто другой этим не занялся. Это, конечно, не мое дело, но вряд ли какой-нибудь охотник по ошибке полоснул очередью по движущемуся транспорту. Автоматическое оружие — не самая распространенная принадлежность для отстрела зверей, к тому же и сезон охоты, вроде бы, закончился. Можно, конечно, уповать на ненормального злодея, которому по барабану, в какую машину палить, но я бы этого делать не стал.

Олег с Татьяной ушли, напоследок посоветовав не очень уповать на милицию, лучше даже совсем не упоминать об злосчастных пулях в колесах.

Через три дня Сашу отпустили домой, порекомендовав понаблюдаться у врача, чтоб не было никаких последствий и осложнений.

С машиной все обстояло не совсем просто. На Якорную наведались какие-то грозные и очень самоуверенные парни, числом три человека. Весь персонал сервиса, дружески настроенного Олегу Шварцу and Co, возражать и как-то препятствовать чинимому насилию над израненным Мерседесом не стали. Может быть, потому, что пришедшие люди обладали какими-то то ли ментовскими, то ли родственными им корочками, то ли потому, что на улице остались стоять поодаль от ничем не примечательных потрепанных автобусов человек тридцать в жилетах и с железяками в руках. Опытные сервисмены сразу же правильно охарактеризовали жилеты, как «бронежилеты», железяки, как огнестрельное оружие, а парней, как «замороженных уродов». Впрочем, они, механики, электрики и слесаря, к тому же были предупреждены о возможных визитах недоброжелательно настроенных мужчин, в плане содействия и непротивления злу насилием.

Когда Саша с каким-то выделенным гайцами экспертом прибыли на осмотр своего авто, она очень закручинилась сначала от внешнего вида своего «коня», но потом махнула на все рукой, подписала все необходимые протоколы и отправилась домой. Ей показалось, что передние колеса ее транспорта не те, на которых она ездила, но уверенно утверждать сей факт она не могла. Колеса были целыми и неестественно негрязными. Эксперт, самодовольный и косноязычный молодой человек с привычкой не смотреть в глаза собеседнику, становился все более недоволен, а модный рокер Владимир Евгеньевич, все же приглашенный Сашей, каждым своим замечанием и уточнением недовольство это только усугублял.

До суда машину ремонтировать было нельзя, после суда — тоже. Потому что первый суд Саша, точнее, ее представитель проиграли.

— Все, как положено, — спокойно резюмировал Владимир Евгеньевич. — Судьи — они тоже люди.

— Какие люди? Это же судьи, — удивилась Саша. Проигрыш ее расстроил.

Вот когда наша кассационная жалоба замутит все это болото, вы не будете столь категоричны.

Вся эта тяжба длилась долго, очень долго. Она уже успела приобрести другой автомобиль, вызывая недовольство гайцев — ведь те готовы были лишить ее всех прав, поэтому нападали откуда только это было возможно: из-под «кирпичей», из-за радаров, типа «фен», с «двойных сплошных» и прочее. Владимир Евгеньевич только посмеивался, рулил спорные моменты, моментально выезжая по первому звонку, но в обиду Сашу не давал. Гайцы провожали их ненавидящими и тяжелыми, как пули, взглядами в спину.

— А я и не знала, что ПДД — такая казуистика, где любой смертный может быть объявлен виновным, — говорила Саша.

— Верно, объявлен может любой смертный, но есть такое право — не соглашаться с обвинением, — ответил Владимир Евгеньевич, почесывая небритую щеку. — Мы ж все-таки человеки разумные. А эти — вполне вероятно быдлы, не обремененные знанием и совестью. Только погоны и наглость. Не надо их бояться. Согласиться с обвинением никогда не поздно, но лучше побарахтаться, вдруг что и выйдет из этого толкового. В любом случае останется самоуважение. Это на самом деле важно.

— Но их же так много! — вздохнула Саша.

— И что характерно: они плодятся и размножаются.

— Это как?

— Почкованием, наверно, — пожал плечами юрист в кожаной «косухе». — Вроде бы одну и ту же Советскую школу заканчивали по утвержденной министерством Образования программе. А получаются такие супчики, что фантазии не хватает предугадать их действий.

Итогом все этой волокиты стали полное возмещение в пользу Саши средств за ремонт и долгую стоянку Мерседеса, выплата моральной компенсации, да еще и «неполное служебное соответствие» одному из ментов, представляющих противную сторону. Чего он полез защищать и выгораживать ту блондинку — пес его знает. Вряд ли материальная заинтересованность, наверно высокие чувства. Любовь, твою мать.

С Олегом Саша иногда перезванивалась, временами без зазрения совести давая ответы на некоторые вопросы, связанные с ее профессиональной деятельностью. Правда, через полгода после аварии Саша ушла из государственной службы. Рисковать жизнью ради принципов — дело хорошее, но эти принципы, по большому счету — государственные, должны поддерживаться не только одним человеком, но и системой. Невольно на ум приходили слова замечательного Дина Кунца: «Всегда неприятно открывать, что в единомышленниках у тебя человек, которого считаешь глупцом. Тут недолго усомниться и в собственной правоте». К тому же поступило предложение по трудоустройству, от которого отказаться было трудно, да, наверно, и невозможно.

А хитрый Владимир Евгеньевич приобрел ее отремонтированный Мерседес за деньги, что были явно невелики для машины такого класса. Махнул рукой на прощанье и умчался в свою юридическую жизнь в правовом государстве под мудрым руководством всенародно избранного президента.

 

4. Саша Матросова. То ли бред, то ли глюки

Она все-таки вспомнила события того ненастного вечера, когда авария милостиво оставила ей и жизнь, и, по большому счету, здоровье, и жестокие мигрени. Воспоминания возвращались не сразу, как-то рывками, бессвязно, вроде бы, но исполненные какого-то скрытого смысла. Саша не пыталась осознать, что бы значили эти видения, иногда рассказывая о них знакомым. Те же, в свою очередь, довольно точно объясняли ее откровения, зачастую, правда, уже после того, как события эти миновали.

Былой приятельнице-однокласснице при нечаянной встрече в кинотеатре «Колизей» она вдруг рассказала, что приснился ей Хмельницкий, не Борис, а какой-то безымянный. Был у них в школе такой видный парень, девчонки по нему вздыхали: высокий, с длинными волосами до плеч, любитель подраться, троечник и пижон, но всегда очень изящно держащий сигарету. Наверно, он специально этому где-то учился на подпольных курсах в комнате с зеркалами. Достанет откуда-нибудь из отворота рукава чуть примятую пачку, ловким резким наклоном кисти выдвинет сигарету, потом, как фокусник Амаяк Акопян разомнет ее в длинных пальцах, чуть отгибая мизинец, зажмет ее между идеально прямыми средним и указательным пальцами, в одно мгновение прикурит от бензиновой зажигалки с медным колпачком (воображая, наверно, что это стошестидесятидолларовая «Зиппо») и выпустит тонкую струйку дыма куда-то чуть в сторону. Потом обязательно проведет большим пальцем по нижней губе (или кончику языка) и слегка, будто в раздумье, нахмурит брови. И неважно, что на пачке написано «Прима», «Ватра», «Беломорканал» или вовсе «Овальные». Девчонки в обморок падали, а парни старательно, смешно и нелепо подражали. Все его звали только по фамилии, имя было неуместно и даже неизвестно. Так вот, этот Хмельницкий вдруг привиделся Саше сидящим на каком-то ящике в подвале, щелчками сбивающим с соседствующих ржавых труб жирных земляных червей, слабо шевелящихся и неизменно вновь появляющихся взамен сбитых. Привычной сигареты у него в руках не было, да и выглядел он достаточно жалко: лицо отекшее, волосы коротко острижены и какие-то пыльные на вид, одежда бесформенная, черная и засаленная. Кожа синеватая, но это, наверно из-за тусклого подвального освещения. Вообще, не Хмельницкий, а классический бомж (бомжы тоже теперь бывают классического вида, как и банкиры).

Одноклассница только руками всплеснула: ей кто-то сказал, что героя-мачо их школьного детства, донельзя опустившегося, спившегося и свалявшегося, буквально несколько дней назад нашли в полуразрушенном подъезде старых домов недалеко от Гутуевской церкви. Там, по дороге к порту вдоль канала стоит целый квартал двухэтажек, словно из фильма Тарковского «Сталкер», ободранных, с пустыми провалами окон и дверей, заваленных мусором и кучами человеческих экскрементов. Хмельницкий выглядел совсем нехорошо. Может быть, потому что вел до этого очень неправильный образ жизни, а может быть потому что был мертв и умер уже давно и внезапно, так что его бренными останками начали питаться всякие жучки-червячки.

Саша с одноклассницей поохали-поахали и отправились смотреть фильм Роберта Земекиса «Страшилы» с Майклом Джей Фоксом в главной роли. Та еще фильма. Каждая из них весь сеанс нет-нет да боязливо оглядывали свои рукава и туфли: не ползет ли там неумолимый прожорливый червь тления и распада?

Олегу Шварцу Саша также позвонила, уточнив те странные слова, что сказала перед отъездом в больницу. Обещал, все-таки! Теперь она явственно вспомнила, что в своем беспамятстве видела его сидящим за неглубокой, как противопожарный ров в лесу, канавой у ограды, после которой — сплошь кресты и памятники, характерные для некоторых специфических мест. Например, кладбищ. Самое страшное было то, что большой, могучий Олег сидел, прислонившись спиной к витому и вычурному старинному забору, и смотрел в небо. Одна нога его была на бедре разорвана в клочья, в голове под левым глазом просматривалась аккуратная дырочка.

— А что за кладбище такое? — спросил он. — Серафимовское или Южное?

Родом Шварц был из Мордовского города Рузаевка, все родственники там — и живые, и умершие. К Питерским погостам он пока не приближался, разве что проезжал иной раз мимо.

— Да я не знаю, честно говоря, — расстроилась Саша. — Можно, конечно, поездить, посмотреть, может, определю.

— Да, ладно, — хмыкнул в трубку Олег. — У меня есть идея получше. Изловлю-ка я как-нибудь, когда времени свободного будет побольше, собаку поумнее.

— Зачем! — удивилась девушка. — Собаки-то здесь причем?

Шварц рассмеялся:

— Когда на некий вопрос не может быть дан ответ, понимаешь ли, некоторые люди все же пытаются найти выход. «Да пес его знает!» — изрекают они и бывают правы. Вот и ты могла бы упомянуть про эту мудрую собаку. Понимаешь?

Саша все поняла, веселый человек Олег Евгеньевич тоже. Правда, в суете жизни большого города, он скоро забыл о желании изловить пса, о кладбище и своей незавидной роли в загадочном видении случайной знакомой. Вспомнил гораздо позднее: однажды июльским вечером накануне своего тридцатилетия, когда простреленная картечью из обреза нога не могла больше шевелиться, солнце садилось за пыльные макушки берез, а на него надвигался, заслоняя горизонт, огромный ствол пистолета «Макарова». Он откинулся на решетку ограды старого кладбища и посмотрел в глаза человека, держащего пистолет. Но увидел лишь пулю, которая застила собой всю природу, весь Питер, всю Родину, всю жизнь.

Саша Матросова, как человек рациональный, не очень верила всяким наследственным колдунам, дипломированным шаманам и ясновидящим. Внезапно возникающие в голове картины были для нее лишь последствием удара, доверилась она только Шварцу, да и то лишь в пылу душевной слабости. Более она ни с кем не делилась, ни с родителями, ни с друзьями, ни, тем паче, с дорогой Машенькой. Пыталась жить, как прежде, только почаще оглядываясь за спину, но в глубине души сама понимала, что проклятая авария разделила ее жизнь на до- и после-.

Неизбежному увольнению по собственному желанию с престижной и высокооплачиваемой работы предшествовали два события.

Как-то воскресным днем, когда они с дочкой не поехали на дачу, что случалось достаточно редко — они очень любили тишину, озеро, дом и одиночество, смотрели мультик про старого доброго кота Тома, утонувшего, но не до смерти. Маша смеялась и постоянно заглядывала ей в глаза: маме также весело, как и ей самой? Саша улыбалась и бездумно смотрела в телевизор, пока непонятная тревога, исподволь возникшая, разрослась до состояния, граничащего с паникой. Продолжать сидеть и созерцать Тома стало невозможно, Машенька, словно что-то почувствовав, с нарастающим беспокойством неотрывно смотрела на маму.

— Пойду-ка я поставлю чаю, — постаралась спокойно улыбнуться Саша. — Поедим, пожалуй, пирожных. Хватит нам с тобой на диете сидеть.

— Ура! — сразу забыла о всех страхах Маша. — Сейчас пирожными натрескаемся!

Она хотела тоже бежать с мамой на кухню, но Саша предложила ей досматривать мультики, пока она вскипятит и заварит чай, достанет из холодильника знаменитые питерские эклеры и накроет на стол. Дочка немедленно согласилась.

На кухне Саша не пыталась потерять силу воли в обмороке, она глотнула холодной минералки, потом залпом опрокинула в себя рюмочку трофейного «Шустовского» коньяку, затем попыталась проанализировать свое состояние. Вода смочила пересохшее горло, коньяк привнес в аритмичное биение сердца мелодичность и размеренность. Страх ушел, можно было думать.

Отвлеченно созерцая телевизор, она зацепилась взглядом за один из подводных персонажей, что послужило сигналом к сокрытому в глубине души страху вылезти наружу. А именно, нарисованный осьминог. Он ей напомнил…

«Боже мой!» — прошептала она и закусила костяшку согнутого указательного пальца. Она в одно мгновение вспомнила всю ужасную картину, что мучила ее от момента удара машины о дерево, вплоть до приезда скорой помощи. Видения про Хмельницкого, некоторых других людей, даже про Олега Шварца были страшны по своей естественной природе. Этот же кошмар был просто ужасен по причине абсолютной ненормальности. Во всяком случае, материальной ненормальности.

После резкого удара она как бы по-инерции вылетела наружу. Ее будто выбросило из машины сквозь лобовое стекло, однако на землю она не упала. Наоборот, Саша взмыла ввысь, так что стал виден весь пригород Питера, вплоть до стеллы у «Пули» (гостиницы и ресторана «Пулковский»), мимо прошел, намереваясь садиться самолет из Франкфурта. Это состояние не было ни пугающим, ни каким-то удивительным, словно она не так уж редко временами взлетала над землей, освобождаясь от своего тела.

Действительно, она сама, точнее ее оболочка, сейчас висела внизу, в кресле, стянутая ремнем, уткнувшись в подушку безопасности. Саша не успела никак оценить создавшееся положение, как услышала громкий хохот.

Так в некоторых фильмах смеются маньяки, палачи и прочие нехорошие люди, готовые к страшному и жестокому убийству. Нечеловеческий хохот, следует отметить. Если бы самая противная из всех кошек засмеялась в голос, у нее не получилось бы гаже. Но этот зловещий смех воспринимался всем ее существом так отчетливо, что родное, но бестелесное тело начало корчиться от боли. В каком виде Саша вылетела из себя самой — она не могла определить, однако всю ее, воздушную и неведомую, начало жестоко выворачивать от невероятной муки. Страдания были невообразимые, но тем не менее она не потеряла способность созерцать все вокруг.

 

5. Саша Матросова. Демон Дорог

Саша увидела зависший, подобно ей самой, не далеко и не близко, громадный череп. Так можно сказать про облако, когда видишь его из иллюминатора самолета: вроде бы оно везде, но и края видны. Он бы мог походить на человеческий, если бы не огромные отростки из височных долей, подобные рогам, уходящие куда-то в черную тучу над макушкой и там теряющиеся.

Рогатая голова не казалась чем-то, вроде нарисованной на воздушном шарике рожицы. Она была, если уж и не живой, то отнюдь не мертвой: череп наклонялся, поворачивался из стороны в сторону, шевелил жуткой зубастой нижней челюстью и злобно хохотал.

Физическая боль, в нынешнем Сашином состоянии воспринималась просто океаном страдания. Тем горше был факт, что как-то отвернуться от жуткого монстра, убежать, уплыть, улететь в дальние края не представлялось возможным, невозможно было даже хоть чем-то, пусть жестом, попытаться защитить себя. А череп, заметив незавидное состояние бедной девушки, глумился в оскале еще больше.

«Как же он, подлец, меня видит? У него же и глаз-то нет! И что же он видит, ежели я сама не в состоянии определить, что я такое? Может быть, я просто одна молекула, или один атом, или просто маленький такой голубой сгусток энергии!» Как ни странно способность мыслить у Саши не пропала, равно, как и возможность воспринимать окружающее. Чуть-чуть, но боль отступила на второй план, который, впрочем, был вряд ли на миллиметр дальше первого.

Она увидела, что череп помимо рогов имеет еще и шею. То есть, не шею, как таковую, а тысячи тонких, уходящих к земле и там все больше расходящихся в стороны щупалец. Чем ближе к голове они подходили, тем плотнее примыкали друг к другу. Такое вот сходство с осьминогом. Такое вот различие со всем остальным.

Каким-то загадочным образом можно было даже проследить, куда же тянутся эти шевелящиеся, как от ветра, отростки. Зрелище получалось поразительным. Везде, где в кустах в засадах сидели люди в форменных фуражках или дурацких колпаках, именуемых «кепи служебного образца», присутствовали эти щупальца. Они входили точно в темечко сержантов, прапорщиков и прочих офицеров, при этом не доставляя последним никаких видимых неудобств. Наоборот, те испытывали явное воодушевление: со зверскими рожами они махали своими полосатыми палками, выдавливая из себя колдовскую фразу «почему нарушаем?» удрученным людям, вылезающим из своих машин. Околдованные, те доставали из бумажников деньги, но парни со щупальцами в голове этим не удовлетворялись. Они продолжали глумление, получив уже установленную за свое существование мзду. Что деньги? Мусор! Мусору еще нужно удовлетворить свою похоть власти. Стоят люди в служебных машинах на коленях, вытирают кровавую юшку и мечтают вытерпеть все, подписаться под всем, лишь бы живым уйти, лелея надежду обратиться в казенные дома за помощью, дабы истина восторжествовала. Видела Саша, что некоторые, самые упертые, действительно идут, потрясая бумагами с перечислением законов, попранных ногами в однообразных ботинках, приводя с собой свидетелей. Видела она, как вылетали они из дворцов Правосудия, вытирая со лбов пот стыда за судилища, подгоняемые эхом слов очередной толстой тетки: «Нет повода не доверять сотруднику правоохранительных органов!» А сержанты, прапорщики и прочие офицеры злобно щурятся, потому что по другому уже смотреть на людишек не могут. «И дети их сходят с ума, потому что им нечего больше хотеть», — как сказал поэт. И парни в форме начинают отстреливать людей в магазинах и супермаркетах, ловить на капоты своих машин, отбрасывая с дороги: «куда прешь, тварь!», забивать всяким дрекольем на постах досмотра. От этого начинает громче хохотать злобный череп, с коим связаны все сотрудники, выбравшие Дорогу, как средство удовлетворения. Насыщается монстр злобной силой, отравляет всех, к кому прикасается своим поганым щупальцем.

Вот идут пешеходы, крутят педали велосипедисты, добрейшие люди — задавить никого не могут по причине малого веса, малой скорости, разве что кошку какую-нибудь захудалую, или собаку породы мопс. Да и то, поди попробуй попади в свободную в своих перемещениях на целых четырех конечностях тварь! Устанешь целый день гоняться, пока не возьмешь какой-нибудь «Запорожец», «Хаммер», или, на худой конец, «Дэу Матис». А коты и собаки к тому времени попрятались, по деревьям отсиживаются, из помоек недовольно кричат. Ладно, неважно. Саша увидела, как щупальце на мгновение коснулось молчаливого деревенского прохожего. Тот встрепенулся, осознал свою значимость, как личности, и пошел по проезжей части в лобовую на встречный «КамАЗ». «А что — имею право, пусть меня объезжает!» Машина-то как могла объехала и умчалась до первого поста гаишников. Вместе с нею, правда, уехал прохожий в крайне стесненных условиях: на заднем колесе.

А вот и дети-самоубийцы, встречайте! Они живут уже не в деревнях, а там, где на Дороге полоски нарисованы — зебры пешеходных переходов. Коснулось гадское щупальце юную головку и отравило нахрен. А в неокрепшем самосознании юного дарования сразу же вспыхнули слова доброго дяди, точнее — тети, милиционера: «Пешеходы имеют преимущество при переходе Дороги по пешеходному перекрестку. Запомните это, дети». Ах, так — и побежал ребенок со всех ног, чтоб выскочить на зебру перед мчавшейся со скоростью в целых сорок километров в час машиной. А что — имеет право, ему так и добрый дядя, точнее — тетя, милиционер сказала, и учитель в школе, и даже озабоченные просмотром сериалов тупые, как фуражка, родители. Прыгнет на переход юнец и сразу остепенится, уже никуда бежать не надо, наоборот, надо еле волочить ноги, будто от усталости. По барабану скрежет тормозов и сигналы клаксонов, подростку наплевать на машины — он самый главный в этом месте Дороги. Но законы физики пока не под силу отменить ни в каком государстве, даже у нас, а если еще гололед? А вдруг, этот лохматый «жигуленок» техосмотр получил, как все прочие девяносто процентов машин, а тормоза его, в отличие от других — не в пень? Прав ребенок, водитель получит свое по полной схеме, уж гайцы расстараются, если, конечно, за рулем не такой же гаец. Справедливость восторжествует! Об этом расскажут потом родители: или на могилке, или у новехонького инвалидного кресла. Череп клацает челюстью от умиления.

Саша содрогается от ужаса и видит, как щупальце ласково, словно паутинкой касается целую группу людей. Двое переходят Дорогу по зеленому свету светофора, трое — по желтому, остальные — по красному. А чего — они прошли, а нам нельзя? Пусть машины еще постоят, от них не убудет. Но и водителя щекочет чудовищный отросток. В итоге: палка в гаишных ведомостях о выявлении правонарушений, деньги в неведомый бюджет по штрафам, пара-тройка переломанных рук-ног, да искалеченная судьба незадачливого шофера. «Как коровы!» — удивляется Саша и видит, что прогуливающаяся группа девиц выходит гурьбой на мост. Солнце красиво садится в реку Мегрега, машины возмущенно объезжают толпу сложных гламурных сельских красавиц. Но тут, к незадаче сунувшегося объезжать девиц шофера, случается встречная. Машины смачно целуются, сбивая, как кегли, томных «коров». А вот тетка на велосипеде, лицо у нее и так не очень доброе, а тут случаются две вещи: она получает порцию яда от черепа и проезжает мимо старой знакомой. Тетка останавливается для беседы, все, как положено: между собеседницами велосипед, о который можно удобно облокотиться, зад выпячивается чуть ли не до осевой линии. Несчастный водитель, оказавшийся на Дороге, узрев возникший «шлагбаум», крутит, было, руль влево, но навстречу автобус, перевозящий экскурсию детей-инвалидов. Тетка нежданно-негаданно получает мощный удар по крупу, приводящий ее на всю оставшуюся жизнь в категорию людей, только что проехавших мимо на автобусе. Собеседница тоже находит, что жизнь очень странная штука: ее бьет наотмашь велосипед, зажатый мертвой хваткой в руках у виновницы происходящего безобразия. Жесткой велосипедной седушкой ей ломает протез во рту и сбрасывает в никогда нечищеную со времен социализма придорожную канаву. Там она захлебывается жижей под застывший укоризненный взгляд раздавленной со вчерашнего вечера «Дэу Матисом» собаки породы «б\ п». Какая нелепость, но монстр выводит барабанную дробь острыми зубами, такой восторг!

Не обходит вниманием череп и движущийся транспорт. Соприкосновение с головой дальнерейсника — и тот уже развлекается, препятствуя обгону себя более быстрыми машинами: набирает скорость, когда нужно, чтоб встречной некуда было деваться, только в лоб, либо в кювет. Или легковушка теряет всю вежливость и, игнорируя любые указатели поворотов и дорожные знаки, мчится к своей совсем ненужной гибели.

«Да это же демон!» — догадывается Саша. — «Новый демон. Демон Дорог»

В ту же секунду она обрывается вниз, прямо на носилки санитаров из «Скорой помощи», забывая обо всем. Остается лишь боль, которая приводит ее в чувства и заставляет говорить, не давая отчета разуму о чем.

 

6. Саша Матросова. «Дуга»

Вторым событием, предвосхитившим изменение всей жизни Александры Александры Матросовой была якобы случайная встреча в кафе у Электротехнического института имени Ульянова-Ленина (или Бонч-Бруевича?). Сюда она иногда ходила в обеденное время, игнорируя великое множество жлобских ресторанов, присвоивших себе громкие и гротескные наименования, что в изобилии развелись в этом районе Санкт Петербурга. Можно было, конечно, и домой ходить, но как-то не хотелось. Приходить-то можно, вот обратно идти — тяжко. Не так много времени прошло после аварии, а работать становилось просто невмоготу. Она понимала, что нужно что-то менять — мебель, пол, ориентацию, работу, в конце концов. Но с другой стороны мебель ее нисколько не раздражала, пол вполне устраивал, да и привыкла она за последние десятки лет быть женщиной, ориентация не нуждалась в коррекции, мужчины ее интересовали и нравились, а увольняться в неизвестность, когда на руках маленькая дочурка, было в высшей степени безрассудно. И Саша терпела.

— Здравствуйте, уважаемая Александра Александровна, — сказал ей в кафе какой-то взрослый дядечка. — Позвольте присесть к Вам за столик?

Мест вокруг было, если не предостаточно, то вполне достаточно. Саша мысленно тяжело вздохнула: если ее по имени-отчеству окликает неизвестный человек, значит ему что-то от нее очень нужно.

— Да Вы не скучайте, дорогая Александра Александровна, я к Вам не с просьбой, — засмеялся дядечка, прочитав все эмоции у Саши на лице. — Я просто поговорить, скоротать, так сказать, обеденный перерыв с умной девушкой.

— Мы знакомы? — спросила Саша. Потом почему-то добавила. — Извините за бестактный вопрос.

Дядечка присел за стол, принял от официантки кофе, кусок торта «Трухлявый пень» и пирожок с картошкой. Он внимательно посмотрел на Сашу, замечательно улыбнулся (это, когда человек улыбается не только ртом, но и глазами) и ответил:

— Будем знакомы. Я — Аполлинарий. Просто Аполлинарий, без всяких отчеств и даже без чинов. Работаю здесь недалеко, на Большой Морской. Не самый главный руководитель, но и в подчинении у меня народу хватает. Почти. Кроме одного.

Он протянул руку, чистую и бледную, чем-то напоминающую руку хирурга, отполированную многоразовыми тщательными умываниями. Пожатие было крепким, что всегда уважала Саша. Она терпеть не могла, когда приходилось сжимать чужую вялую, как котлета, ладонь. По рабочей необходимости ей доводилось не так уж и редко обмениваться ритуальными рукопожатиями.

Наступила некоторая пауза, дядечка увлеченно запихал в себя целую ложку, вместившую чуть ли не половину торта, и пригубил кофе. Он так аппетитно и с удовольствием пережевывал свою добрую еду, что Саша сразу затосковала, и, чтоб не очень явно глотать набежавшую в рот слюну, тоже захрустела мелко нарезанной свежей капустой, перемешанной с сыром, ветчиной и клюквой. Таков был у нее обед. Не очень калорийно и — модно. Диета.

— Тут вот такое дело, милейшая Александра Александровна, — вновь заговорил дядечка. — Мир меняется, и, что характерно, независимо от того, хотим мы того, или нет. Иногда эти изменения обратимы, иногда нет. Самое главное в любых случаях — это избежать хаоса, Вы со мной согласны?

Саше разговор, и без того кажущийся необязательным, совсем разонравился. Рассуждать об отвлеченных вещах с незнакомым человеком — дело пустое и рискованное. Всякие, считающие себя умниками, работники государственной безопасности использовали любую возможность, чтоб напустить пыли в глаза, запутать, подавить внимание и осторожность, а потом, как обухом по голове, выдать обвинение в измене Родины. Она уже вовсю настраивалась вежливо откланяться и уйти, но назвавшийся Аполлинарием, словно предугадав ее намерения, опять замечательно улыбнулся и чуть поднял со стола ладонь в успокаивающем жесте.

— Да Вы не беспокойтесь, Александра Александровна. Я также далек от всяких секретных служб нового правительства, как и от некогда громких ее подразделений, ныне почти упраздненных. Ко всякой шушаре, ну и ментам, Вы тоже можете меня не причислять. Я, точнее — мы, сами по себе.

— Так не бывает, — тоже улыбнулась, отрицательно мотнув головой, Саша. — В государстве все роли определены: бомжы, работяги, барыги, менты, депутаты и олигархи. Уж простите меня за жаргон — нахваталась, знаете ли из телевизора. По утрам показывают сплошной позитив.

— Ну да, Вы совершенно правы, — кивнул головой дядечка. — Менты, связисты и таксисты. Кстати, а церковь куда подевалась в этой классификации? Но Вы совсем упускаете из виду, что какое бы ни было государство, оно имеет начало — рождение, и конец — упадок. Рождение возможно только при какой-то упорядоченности, что, как известно, требует определенных сил, приложенных извне. Далее идет развитие, что тоже требует затрат, временами колоссальных. Вдруг, бац — и плюнули все, плывут по течению, считая, что всего достигли. Вот тут-то и возникает хаос, к созданию которого, как известно, не нужно прикладывать никаких сил. Правящая клика проворовалась, народ проворовался, все проворовались. Государство померло. Но на его руинах снова возникает другое, или другие, чему нас учит история. Естественный исторический оборот. Но позвольте Вам предложить мыслить шире. Пес с ними, с государствами. В конечном счете они — всего лишь аппарат насильственного поддержания господства одного класса над другим. Так еще Вова Ленин сказал. Я имею в виду другие рамки: человечество, например. Избежать хаоса в глобальных масштабах, Вы меня понимаете?

Саша почти доела свой салат, время обеда тоже было не резиновое, еще хотелось неспешно прогуляться по улицам до работы.

— Вы имеете в виду какое-то общество Вольных каменщиков? — спросила она. — Зачем вообще эти разговоры?

Дядечка тоже между делом доел пирожки и допил свой кофе.

— Если Вам показалось, что я представляю масонов, то — да, — проговорил он. — Точнее — нет. Вот Вам, уважаемая Александра Александровна, мой номер телефона. Если пожелаете сменить род деятельности — я к Вашим услугам. Работа с записью в трудовой книжке, весь соцпакет, зарплата — не меньше чем Ваша нынешняя, правда, не всегда нормированный график дня, командировки, часто — заграничные. И главное — свобода в достижении результата.

— Вы шутник? Или волшебник? — поднимаясь, спросила Саша. Она хотела добавить еще что-нибудь, ввернуть какую-нибудь ядовитую фразу, но передумала.

— Нет, — ответил Аполлинарий очень серьезно, тоже поднимаясь. — Я руководитель одного из департаментов «Дуги». До свидания, Александра Александровна.

Двигаясь на работу, Саша почему-то нисколько не думала о поступившем предложении. Никто не преследует, ну и ладно. «Дуга», Аполлинарий — все это интересно, но не вписывается в стереотипы поведения нынешних работодателей. Значит, подозрительно это, и держаться нужно подальше.

На улице была весна. Хмурые тучи проносились над серыми питерскими домами, пугая внезапным снегом редкую травку, пробившуюся сквозь обесцвеченные временем и былым снегом этикетки от пивных бутылок и собачьи экскременты. Солнце метко стреляло лучами сквозь прорехи в небесах в окна домов, рождая грустные и блеклые солнечные зайчики на потресканном асфальте. Но на берегу у Петропавловки уже зашевелился народ, проверяя места былых редутов в битве за ультрафиолет. Придет девушка в солнечных очках с плеером в ушах и песцовой шубой на плечах, встанет, прислонившись к гранитному парапету, и замрет, словно в ожидании. Вдруг, кончается туча и на невский простор вываливается солнце. А девушка, не тратя ни секунды долгожданного момента, распахивает шубу на всю ширь и принимает соблазнительную позу, чуть согнув одну изящную ножку и выставив вперед другую. С соседнего моста зеваки с биноклями и просто «зоркие соколы» аплодируют и переговариваются: «Чего — топлесс, или полный нэйк?» Конечно, чаще всего присутствует весьма условный купальник, но не так уж и редко без верхней своей составляющей, а иногда и без нижней. Девчонки ловят первый загар, зрители ловят кайф и приобщаются к прекрасному. Во всяком случае для некоторых такое зрелище гораздо интереснее фотографий теннисной примы Курниковой в разрезе на белой квадратной кровати в неизвестной американской гостинице.

А Саша с дочкой укатили под Выборг и, отогревая руки у небольшого костра, собирали граблями прошлогоднюю траву и листья. У дальнего края камышей шевелился последний лед, как бы напоминая о былой зиме, но жизнь оживала. Настроение стремительно поднималось от отметки «депрессия» к отметке «а не выпить ли нам коньяку». Маша по юности лет к алкоголю была весьма равнодушна, поэтому довольствовалась лимонадом, а Саша с удовольствием тянула пятьдесят грамм, опять же — трофейного, Old Barrel целую вечность, почти шестьдесят секунд. Она пошарила по карманам и, выудив визитную карточку с телефоном Аполлинария, бросила ее в костер.

— Ах! — сказала она, подобно героине «Титаника», роняющей в бездну Атлантического океана огромный бриллиант. Но думать о последствиях, о хаосе, о человечестве, о ненормированном рабочем дне и заграничных командировках Саша не стала. На даче хорошо тем, кто умеет отрешиться от суеты и проблем обычной жизни.

В понедельник, отпросившись после планерки с рабочего места, Александра Александровна Матросова толкнула тяжелую дверь на улице Большой Морской, у которой висела вывеска «Северо-Западное Речное Пароходство». Где-то в этом подъезде и располагалась загадочная «Дуга».

 

7. Саша Матросова. Первое посещение «Дуги»

Каким образом рассудительная и здравомыслящая женщина, кем Саша втайне себя считала, решилась на такой шаг в сторону изменения своей жизни, она не знала. Ни на даче, ни по возвращению домой, ни перед сном, ни после пробуждения — никогда она не думала, что пойдет на Большую Морскую. Даже отпросившись за сорок минут до обеда, Саша не отдавала себе отчета: зачем? Просто вышла на улицу, шла-пошла и открыла высокую трехметровую массивную дверь, соседствующую с монументальной табличкой «СЗРП». Никаких других букв, складывающихся в слово «Дуга» не было. Тем не менее эта странная организация располагалась именно здесь, в этом она не сомневалась.

В большом и просторном фойе царил полумрак, одетый в форму, одобренного Уставом неведомой организации цвета, охранник хмуро уставился на Сашу. Одежда у стража доступа к широкой парадной лестнице была землистого окраса, ремень, дубинка и на груди какое-то переговорное устройство — тоже. Лицо же было красным и каким-то мятым, словно он только что спал где-то на ровной твердой поверхности без всяких удобств, и вскочил лишь только сейчас, да и то по служебной надобности. Однако, глаза, нахальные и бессмысленные, свидетельствовали об обратном: охранник бодр, бдителен и полон решимости.

— Куда? — поздоровался он и приподнялся со своего места.

— Здравствуйте, — ответила Саша. — К начальнику отдела кадров.

Страж переписал ее фамилию из паспорта и включил разрешающий для прохождения через вертушку знак: зеленую стрелку.

Поднимаясь по этажам и читая названия отделов, на них размещающихся, она засомневалась, туда ли попала. Все сомнения вскоре развеяла взрослая женщина, вышедшая из двери с почти революционной пролетарской надписью: «Управление Волго — Балт». «Не туда», — сказала та. — «Не совсем уверена, но вроде бы где-то до вахты, ближе к полуподвалу, размещается какая-то контора. Вполне возможно, это и есть Ваша „Дуга“. Вроде бы так».

Но сразу разрешить вопрос с местонахождением искомой организации Саше не удалось. Казалось бы, чего проще — спустилась, подошла к двери, спросила — и ключик в кармане, можно спокойно действовать дальше.

Однако так не считал вахтер, он же охранник, он же страж, он же работник неведомой Вневедомственной или частной организации.

— Ты куда? — спросил он.

Саша засомневалась в правильности вопроса. Очевидность того, что она собирается не в «СЗРП» и даже не в «Управление Волго — Балт», была явной. Отвечать, что намерена выйти — не поворачивался язык. Может быть, у местных охранников был такой специфический жаргон: «куда» — значило приветствие, а «ты куда» — прощание. Наверно, надо было решительно бросить: «на кудыкину гору» и грозно дернуть турникет, но Саша ограничилась простой, почти никулинской фразой:

— Туда.

Страж не стал уточнять: «откуда?», не сомневаясь в ответе («оттуда»), однако открывать свободный выход не стал.

— А в руках у тебя что? — спросил он и зачем-то погладил рукой дубинку.

— Плащ, — пожала плечами Саша. По причине хождения по лестницам туда-сюда ей стало несколько жарко, поэтому, чтоб лишний раз не потеть, она сняла легкий бежевый изящный плащик и перекинула его через руку.

Охранник вышел из своего загона и медленно обошел вокруг Саши. Других посетителей не было, поэтому он не торопился. Дубинка в руке была исключительно символом радушия и доброты.

— А, — сказал он и внезапно злобно сощурился. — Ну и откуда ты взяла этот плащ?

Саше стало даже смешно, но не очень. Глупые и беспочвенные подозрения зажгли свечу гнева, грозящую перерасти в пожар революции, сметающий здравый смысл.

— Чего ж так плохо следишь за посетителями, раз не в состоянии запомнить, кто в чем проходит. Всего-то несколько минут прошло, — она старалась говорить спокойно, но дыхание предательски сбивалось. Хамство она очень плохо терпела, тем более от подобных типов, изначально вызывающих отвращение и брезгливость.

— Ты ли мне будешь указывать, как я работаю, — фыркнул охранник и дубинку свою положил на плечо, как хлопушку для мух в ожидании очередной жертвы.

«Вот ведь какая незадача!» — подумалось Саше. — «Этот может и ударить. Да и ударит, наверно, сволочь такая. Как же потом на работу возвращаться в избитом виде? Крикнуть помощи, что ли? Так неудобно как-то. Зарядить ему по роже? Не совсем уверена, что попаду, да и пачкаться что-то не хочется».

— Так, вызывай свое начальство, некогда мне тут заниматься объяснениями, — резко, насколько могла, произнесла она и неожиданно для себя добавила. — Понял, быдло?

— Ах, так! — обрадовался охранник. — Оскорбление при исполнении!

И резко выбросил руку со своей дубинкой. Не в сторону куда-нибудь, а прицельно в голову, намереваясь достичь сразу двух целей: причинить боль и унизить. Как ни удивительно было Саше впервые со школьной скамьи оказаться вовлеченной в драку, к тому же с совсем незнакомым человеком, да еще и мужчиной, да еще и без повода, организм ее оказался готов: она сделала полшага назад и в сторону. Дубинка просвистела совсем рядом, но не коснулась ни лица, ни одежды — ничего, кроме воздуха.

Они очень удивились: и Саша, и охранник. Первая — что уклонилась, второй — что промазал. Каким должно было быть дальнейшее развитие событий, скорее всего — плачевное для девушки, можно было только гадать.

Саша в растерянности закрыла глаза, и в ту же секунду агрессивный вахтер заговорил. Но речь его была почему-то маловразумительной и больше напоминала попытку больного хроническим насморком произнести скороговорку, насыщенную звуками «б» и «м».

Она ожидала очередного, на сей раз более меткого удара, по своему самолюбию и здоровью, но ничего не произошло, только охранник что-то продолжал бубнить. Саша открыла глаза и увидела Аполлинария.

— Здравствуйте, уважаемая Александра Александровна, — сказал он. — А я уже заждался Вас. Хотя, честно говоря, думал, что Вы сначала позвоните нам, или попытаетесь навести какие-то справки. Но Вы замечательно непредсказуемы.

Аполлинарий держал правой рукой охранника за нос, и полностью игнорировал попытки того что-то сказать, брыкаться, танцевать или петь песни. Чем активнее крутил глазами человек в униформе, чем быстрее он греб перед собой руками, изображая пловца, тем сильнее сдавливали пальцы Аполлинария его нос.

— Я и говорю, как просто отдаться на волю хаоса, — меж тем произнес сотрудник «Дуги». — Вы сами теперь видите, до чего бывают обозлены люди. Можете ли Вы себе представить, чтоб еще пару-тройку лет назад какая-нибудь тетенька на вахте, ну, или почтенный старичок-вохровец, полез драться с незнакомым человеком. Этот же — без тени сомнения. Новенький, следует сказать, но откуда же он такой взялся? И, главное, зачем? С какой целью? Вот ведь, какая загвоздка. Ладно, этого мы, положим, сейчас уберем. Но где гарантия, что на его месте не возникнет такой же, но хитрее. Подождите минутку, любезная Александра Александровна, сейчас мы с Вами побеседуем обстоятельнее, но в другой, более располагающей для этого обстановке.

Он подошел к вертушке, ведя за собой удрученного и уже притихшего охранника, нажал на кнопку и вышел с ним по направлению к входной двери. «Каким же образом он здесь оказался?» — подумала Саша. — «Перепрыгнул через барьер, что ли? Энергичный дяденька!» У вахтера из носа потекла кровь, оставляя на мраморном полу вестибюля круглые кляксы.

Аполлинарий вернулся совсем скоро, выложил на конторку дубинку, ремень, переговорное устройство и бумажник, охранник не вернулся совсем.

— Еще одну минутку, Александра Александровна, — сказал он и вытащил из вахтерского загона телефон, наверно, местной связи, набрал три цифирьки и ласково проговорил. — Петенька, голубчик. Тут один из твоих, новенький, бузу устроил, царем себя объявил. Вынеси ему трудовую книжку, он сидит перед входом и совсем не против уволиться. Пусть уж идет на все четыре стороны с Богом.

Потом послушал немного ответ, временами вставляя «ах, по договору?», «сутки через трое?», «53 отделение?» и подвел итог:

— Ладно, не переживай. Все процессуальную процедуру я тебе обеспечу, с возмущенными коллегами этого, как ты говоришь, Вышдока, мы разберемся, буде они гореть праведным пролетарским гневом, в чем я лично сомневаюсь. Вот и договорились. К себе не приглашаю, сам понимаешь — секретность, безопасность и прочее. Увидимся.

— А что делать? — повернулся он к Саше. — Приходится вяло сопротивляться. Нам это по силам. Надеюсь, Вы тоже вольетесь в наши стройные ряды, будем вместе отстаивать свои темные интересы.

Аполлинарий жестом пригласил свою гостью следовать за ним, завернув за монументальную, словно обернутую пружинами с сотен старых кроватей, шахту лифта. Там заманчивым голубоватым светом светилась полупрозрачная стеклянная дверь. Толщина ее оказалась внушительной, во всяком случае, Саша еще не встречала таких мощных стекольных изделий, приспособленных под вход куда бы то ни было.

— Пуленепробиваемое? — спросила она просто так, чтобы сказать хоть что-нибудь. До сего момента она как-то не обмолвилась ни одной репликой, ни одной цитатой и даже ни одним словом.

— Да больше — бронебойное. Выстрел танка с управляемой атомной боеголовкой, снабженной кумулятивным наконечником выдерживает, — ответил Аполлинарий, сделав страшные глаза.

Вероятно, это была шутка, но Саша, не очень уверенно разбиравшаяся в вооружении, чуть приподняла вверх уголки губ. Это можно было трактовать, как вежливое понимание не самой удачной остроты, либо всепонимающая ухмылка специалиста по гонке вооружений. Состроив гримасу, Аполлинарий вдруг сделался очень похожим на покойного актера Олега Борисова, что почему-то располагало к себе. Еще более успокоила вывеска, располагавшаяся за «бронебойной» дверью, более подходящая для какого-нибудь детского сада или диснейленда: в маленьком коридорчике под высоким потолком переливалась всеми известными цветами слово «Дуга», написанное как-то не очень серьезно — все в завитушках и хвостиках.

В этом коридоре не было ни диванов, ни кресел, зато на стене висел ящик с маленьким, в ладонь пигмея, плоским экраном, а в углу валялся на спине, задрав к потолку все четыре конечности рыжий неопрятный пес. Черные губы его растянулись в собачьей улыбке, он тянулся лапами вверх и жмурился.

— Это Дуремар, — сказал Аполлинарий. — Он тоже как бы наш сотрудник. Старый и блохастый. Так что Вы его не трогайте.

— Вот уж не хватало мне всяких облезлых собак трогать, — ответила Саша и брезгливо помотала головой.

— Меж тем, когда его нет на месте: по ближайшим помойкам он вздумает пробежаться, нужду свою справить, или просто по-стариковски воздухом подышать — мы посетителей не принимаем, будь они хоть трижды мэры Санкт-Петербурга и, извините, Москвы вместе взятые.

— Это еще почему? — спросила девушка, впрочем, тоже просто так, безинициативно, не особо интересуясь весело скалящимся хвостатым сотрудником.

— А он, подлец этакий, настоящий сканер, хоть и блохастый. Если чувствует в человеке подвох, то, поверьте мне, не валяется перед ним в бесстыдной и беззащитной позе. Ну, а если человек вовсе уж и не человек — то Дуремар такую сущность вмиг раскусит, только успевай вовремя оттащить, — говорил Аполлинарий, прикладывая к экрану завернутую в пластик картонку, напоминающую визитку. Она у него, оказывается висела на шее, как медальон.

Сбоку, напротив пса, уехала в стену дверь, и «Олег Борисов» приветственно махнул рукой:

— Добро пожаловать в «Дугу».

 

8. Организация повышенной ответственности

Внутри оказалось не так уж и просторно, светло и ультрамодно. Обыкновенный подвал, освещенный люминисцентом, стеллажи, как в поликлиниках, с аккуратными рядами серых папок, несколько столов с лампами и компьютерами — и никого народу.

Саша ожидала чего-то другого, она бы не смогла объяснить своих надежд, но, во всяком случае, не такое убожество. Даже в самых захудалых директорских кабинетах периферийных магазинов имелись диваны от «Икеи» и шкафы от «Командора».

— А я думала, что у вас тут все, как у «людей в черном» — техника на грани воображения, внеземные технологии и народ в белых халатах, — сказала она, отвечая на невысказанный вопрос в глазах Аполлинария.

— Это вы кино, голубушка, насмотрелись. У нас все по простому, даже Дуремар — не какой-нибудь замаскированный пришелец, помрет скоро от старости, собака, даже не имею понятия, кого бы на его место пристроить? Может, как в Эрмитаже — кота, у них там смотрящих кошек — как собак нерезаных. Глазеют откуда-нибудь из-за углов, спят на подоконниках, но службу несут, мигом встревожатся, появись кто со злобным умыслом. Лишь бы персонал не прозевал, как однажды случилось. Технологии же на нашей службе самые продвинутые, во всяком случае, нигде в государствах подобных не найти, даже в стране Лесото.

— Вы имеете в виду эти папки? — не очень вежливо осведомилась Саша, у которой уже закрался червь сомнения в правильности и целесообразности ее визита.

— Ну, это всего лишь архивы. Не всегда же существовали электронные носители информации, сто, двести, тысячу двести лет назад и раньше — были просто листы чего-то, на чем можно было ставить автографы. Конечно, мы уже давным давно все отсканировали, но не передавать же, право слово, все это богатство в музеи. Им это без надобности, — Аполлинарий присел на краешек стола, жестом указывая своей гостье расположиться на старинном витом венском стуле, неудобном, наверно, для долгих сидений.

— Вы позволите посмотреть? — спросила Саша. — Просто любопытства ради.

Аполлинарий развел руки в стороны: пожалуйста, камрад, без проблем.

Она достала из середины полки обычную канцелярскую папку с заглавием «Дело N», открыла наугад и прочла верхнюю строчку на странице: «Июнь 1856 — имеет место, Олонецкая губерния». Далее на строчках менялись только даты и названия губерний, где подразумевалось загадочное «имеет место» стоял штрихпунктир. Саша аккуратно поместила папку обратно, достала другую: иной стиль, почерк, но сущность прежняя — время царя Гороха, имеется что-то, и баста.

Она повернулась к Аполлинарию: тот уже самым волшебным образом сервировал стол. Коньяк, вино, дымящийся кофе, молоко, шоколад, гроздь винограда, холодная говядина со специями, нарезанная тонкими ломтиками.

— Как это Вы успели? — удивилась Саша.

— Я Вам говорил: все достижения прогресса на нашей службе. Прошу Вас, присаживайтесь и давайте поговорим по существу дела, ради которого я Вас пригласил, а Вы, собственно говоря, здесь и оказались.

Кофе был замечательным, одной крошечной чашечкой ограничиться было невозможно, но это не вызывало сложностей: он доливался неизменно горячим и таким же ароматным.

— Итак, Александра Александровна, могу ответить лишь на один Ваш вопрос, далее я буду уже блюсти профессиональный интерес, но право выбора поведения — за Вами. Или Вы решитесь работать у нас, либо не решитесь работать у нас.

Коньяк, кофе, пустота вокруг — не очень располагающая атмосфера для бесед про работу, Саша ощутила некоторое беспокойство.

— Что имело место? — спросила она, хотя, наверно, надо было задать какой-нибудь хитрый вопрос, эдакий, с подковыркой, чтобы можно было как-нибудь прояснить для себя ситуацию, настроиться на поиск выхода с минимальными неприятностями.

— Радуга, — ответил Аполлинарий. — Да, именно, Радуга, Александра Александровна. А теперь Вы можете спокойно, попивая кофе с коньяком, послушать меня. Вам необходимо будет сделать выбор прямо сегодня, точнее, в течении этого часа, пока у Вас не закончился обеденный перерыв. У меня попросту нет времени ждать дольше. Самое ценное — это время, никак нельзя его упускать.

Тут где-то за стеллажами послышался звук открываемой двери, который можно спутать только, разве что, с шумом, издаваемым закрываемой дверью. Сейчас же прямо к ним вышел невысокий светловолосый очкастый парень неопределенного возраста. Ему могло быть и двадцать лет с таким же успехом, как и тридцать, джинсы, кроссовки и белая рубашка с красной жилеткой были демократичны в любых возрастных пристрастиях. Он не был ни толстым, ни худым, лицо, расплывшееся в дружелюбной улыбке, вызывало ассоциации, почему-то, с кроликом.

— Простите, — сказал он. — Я иду на обед, если не возражаете.

— Вот, один из наших сотрудников, — указал ладонью Аполлинарий. — Саша Степченков из Петрозаводска. В этом месяце ему выпало караулить здесь наши сокровища.

— Вы имеете в виду Дуремара, конечно, — парень протянул Саше руку. — Можно просто Шурик, очень рад.

Представляясь и пожимая протянутую руку, Саша испытала какое-то облегчение, все-таки здесь люди работают, а не только странные Аполлинарии с облезлыми собаками.

— На нас лежит огромная ответственность, — начал Аполлинарий, когда Шурик умчался на свой обед. — Мы работаем уже так давно, что система наша отлажена и безотказна. Мы не работаем ни с одним из правительств, ни с какими коммерческими структурами.

Далее он поведал, что никаких особых требований к кандидатам на работу у них нет. Нет надобности в выдающихся физических возможностях, в случае необходимости полезные навыки разовьют в кратчайшие сроки специальными упражнениями, вот только умственные способности должны быть несколько выше, чем у обычных выпускников вузов. Имеется в виду — способность анализа в любых, порой — экстремальных, ситуациях. Голова должна работать всегда, плюс еще возможность найти подход к любому человеку, но этому тоже учат, так что все в порядке. Жалованье — весьма достойное, листок с цифровым обозначением оклада моментально возник из ящика стола, причем уже со всеми реквизитами Саши, требовалось только подпись.

— Так что нужно делать-то? — пожала плечами Саша, внимательно прослушав многоминутный монолог Аполлинария.

— А вот об этом я Вам скажу только в том случае, если Вы все-таки решитесь. Не сомневайтесь, против Вашей совести Вы ничего делать не будете. Надеюсь, Вы со мной согласны, что только совесть диктует нам моральные нормы, через которые преступить мы не в праве. Итак, любезная Александра Александровна, жду Вашего ответа.

Саша взяла со стола бокал с коньяком, носящим название «Белый аист», и задумчиво произнесла:

— Думаю, моя манера поведения у Вас должна быть просчитана, раз Вы, ничего по сути не сказав, предлагаете мне место. Человек с улицы к вам не попадет, объявления о приеме на работу, наверно, тоже никогда не подаются. То есть, каким-то загадочным образом Вы узнали про мое существование. Полагаю, есть и другие кандидаты. Но, значит, либо никто допрежь меня не согласился, либо я самая первая на очереди, то есть, самая лучшая. В принципе, если я подхожу под все ваши требования, то и обратное должно иметь место: ваша организация — это то, что мне нужно. Да, действительно, я не могу больше работать по-прежнему на старой работе, да и на любой другой, аналогичной нынешней. Душа не лежит. Мне глубоко отвратительно, изображая с коллегами высокую нравственность и мораль, копаться в грязи, и самой эту грязь только добавлять. Чего-то не то происходит со страной, что-то страшное и непоправимое. Я не хочу в этом участвовать.

Она сделала несколько маленьких глотков коньяку, «Олег Борисов», до сих пор очень словоохотливый, не предпринял даже попытки вставить свою реплику. Он тоже принялся за «Белый аист», всем своим видом показывая, что пока не намерен что-то добавлять.

— Если ваша организация — какая-то экстремистская, либо секта, либо спецслужба какой-нибудь финансовой пирамиды, либо вражеская разведка, хотя — о чем это я, то сотрудничать с вами я не смогу, даже если подпишу какие-нибудь бумаги. Вы поймите, если я уволюсь со своей Палаты, мало что в состоянии меня удержать на другом месте. Так что, подумайте еще раз, нужна ли я вам? Но тут вот у меня еще одна мысль имеется. Ваше имя, Аполлинарий. Редкое и символичное. Наверно, досталось Вам по наследству. Происхождение его от бога Аполлона, самого странного из всех Олимпийцев. Аполлон, он же Олень большую часть времени проводил у нас тут где-то, на северах. Можно согласиться, что организация, кою Вы представляете, действительно древняя, значит, она просто обязана быть религиозной. Всякие там масонские ложи, Орден Быка, имя Розы и Игнатий Лойола, старообрядцы и прокурор Салтыков-Щедрин. Голова кругом идет.

Саша опять пригубила свой бокал, потом согнула правую ладонь в кулак:

— Хау, я все сказала.

— Браво, браво! — проговорил Аполлинарий. — Я в Вас нисколько не ошибся. Вы образованы, склад ума аналитический, Вы не озлоблены и не тщеславны, не завистливы и достаточно самолюбивы. Вы — это то, что нам действительно нужно. Теперь несколько моих ремарок, если позволите. Чего-то не то происходит не со страной, а с целым миром. Просто у нас, никогда особой нравственностью не блистающих, наступил полный крах сразу после убийства Распутина. Далее — волнами. Некое оздоровление при Сталине, хрущевский спад, подъем при дорогом Леониде Ильиче и падение при последующих. Аполлинарий — действительно имя, которое передается в нашей семье через поколение, от деда к внуку. Так надо, мы в этом бизнесе, если сказать по-современному, уже не одну сотню лет. Мы религиозны, но отнюдь не секта, не тамплиеры и не церковники. Были близки когда-то Ливонскому ордену до его ликвидации полной и окончательной в 1919 году, точнее, они были близки нам. Так что мы — просто, так можно сказать, организация повышенной ответственности за статистику. Обратите внимание: не историки, а статистики. То есть, относительно безобидны. Собственно говоря, предлагаю завершить вводную часть и перейти к делу. Вы готовы?

Саша только махнула рукой: «а, будь, что будет».

— Александра Александровна! Вы готовы подписать контракт, означающий согласие сотрудничать с организацией, именуемой «Дугой»?

Саша глубоко вздохнула и, проклиная себя и свою глупую доверчивость, выдавила из себя несколько слов:

— Я готова подписать контракт, означающий согласие сотрудничать с организацией, именуемой «Дуга».

— Пожал-те, ознакомьтесь с условиями и подпишитесь, — жестом факира и заклинателя змей, иллюзиониста и Эмиля Кио в одном стремительном движении рук, Аполлинарий из воздуха достал листок бумаги и еще ручку Паркер с золотым пером.

Саша изначально подписала условия своего финансового вознаграждения, и они ей очень понравились, потом приступила к контракту.

Вполне стандартная формулировка про Работодателя и Работника, если не считать основания заключения контракта. Здесь Сашин взгляд споткнулся, она подняла глаза на Аполлинария. Тот только развел руками, потом, правда, ободряюще улыбнулся и кивнул головой: пишу уж, раз взялась.

«На основании 1 книги Моисеевой „Бытие“, а именно (цитата):

11. Поставляю завет Мой с вами, что не будет более истреблена всякая плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли.

12. И сказал Бог: вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душею живою, которая с вами, в роды навсегда:

13. Я полагаю Радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землею.

14. И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится Радуга в облаке;

15. И Я вспомню завет Мой, который между Мною и между вами и между всякою душею живою во всякой плоти; и не будет более вода потопом на истребление всякой плоти.

16. И будет Радуга в облаке, и Я увижу ее, и вспомню завет вечный между Богом и между всякою душею живою во всякой плоти, которая на земле.

17. И сказал Бог Ною: вот знамение завета, который Я поставил между Мною и между всякою плотью, которая на земле (конец цитаты).

Принять Матросову Александру Александровну на работу в организацию „Дуга“ без испытательного периода и обязать выполнять требование вышеназванной организации, а именно неразглашение любой, касающейся организации информации».

Число и подпись.

— Это не шутка? — спросила Саша.

— Да какие уж тут шутки, — вздохнул Аполлинарий. — Я ж Вам говорил: мы негосударственное формирование.

«Но не настолько же!» — про себя сказала Саша и поставила размашистую подпись. Писать Паркером было приятно по причине здорового снобизма.

Добро пожаловать в нашу когорту, — торжественно сказал Аполлинарий, вздохнул, как показалось Саше, с облегчением и щедро плеснул в бокалы коньяку. — За это можно выпить. Да что там я говорю? За это нужно выпить! Поздравляю!

 

9. Знакомство с Хранилищем

«Так бывает, обещает утро ясный добрый день, а к обеду дождь со снегом начинают канитель» — пел Анатолий Романов. Саша лежала на диване и смотрела, как колышутся занавески под слабым ветерком, слушала «Воскресенье» под покойный фон от шелеста камыша, и каждая клеточка ее тела расслабленно томилась, насыщаясь отдыхом. Дочь Маша где-то за домом переговаривалась с телефоном, чтоб, якобы не мешать маме, вернувшейся с очередной командировки.

Несколько лет назад, расставшись с государственной службой, Саша Матросова сделала для себя открытие: как бы ни тяжела была работа, как бы ни сомнителен казался результат, но в конечном итоге ощущался кайф. Можно было кричать, прыгая от восторга: я смогла! Можно было плакать от пережитого ужаса и креститься при этом: чудом, чудом ушла! Чистота ощущений была полнейшей: радость — так радость, страх — так страх. Ничто более не отравляло искренность ее бытия. Ни зарплата с возможными премиальными и надбавками, ни перспектива дальнейшего карьерного роста, ни злобное и раздраженное поучение начальника, ни зависть или, наоборот, унизительное сочувствие коллег — ничего. Она сама ставила себе задачи, она сама их решала, она в первую очередь перед собой отчитывалась. Зарплату поначалу себе не назначала, но потом, вработавшись, получила неограниченный кредит: сколько надо — столько и бери. Это казалось уже естественным, и, что самое важное, способствовало в становлении настоящего Мастера своего дела. Она была сотрудницей «Дуги», она была смотрящей за Радугой.

— Понимаешь, Саша, нельзя позволять окружающим действовать с тобой на таком уровне, до которого нечаянно ты сама себя опустила в данный момент, — сказал ей Шурик Степченков, случившийся в момент приема ее на работу дежурным по базе. — Мы, такие, как есть всегда, такими мы и должны оставаться, независимо от обстоятельств. Вот напал давеча на тебя вахтер. Почему-то никого другого он не выбрал, ни меня, ни Аполлинария, ни прочих посетителей. Конечно, все понятно, мент на подработках готов на любого броситься.

Они пили кофе в хранилище, где Шурик отбывал месячное дежурство, а Саша, уволившись в рекордно короткие сроки с Палаты, прибыла осматриваться.

— Расскажу тебе случай, бывший как-то со мной в Пулково — 2, точнее, перед аэропортом. Летел я как-то во Франкфурт самым первым утренним рейсом. Нужно было успеть на десятичасовой самолет в Майами. Регистрация начиналась чуть ли не в четыре утра, поэтому решил я, основательно вымотавшись в дороге Петрозаводск — Питер на автобусе, остановиться в Авиагородке на улице Штурманской 24, то есть в гостинице. Надо сказать, в карельских автобусах людям с высокой организацией нервной деятельности ездить не рекомендуется. Правят бал там шофера, будто только что выпущенные с зон, где они были, что характерно, не заключенными, а вертухаями. Захотят — возьмут в салон, не захотят — не возьмут, будь у тебя хоть два билета на руках, обругают нехорошими словами обязательно и на всю громкость будут шансон какой-нибудь слушать, или «Дорожное радио». Вот я, уставший, спокойно переспал в номере до четырех часов, подхватил сумку — и в путь. Идти там до аэропорта — сущие пустяки, минут пятнадцать. Все по асфальтовой дорожке мимо каких-то складов с запертыми воротами. Как известно, в таких местах, у огромных складских дверей, обязательно собаки тусуются крайне неприятной наружности. То ли они за кусок хлеба от сторожа делают вид, что при делах, караулят забор, то ли так принято на постсоветском пространстве: склад — и собаки. Как Партия и еще кто-то. Ну, иду в свете белой ночи, вижу: валяются на дорожке аж целых три человека псов отвратительного беспризорного окраса и головами друг на друга крутят. И как назло — чисто вокруг до неприличия. Ни палки, ни камня, даже пустой пивной бутылки нет, чтоб уверенности себе придать. Сама знаешь, Авиагородок — номер один по лоску в Петербурге, да и вообще в России, наверно. Я собак не боюсь, но в этот момент одолели меня нехорошие подозрения по поводу этой троицы. Сначала одна хвостатая сволочь залаяла, потом другая, потом все вместе. Громко, сторож уж точно должен был проснуться, но не тут-то было. Я приближаюсь, сумочку поудобней перехватил, босые пальцы ног в сандальках в кулак пытаюсь собрать, говорю самым решительным голосом: «Молчать, свиньи!» И они замолчали! Я не удивляюсь, вообще-то, немеют некоторые псы, когда их свиньями обзовешь. Я прошел мимо них, ошеломленных, свернул к аэропортовской стоянке, и почти уже пришел. Но тут главарь этой своры, точнее — сука, они зачастую в беспризорных стаях верховодят, продышалась от моей наглости, прокашлялась, да как заорет: пацаны, ату его! И в одиннадцать ног на меня, я едва сумкой успел отбиться. А тут на стоянке из машин уже прочие пассажиры моего рейса вылазить начинают. С дорогим парфюмом, короткими юбками, длинными ногтями и утомленными от жизни взглядами. Собаки голову-то и потеряли. Рвать начали всех, кто попадался под горячую лапу, даже тот, хромоногий, не отставал. От человеческого страха и визга кобели и сука совсем очумели, про меня забыли, холеные ноги покусывают, упругие задницы обнюхивают. Короче говоря, зашел я внутрь, что дальше было — уже не видел. Вот, а теперь мораль: допустил я возможность, что эта мерзость собачья на меня нападет, но был уверен в своей силе. Меня и не покусали, хоть и облаяли всего. А те, крутые и самоуверенные, испужались, поняли, что им грозит быть сожранными, вот и поплатились за это. Только до предела, установленного тобой самим твари сильны. Далее — ты уже хозяин. Чем отличаются собаки в сравнении с человеком при нападении на слабых? Да ничем, только нюх у них развит больше.

Саша представила себе картину, как бесноваться начинают собаки, едва собравшись в неприкаянную ватагу, и содрогнулась. Ей как-то доводилось проходить сквозь такую свору, постоянно околачивающуюся на улице Бумажников, что по дороге к Гутуевскому мосту, но тогда было очень некогда, поэтому даже не обратила внимания на валяющуюся где ни попадя облезлую банду.

— Вот, если бы научиться временами не думать о возможных последствиях, пренебрегать ими так непреклонно, что даже не контролировать себя! Сам никого не провоцируешь даже мысленно, никто тебя и не видит. Человек-невидимка. Бывало, идешь мимо дома, а на нем сосульки. Ну и пусть себе висят, голова другим занята. А попался человек, мельком посмотрел наверх и подумал: какие гады в коммунальном хозяйстве работают, эдакие ледяные сталактиты не сбивают, угрозу создают. Подумал — и забыл, пошел дальше, а сосулька, самая жирная и острая, только того и ждет. Десантировалась — и по нежному человеческому телу пребольно бьет, иногда даже со смертельным исходом. Чтоб знал! — продолжал разглагольствовать Шурик, поблескивая стеклами очков.

— Шурик, бред какой-то: сосульки, ЖКХ, — сказала Саша.

— Конечно, бред, — живо согласился тот. — Точнее — шутка, в которой, как известно, есть только доля шутки. Я вот лично учусь некоторых людей в упор не замечать, игнорировать полностью, будто их и нету.

— Ну, тебе легко: очки снял — и никого не видишь, — не совсем тактично заметила Саша и, чтоб скрыть неловкость, похлопала коллегу по плечу и как можно добродушнее улыбнулась.

Шурик нисколько не обиделся, поправил свои окуляры и улыбнулся в ответ.

— Понимаю твою долю здорового недоверия. Чтобы стать таким невидимым, надо уметь полностью не думать о том, что ты созерцаешь, даже на подсознательном уровне. Поди, попробуй! Как в народной самурайской байке: приказ всем думать о чем угодно, только не о большой белой обезьяне. Ну, ладно, пошли, что ли смотреть на артефакты.

Хранилище поразило Сашу своим расположением. Оно не начиналось сразу за дверью в офис, так сказать, «Дуги», нужно было еще достаточно долго идти по кирпичному коридору, имеющему очевидный уклон. «Эдак и до Невы добраться можно», — подумалось ей. И это оказалось правдой.

Само хранилище, квадратная пятнадцатиметровая комната, располагалось под рекой. Однако, несмотря на близость воды, никакой сырости, затхлого воздуха, или каких-либо иных спутников замкнутых помещений вблизи воды не наблюдалось. Воздух был свеж и даже прохладен.

— Построили сразу после новоселья Петра Первого в Санкт Петербург, каким образом — даже не спрашивай. Такая же тайна, как и способ постройки пирамид. Есть это хранилище — и все тут. Ни протечек воды, ни ремонтов, ни явной приточной, или вытяжной вентиляции, ни крыс и тараканов с мокрицами. Никакие сигналы не проходят, как в бункере. Только некие предметы, представляющие ценность, определенную Аполлинарием здесь хранятся. Дежурим по месяцу. Если бы не книги — с ума от тоски можно было бы сойти. Зрение не портится, свет здесь есть, как видишь. Источник можешь не искать: ни ламп, ни зеркал, ни каких-нибудь светлячков или гнилушек. Думаю, сам воздух просто светится, как наионизированный. Да и дышится здесь легко, будто на вершине горы, где озон смешивается с кислородом. Я не про всякие «тысячники» говорю, сама понимаешь. Про гору Арарат, про Нево, Таурус и еще некоторые. Требование такое: нельзя оставлять хранилище без людского присутствия более суток. Выйти — пожалуйста. Туалет — в офисе, душ там же. Еще имеется диван со свежим постельным бельем. Можно при желании и велотренажер покрутить. Но целый месяц быть здесь, хоть и не взаперти — это, поверь мне, напрягает. Начинаешь понимать моряков и подводников. А также космонавтов и заключенных из «одиночек». Но, что поделаешь — работа. Ладно, хоть не всех привлекают. Принцип наличия семьи, а особенно — детей, учитывается, как основополагающий.

— Спасибо, Шурик, успокоил, — сделала легкий поклон Саша.

Древние раритеты располагались в хранилище, словно выставленные искусным дизайнером интерьеров. Каждая вещь казалась на своем месте: берестяные грамоты, деревянные сундуки и шкатулки, равносторонний крест со скругленными, словно помещенными в круг, перекладинами, шапки, иконы, конечно же, отсыпанная в стеклянный бак земля, камень с отпечатком копыта, оружие, картины и книги.

— Я о многом не знаю пока, бирок, как видишь не предусмотрено, но все эти вещи хранятся здесь не просто так, — сказал Шурик. — Вот про эту землю, что в кастрюле, могу рассказать. Лет тридцать назад на восточном берегу Онежского озера что-то случилось. Рядом — поселок Шала с преимущественно пьющим и озабоченным уркаганскими настроениями населением. Что-то смачно врезалось в лед у самого берега, распугав семейство лосей и настроив на инвестигейторский лад работягу-рыбака, блаженно пьянствующего в избушке поблизости. Он, собрав зеленые шарики по краю затянувшейся полыньи, размером с крупную охотничью дробь, самым естественным образом помер, правда, успев исповедоваться леснику. Потом таким же естественным образом помер участковый, которому исповедался лесник. Участковый перед своей кончиной недолго, минут тридцать, бил лесника, пытая об убийстве работяги-рыбака и еще десяти местных жителей, в течении последних полутора лет перешедших в мир иной. Кто с топором в теле, кто с головой в озере, кто с колото-резаной раной в животе. Следствие производить было затруднительно, а тут — лесник. Да еще почти мумифицированный труп человека, бывшего всего пару дней назад живым и в стельку пьяным. Лесник, конечно, покаялся и объяснил, что рядом с естественно умершим человеком, похожим на мумию, были в банке из-под зеленого же горошка зеленые круглые камешки, видом — дробь охотничья, номер такой-то. «Изумруды, сука!» — вслух обрадовался участковый, прочитавший к этому времени уже «Копи Царя Соломона» Райдера Хаггарда. Поскакал на лыжах, горя энтузиазмом, в избушку мертвого работяги-рыбака, констатировал смерть последнего от действий несчастного лесника и приволок богатство в банке из-под зеленого горошка в участок. Налюбоваться зелеными камешками он не мог, ни разу в жизни не видя даже по телевизору изумруды, как таковые. Любовался, любовался, да и помер естественной смертью. Лесник, будучи в камере, очень разволновался, высадил фанерную дверь и увидел участкового, застывшего под столом в мумифицированном виде с блаженной улыбкой на сухих губах. Где-то рядом покоились в банке из-под зеленого горошка «изумруды». Лесник загоревал, но признался по телефону в разговоре с райцентром Пудожем о причастности к гибели участкового, пошел домой и повесился. Повеситься удалось не до смерти, только голосовые связки повредил, поэтому приехавшие из райцентра Пудожа оперативники, оперативно избили его и повезли в центр, дабы расколоть и посадить. Расколоть-то они его смогли быстро, а вот посадить решили головные менты, из столицы Карелии. Пока везли в Петрозаводск через все озеро по льду, померли еще два сотрудника: они делали опись в участке покойного участкового. При них нашли потом банку из-под зеленого горошка с зеленой дробью, и три бутылки водки, причем, две подозрительно пустые. Милиционеры получили памятные медали «60 лет органам» (посмертно), и с почетом похоронились в петрозаводском кладбище. Но начальствующий народ, убеленный сединами и отягощенный полными погонами, взволновался и задумался. Таинственная зеленая дробь изъялась, изъялся также зеленый лед и даже донные отложения в месте, где случилось столкновение неизвестного объекта с затвердевшей Онегой и грунтом. Тайна, по большому счету нас не интересует: НЛО или ультрамодный истребитель потенциального противника. Нас взволновало другое. В радиусе десяти метров на берегу там до сих пор ничего не растет, что достаточно подозрительно. Лишь на одном маленьком участке суши при внимательном осмотре можно было обнаружить подобие пробивающейся травки, настолько редкой, что увидеть можно только при осмотре сверху. Что и было проделано нами. Так вот, по конфигурации эта травка напоминает след двух босых ног, но никаких последствий воздействия человека самый тщательный микроанализ не дал: ни микрочастиц кожи, ни микрокапель пота, ни микровмятин в почве. Будто проекция ступней человека, висящего над землей. Земля — самая обыкновенная, нисколько не подвергшаяся жесточайшему воздействию то ли губительного излучения, то ли ядовитейшего из ядов. Настолько обыкновенная, что при ряде «теологических» тестов оказывалась сродни с так называемой «Святой землей». Вот поэтому — этой земле самое место в нашем Хранилище. Как и многим другим предметам, имеющим столь же замечательные характеристики.

Саша задумалась, оглядывая экспонаты. Особой системы в хранении некоторых заурядных и не самых старинных предметов она не замечала. Если это и коллекция, то ее объединяла невидимая простому глазу характеристика.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что всех этих вещей касалась рука Бога? — спросила она, осененная внезапной догадкой.

— Ну, не обязательно рука, в этом случае, — он кивнул на стеклянный бак, — нога. В общем Божья Благодать.

— И даже этот камень с копытом?

— Как ни странно — да. Копыта у нас по определению носят не самые чистые в помыслах твари: демоны разные, бесы и тому подобное. На камне — отпечаток, что несколько несвойственно твердому осколку гранита. Божья воля заставила нечистого вдавить твердыню.

— А как можно определить эту Благодать? — поинтересовалась Саша, нисколько не смущаясь вопроса, будто интересовалась в Эрмитаже техникой производства малахитовых чаш. Чего-то она не испытывала ни удивления, ни здорового цинизма, свойственного людям, воспитанным на твердой платформе диалектического материализма.

— Не как, а кто? — ответил Шурик и начал старательно протирать стекла своих очков. Запотели, наверно, от долгих и убежденных речей. — Аполлинарий со своей семьей. Как-то у них передается такой навык по наследству.

Впрочем, Саша не нуждалась в этом дополнении. Она догадалась. Если есть начальник, то в их организации, напрочь лишенной бюрократической оболочки, босс должен обладать чем-то выдающимся.

Она скользила взглядом по замечательным в своей причастности к святости предметам, как, вдруг, одна вещь привлекала ее внимание. Это был меч с черной рукоятью. Казалось, он сделан из неведомого темного дерева с синим отливом, потому как по всему лезвию виднелись застывшие узоры, как структура на хорошо отшлифованном деревянном бруске. Меч был слегка искривлен, как плавная дуга. Но самым примечательным было то, что острие, от рукояти до жала, напоминало зубья пилы, не такие, правда, частые.

— Крутая вещица, — сказала Саша. — Впервые вижу такую форму. Откуда она?

— Говорят, в 1978 году нашли в одной могиле, где покоились два воина. (См. «Мортен. Охвен. Аунуксесса») Тоже из Карелии, между делом, из города Олонца, — ответил Шурик. — Это там, где Игры Дедов-Морозов и прочие фестивали.

— Ага, слыхала, — кивнула головой Саша, не сводя восхищенного взгляда с клинка. — Гуси, церковь Флора и Лавра, олонецкая низменность и никакой работы.

— Хочешь попробовать? — Шурик был само радушие.

— А можно?

— А сможешь?

Саша просто протянула руку и взяла меч. Несмотря на некоторую тяжесть, держать его было удобно и очень приятно. Она оглянулась по сторонам, чуть посторонилась, чтоб ничего не задеть, и крутанула клинком над головой. Меч с шипением рассек воздух.

— Вот это да! — восхитилась Саша. — Просто Пламя какое-то!

— Вот это да! — тоже выразил свой восторг Шурик.

— Понимаешь, Александра, не каждую вещь можно взять в руки, — сказал он. — Дело не в том, что нельзя. Просто существует некий барьер, через который не переступить. Желание внезапно пропадет руку протянуть, отвлечешься на что-нибудь другое. Словно, она, эта вещь, против того, чтоб ее брали. Я, к примеру, даже в мыслях не имел помахать мечом в свое удовольствие. Хотя это вроде бы вполне естественная мужская реакция на оружие, тем более, холодное. Меня, почему-то, гораздо больше занимает вот эта шальская землица.

— Ну, что я могу сказать по этому поводу, Александр! Каждому — свое.

— Это точно! Можно еще про быка и Юпитера добавить, — сказал Шурик. — Может, на обед двинем, или просто кофейку попить?

— Конечно, пошли! — ответила Саша, осторожно возвращая меч на прежнее место. — Ты не обижайся, я ж не в обиду, видит Бог! Кстати, а что за зеленые дробины были в той банке из-под зеленого горошка?

— Ничего особого — топливо какое-то, на котором летала та неведомая штука, врезавшаяся в озеро. Специалисты и секретчики, по-моему, до сих пор колдуют над расшифровкой состава, пытаются двигатель под эти зеленые какашки создать. Ученые!

 

10. Дело всей жизни

Саша Матросова с удовольствием валялась на диване. Она уже успела выспаться, вернувшись в Питер, но по-настоящему отдыхала только здесь, на даче. Слава Богу, Машенька разделяла ее любовь к таким вот поездкам загород, не нужно было придумывать поводы, тратить времени на уговоры и прочее. Иногда приезжали старые друзья, еще с институтских времен, как правило семьями. Сегодня не было никого, только Маша, камыш и вода.

Суть ее работы объяснил, конечно же Аполлинарий. После экскурсии в Хранилище он вручил ей телефон, папку с координатами и позывными лиц, принимавших участие в работе их организации, а также банковскую карточку, куда будет перечисляться зарплата.

Телефон был бы самый обыкновенный, если бы не ряд специфических функций: во-первых, одна из шаблонных SMS содержала магическую фразу «имела место» и фиксированный адрес получателя, во-вторых, при активации функции «невидимость» никакие супершпионские службы не могли засечь местоположение абонента, в-третьих, установленная симка не требовала внесения платежей, в какой-бы стране ни находился, ну и в-четвертых — связь была везде, хоть посреди океана.

Координаты и позывные были, словно бы составляющие их список люди не обладали фантазией: «метео 16–25, диспетчер», «метео 16–26, диспетчер» или «метео 17-1, диспетчер». Звонить им самой Саше не нужно было, только принимать сообщение. Если же никаких сообщений от этих лиц не поступало, но, наоборот, поступала директива руководства «проверить», тогда нужно было обзванивать одного за другим, задавая всегда один и тот же вопрос: «У вас имело место?»

Банковская карточка была веселого окраса: нежно голубого с оранжевыми и зелеными разводами. Банк, выдающий такие веселые кусочки пластика, был неизвестен Саше, но многообещающе выставлял на обозрение слово VISA. К полноводной реке российских кредитных учреждений он не имел никакого отношения. «Мы не привыкли иметь дело с жуликами», — сказал Аполлинарий и вздохнул. — «Да и вообще грех это — и работать в банках, и пользоваться их услугами. По Библии — грех. Но что же поделать».

— Вы, Александра Александровна, теперь одна из смотрящих за Радугой. Дело это нехитрое, но крайне важное, — объяснял Аполлинарий, снова превратившись в брата-близнеца Олега Борисова. — Люди могут поступать, как им вздумается, думая, что они — хозяева мира и цари природы. А вздумается им, насколько нас учит история веков, тешить свое самолюбие, мериться длиной своих достоинств и уничтожать все вокруг себя: и людей, и животных, и природу, мать нашу. Мы на это не отвлекаемся, у нас другие функции. Бог пообещал больше не уничтожать человечество, в доказательство действенности этого договора всегда выставлял Радугу в облаке. Пока есть Радуга — не будет кары небесной. Все в порядке, Бог помнит свое обещание, можно дальше заниматься всякой ерундой. Мы, точнее наша организация, следим за этим, отмечаем и говорим про себя: «Ну вот, пронесло. Можно жить дальше». Теперь, имея на своем вооружении такие мощные средства мгновенной связи с любым уголком Земли, мы можем заявлять, что в любой конкретный момент времени над поверхностью нашей планеты где-нибудь, да висит Радуга-дуга. Это значит — хорошо.

— Поэтому и все контакты замкнуты на метеослужбы? — спросила Саша.

— В сущности — да. Конечно, вся система основана на доверии, на человеческом факторе, но в меру своих возможностей любое сообщение проверяется и анализируется на предмет истинности. Сотрудники метеостанций получают некоторые материальные вознаграждения, независимо от количеств Радуг, обнаруженных ими. Если же они ленятся и не выполняют возложенных обязанностей, или, наоборот, начинают умышленно фальсифицировать явления, они уничтожаются, — с коротким зевком произнес Аполлинарий.

— Это как? — удивилась Саша.

— Бритвой по горлу — и в колодец, — развел руками «Олег Борисов». — Как же еще? Нас обманывать нельзя. Мы не склонны к неуважению.

Все это прозвучало настолько обыденно, что не вызывало сомнений: при уличении в нечистоплотности никаких снисхождений не бывает. Наверно, правильно. Никаких сверхъестественных требований не выдвигается. Заметил Радугу — отметь в журнале и сделай сообщение на указанный номер. Никаких унижений, никакого подавления национальных, или религиозных чувств. Не выполнил, значит — решил навредить. Это уже не прощается.

— А как же в Китае, Индии, Африке? — спросила Саша. — Там же вредить — значит, самоутверждаться.

— Африка традиционно в расчет не берется. У них там не везде дожди идут, а если и идут, то сезонно. Пусть себе живут, как хотят. Они теперь, вооружившись автоматами друг за другом бегают, пуляются. Того и гляди в набеги на Европу будут собираться. Как эти сомалийцы, обласканные мировыми гуманитраными организациями — провокаторами. В Индии, Пакистане, Афганистане — тоже. Хватает других мест пока, где Радуга не заставляет себя ждать. Ну, а Китай — это, конечно, сложность. Экзекуции не помогают в борьбе с фальсификациями. Их метеорологи сообщают, что Радуга у них возникает по нескольку раз на дню по всем возможным наблюдательным пунктам. Может быть, конечно, дело в специфике их зрения: глаза, как запятые, вот и видят, что ни попадя. Кстати, знаешь такую расхожую фразу, что вся продукция в мире, даже китайская, делается в Китае?

— Смешно, — хмыкнула Саша. — Теперь понятна система наблюдения. Прогресс, интернет и все такое. А как раньше дело обстояло? Как узнавали, что не кончилась Радуга? Что не надо бежать спасаться?

Аполлинарий внимательно посмотрел на нее. Казалось, в его взгляде была толика жалости. Так, наверно, смотрят уколотые метровой иглой в мягкую ткань на тех, кому подобный укол еще предстоит.

— Александра Александровна, степень информированности не может зависеть от насыщенности гаджетами. Даже в дохристианские времена люди «Дуги» узнавали о том, была ли Радуга где-нибудь с современной компьютерной точностью. Мы применяем все эти прибамбасы вовсе не для того, чтобы знать, а только для того, чтобы подтвердить знание. Единое информационное поле Земли, теория Вернадского, жизнь людей в тесной взаимосвязи с природой. Сейчас мы несколько обленились, да и мусора в инфосфере столько, что не каждый сможет правильно истолковать полученные знания.

Они немного помолчали: Саша рассматривала потолок, Аполлинарий, откинувшись на спинку кресла, рисовал в воздухе указательными пальцами восьмерки.

— Не волнуйся, дорогая Александра Александровна, — наконец, сказал он. — Если уж мы пригласили тебя работать в нашу особо секретную организацию, то ты даже в темной комнате с закрытыми окнами, без любой электронной начинки, без каких-нибудь контактов с людьми поймешь, что что-то идет не так. В этом я уверен на сто процентов.

Саша не знала, как реагировать на эти слова. Признание ее способности, выделяющей ее от других людей, о которой она пока не догадывалась, не выглядело комплиментом. Скорее, констатация факта.

— Знаете, Аполлинарий, — внезапно для себя заговорила она, — однажды после автомобильной аварии я увидела нечто. Это было неестественно, даже сверхъестественно.

«Олег Борисов» не произнес ни слова, он очень внимательно смотрел на нее.

— Наверно, я потеряла сознание от удара, но способность видеть каким-то образом не исчезла. Наоборот, я начала наблюдать многие вещи, никогда доселе невиданные, — Саша пыталась подобрать слова, чтобы правильнее выразить свои ощущения. — Это был гигантский череп с рогами, упирающимися в тучу, и мириадами щупалец на месте шеи, тянущимися к людям на дороге. Точнее, к людям на всех дорогах.

Она говорила, а на глазах у нее выступили слезы. Они не характеризовали состояние страха, обиды или, наоборот, радости. Так иногда бывает, если пытаешься даже в самой невинной обстановке говорить искренно. Например, сотруднику ДПС про безумный аварийный маневр незнакомой машины с каким-то чуркой за рулем. А дэпээсник отправляет тебя подальше, если не лупит дубинкой по башке.

— Мне почему-то показалось, что это демон. Демон дорог. На самом деле, конечно, все это было, безусловно, галлюцинацией, не знаю, зачем я об этом Вам рассказала, — Саша достала носовой платок и деликатно высморкалась.

— Спасибо, дорогая Александра Александровна, за эту информацию. Вы даже не представляете, как она важна, — неожиданно сказал Аполлинарий. — Попробую Вам объяснить. Есть такое дело, как самоубийцы. Их поступок — страшный грех, один из страшнейших грехов для человека. Люди добровольно губят свою душу. Так вот, человеку самому достаточно трудно решиться на такое вот злодеяние. Мысли есть, желание — тоже, но вот возможности закончить начатое нет, не подымается рука. И тогда «на помощь» приходят бесы. Они вертятся рядом, шепчут на ухо, заглядывают в глаза, ведут к нужному месту. Никто этого не видит. Разве что дети. Плачут дети, цепляются ручонками за ноги обреченного взрослого, отмахиваются от бесов без всякой боязни. Но взрослые редко обращают внимание на детские «капризы», а бесы глумятся и в конце концов добиваются своего, к сожалению. То, что Вы увидели не обязательно, конечно, невидимая простому homo sapience реальность. Скорее, это было некое искажение, как в некачественном зеркале. Но с чего-то этот образ обязательно делался. Изначально Князь Тьмы и его подручные были известны: имена их, иерархия, особые привычки — писали про них еще в средние века. Но тут получается что-то необычное и неизведанное. Туча, соединенная с рогами — это, без сомнения, мозг, Центральный Пост Управления. Щупальца к тысячам и тысячам людей — это власть, причем чудовищная власть. Кто-то у них там выдвинулся из грязи в князи, кто-то новенький, с кем никаких договоров нету. Новый беспредельщик, как Вы метко его окрестили — Демон Дорог, радостно гогочущий, может послужить поддержкой Антихристу, может внести изменение в нашу безрадостную жизнь. Вряд ли это изменение будет позитивным. Что-то грядет, надо быть нам всем очень внимательным к любым мелочам.

Аполлинарий, казалось, уже просто рассуждал вслух.

— Какой Антихрист? — спросила Саша. — Тот, что перед концом света?

— Те, голубушка, те, — ответил начальник. — Кто сказал, что Антихрист — это человек? Нет, это общность людей, это многоклеточная сущность, где каждая клетка может быть человеческим существом. Лишь только сила извне, не дай Бог, подобная этому Демону Дорог, способна создать единый «организм» из каждого отдельного злодея. Когда критическая масса этой своры перевесит всех нас, это и будет становление Антихриста. Это и будет начало конца.

— И тогда — что? — спросила, едва ли не с ужасом Саша.

— Любезная Александра Александровна, — краешками рта улыбнулся Аполлинарий. — Знаю, Вас привлек в Хранилище меч, известный, как Пламя. Знать, у Вас есть такая возможность, такая склонность, я бы выразился, стать неким карательным оружием в борьбе со Злом. Как это все глупо звучит, но Зло — неизбежность, с этим надо мириться. Однако, если в некоторых ситуациях оно перерастает в нечто большее, скажем, в способ воздействия на непричастных, нейтральных, обычных людей, то с этим уже мириться нельзя. Подумайте об этом, дорогая Александра Александровна. Может быть, как раз Вы — средство возвращения к нормальному ходу естества. Ваша судьба в «Дуге» в Ваших руках. Как Вы решите — так, значит, и надо.

 

11. «Они убивают соловьев!»

Музыка неожиданно изменилась, так ненавязчиво и почти незаметно, как это случается с хорошей музыкой и никогда не происходит с российской попсой или с, так называемым, шансоном. Только что было «Воскресенье», а уже под утонченные пассажи Анджело Бадаламенти поет великолепная Джули Круз. Саша потянулась на диване и решилась подняться. Еще впереди столько дел: опустить ладонь в воду и смотреть, как сквозь желтизну воды белеют пальцы, посидеть на скамье лодки пока не станет неуютно от сырости досок. Можно, конечно, выкопать пару оживающих червячков и скормить мелким окуням, озорующим у камышей. Запихать в червя крючок, то-то полосатые рыбы удивятся. Да, дел невпроворот. Главное — никуда торопиться уже не надо ни сегодня, ни завтра, ни в течении недели. Коммунальные платежи уплачены, идиотские гибэдэдэшные техосмотры пройдены, бессмысленные налоги внесены, все паспорта легитимны, а визы проставлены. Так в этой стране живут единицы, если не десятые доли единиц. Практически невозможно соблюсти всю дрянную и сволочную процедуру годовой «платы» за гражданство. Но Саша перед очередной командировкой расстаралась.

Меч ее влек, хотелось держать его за черную рукоять и гладить узорчатый клинок. Причем, гладить чьим-то вражеским телом, чтоб разлетались в разные стороны руки-ноги, чтоб голова, разинув рот в немом крике, откатывалась, как футбольный мяч. Саша надувала ноздри и удивлялась самой себе. Потом, решившись, пошла в клуб, где лупятся на деревянных палках, изображающих оружие. Новичком она была не единственным, поэтому никакого дискомфорта она не ощущала. Рядом прыгали с угрожающими криками пузатые дядьки с соседствующей с клубом улицы Зодчего Росси. Их шеф погнал, а то журналистскими расследованиями пыхтящей братии заниматься было неловко, даже несмотря на былые молодые заслуги в джиу-джитсу, самбо или русбое. В клубе она освоилась быстро, люди там собирались незлые, иногда даже после ожесточенных маханий палками ходили пить пиво в пивной ресторан «Очки», он же «Жигули», на угол Невского. Когда-то над «Жигулями» висела рекламная вывеска с очками, никакого отношения не имеющего к пиву, зато рекламирующий соседствующий магазин-салон коррекции зрения.

Однажды приблудились два сотрудника какого-то подразделения внутренних органов, записались, проплатились, погарцевались, но потом ушли, тщетно пытаясь вернуть деньги за неиспользованное время. Чтобы биться с ними стояла очередь, люди, даже новички, становились с палками наперевес, горя глазами, как на последнюю битву. Менты, умудренные практическим опытом владения дубинки, быстро осознали свою ошибку, что не подались в свои специализированные клубы внутренних органов, где все — нормальные люди, и нет ни одного урода из разряда населения. Они ушли, но обещали вернуться. Так и сгинули безвозвратно.

На второй день работы Саше было поручено провести ознакомление с действием религиозных и околорелигиозных организаций. Ее удивило, стоило повнимательней присмотреться к сливным дождевым трубам, сколько на них объявлений о провидицах и «глазниках», снимающих сглаз, а также сопутствующих чародеях. Она кропотливо записала и систематизировала оставленные телефоны, сколько хватило терпения блуждать по разным районам Петербурга. Потом принялась за газеты. Хотела еще проанализировать телевизионные каналы, но вовремя вспомнила предостережения Аполлинария:

— Никогда не смотри телевизор, любезная Александра Александровна. Особенно всякие ток-шоу. Не стоит глядеть также сериалы, тем более нашего доморощенного производства. Постарайся избегать новостные передачи, а также юмористические, развлекательные, песенные программы. К фильмам тоже рекомендую относиться с пониманием — не стоит на них тратить время.

— Так что же тогда остается? — удивилась Саша.

Аполлинарий пожал плечами:

— Ну, с определенной долей риска, можно спорт посмотреть. Но самый идеальный вариант — это ДВД, или Blue-ray проигрыватель. Взяла фильму, либо «Прожектор Пэрисхилтон» — и созерцай. Ни тебе гадкой и тупой рекламы, ни тебе лишних кадров, ни тебе негатива. Впрочем, мои советы носят лишь рекомендательный характер. Есть потребность — пожалуйста. Наше телевидение несет в себе изрядную толику угрозы для психики. Впрочем, тоже самое, даже с большей степенью уверенности, можно сказать про газеты и журналы и даже книги. Писательство, как класс начали бить с благословенного 56 года, к началу девяностых битье закончилось. Классики литературы, не столь уж редкие в царское время, все равно как-то произрастали после, вплоть до «лысого кукурузного» знатока всех искусств. Потом наступил запрет, но инерция осталась. Вплоть до 85 года, когда «Миша из города гремящих статуй» развел руками: все вакансии на писательство кончились. Теперь каждый сам за себя, точнее — сам под себя. Вот и развелись всякие Ясени и Наташины. Ну, да ладно, о чем это я?

— О телевизоре, — напомнила Саша.

— Да, да, — закивал головой Аполлинарий. — Нельзя верить нашим телепередачам, газетам и книгам. В основе своей — это провокаторство. Можно верить голливудским шедеврам. В них — режиссерская боль за уничтожение моральных и этических ценностей, за развал былого мира. Только попробуй вглядеться поглубже, минуя спецэффекты. У нас такого нет, потому что запрещено. Хотя есть и Рогожкин, и Балабанов, и Лунгин. Такие вот дела, любезная Катерина Матвеевна.

— Поняла, товарищ Сухов.

— Благодарю за понимание, Александра Александровна.

Со временем пульт большого жидкокристаллического телевизора покрылся позорной пылью, Маша смотрела свой, сама Саша ограничивалась маленьким кухонным, соединенным с Blue-ray системой. Это, как выяснилось, не вызывало никаких неудобств, просто надо было слегка приспособиться к тому, что фон в квартире создает не буйнопомешанный Андрей Ваклахов, или говорящая голова из «Вестей», а Род Стюарт, к примеру, или даже Игги Поп.

Систематизация гадалок и колдунов дала интересный вывод: их было вовсе не такое огромное количество, как могло показаться из-за множественности объявлений. Пустые телефоны и мнимые адреса поэтапно выводил на одних и тех же людей, достаточно самоуверенных для лжи и довольно циничных для терзаний мук совести. Основная цель этих шарлатанствующих пророков была, конечно же, одна — улучшение благосостояния народа и граждан, в частности. Методы были самыми разнообразными. Например, убийство петухов и черных котят и заклинание какому-нибудь Мардуку. А еще растопыренные пальцы и жиденький дым от ароматических свечей с неизвестным наполнением. Люди, на свою беду залетевшие на такие огоньки, радостно теряли кровно нажитые денежные сбережения, но, что было самым прискорбным, они делились с колдунами информацией. Те же, в свою очередь, тайну исповеди из этого не делали и сразу же сливали новости сеанса какому-нибудь курирующему заведение мусору. И в итоге получалось, что тайн у населения от силовых структур делалось не так уж и много. Мусор мусору рознь, безусловно, но это все равно — мусор. А еще перепись населения. А еще ИНН.

Саша закручинилась в тщетной попытке отыскать что-нибудь серьезное, что-нибудь с непонятным для материалистов процессом. Нашла, конечно, и врачевателей, и колдуний, и ворожей, и поисковиков-лозоходцев. Но все они, будто сговорившись, не жили в больших городах, были весьма преклонного возраста и предпочитали не иметь дело с деньгами. К ним, конечно, в поисках контрафактного спирта, наведывались милиционеры, но дальше угроз и обещаний штрафов за найденную бутыль, ими же самими привезенную, дело не шло.

Пришлось признать факт недостаточной своей подготовки, раз ничего необычного ей выяснить не удавалось, и сесть за Библию. К своему удивлению она обнаружила, что не читала не только Ветхий Завет, но и Новый. Одолев все священное писание, Саша с интересом заметила за собой новое качество: на большинство людей она стала глядеть с тайной долей превосходства. Она прочла Библию, а они — нет.

Через некоторое время, наблюдая и анализируя людское поведение, получая информацию от коллег, продолжая изучать, в первую очередь, настоящую историю, она обнаружила чье-то воздействие на естественный процесс жития. Медленно, но неумолимо ход истории начинал трактоваться не совсем верно, точнее — совсем неверно. Истинные документы подменялись подделками, например, сомнительной достоверности Ипатьевская (Селивестровская) летопись становилась все более весомой. А настоящие раритетные бумаги и свитки незаметно уходили в небытие, едва только бывали обнаружены. Но потеря своей Истории — это потеря Веры. А Вера — это разменная монета Богов. Пока она незыблема, незыблема и жизнь.

Правда, подмененная ложью, вызывала только один вопрос: «Ну и что?» Какая разница, что было, главное — что есть сейчас. «Дуга» в меру своих скромных сил пыталась этому противостоять. Она не отвлекалась на дурной миф о «монгол-татарском иге», но откликалась на кудесников, измышлявших неведомую Веру в неведомых богов, принесенных монголами, да еще и татарами заодно. Попытка такая была, но оказалась вовремя пресечена. Разговоры и уговоры — это не метод. «Дуга» просто физически устранила серьезных и влиятельных «апостолов» новой религии, невзирая на поддержку этих персонажей некоторыми вполне государственными структурами. Как-то так получилось, что и Саша была вовлечена в финальную стадию операции. Приглашение поучаствовать непосредственно в активных действиях она восприняла на редкость спокойно, будто того и ждала. Несколько недель плотных тренировок — и она сделалась готовой поставить свою жизнь против другой, или других. Успех в том, что мир так и не узнал о зарождении новой религии был обязан и ей, скромной Саше Матросовой. С какой целью толстый индус из волюнтаристской Великобритании сунулся в Россию — осталось загадкой. Конечно, умел он многое, сподвижники к нему тянуться начали, как насекомые на свет, в деньгах, вроде бы, тоже стеснений не испытывал, но обломался. Погиб Параипан, невольник своей несостоявшейся мечты стать первым Сибирским богом. Только имя от него осталось (см. «Ин винас веритас» также), почему-то вызывающее ассоциации с полузабытым румынским боевиком про комиссара полиции Миклована.

А под конец зимы Саша вернулась из Сингапура. Дело было не самым простым, но, следует заметить, самым неприятным.

Удалось подобраться к некоей организации, воздействующей на отвлеченное от насущных проблем общества дело, именуемое скоростью исторического процесса. То тут, то там появлялись весьма одаренные личности, ловкими действиями подталкивающие некоторые события в сторону наибыстрейшего их свершения. Называли они себя Конкачами, Контролерами Качества, и делали, вроде бы, вполне достойные вещи: развелось бандитство — они его старательно выборочно отсеивали, проявились оборотни в погонах — опять «естественный отбор» и так далее. Только вот жили эти самые Конкачи недолго, сгорали, как тормозные колодки автомобиля в российском мегаполисе. И что самое поразительное — своим отстрелом, отловом, отбором они способствовали не улучшению качества жизни, как, наверно, подразумевалось, а самому безобразному хаосу. Происходило это вероятно от того, что не всякий человек может быть Судьей. Не тем, которые получают бешеную зарплату и смотрят на людей добрыми глазами доберманов, их-то как раз долго и старательно воспитывают. А тем, что вдруг получают возможность творить «справедливость», как они ее понимают. Изолируясь от обычных людей, но вынужденно общаясь до умопомрачения по производственной, так сказать, необходимости, в том числе и с очень неприятными субъектами, они теряют чувство Меры. В отличие от ментов, чьи профессиональные привычки полностью подменяют порядочность и доброту. Те, сбившись в коллективные попойки, радостно выплескивают друг другу свои «геройства», ощущая, в конце концов, себя одним из стаи. И живут, искренне уверовав в свою кастовую исключительность, обеспеченную сомнительными погонами на плечах. А жены их становятся «ментовками», а дети — «ментами». Тут уж и счастье возможно, когда есть единомышленники.

Конкачи же обречены на страдание, невольно заставляя страдать всех людей, живущих вокруг. Они, умные, добрые и порядочные, все это понимают, но это только усугубляет душевную боль. Все больше ожесточаясь, они в конце концов становятся ускорителями распада общества, гниения веры и полного отрицания счастья, как такового. «Чем хуже — тем лучше. Чем быстрее все это низвергнется в Апокалипсисе — тем замечательнее», — таковой лозунг приходил на ум каждому из Конкачей.

Ну, а «Дуга» как раз и стояла на контроле за Божьим проклятием, не просто наблюдала, но и в меру своих скромных сил препятствовала наваливающемуся хаосу.

Саша прониклась к «своему» Конкачу недюжинным чувством уважения. Ромуальд Карасиков был замечательным человеком, сильным, умным, порядочным и донельзя одиноким. Он специализировался «по мусору», то есть истреблял всякого рода государевых силовых людей, офицеров и даже прапорщиков, зарвавшихся до уровня божков среди ничего не подозревающих соотечественников. Таким «избранным» было необходимо каждодневное доказательство своего величия и безнаказанности, что они успешно под самой разнообразной защитой слепого и глухого государства и делали. Ромуальд начал с жестких карательных мер, не размениваясь на внушения, постепенно, с каждым успешным устранением, дорастая до войны. Война с системой всегда приводила к тому, что негодяи все равно не переводились, а простые смертные — истреблялись обеими «воюющими» сторонами. Прямая дорога к терроризму в самом чистом виде.

Результатом короткого поединка стало возвращение Саши и Ромуальда домой. Правда, сейчас Саша, спустя три месяца после той командировки, пыталась заставить себя подняться с дивана, а вот ее противник уже на такие мелочи не разменивался: он все это время наслаждался покоем и умиротворением, безразличный ко всему сущему. Он был мертв и вернулся на Родину в цинковом ящике, как жертва военных действий (См. «Кайкки Лоппи»).

До самой середины мая Саша под патронажем Аполлинария анализировала все события, касательные загадочных Конкачей. Она с удивлением и огромным огорчением узнала, что как-то летом несколько лет назад погиб «бандитский» Конкач Пушич, но погиб не один. Рядом обнаружили тело его былого помощника по старинной аварии с «Мерседесом» на Гатчинской дороге, замечательного веселого парня Олега Евгеньевича по кличке «Шварц». Как-то так они перестали общаться, едва Саша ушла из Палаты. Поначалу перезванивались, но все реже и реже. Жизнь развела их в стороны. Осталась только память, добрая память. Саша, едва узнав о той дальней трагедии, нашла телефон жены Олега Татьяны и даже начала набирать ее номер, но передумала. Что можно сказать после стольких лет? К тому же, как выяснилось, тело Олега не было опознано со всей определенностью. В общем, Саша так и не решилась говорить с вдовой.

Ее кропотливая работа над проектом «Конкач» увенчалась ничем. Все Конкачи полностью оплачивали и свое обучение, и свои расходы. Средства на жизнь, кстати, получались ими также от их профессиональной деятельности. Отношение к какой-нибудь государственной или коммерческой структуре пришлось отмести. Казалось, они действовали сами по себе. В один прекрасный день, будучи в неприятной ситуации, грозившей самой решительной бедой, каждый из них чудом благополучно избегал какой-нибудь незавидной участи, потом исчезал, чтобы вновь возникнуть уже во вполне «суперменовском» виде. Так не бывает: это только президенты становятся таковыми исходя из высоких личных морально-волевых качеств. Обычным людям необходимо содействие и деньги, хотя бы на первое время, хотя бы в долг. Вскользь упоминался некий Куратор, но только, как имя, ничего боле. Может быть, просто какой-нибудь ростовщик-процентщик, ссуживающий суммы под благовидным предлогом. Но тоже не государев и не жулик-банкир. Просто Куратор, которого однажды упомянули всего несколько из ныне покойных Конкачей в приватных беседах да и то без уточнения его роли.

Стойку на него сделал Аполлинарий, словно отличный охотничий пес на затаившегося в сбивающих запах нечистотах хорька.

— Это должен быть наш клиент, — сказал он.

— Почему? — удивилась Саша.

— Методы у нас одинаковые, — ответил тот.

Куратора Саша не нашла, впрочем, даже Аполлинарий не добился никакого успеха. Теперь она решилась устроить себе отпуск, почувствовав только сейчас, как она устала за прошедшие пять месяцев. Лучший отдых — это пустая голова. Этого добиться можно было только на даче и только рядом с дочерью.

— Мама! Они убивают соловьев! — вдруг откуда-то из-за дома раздался испуганный крик Маши.

Всю апатию и сонливость сняло, как рукой, Саша в мгновение ока оказалась рядом с взволнованной дочерью.

— Мама! Они убивают соловьев! — повторила та и показала рукой на нечто, копошащееся в кустах. На глазах у нее стояли слезы, губы тряслись от сдерживаемых рыданий.

— Спокойно, Машенька, это все из-за птичьих раздоров, — пыталась успокоить дочь Саша. — В природе так бывает. Одни нападают на других из-за территории, или в брачный период, или для добычи.

— Но почему голуби в кустах убивают соловьев? Они же не едят друг друга! — возразила Маша и, наконец, разрыдалась.

Саша прижала дочку к себе, гладя ее по голове, а сама с ужасом наблюдала, как свора вполне городских «сизарей» забивает клювами маленькую серенькую птичку. Под кустами черемухи уже были видны разбросанные перья и один недвижимый пестрый комочек — первая жертва.

В этих местах издавна устраивали песенные поединки самцы-соловьи, завлекая самок. Чудесные песни были также естественны в мае-июне, как долгожданное наступление летнего тепла. А теперь неизвестно откуда-то взявшиеся городские птицы клевались насмерть с певцами лета и зари. Очень противоестественное зрелище. Ладно бы мерзкие гадливые голуби бились бы с памятниками, или с какими-нибудь одичавшими котами-охотниками, но с безобидными пичугами, с которыми вообще никогда их интересы не пересекались!

Голуби тем временем вспорхнули с черемухи вверх, собрались в косяк и стали кружить над зарослями. На земле остались лежать два окровавленных и изломанных птичьих тельца. Почему-то казалось, что странные городские птицы, над которыми всегда насмехались вороны, не торопятся улетать восвояси, где много помоек, где удобные для житья вентиляционные шахты домов, где безумные старушки кормят их булкой. Они курсировали, словно хищные копчики, высматривающие (или выслушивающие) добычу.

Саша всегда с недоверием относилась к этим символам городов, голубка Пикассо не вызывала ни восторга, ни умиления. Название pigeon постоянно ассоциировалась у нее с простым словом pig. Она помнила, что в голубиных привычках — забивать слабых и птенцов, буде те под «рукой».

Они с Машей вернулись в дом расстроенные и подавленные.

 

13. Шурик Степченков

Шурик Степченков в свое время с трудом закончил прославленный институт Водного транспорта. Он не был глупым, не отличался леностью, но круг его интересов был столь широк, что посещение занятий не всегда укладывалось в каждодневную программу. К тому же родом он был с города Петрозаводска, с улицы Советской, где северные условия бытия и склонность населения образом и манерами походить на типичных представителей Государственных Общежитий Пролетариата вынуждали его заниматься воспитанием своего характера с младых ногтей. Шурик, унаследовавший от родителей инженерного сословия чрезвычайную улыбчивость, очки и добродушие, на улице проявлял чудеса героизма. Физические методы разрешения спорных вопросов с ГОП-кампаниями, как правило, не завершались в пользу не самого сильного и умелого парня. Но он никого и никогда не прощал. До тех пор, конечно, пока они сами не просили прощения.

Шурик, получив изрядную порцию оскорблений и унижений от своих более могучих соседей по улице, заступал, как Чингканчгук, на тропу войны. Он изучал все повадки своих недоброжелателей, начиная их персонификацию по степени опасности для себя. Он выявлял излюбленные маршруты движения, любимые способы глумления для получения авторитета, либо каких-нибудь денежек. Шурик начинал понимать своих врагов даже лучше, чем это могли сделать они сами.

И главным его союзником — было время. Он умел выжидать неделю, месяц и даже год, чтобы ответный удар был близок по эффективности к вечному двигателю. Причем, всегда обязательным было условие, чтобы наказание для негодяя пришло не от инкогнито, а именно от него, Шурика Степченкова, улыбающегося поодаль.

У него это начало получаться. Портили себе одежду, предмет гордости и вожделения, обидчики, вроде бы поскользнувшись на ровном месте. Однако, такое дело происходило именно с ними, в то время, как десять других человек этот опасный участок преспокойно проходили.

Ломали руки и ноги, опираясь на вполне безобидный бордюр, встающий, вдруг, дыбом. Обжигались до пузырей стрельнутой сигаретой, палили себе волосы, не сумев укротить обычную зажигалку.

— Убью! — кричали они, скаля зубы, выделяя из всех окружающих лишь скромно улыбающегося парня в очках.

— Возможно, — соглашался Шурик. — Но если вдруг не сможешь, то я убью обязательно.

И ему верили, с ним начинали соглашаться, перед ним извинялись.

Шурик, не поступив на первый год в институт, отработал благополучно где-то в мастерской плотников Беломорско-Онежского Пароходства до следующего лета, получил направление и благополучно пополнил студенческую братию судомеханического факультета ЛИВТА. Его былые враги, помучившись в разнообразных профтехучилищах, помчались друг за другом в армию, дослужились до категории «дедов», а по возвращению на гражданку оказались в органах Внутренних дел. Кто — патрульным, кто — гайцем, а кто — даже студентом-заочником правовых академий и техникумов, но с благоприобретенными «дедовскими» привычками. Им было хорошо, они за свои пагубные страсти и страстишки получали деньги, спрятав остатки совести под фуражками.

Шурик, уехав с родного города, как бы исчез с петрозаводского горизонта. У него хватало других дел: он со всей серьезностью увлекся изготовлением слайдов, стал одним из самых желанных творцов дискотек в студенческом городке на улице Бассейной, да еще и учиться иногда надо было как-то. Шурик поставлял слайды с глянцевых импортных журналов, тогда еще недоступных для простых обывателей, в кафе и бары, для созидания там необходимой атмосферы «стиля». Роберт Варданян из известного той порой бара «Вена», что на Ломо, в знак признания мастерства пропускал скромного студента-первокурсника на закрытые вечеринки. Просто, наверно, таким образом экономил на оплате. Но Шурику это было дороже, нежели любая оплата. Там, пристроившись где-нибудь в углу поблизости от пока еще незастреленного в подъезде своего дома Славы Цоя, он с интересом наблюдал, как трясет челкой Челобанов, как смеется, похожая на воланчик от бадминтона, Пугачева, как ругается самыми неожиданными словами питерская певица Воеводина, как падает со стула заика-Мамонов в обнимку с гитарой. Не мудрено — стул почему-то был водружен на стол. А на заднем фоне ненавязчиво проявляются во всю стену скомпилированные Шуриком образы, частью из комиксов, частью из ландшафтов, а частью из полуодетых тел западных знаменитостей или просто красивых каких-то теток.

К звездам он с объятиями не лез, довольствовался парой-тройкой фраз с никому неизвестными по эстраде или телевизору людьми. Но зачастую именно эти люди и имели реальные возможности в то полулегальное для больших денег время. Именно благодаря такому ненавязчивому разговору Шурик получил доступ в большой теннис, точнее в один из залов былого олимпийского корта, построенного в Питере, то ли как дублер московского, то ли для использования олимпийскими функционерами с развлекательной целью в далекое время 1980 года. А там он набивал себе руку, лупя от души по мячу, пока не был милостиво принят в поднадзорную тренером группу. Чтобы серьезно претендовать на какие-то результаты — было уже поздновато, но Шурику это и не надо было, в принципе. Вон, пусть салапетка-Кузнецова бьется за рейтинг, у нее вся карьера еще впереди. Ему было приятно просто играть в свое удовольствие, получать в подарок от Ивана Лендла майку-поло с дарственной надписью, когда тот проводил свой питерский мастер-класс, общаться с адвокатами и влиятельными, но неизвестными ему людьми. Влиятельность легко определялась на глаз. Шурик никогда не лез с просьбами, но завел некую записную книжку в кожаном переплете с золотым тиснением «Agenda». Здесь он записывал всех, с кем доводилось встретиться, характеристики и привычки, а также предполагаемое положение в табели о рангах. Он знал, что это может когда-нибудь пригодиться, время-то предполагало изменения! После тенниса, бани, бассейна, он мчался в молочное кафе на Садовую улицу и питался там на одиннадцать копеек изумительно вкусной кашей, сосисками и сладким чаем. То кафе работало до восьми вечера, поэтому можно было не метаться в поисках ужина. Здесь компания собиралась тоже самая душевная: старенькие и очень старенькие бабушки и дедушки, одинокие и невредные, а также Саня Каминский — мастер спорта по метанию диска. Они с Саней, вращаясь в кругах, где ужин в «Белых ночах», или в «Невской» — был заурядностью, считали свои деньги, потому что денег было катастрофически мало. Но ничего, дело житейское, в молочном кафе они с удовольствием получали столько же калорий, сколько можно было получить в дорогом ресторане.

Оба жили в общаге на площади Стачек, потому что учились вместе в одном и том же Краснознаменном ЛИВТе, поэтому на свое койка-место добирались вместе. По дороге к ночлегу они, каждый по-отдельности, были настолько измотаны прошедшим днем, что почти и не разговаривали. В общаге было, конечно же весело: лилось пиво на паркет, поглощалась водка и вино, довольно визжали девчонки, судоводы ходили войной на судомехов, потом сообща бились с несознательными посетителями близлежащего ресторана «Кировский», носившего кодовое наименование, почему-то, «Утюг». Но ни Шурик, ни Саня в ночной жизни студенчества участия почти не принимали: они засыпали в своих комнатах за выгородками из шкафов и не обращали никакого внимания на включенный на полную громкость магнитофон с неизменным «Nazareth», на звуки поцелуев и падающую на пол посуду. Назавтра ведь на занятия!

Но с утра Сане вдруг надо было уезжать за поступившим в ограниченном количестве спортинвентарем, а Шурику мчаться за дефицитной ГДР-овской пленкой для слайдов. И кутерьма большого города и огромных планов отодвигала учебу на второй план. Самое интересное было то, что ночные гуляки легко осваивали всю институтскую программу, вовремя сдавая все хвосты, если, конечно, не ленились. А Шурик, впрочем, как и Саня, снова возвращались к ночи в общежитие в святой уверенности повеселиться вместе со всеми и наутро бодро побежать в институт. Но ничто не могло заставить держать глаза открытыми, даже легкие объятия Жени Карповой, будущей мисс Якутска на первом конкурсе красоты 1988 года.

Иногда к Шурику приезжали петрозаводские ходоки: помочь с музыкой, сделать слайды, продумать способ борьбы с нехорошими людьми. Землякам он не отказывал. Однажды даже специально съездил домой, чтобы оценить обстановку и сделать рекомендации некоему авантюристу по прозвищу «Сайгак». Тот намеревался изгнать из столицы Карелии приблудившихся откуда-то с Урала наперсточников, промышлявших помимо всего прочего кражами через форточки. Менты, как водится, сохраняли вооруженный нейтралитет: принимали деньги от всех, но закрывали глаза на тех, кто больше платил. Шурик разработал интересную многоходовую операцию, увенчавшуюся разгромом гастролеров с несколькими смертельными исходами и их позорным бегством. Но у Сайгака в ходе ОРМ обнаружили бесхозную милицейскую шинель со следами крови на рукаве. Далее случилось много неприятностей, в том числе и Шурику. Его вывезли из Питера, сломали первым же ударом очки, так что видеть он стал плохо, потом еще хуже, потому что били постоянно, заставляя подписаться под сомнительного вида листочками. Были среди истязателей и старые знакомые с улицы Советской. Шурик пал духом, но думать не перестал. Обвинений, как велось, ему не предъявили, держали в камере просто так, по его «личному желанию», как объяснил похожий на киношного фашистского палача следователь. На воле никто не знал, где запропастился студент Степченков. В Питере думали — в Петрозаводске, дома думали — в институте.

Шурик предложил следователю позвонить в Питер одному интересному человеку, по памяти назвав телефон. Пообещал огромную по тем временам взятку, не маскируя это слово, как сейчас, «содействием». Человеком тем был не кто иной, как Аполлинарий. Были, конечно, сомнения в том, что тот вспомнит коллегу по корту, но, как показали дальнейшие события, выбор был сделан верно.

Шурика выпустили почти сразу же после того, как Аполлинарий лично прибыл в Петрозаводск, дабы убедиться в действительности существования такого парня Степченкова. Денег, конечно, он никому не дал, но следователю предъявили обвинение в превышении служебного положения, ну и в попытке вымогательства взятки. Получил он свои пять лет (условно), купил Опель-Рекорд и сделался адвокатом.

Дело было под Новый год, дело было под зачетную неделю в институте, дело было под окончание осеннего призыва в армию. Аполлинарий, мило пробеседовав с Шуриком всю дорогу в Питер в какой-то казенной Волге, порекомендовал не отчаиваться, обязательно доучиться в своем институте и продолжать развивать свои навыки в фотографии, анализе и умении контактировать с разными людьми.

— Кроме ментов, — сказал Шурик.

— Ну, тебе самому решать, кто — люди, а кто — нет, — засмеялся Аполлинарий и высадил Шурика прямо во дворе кинотеатра Прогресс, где в те времена размещался призывной пункт в Советскую Армию.

Шурик, как и Саня Каминский, как и примкнувший к ним питерский танцор Серега Воронков, разработали тогда целую стратегию, как откосить от армии, и чтоб за это им ничего не было. Все учились вместе, поэтому удалось договориться в институте, чтоб присылаемые на имя учебного заведения повестки как-то оставались без внимания и, что самое важное — без подписи. Не попасться в руки военкомата по месту жительства было дело техники, поэтому по идее никто из парней не должен был загреметь в «армейку».

Первым «не загремел» Шурик. За три дня до наступления Нового 1987 года он, не попав даже в общагу за вещами, уехал под охраной к поезду в Москву, чтоб где-то на самых подступах к столице примкнуть штык к автомату в особо режимной части химзащиты. Такого удара поддых от Аполлинария он не ожидал.

Саня и Серега присоединились к армейскому братству через полгода, военкомат оказался хитрее. Каминыч за предшествующее службе время успел создать группу брейкданса под легкомысленным названием «Лимонад» и танцевал с парнями и девчонками на фестивалях и концертах. Воронков, обозвавшись загадочно и елепроизносимо «Кшист», был лидером в пируэтах и ломках. Пока парни, отловленные и засланные исполнять свой святой долг один — на Украину, другой — на строительство БАМа, «Лимонад» переименовался в «Тодес» и стал обрастать популярностью. Кшист по возвращению домой, легко и непринужденно влился в коллектив, бросил ЛИВТ, и — ну плясать по всей стране и за рубежом. Каминыч же помчался в Америку за своей невестой: обладательницей роскошных форм Леной, где и зажил легко и счастливо, забыв о желании стать судовым инженером Советского Союза.

Лишь только Шурик Степченков, мучаясь и страдая, заполучил-таки вожделенный диплом, чтобы сразу же принять предложение от Аполлинария работать в «Дуге».

 

14. НЛО

Родители Шурика прикупили дом в Прионежье, куда и благословенно переехали, старшая сестра, унаследовавшая квартиру, перед получением диплома братом тоже решила больше на Советской улице не жить и свалила в Швецию вместе со всей своей семьей. Сделать это оказалось не так просто, но некоторые знакомые Шурика помогли найти оптимальный выход. Сначала уехал ее муж в ГДР, где и затерялся, на трамвае переехав в Западный Берлин, потом сестра с детьми отправилась в Стокгольм, где ее приняли, как жертву чуть ли не политических репрессий. Для этого пришлось сноситься с Европейским Судом по Правам Человека через странный фонд, организованный чуть ли не под патронажем лорда Килайнена, большого «друга» России. Для обычного разбирательства требовались чуть ли не годы, давая государству достаточно времени для всевозможных мер влияния на человека, подавшего жалобу. Но здесь все прошло быстро и позитивно. Утром деньги — вечером стулья, вечером деньги — утром стулья. Двухкомнатная квартира в центре города Петрозаводска на улице Советской недалеко от замечательного кинотеатра «Калевала» в денежном эквиваленте как раз окупила визу в Швецию и посреднические услуги фонда. Шурик добровольно остался без жилплощади.

Но он этому делу не придал никакого значения, хоть его полногрудая подружка Лена, пятикурсница института имени Герцена, немножко растерялась, в тайне лелея желание создать семью не просто с веселым парнем Шуриком, а с обеспеченным жилплощадью в не самом отдаленном от цивилизации городе молодым человеком.

Став сотрудником «Дуги», Шурик не бросил свои хобби. Он продолжал делать замечательные слайды, его стиль подборки музыки оценил даже Боря Малышев, один из бородатых музыкальных критиков того времени в Питере. К этим увлечениям добавилось еще несколько интересов, считающихся среди сливок общества, барыг и бандитов, «полным фуфлом». Шурик принялся анализировать упоминания о НЛО, причем не только свежие, а и вполне древние. Он прочитал уйму всяких разных переводов шумерских баек, в частности, про их героя Гильгамеша и его друга. Почему-то и рисунки, и стихи шумеров носили полускрытый, а иногда и открытый сексуальный характер. Их двенадцать главных богов: Ану с супругой Анту, Энлиль с Нинлиль, Энки с Нинки, Син и Нингал, Шамаш и Иштар, Адад с Нинхусарг — были всегда очень озабочены, где, с кем, и когда? Не отставали от них и боги рангом пониже, возможностями пожиже: Мардук, Набу, Нергал и прочие. Самого главного — Ану никогда не изображали. Просто пустота на фреске или цилиндрической печати, но рядом другие, кокетливо выпячивающие разные свои места. Стало быть, Ану всегда и везде. Все боги гордились своими «шемами». Шумерологи почитали это то ли ракетой, то ли славой, и спорили друг с другом до умопомрачения. Шурик с ними спорить не хотел, но в тайне признавал, что на его в меру циничный взгляд «шем» может быть и «ракетой» и даже «славой» (в смысле — достоинством) одновременно. «Ах», — говорит Гильгамеш. — «Что-то меня разбудило среди ночи. Что-то меня коснулось. Друг, не ты меня коснулся?» Они с корешем пошли на небо, чтобы попросить там одну чудесную травку, но утомились и решили заночевать на самых подступах. «Кх, кх», — отвечал друг и стыдливо отворачивался от Гильгамеша. «Ах, шем!» — восклицал принц — такая должность была у этого самого Гиль-Га-Ме-Ша. «Да, вот так шем!» — соглашался друг, чье имя осталось затерянным в веках.

А в конце 2000 года Шурик узнал, как страдают от «шумерских богов» жители американского города Шем, простите — Ном, что на Аляске. Ну, вести про похищения людей Земли и нечеловеческие опыты над ними были широко известны ограниченному кругу лиц, точнее — уфологам и примкнувшим к ним сумасшедшим. На бумаге все выглядело вполне заурядно: чувак занервничал и застрелился, будучи в постели с женой, другой тоже застрелился, но предварительно метко и хладнокровно сразил насмерть супругу и двух детей. Еще один парень под гипнозом начал бесноваться и плакать и в конечном итоге так широко открыл рот, что сломал себе три шейных позвонка. Женщина, жена первого застрелившегося, под гипнозом тоже едва не порвала себе рот, заходясь в крике. Все они вспомнили, как их похищают некие злобные твари, с трудом говорившие на человеческом языке, к тому же давным-давно вымершем — шумерском.

Ну, ладно, всякое случается, к тому же в Соединенных Штатах. Но когда ему в руки попалась кассета с записью, якобы, спиритического сеанса, на деле оказавшаяся видеоотчетом о тех событиях в Номе, он не на шутку взволновался. Люди, что были под гипнозом, взлетали над своими кроватями и чуть ли не ломались пополам, неестественно широко открывая рты и рыча «Бог есть я», — различались слова. — «Не надо молиться. Обречены. Пусто. Царство мое». Запись прерывалась обширными помехами, будто все остальные жители этого Нома в это самое время собрались поблизости и одновременно запустили бритвенные приборы «Харьков» 72 года выпуска.

Аполлинарий, выслушав взволнованный отчет Шурика, тем же днем вылетел в Канаду, благополучно достиг Аляски и прилетел на маленьком частном самолете в Ном. Как бы он ни искал, как бы он ни исследовал землю, дома, полы и даже кровати, с которых взлетали несчастные жертвы гипноза, следов божественного вмешательства он не обнаружил. Вокруг сновало великое множество ФБРовцев со сложными одухотворенными лицами, но ничего путного. Это не был Божий промысел.

А Шурик уже мчался к карельским камням, обессмерченным выдолбленными рисунками — петроглифами. Рисунки, объявленные, конечно, достоянием человечества, медленно, но верно разрушались стихией и людьми. Жена Лена тем временем приводила в порядок новый дом, купленный невдалеке от нового корпуса университета. Вокруг лес, до оживленной трассы метров восемьсот, студенты торопливо чешут на занятия и с оных. Красота и покой!

Петроглифы были замечательными, все как на картинках в красивых журналах. Гуси, одноногий дядька с копьем, лось, «ЦСКА», «Позор» и так далее. Причем, более современные надписи были сделаны хорошей неотмывающейся белой краской. Чему там был позор — старательно стерто, на остальное, наверно, сил не хватило. Откуда ни возьмись, появился «козелок» с ментами. Те вышли, грозно постучали дубинками по раскрытым ладоням, осмотрели Шурика бессмысленными глазами на предмет отсутствия красящего, режущего и колющего инвентаря, пописали на камни с полустертыми многовековыми лодками и рыбками и уехали, не сказав ни слова. Матом-то они, конечно, что-то произнесли, но это так, между собой, профессиональный жаргон.

Все замечательно в этих петроглифах, чувствовалась рука мастера. Но вот только каким же образом все это высекалось, если в некоторых местах валуны были так повернуты друг к другу, что никакого места для замаха не оставалось вовсе? Вырезалось, что ли? Но зачем? Если все фигурки высекались в удобных для мастера местах, зачем тратить дни, чтобы вытирать камень, запечатлевая на нем вот эту звездочку? Или камни эти были изначально в других местах, а потом перенесены сюда или сдвинуты, к примеру, ледником. Откуда? С загадочной земли Гипербореи? Не могут же эти знаки ничего не значить, раз их так тщательно впечатывали в вечность. Если написать, к примеру, «Петя любит Васю», то вовсе необязательно долбить неделю неподатливый базальт, причем используя другой камень в виде резца. Крошки летят, норовя ужалить прямо в незащищенный очками глаз, спина ноет, ладони в мозолях, а на пальцах — кровоточащие следы неудачных ударов. Тут уж всякая любовь посредством Пети к Васе пройдет, желание запечатлеть «шем» испарится. Расшифровать бы эти изображения как-то, ведь клинописи всякие иероглифические специалисты ломают на раз! Шурик щелкал на свою ужасно навороченную камеру камни под разными углами, пытаясь максимально облегчить свой дальнейший труд дома, когда будет кропотливо изучать слайды сантиметр за сантиметром. Должно быть обязательно простое объяснение, отличное от примитивных придумок просвещенных историков.

Если предположить, что это культовые изображения, то обязательно должна присутствовать фигура Бога. Вообще-то, он никак не мог припомнить языческих божков, распространенных в Карелии во времена иные, далекие и темные. Всегда был самый главный Бог, Укко, как в «Калевале», или Йумала, как ныне. Но так называется, только на родном языке, просто Бог, которому молятся все православные. Все равно, как God, или Godfather по-английски. Кстати, в «Калевале» уже после сотворения мира народ носил нашейные крестики. Как же так, еще до мифического крещения Руси мифическим Владимиром, устроившим у себя в палатах смешное и нелепое торжище религий?

У шумеров Бога не изображали никак, в православии — тоже, может и здесь неведомый камнетес уподобил ему все остальное неоскверненное каменным резцом пространство? Не этот же дядька с руками, как расчески, словно с плаката Изи и Оси, изобразивших «сеятеля». В древности изображение людей с рогами тоже носило божественную суть, но какую-то такую, не первостепенную. В петроглифах подобные образы не встречаются, разве что с большими натяжками. Но это — не в счет.

Шурик почесал затылок и заметил, как в его сторону живо направляется местная смотрительница камней, одна и без оружия. Разговаривать с ней ему совсем не хотелось, и он, отвлекшись на свои думы, абсолютно перестал ее замечать. Будто ее и нет вовсе.

У шумеров на их фресках уже присутствовал крест, как религиозный символ. Еще 4000 лет до нашей эры созвездие Тельца рисовалось рядом с равносторонним крестом со скругленными на концах перекладинами. Значит, раз в Карелии ношение крестика — стародавняя традиция, он может быть где-то здесь. А может отсутствовать по причине отсутствия фрагмента с его изображением. Хотя бы в месте, где ровная поверхность камня нарушается старым затертым водой и снегом следом излома. Кусок скалы, величиной с автомобиль «Хаммер», или, даже «Камаз» где-то затерялся, куда-то подевался.

Шурик, закончив свое фотографирование, пошел к машине, недавно приобретенному Судзуки Гранд Витаре. Уже запуская двигатель, бросил взгляд на камни петроглифов. Там стояла, опустив плечи, совершенно растерянная смотрительница этого музея под открытым небом. «Как это мы ловко разминулись», — подумал Шурик. — «Я про нее и забыл напрочь, а она, стало быть, меня и не заметила. Вот вам и старая добрая отводка глаз».

Он невольно подумал, что при зрительном контакте двух людей должно наличествовать как минимум два условия: первое — чтобы человек понимал, что же он такое видит, и второе — чтобы оппонент тоже, пусть непроизвольно и подсознательно, допускал факт, что кто-то на него смотрит. Всякие там условности, типа прятка в глухом закрытом бункере, масхалат или плохие погодные условия — отсрочка времени, не более. Если допускать мысль, что ты видишь, то и тебя рано или поздно тоже увидят. Скажут «что же ты, подлец, прячешься» и как дадут прикладом по башке!

Шурик вспомнил, как однажды мартовским вечером, он объяснял жене Лене, что НЛО — это, скорее, состояние души. Они ехали по питерской трассе, заехав по пути в город Олонец. Делать там, конечно, было нечего, но перекусить можно, снизив риск отведать собачатины или снабженной ароматизаторами и вкусовыми добавками порченной разморозками-заморозками еды. На трассах в России считается дурным тоном продавать нормальную, добрую пищу. Куда же тогда деть тухлятину?

Город был самым обычным, люди ходят, менты на каждом перекрестке, лужи в океан величиной, скрывающие «марианские впадины» местного пошиба. Ничего интересного, вот только на выезде завели они разговор об НЛО.

— Любой человек в состоянии увидеть нечто необъяснимое, — говорил Шурик, выезжая из города. — Просто нужно присмотреться.

— И даже НЛО? — спросила Лена.

— Вот НЛО — это обязательно. Расплодилось их в последнее время, как при конце света. Думаешь, тучка летит? Ан, нет. Это такой аппарат, похожий на тучку. Летит себе, только против ветра. Всем наплевать, а любознательный человек заинтересуется. Вот посмотри, к примеру, в мое окошко. Видишь — фонарики? — они как раз проезжали мимо мрачного, обозванного то ли «Дианой», то ли «Снежаной», то ли еще какой-то «марианой», маленького магазинчика, заканчивающего постройки черты этого населенного пункта. Дальше — трасса с фонарями по обочинам, напоминающим своими неосвещенными силуэтами гигантские пустые виселицы. — Приглядись — они же абсолютно неестественны.

Шурик сказал это просто так, отметив боковым взглядом какую-то иллюминацию сбоку. Но Лена, посмотрев налево, сказала:

— Мама!

Машина, словно дождавшись команды, заглохла. Даже свет фар начал предательски слабеть, и Шурик, беспокоясь об аккумуляторе, выключил зажигание.

— Я бы предпочел, чтоб это была летающая тарелка, — сказал он, все еще не успев бросить взгляд в окно.

— Почему? — шепотом спросила жена, и окружающая тишина стала просто осязаема. Оказывается, Rod Stewart, выводящий рулады «Every beat of my heart» из проигрывателя тоже замолчал.

— Потому что с инопланетянами у меня бы получилось договориться, а вот с твоей мамой, да в этой глуши — вряд ли.

— Дурак! — сказала Лена. — Ты посмотри в окно!

Действительно, зрелище было завораживающее: над лесом, сбоку от мокрой крыши магазина переливались огни чего-то, неподвижно застывшего и безмолвного. Восемь или девять фонариков, чередующихся красными, зелеными и белыми цветами, вытянулись в слегка скругленную к краям линию.

— Пошли из машины, посмотрим! — предложил Шурик, отстегивая ремень безопасности.

— Саша, я боюсь, — трагически снова прошептала жена.

— Пойдем, на улице бояться интересней! — сказал Шурик и отстегнул ее ремень. — Не бойся, я тебя защитю!

Они вышли на обочину. Машин на дороге больше не было. Со стороны домов были слышны крики самозабвенно влюбленных друг в друга котов, да к магазину шли две какие-то женщины с ребенком. Женщины курили, ребенок безостановочно тянул носом и пинал поочередно обеими ногами подмерзающую к ночи слякотную грязь.

НЛО просто и буднично висело над макушками деревьев. Огоньки весело перемигивались, напоминая чем-то елочные гирлянды. Силуэт его сливался с чистым ночным мартовским небом. Определить размеры было невозможно: то ли оно было огромным и замерло где-то вдалеке, то ли, наоборот.

Смотреть на эдакое чудо было, конечно, интересно, даже фотографировать не хотелось. Но без обмена мнениями обойтись было просто нельзя, невыносимо и даже как-то не по-человечески.

— Видишь? — спросила Лена.

— Думаю — да!

— Это НЛО? — опять спросила Лена, на сей раз уже достаточно громко. Видимо, ей очень хотелось, чтобы и те женщины, и тот сопливый ребенок тоже обратили на это диво свое внимание.

Шурик деликатно промолчал, а одна из женщин, расслышав слова Лены, задрала голову к лесу.

— Че там? — спросила другая.

— Инопланетяне, говорят, — ответила ее спутница. — Вишь, огнями светятся?

— Фу! — громко протянула другая и сплюнула сигаретный бычок. — Вот если бы бутылка водки висела — тогда интересно. Эка невидаль!

И они перешли на другую сторону дороги, ребенок, так и не обратив никакого внимания на чуждые огни, поспешил следом, продолжая отвратительно тянуть носом.

— Во дают! — снова тихим голосом произнесла Лена. — У них тут НЛО — заурядность, что ли? Даже ребенку ничего не сказали!

— Просто — это быдло, родная моя. Такое состояние души. Приземленность. Способ выживания. Здесь по другому — тяжело, — вздохнул Шурик. — Ребенку, думаю, тоже неинтересно. Дали бы кто денег — вот тогда НЛО! А так — чушь собачья.

Словно отозвавшись на их разговор, объект вдруг, в одно мгновение, сделался ближе и огромней. Можно было различить даже какие-то окна-иллюминаторы над сделавшимися далекими друг от друга разноцветными огоньками. А в них — силуэты.

В следующую секунду НЛО опять внезапно оказался вдали, огни его сошлись в точку — и все кончилось. Только звезды, пар от дыхания, и Rod Stewart из машины.

Уже дома, под уютное потрескивание камина, выпив по бокалу 7-летнего Chivas Regal, расположившись в глубоких креслах, Лена, вдруг спросила:

— Почему ты сказал про конец света?

— Когда? — удивился Шурик, отблески скрытого жаропрочным стеклом дверцы огня играли на линзах его очков.

— Ну, ты сказал, что НЛО расплодились, как при конце света.

Шурик задумался, плеснул в бокалы виски и отпил из своего, не забыв чокнуться с Леной, почесал за ухом, отчего стал похожим на кролика. Если учесть багровый отсвет очков — на кровожадного кролика. Наконец, он произнес:

— А пес его знает, почему я так сказал. Наверно, так и есть.

 

15. Белый шум, первый опыт

Случайная фраза о конце света не вылетала у него из головы. Что поделаешь — специфика работы в «Дуге» допускала возможность и такого развития событий. Он старательно перепроверял поступающие ему от подшефных метеорологов данные. Несмотря на раннюю весну Радуга фиксировалась. Стало быть — все в порядке, волноваться не стоит.

Инопланетяне, или кто там еще под их масками, появлялись редко, но метко. Все эти две тысячи с небольшим лет от Рождества Христова, да плюс еще 5508 от сотворения мира, если брать во внимание церковную хронологию, существа с неведомых миров присутствовали, но как бы не очень. Во всяком случае, никто не мог похвастаться, как чукча, впервые увидевший негра. По мнению чукчи — черные люди невозможны, но вот они — бегают по льду, голозадые, бананы ищут. Вывезли их, несчастных пароходных «зайцев», из жаркой Африки, но вместо Европы привезли за Полярный круг. А бананьев-то — нема. Замерзли негры, посерели от холода и померли. Но они есть, их даже можно выставить указателями на самом высоком снежном торосе, пусть другие чукчи подходят и языком щелкают: «Негра, однако».

За все время существования статистики никто не мог похвастаться корешами-инопланетянами, живыми, либо не очень. Роузвел с поучительным вскрытием глазастого мутантика, объявление веселого парня Рейгана: «они живут среди нас» — все это очень романтично, но не общепринято. Чего скрываться? Подумаешь — развитая цивилизация! Вон, на Гаити, нет-нет, да и сожрут кого-нибудь, с лечебно-профилактической, так сказать, целью. Сидят кагалом, ковыряются в зубах, переваривают, да на злых тонтон-макутов валят, выкормышей антинаучных опытов папаши Дока. Дикари и антигуманные личности, никакой нравственности, предел мечтаний — камнем по башке соседа-приятеля садануть, и чтоб он не саданул в ответ. А тут, бац — автомат с полной обоймой какой-то случайный белый парень обронил. Это уже не счастье, это — воля всевышнего. Хвать в руки — и от пуза поливать свинцом. Кого? Да всех. Хоть того же белого парня. Кончился боезапас, припрятал автомат для другого случая. Будет дикарь делать патроны? Чего же он — гений, парадоксов друг что ли? Ни читать, ни писать по-человечески, из имущества — одни трусы, да еще с убитых трусы, да еще припрятанный автомат. Создает он угрозу для остальных белых, даже если завалил одного, того самого, замешкавшегося? Чтоб воплотить в жизнь победу над более умными, более выносливыми, более сильными противниками дикарям нужно влиться в чужую культуру и извратить ее, изгадить изнутри. Дело не одного поколения.

Чего же тогда мудрые инопланетяне стесняются? Им же в любом случае не убудет. Да, наверно, Божья воля на то. Недаром рядом с хлопнувшимся о лед Онежского озера чужеродным неопознанным летательным аппаратом были обнаружены следы со следами святости (прости Господи за каламбур). Все мы твари Божьи. Не могут, видать, инопланетные твари (или кто там они еще) преступить запрет и закричать с телевизора: «Привет, Земляне! Закурить не найдется?»

Шурик слегка успокоился, обозвав себя «отличным аналитиком». Потом добавив, «тайным отличным аналитиком». Профилактики ради посмотрел в интернете про упоминания об НЛО и плюнул: полтора миллиона страниц, несколько тысяч из которых относительно свежих. Пес с ними, с инопланетянами, интенсивность их появлений не должна никак связываться с концом света. Откуда они знают? Они что ли заранее уже билеты выкупили, чтобы насладиться шоу? Козлы эти инопланетяне и уроды!

Разобравшись таким образом с НЛО, Шурик решился на дальнейшие исследования, только чуть в другой области: в спиритической. Нет, конечно, рысью бежать к гадалкам и ясновидящим он не собирался. Сны тоже не могли помочь в работе, они все несли в себе информацию противоречивую и запутанную. Даже по Библии снам нельзя было доверять. Иногда, конечно, приятно полетать в звездном небе, или пообниматься с обольстительно прекрасным бабцом, но, проснувшись, гораздо приятней тронуть за грудь свою красавицу жену. Положительное свойство реальности.

Аполлинарий, получив исчерпывающий отчет об НЛО, о личном «контакте», о всяких шумерских «шемах», вдоволь насмеявшись, дал добро на поиски чего-нибудь полезного в так называемом «белом шуме».

— Дело, конечно, странное — этот «белый шум». Говорят даже, опасное. Так что в домашних условиях никаких поисков. Арендуешь помещение, лучше, даже звукозаписывающую студию. Обязательно с помощником вне студии, чтоб мог легко достичь и тебя, и электрический рубильник. Впрочем, сам знаешь меры безопасности. Можешь даже Дуремара из офиса на недельку выписать.

— Дуремар, конечно, пес почетный, блохастый и лишайный. Но, боюсь, живым до Петрозаводска его не довезу.

— Лишай у него от старости, — вздохнул Аполлинарий. — Наверно, действительно, дороги ему не выдержать. Черт, когда полностью околеет, кого же вместо него приспособить?

Шурик послушал немного притчу о мудрых котах из Эрмитажа и вежливо откланялся.

— Лучше бы ты, конечно, с петроглифами разобрался! — на прощанье заметил Аполлинарий.

В Петрозаводске студию можно было снять у Сереги Терехова, того, что из «Города Снов». Конечно, более комфортные условия были у «Мюллярит», но там господин товарищ Зобнев брал деньги. Терехов, естественно, тоже не забесплатно, но все равно дешевле. К тому же не высококачественную запись и мастеринг искал Шурик, ему нужна была всего лишь хорошая звукоизоляция. После репетиции «Города Снов», или записи какого-то другого случившегося коллектива, к студии подъезжал Шурик, получал ключи от студии, выдавал дежурному вахтеру «тревожный зуммер» на случай неприятности, объяснял, как нужно вырубить свет в случае поступления сигнала и поднимался наверх. Из окна открывался замечательный вид: промышленный район улицы Ригачина, примыкающий к заливу Онежского озера. Сплошные трубы и мрачные хозпостройки времен развитого социализма.

Для самого первого опыта он привез раритетный советский радиоприемник «Илья Муромец». В 1972 году этой радиоле уже было, наверно, лет пятнадцать, так что сейчас возраст почтенного аппарата не поддавался воображению. Шурик помнил его образ из своего детства по большому тряпичному лбу, скрывающему единственный динамик из плотной черной бумаги, круглым глазами-верньерами из аналогичных шашкам колесиков и антрацитно блестящему рту с желтой шкалой настройки — зубами и красным нитевидным бегунком — носом. Из детства этот громоздкий агрегат перекочевал сначала на антресоль, где всегда мешал маме, потом — в деревню, где уже не мешал никому, только пыли, собирая ее в огромных количествах. Выбросить «Илюшу» у отца рука не поднималась. Но он очень обрадовался, когда Шурик попросил его себе для одного научного эксперимента.

— Бери, не жалко. Знатная радиола была в свое время, только теперь на таких частотах уже, поди, и не передают. Можешь потом не возвращать, — напутствовал он. — Сдай какому-нибудь радиолюбителю, или в музей.

«Ага, в музей утраченного времени», — подумал тогда Шурик, но вслух ничего не сказал.

Он внес в студию «Илью» под недоуменным взглядом охранника. Охранник был бывшим работником почившего в бозе Беломорско-Онежского пароходства, и из него сыпался песок. Когда-то он слыл одним из первых стармехов, которому доверили открывать зарубежные страны для молодого в те далекие дни пароходства. Теперь Великанов служил вахтером, или, как теперь модно — охранником. Презирал униформу маскировочного цвета, заваривал чай в литровой стеклянной банке и слушал трехволновый радиоприемник. В ногах у него стоял обогреватель рефлекторного типа, на подоконнике, приоткрыв один желтый глаз, валялась пыльная кошка.

— У нас в доме в 57 году тоже у кого-то был «Илья Муромец». Да только без толку — лампы все время какие-то внутри перегорали, — кивнул на приемник Великанов. — Для украшения, что ли? Для дизайну?

— Ага, — согласился Шурик. — Будем пожарных инспекторов пугать.

Кошка подняла голову, очумело посмотрела на него, хотела зевнуть, но передумала, опять вернувшись к просмотру своих кошачьих радужных снов.

Шурик устроился в студии, подключил запись с микрофона и торжественно воткнул вилку в сеть. «Илья Муромец» осветился изнутри огоньком, но не издал ни звука. Можно было, конечно, подождать наиболее задушевных часов для экспериментов: полночь, или 3:33 — шумерское время, если верить источникам из Аляски. Но Шурик предположил, что для «белого шума», в принципе, время неважно. Или он есть, или его нет.

Он покрутил верньер настройки, погонял бегунок туда-сюда — тишина. Наконец, догадался прибавить звук. Сразу же из динамика послышался шум неизвестно чего. Радиопомехи шипят, или попискивают, а это был просто гул, реагирующий на изменение диапазона только своей тональностью. Иногда к нему добавлялись щелчки, как от взбесившегося метронома.

Минут пятнадцать Шурик крутил колесико вправо до упора — влево до упора. Гудение иногда менялось воем, вой плавно перетекал в щелчки, щелчки обрастали гулом, но ничего заслуживающего внимания не прослушивалось. Так, наверно, в подводных лодках гидроакустики слушают, как киты на кальмаров войной идут.

Он сварил себе кофе и подумал, что с таким же успехом можно и рябину пожечь, как у древних карелов принято: кровь выступит от жара на стволе — война случится, водица потечет — мир, мед появится — гости будут.

Не выпуская из руки кружки, он повернул настройку. Где-то по ходу движения, вдруг, из динамика раздался, перекрывая воющую, гудящую, щелкавшую какофонию, голос. Так могла бы говорить какая-нибудь дрессированная собака, чьи голосовые связки приспособлены под другие звуки — лай, например, или рычание. Шурик одернул руку, осторожно положив на пол недопитый кофе и попытался вспомнить, что же это было.

«Су-ка», — прохрипела из «Ильи Муромца» дрессированная собака.

— Лучше лаптем воду черпать у себя, в родной сторонке, чем в стране чужой, далекой мед — сосудом драгоценным, — проговорил Шурик, цитируя внезапно возникшие в памяти слова из 7 руны «Калевалы». Слова эти здесь были неуместны, но звук своего голоса придал некой уверенности. Он снова принялся за кофе, машинально отмечая про себя великое желание не сидеть в полумраке одинокой настенной лампы, а включить полную иллюминацию. Бесконтрольно, Шурик несколько раз как-то воровато обернулся по сторонам.

— Да что это за пьяные выходки! — снова сказал он громким голосом и добавил. — Сам дурак.

Проверив запись, старательно фиксирующуюся на свой лаптоп, он несколько раз прослушал слово, ограниченное его монологом. Было, конечно, слышно не очень хорошо, но тем не менее вполне различимо.

Что-то, то ли атмосферное электричество, то ли заблудшая радиоволна, сложило звуки в нехорошее слово. «Илья Муромец» как-то даже притих, словно стыдясь произнесенного.

— Итак, продолжим! — Шурик поставил пустую кружку на стол и даже хлопнул в ладоши, как пьяница перед очередной рюмкой водки.

Он начал медленно крутить верньер, стараясь вернуться на диапазон, где был выявлен членораздельный глас.

То, что из динамика вдруг раздался крик, исполненный ненависти и злобы, его уже не удивил. Наоборот — воодушевил, хотя и заставил вздрогнуть от неожиданности. Значит, его попытка услышать сквозь технические шумы нечто необъяснимое оказалась вполне успешной. Крик продолжался довольно долго, где-то с полминуты, наверно, отчетливо накладываясь на гудение. Потом он неожиданно прекратился, и после паузы тот же неестественный голос прохрипел: «Fan-ny». Шурик успел предположить, что слово это уже на английском, и ему соответствует перевод из разряда нецензурных, как, вдруг, из «Ильи Муромца» начал подниматься дымок.

Пока он пытался сообразить, что же делать дальше, дым загустел и окрасился чернотой горящей резины. Из динамика рвался наружу сумасшедший крик затянутого в смирительную рубашку больного, а Шурик схватил вилку, чтоб выдернуть ее из розетки, что вполне рационально, если бы не одно «но».

Провод плавился и раскалялся по всей длине, эбонитовая вилка угодливо прилипла к коже пальцев, ибо ее температура взлетела к точке кипения воды, если не выше. Все это произошло в одно мгновенье, потом внизу, на электрическом щите выбило предохранитель. Сидевший невдалеке Великанов услышал характерный щелчок отстрелившегося контактора, а кошка вскочила на подоконнике, как ошпаренная: шерсть у нее поднялась дыбом, она зашипела и завыла по-кошачьи, одним горлом, глаза широко раскрылись.

Но Шурика уже успело изрядно тряхнуть жалкими 220 вольтами, что, присовокупливая к этому боль от жесточайшего ожога всей ладони, ввело его в состояние нестояния: случилась кратковременная потеря, если так можно выразиться, сознания. Он лишился чувств, и последнее, что смог услышать, был тот дикий крик, разрывающий на части старую бумагу динамиков «Ильи Муромца».

 

16. Белый шум. Развитие эксперимента

Забытье инвестигейтора длилось совсем недолго, минуты две — три. Далее, если верить опыту настоящих медиков — практикующих ментов, человек уже не без сознания, а просто спит. Исходя из таких предпосылок ментами неоднократно делались обвинения: пролежал без движения час, значит, пятьдесят восемь минут спал, будучи под воздействием или алкоголя, или наркотиков. Иначе, как бы организм справился с такой болью! Выходит — сам виноват, заявление не принимается.

Шурик, наверно, действительно заснул, пренебрегая отчаянной болью в ладони. Он даже увидел сон, настолько мучительно безотрадный, что выбраться из его плена ему помог только Великанов, спустя десять минут поднявшийся в студию.

Конечно, любой другой охранник, особенно тот, что на приработке «сутки через трое», просто включил бы выбитый контактор и сидел бы дальше, коротая ночь и строя самые смелые планы: с кого бы, да как бы. Но Великанов был в свое время старшим механиком плавсостава, а звание это, как известно, пожизненно. Если отрубило электричество, значит вполне возможно короткое замыкание, следует разобраться перед новым включением. И он, посидев некоторое время, наблюдая, как нервничает перепуганная насмерть кошка, все же решился подняться наверх.

Увидев распростертого на полу очкарика и обнаружив источник неприятного жженного запаха, он с облегчением решил для себя, что угрозы пожара вовсе нет. Великанов направлял луч своего дежурного фонаря по всем углам, но ничего подозрительного более не усмотрел. Шурик лежал без движения, но почему-то не походил на убитого насмерть. Впрочем, старый человек многое повидал на своем веку, поэтому ничему бы не удивился. Торопливо метаться, делая искусственное дыхание, он не собирался. Свет фонаря начал слабеть, охранник взял двухлитровую бутылку газированной водопроводной воды «Бон Аква» и без стеснения вылил ее на голову лежащему без чувств человеку.

Во сне Шурик разговаривал по телефону с женой, но потом, вдруг, решил, что лучше увидеться с ней воочию. Он шел к ее работе, а в окнах первого этажа всех соседствующих зданий по пути мелькали силуэты: кто-то следил за ним, перебегая от одного окна к другому. Министерство, где трудилась Лена, было недалеко, даже можно разглядеть крыльцо между домами, да вот и она сама стоит, машет мужу рукой. Осталось только обогнуть последнее здание, чтобы подойти, но этого сделать не удается. Дом растягивается на целый квартал, и никак не получается его преодолеть. А в окнах колышутся занавески, кто-то мчится из одной комнаты в другую, пытаясь не упустить Шурика из виду. Шурик достает из кармана телефон, чтобы вновь созвониться с женой, но забывает ее номер, бессмысленно смотрит на трубку и не понимает, что делать дальше. Внезапно отдергиваются шторы на ближайшем окне и сгусток тьмы распахивается огромным ртом. «Сука!» — ревет он. — «Сууууукааааа!» Телефон нестерпимо жжет ладонь, а по лицу начинают течь слезы. Он плачет, потому, что осознает, что больше никогда не увидит своей Лены, что он остался совсем один, что больше не будет никаких чувств, только ужасающе гнетущее одиночество. Слез чего-то много, они затекают в рот и нос и даже мешают дышать. Шурик пытается шевелить головой и как-то отфыркаться и приходит в себя.

— А я вот и подумал, что этот твой «Илья Муромец» не сможет работать. В нем за столько лет все конденсаторы, поди, иссохлись, трансформатор, поди, тоже спекся, — говорил Великанов, свет фонаря все тускнел и тускнел. — Ладно, пойду включу свет, что ли. А то фонарь дают, а батарейки самому покупать. Мне лишние траты ни к чему. Сам-то живой?

— Спасибо, живой, — Шурик сел на полу и помотал головой, отряхивая воду. — Как меня шандарахнуло!

— Странно, вообще-то, — проговорил охранник, двигаясь к открытой двери на лестницу. — Стукнуло тебя так, будто не два с половиной ампера в сети, а все тридцать. Может быть такая особенность организма.

Свет включился, едва только Великанов внизу взвел рубильник. «Илья Муромец» выглядел непрезентабельно: ткань скрывающая динамик разорвалась вместе с черной бумагой, задняя стенка потемнела от копоти, шнур питания, словно в огне побывал, про вилку и говорить было нечего.

Шурик с прискорбием признал, что на сегодня эксперименты закончены, и с радостью готов был ехать домой, потому что, вдруг, очень соскучился по жене. Раны на ладони надувались пузырями, срочно нужна была женская ласка. Ну, и, конечно, какая-нибудь мазь против ожогов.

На следующий день он отчитался перед Аполлинарием в содеянном, стараясь все обратить в шутку, но тот, сделавшись серьезным, веселья не разделил.

— Шурик! — сказал он. — Я вообще-то не был уверен, что тебе удастся как-то настроиться на этот «белый шум». Есть ненормальные, всю жизнь пытающиеся хоть что-то услышать, но ловят только муслимские откровения или танковые учения.

— Так я же не ненормальный! — обрадовался Шурик.

— Два слова, конечно — нецензурные, это — успех с первого же раза, если так можно назвать это непотребство. Рекомендую тебе более этим делом не заниматься, что-то здесь неправильно.

— Аполлинарий, позвольте мне еще поэкспериментировать. Два матюга не отражают тенденции. Это может быть просто стечением обстоятельств. Хочется же получить целостную картину, насколько это вообще возможно. У меня тут есть старый телевизор, справит дело заместо приемника. Буду осторожен, — ответил Шурик.

— Ладно, — очень быстро согласился Аполлинарий. Видимо, он, как руководитель, тоже был не против раздобыть больше информации. Но, как человек, добавил. — Хотя, лучше бы ты занялся опять петроглифами.

Шурик вернулся в студию через два дня. Опять дежурил Великанов, опять на подоконнике валялась кошка. Под испытующим взглядом охранника он извлек из сумки маленький японский телевизор «Контесса», верой и правдой прослуживший всю его послеармейскую студенческую жизнь в Питере.

— И где ты только такой хлам добываешь? — спросил Великанов.

— Хоть этот телевизор и не цветной, зато вполне исправный. Японскую технику не берут никакие годы. Я имею в виду настоящую японскую, а не китайскую.

— Ладно, мне все равно. Вскрытие покажет. Валяйся потом без сознания, хоть, заваляйся. Лишь бы до пожара дело не дошло, — махнул рукой Великанов.

Шурик на этот раз подготовился более основательно: он захватил с собой удлинитель с предохранителем и выключателем и еще пару резиновых перчаток, а также маленький складной стульчик. Телевизор он установил на стульчике посреди комнаты, выдвинул из него телескопическую антенку и включил. Как ни странно, даже на такой примитивный прием передач обнаружились целых пять каналов. По двум шли новости, по одному брызгались слюной неприятные известные молодые богатеи в роли ведущих сомнительного ток-шоу, по остальным транслировались отечественные сериалы.

— Да, такое кружево даже дьявольский «белый шум» перебить не может, — ухмыльнулся Шурик. — А от нового «русского» кино, поди, молоко на кухне сворачивается.

Пытать себя телевидением он не стал, не для того все же приехал сюда на ночь глядя с перебинтованной рукой. Он покрутил японскую настройку в разные стороны, обнаружив пустое от эфирных волн пространство, поднес микрофон и включил запись. Теперь предстояло сантиметр за сантиметром прощупывать электромагнитные колебания, в надежде опять услышать нечеловеческую брань. Вот уж никогда не думал, что будет охотиться за нецензурщиной.

Шурик, конечно, лукавил. «Белый шум» — такое непознанное явление, когда на приемник, будь то радио, будь — телевизор, ловятся обрывки слов, предложений, взятых неведомо из какого уголка Вселенной. Они с трудом прослушиваются, но, если верить легендам, именно они могут служить средством контактов с потусторонним миром, миром мертвых. Каждый человек уносит с собой на ту сторону какую-нибудь тайну, ибо любой человек — тайна. Если такой секрет не позволяет душе быть покойной, она ищет возможность достучаться до оставленного суетного царства живых и слить свою информацию. Первая заповедь руководителя, особенно в России, для того, чтобы иметь больше шансов остаться в живых — не замыкать информацию на себе. Но это так, к слову. Расслышать сквозь помехи чуждый этому миру глас — полдела. Попробуй расшифровать послание. Впрочем, сейчас на вооружении у людей стоят отличные «Voice Redactors», способные без особых усилий донести до разума не хрипы и визги, а вполне человеческие слова. Сиди себе, переворачивай их, как душе заблагорассудится, выдавай результаты, кому какие нужны, получай деньги. Все бы ничего, да вот только страшно все это до чертиков. Никакой гарантии нет, что из динамика раздастся взволнованный голос, ведающий о том месте, где лежат, сокрытые сто миллионов тысяч долларов. Зачастую три четверти идентифицируемых слов — ругательства, причем добрую половину из них составляют угрозы. Признаться, нервы должны быть крепкими, разобрав, вдруг, что «кожу сдерут, семью вырежут, а любимую собаку пустят в беспризорники». Можно, конечно, успокоить себя тем, что все это относится к кому-нибудь другому, что и собаки-то нет, что холост, но голоса, глумясь, начинают кричать твое имя. Конечно, потом, когда все мурашки уже отбегают свое и, утомившись, улягутся, можно прослушать запись и убедить себя, что кроме твоего была произнесена чертова уйма других имен и даже фамилий. И действительно, все вроде бы забудется. Всплывет в памяти позднее, в день свадьбы, а потом в день рождения дочери и опять уйдет в тайные глубины забытых переживаний. Чтобы ударить со всей мощи тогда, когда, возвращаясь из командировки, обнаруживаешь нового члена семьи: французского бульдога по имени Ляля. Вот тебе и игрушки с «белым шумом».

Шурик отдавал себе отчет, чем чревато подобное изыскательство, но он также был глубоко убежден, что нельзя верить никаким предсказаниям, вещим снам и тому подобным прорицаниям. Разум сам выбирает наиболее приемлемую ему версию из множества предложенных вариантов, заставляя подсознательно совершать предсказанные поступки. Глупость это все и шарлатанство. Игра на ранимой человеческой психике. Поэтому он совершенно спокойно исследовал эфир в выбранном диапазоне, готовый, как к изречениям брани, так и мерному шуму помех. Любой результат, даже отрицательный был приемлем.

На сей раз первое слово, зафиксированное и переданное тончайшей японской техникой было прозаичное: «Убью!» Тон был бодрый и полностью соответствовал торжественности момента. Очень часто так обмениваются настроениями пьяные соотечественники, трезвые сограждане в момент наивысших переживаний и, конечно же, братья наши меньшие — менты. Других выражений как-то и не подобрать: убью — и баста.

Шурик вздохнул и чуть подкрутил настройку. В результате — как прорвало. Хрип, крик, вой, нецензурщина на всех возможных языках и угрозы. Конечно, все это звучало не в дикторском исполнении, но легко угадывалось сквозь обычные помехи. Потом, убрав лишние фоны, можно попытаться поискать хоть какую-то осмысленность, пока же «белый шум» методично записывался на жесткий диск лаптопа.

Так продолжалось минут пять, потом, вдруг, пошло какое-то затухание сигнала, словно волны улетели куда-то прочь. На экране рябило, Шурик, подождав несколько минут, решил снова подкрутить настройку. Едва он приблизил руку, как в телевизоре что-то мелькнуло. Рябь оставалась прежней, но в одно мгновение как-то сместилась, словно исказившись от перемещения чьего-то тела. Шурик замер, а в следующий момент потерял равновесие и смачно приложился спиной об пол. Свет подозрительно потускнел. Телевизор произнес сдавленным голосом, будто говоривший стиснул зубы от ярости: «Обречен! Смерть уже за тобой!» По мере усложнения фразы интонация нарастала. Последнее слово характеризовалось криком, даже воем. Шурик, помогая себе локтями, пополз спиной вперед подальше от телевизора, не останавливаясь до тех пор, пока не уперся в ребристую поверхность батарей отопления под занавешенным окном. Очки моментально запотели, стало совсем плохо видно. Во рту пересохло, но все тело покрылось потом, хотелось поднять руки перед лицом, защищаясь от того, что сейчас вышло из мрака, заставляя умирать свет единственной лампы. Шурик, немея всем телом от ужаса, вдруг осознал, что он не упал сам, что его сбили с ног. Теперь оставалось только ждать неминуемого могучего удара, способного проломить череп и забрызгать всю студию кровью, перемешанной с мозгом.

«Черт, как же я подвел Серегу — ему придется столько здесь убирать!» — промелькнула мысль. Шурик с усилием сглотнул и понял, что, отвлекшись на что-то постороннее, не относящееся ни к неминуемой гибели, ни к мерзкому голосу, вновь обрел способность соображать. Он глубоко вздохнул, ощутив вкус воздуха — оказывается, в его легкие уже миллион лет не поступал кислород. Шурик поднял перед лицом руку, отметив мимоходом, что бинты не сбились, и снял очки. Протирая линзы, он посмотрел кругом — и ничего иного, необычного, сверхъестественного не обнаружил: так же горела лампа, также рябил японский телевизор «Контесса», также шипели, трещали и улюлюкали помехи из динамиков. Только рубашка была насквозь мокрая и остатки первобытного ужаса застыли где-то на кончиках вставших дыбом волос.

Шурик встал на ноги, мимолетно ощупав штаны. Если бы они не оказались в достаточной мере сухими, он бы не удивился. Достав из сумки бутылку минералки, он надолго припал к горлышку.

— Боже мой! — сказал он, наконец почувствовав в себе силы говорить. — Так и заикой можно стать.

К телевизору приближаться пока больше не хотелось.

— И кожа у него мерзковолосатая! — добавил Шурик, питая себя уверенностью от своего же голоса. — Руна 45. «Кантеле». Народный эпос.

Щелкнув выключателем на удлинителе, он вздохнул спокойнее. Телевизор вновь сделался обычным ящиком с зеленоватым экраном, но Шурик решил до следующего сеанса оставить его здесь, чтобы не таскать лишний раз. Вообще-то он не знал, будет ли следующий сеанс, но нести домой былой источник угрозы не хотелось.

На вахте Великанов разливал себе чай из литровой банки. Кошки на окне не было.

— А куда животинка подевалась? — спросил Шурик.

Великанов строго посмотрел на него поверх своих огромных очков в старомодной массивной роговой оправе.

— Унесли ее мурашки к едрене фене, — сказал он.

— Это как?

— А так! — ответил Великанов и бросил в видавшую виды чашку три кусочка сахара-рафинада. — Задрожала всей кожей — я думал с нее все волосы опадут, как листья с акации. Заорала «полундра» — и в форточку. Была бы закрыта — со стеклом бы умчалась.

Шурик почесал за ухом, почему-то припоминая, что же значит это типично морское слово «полундра». Вспомнил и обрадованно произнес:

— Во время обороны Севастополя в девятнадцатом веке так матросы кричали, завидев неприятеля. Это перековерканное «fall under». Так по-моему, если память не изменяет. А почему кошка-то «полундра» закричала?

— А что бы ты хотел, чтоб она заголосила «спасайся, кто может», или «тикайте хлопци, I'll be back»? Она же кошка, человеческому языку не обучена.

— Действительно, кошка, — хмыкнул Шурик и добавил. — Пожалуй, на сегодня переработался. Пора домой.

— Иди — иди, — проворчал Великанов. — Спасибо, что сегодня электричество не вырубил. Ну, я еще проверю. Что не так — отпишу по инстанции.

Шурик положил перед ним купюру в тысячу рублей.

— Да это я так сказал, к слову, — вдруг сконфузился Великанов и деньги в руки не взял, гипнотизируя бумажку взглядом.

Шурик оставил их разбираться между собой и поспешил в прохладу наступающей ночи.

 

17. Белый шум. Последний сеанс

На следующее утро Шурик сказался больным. Жена уехала на работу, забрав детей — кого в садик, а кого в школу. Открыла форточку в спальне, принесла кофеварку с готовым кофе, чтоб не надо было бежать на кухню, положила на самое видное место — на подоконник — электронный градусник и отправилась в свое министерство. Кот Федя, не решаясь войти, временами высовывал из-за двери строгую морду и шевелил ноздрями.

— Иди сюда, сволочь, — сказал ему Шурик.

Но Федя только ухом повел, вздохнул и забарабанил хвостом по паркету, очень чем-то недовольный.

Голова у Шурика слегка плыла, будто весь он находился в неустойчивом равновесии самолетного чрева. Даже чуть подташнивало. В комнату врывался свежий воздух с улицы, насыщенный чистотой карельского леса. Где-то по дороге торопились на занятия студенты физфака местного университета, иногда бесшумно проезжала машина, увозившая на промысел своего владельца, правительственного либо коммерческого воротилу. Шурик чувствовал себя полностью опустошенным, не хотелось ничего. Конечно, можно было померить температуру, выпить кофе, словить на волшебный пендаль своенравного Федю, но для этого надо было по крайней мере сесть на постели. Уперев взгляд в потолок, он с отвращением сравнивал себя с Обломовым, который первые сто страниц книги пытался подняться.

Внезапно очень требовательно заверещал телефон. Так бывает только у междугородних звонков, Шурик рывком усадил себя вертикально и поднял трубку.

— Але, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе не оставалось никакого намека на сонное состояние.

— Здорово, Шурик, — ответила трубка голосом Каминского.

Шурик, предполагая разницу с Нью Йорком, где Каминский жил последние несколько лет, обнаружил, что там как раз середина ночи.

— Каминыч, ты чего это, в России, что ли? — решительно не представляя, чтобы былой приятель в суматохе американской жизни позволил себе бессонницу, спросил он.

— Да нет, Шурик, все еще в Брюквинске сижу, — проговорил Каминский. — Лена вот с детьми улетела в Лос Анджелес, я — через неделю. Звоню, так сказать, сообщить, что меняю, наконец-то, место жительства. Такие, брат, дела.

Шурик представил себе огромного, чуть сутуловатого мастера спорта СССР по метанию диска, нынешнего гражданина страны — потенциального противника, почему-то сидящим посреди ярко освещенной пустой комнаты в Бруклине.

— И что ты там будешь делать в этом Лос Анджелесе? — спросил он.

— Работа там у меня образовалась на местной киностудии. Голливуд называется, может слыхал?

Шурик незаметно для себя поднялся — ему удобнее было разговаривать, прогуливаясь из стороны в сторону, подошел к двери и пихнул под зад ничего не подозревающего Федю.

— Актером? — предположил он. — Надеюсь, не в порно?

— Староват я уже для самовыражения, да и дети засмеют, — усмехнулся Каминыч. — Буду помогать в творческих процессах переноски и установки декораций нашим парням, их тут теперь тоже хватает.

— Тогда привет Тактарову и еще этому, как там его — Антохе Ельчину, — блеснул знанием Шурик.

— Ага, Ельцину обязательно передам, — снова хмыкнул в трубку Каминский. — Ладно, видел тут пару наших парней как-то. Ну, тех, с кем учебу в ЛИВТе начинали. У Бродвея встретился Кшист собственной персоной. Такая же лошадиная голова, только волосы до задницы. Обрадовался, подлец. Помнишь такого?

— А то! — ответил Шурик. — Поди, он там вместе со своим кордебалетом ногами дрыгает. Имею в виду, с «Тодесом».

— Да нет, теперь он сам по себе. «Тодес» лишился последнего «ЛИВтера». Ездит Кшист по разным штатам, какие-то мастерклассы преподает, но ничего — не зазнался. Может, как-нибудь заедет еще. Я же тут еще одного парня видел, отгадай — кого?

— Ваку, конечно же, — засмеялся Шурик. Юрий Константинович, замдекана всех времен и народов носил подпольное имя «Вака».

— Увы, — сказал Каминыч. — Это бы для меня было лучшим подарком на отъезд. При переменах в жизни наилучшее успокоительное — беседа с уважаемым человеком. Вака — кремень, таких людей теперь днем с огнем не отыскать. Но встретил я в Аэропорту Кеннеди не его, увы, а Щавельского.

— Это из Минска который с умным и проницательным взглядом?

— Ага. Теперь директор какой-то фирмы в Филадельфии. Вспомнил меня, но на разговор не сподобился. Сказал только, что шишка на ровном месте — и убег, некогда ему.

Шурик с Каминским еще немного поговорили, каждый обретая душевное спокойствие. Шурик — после вчерашних изысканий, Каминыч — в преддверии изменений в жизни. Попрощались, довольные друг другом.

Шурик с удовольствием выпил кофе, шуганул стерегущегося Федю, достал лаптоп с записями «белого шума», запустил звуковой редактор и отправился на утреннюю пробежку. От былой апатии не осталось и следа, он бежал по дорожке и подмигивал симпатичным студенткам. Их было так много, что даже веко устало. Наверно, просто потому, что все девчонки сейчас казались ему красивыми.

Результат вчерашней охоты за голосами оказался впечатляющим.

Сначала были убраны все технические шумы: перешептывание электронов, шелест солнечного ветра, кряхтение сталкивающихся молекул. Потом Шурик удалил всякого рода повторяющиеся гласные звуки, длительностью более одной секунды — сразу же пропал вой, да и стоны тоже. Этим уже пришлось заниматься вручную: мало ли нечаянно угодит в корзину важное сообщение, пропетое оперным голосом.

Осталось очень много нецензурщины на всевозможных языках, но редактировать Шурик уже не стал — не для детских ушей предназначалась запись. Только для женских и парламентских. Впрочем, ни женщин, ни парламентеров, простите — парламентариев, такими словами не удивить.

Маты перемежались с жуткими угрозами, причем иногда персонифицированными. Кто-то картаво и невнятно изрекал, что Ходорковский не должен зарекаться от сумы, да от тюрьмы. Говоривший представлялся лысым архиважным парнем на броневике, к тому же не особенно оригинальным. Печально известный олигарх уже не первый год смотрел на волю с той, оборотной стороны. Различались также не очень человеческие голоса, будто запись пустили в специально замедленном режиме. Шурик увеличил скорость, речь приобрела более человечный оттенок, но все равно воспринималась, как полная чушь. «Яром савонакилев илангопысырк» — не походил ни на один иностранный язык. Опять кто-то кричал, что молиться поздно, кто-то, начиная, как Левитан, декламировал свою божественную суть, но резко срывался на визг, в котором угадывалось слово «смерть». В общем, радостных прогнозов не было. Каждая сволочь, добравшаяся до дьявольского микрофона, считала своим долгом донести до слушателей, что все, кранты, дальше уже край. Ничего не исправить и — прощайте. Шурик внезапно, повинуясь наваждению, отмотал запись на тарабарщину, где «пысырк и ланго». Прослушал задом наперед и печально вздохнул. Неужели, есть хоть какая-то ничтожная доля истины во всей этой бесовщине?

Отправлять эти записи Аполлинарию без своего собственного резюме было несколько преждевременно. Так, во всяком случае, ему показалось.

Поэтому Шурик, выждав пару дней, прихватив с собой кое-что еще, снова отправился в студию «Города Снов». Он подъехал ближе к полуночи — для чистоты эксперимента, как ему хотелось видеть.

На улице перед дверью в помещение светил фонарь, в свете которого туда-сюда прохаживалась кошка. Издалека казалось, что кошка ходит-бродит на задних лапах, причем передние заложила за спину. Она отклонила свое неприспособленное к прямохождению туловище градусов на восемьдесят от земли, отчего весь облик ее приобрел вид загадочный и даже поэтичный. В зубах у нее оказалась зажата папироска, которую кошка катала из одного угла своего рта в другой.

Шурик, озадаченный, крепко зажмурился и потряс головой. Приоткрыв один глаз, он с изрядным облегчением не увидел в конусе света никого, только неодушевленные предметы: бычки, крышки от пивных бутылок и отрубленную голову.

— Чего, снова пришел телевизор свой мучить? — сказала вдруг голова.

Можно было, конечно, выбросить сумку и с диким криком, позабыв про машину, убежать вверх, на оживленную улицу Луначарского, где болтаются между коммерческими ларьками пьяные отставные моряки и сидят в засадах менты. Но тогда пришлось бы поставить крест на своей карьере, а, следовательно — на благополучии своей семьи. Шурик выбрал другой вариант.

— Мммм. — сказал он и закашлялся.

— Что? Чего мычишь-то? — голос показался знакомым.

Конечно, это же Великанов сидит на скамеечке в полной тени, а вместо валяющейся в грязи головы — просто старая трухлявая чурка, неведомо откуда здесь взявшаяся.

— Здравствуйте, — сказал Шурик и тыльной стороной ладони вытер выступивший на лбу пот. — Как дежурство?

— Обещает быть интересным. Ну, проходи, раз пришел, — Великанов поднялся со скамейки и отряхнул штаны. — Кошка будто знала о твоем визите — даже носа своего не кажет.

Они прошли внутрь, и Шурик решился на реплику, ради которой он, собственно говоря, и ждал дежурства Великанова.

— У меня к Вам нескромный вопрос, если можно, конечно.

— Валяй, — махнул рукой охранник.

— У Вас на флоте были какие-нибудь неприятности с крысами? — выдохнул Шурик, чувствуя конфуз, будто спрашивал, какого цвета у него сегодня трусы, если они, конечно, есть вообще.

— Крысы? — переспросил Великанов и как-то потерялся, пряча взгляд. — А ты откуда знаешь?

— Я не знаю, то-то и оно, — вздохнул Шурик. — В телевизоре углядел, словно фокус-покус. Объяснить не смогу, так что и не спрашивайте.

Повисла пауза, Шурик повернулся к лестнице, решив больше не выпытывать у старого сторожа ничего. В принципе, рассказ Великанова никак не мог повлиять на общую картину, рисовавшуюся «белым шумом».

— Мне-то в этот твой телевизор заглянуть можно? А?

Шурик не знал, что и ответить. Ничего противозаконного он, конечно, не совершал, свои взгляды на суть явления не навязывал, вот только справится ли материалистическая опора, на кою оказывала влияние пропаганда былых шестидесяти лет, с иррациональностью увиденного и услышанного? Не вызовет ли это приступ мигрени или остановку сердца?

— Как хотите, — наконец, сказал он. — Только я бы Вам не советовал: я-то подготовлен к некоторым возможным сюрпризам, для Вас же неожиданности могут быть причиной расстройства здоровья.

— И то ладно! Незачем мне на старости лет искать себе на задницу приключений — махнул рукой Великанов. — С крысами действительно вышла оказия. Напился за неделю упорной пьянки до соответствующего уровня и побежал веником крыс сметать с главного двигателя. Да еще капитана известил. Тот был тоже профессионал, правда по тараканам. Не смог вытерпеть конкурента — и меня ласково турнули. Так вот и погнали меня крысы с моря.

Шурик сочувственно вздохнул и пошел наверх. Получалось, что любое слово могло обрести свойство радиоволны, мотаясь в пространстве, пока какой-нибудь удалец, поисковик «белого шума», не словит его на свой допотопный приемник. Причем, что характерно, чем больше злости было вложено в интонацию, тем больше вероятности, что кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь да и услышит и разберет. Это, как заряд в батарейке. Доброе слово всегда найдет отзывчивое сердце, которому и отдаст всю свою доброту, разрядится полностью. Злое же — лишь частично воспринимается объектом, которому было предназначено (иначе все злодеи бы давным-давно перемерли — а они вон, по телевизорам сидят и козьи морды строят), и дальше продолжает бороздить пространство, пока энергия не кончится. «Белый шум» — это негатив, а где он есть — должны быть и те, которые в этом видят счастье: нечистая сила. Причем, в любом проявлении — в потустороннем, бесовском, и в человекообразном — ловящим кайф от издевательств и страданий.

Шурик приспособил поодаль от телевизора средних размеров прямоугольное зеркало, изъятое по случаю из гаража, причем соседского. Сосед дал в безраздельное пользование. Место, где разместились два источника будущих сигналов, по наитию, всплывшему от давнего детского впечатления просмотра «Вия», очертил меловым кругом.

Вроде все, можно щелкать выключателем, что Шурик успешно проделал. На часах случилась полночь, он потрогал пальцами нательный крестик и принялся ждать.

«Контесса» зашипела и наполнила свой экран устойчивой рябью, перемежающейся со снегом. Шурик взглянул в зеркало, но и там была та же картина. «Белый шум» на одних и тех же частотах постоянно не работал. Он требовал внимания и участия. На сей раз пришлось миллиметр за миллиметром крутить рукоять настройки в течении минут десяти, пока, наконец, в неровном гудении расслышался слабый женский крик. В первый раз, когда приемником служил «Илья Муромец», Шурик бы и не обратил на это никакого внимания, но теперь он уже сделался более продвинутым «слухачом».

Он еще гораздо осторожней начал прикасаться к настройке, не бывая порой уверен, сместил он диапазон на долю миллиметра или нет. Истошный крик: «Сдохни!» засвидетельствовал, что настройка проведена успешно. Осталось наблюдать.

А динамики уже захлебывались нечеловеческими улюлюканьями и злобным истерическим хохотом. Ругательства сыпались, одно изощреннее другого. В зеркале — полная зеркальная картина. Хотя, приглядевшись, Шурик начал различать разницу. В телевизоре крики не вызывали никаких изменений в ряби, в зеркале — что-то дергалось, проявляясь и тут же пропадая. Наконец, после особо четко прослушивавшегося длинного и витиеватого ругательства в отражении удалось разглядеть что-то, что напоминало собой дергающийся в разные стороны бублик.

Боже мой, да это же рот! Шурик даже подался вперед, чтоб убедиться в том, что это не игра его воображения. В тот же миг что-то хлестко, сбивая на пол очки, ударило его по лицу. На мгновение зажмурившись, он различил слова: «Ад пришел. Дорогу, твари!» Зеркало проявляло что-то, но времени наблюдать не было: Шурик лежал внутри круга, надо было выползать. Почему-то он не сомневался, что очерченная им линия сможет защитить, но руки и ноги отчего-то наполнились ватой, как во сне. В отражении экрана уже можно было различить очертания двигающейся из стороны в сторону, словно извивающейся, головы, изрыгающей проклятия: «Душу выпью!»

— Крестит мальчика тот старец и дитя благословляет: «Карьялы король да будешь, Власти всей ее носитель!» Руна 50 «Калевалы», — сказал Шурик и закусил до крови губу. Надо было двигаться.

Он и не заметил, как извернулся за пределы круга, но, тем не менее, облегченно вздохнул: спасен. Спасен? В зеркале достаточно ясно обрисовалась голова, причем не просто голова, а напрочь лишенная и кожи, и мышц, и сухожилий, и даже волос — череп. Клыки черепа — просто зубами эти средства вымогательства денег стоматологами назвать было нельзя — двигались вверх-вниз, как пилы, начали проступать огромные рога, уходящие за пределы зеркала. Даже в пустых глазницах принялся проявляться какой-то дьявольский красный огонь.

— Назовись! — закричал Шурик, не придумав ничего лучше.

— Баал! — прорычал череп.

Властелин мух, один из герцогов Преисподней? А где мухи? Обманывает, гад. Что же получается: Великанов крыс подметает, а он, сотрудник «Дуги» с зеркалом разговаривает?

Шурик мог с трудом шевелиться, тело отказывалось повиноваться. Чтобы дотянуться до выключателя, так опрометчиво оставленного метрах в двух от себя, пришлось бы потратить всю свою жизнь, потому что всех мобилизованных сил не хватало даже на подъем руки.

Зеркало — это не просто отражения, это дверь, ведущая в неведомый мир. И сейчас, похоже на то, что злобная тварь готовится приоткрыть эту дверь, так заботливо снятую с замка инвестигейтером Шуриком. Он лежал, как турист у огня, обездвиженный спальным мешком, и пытался как-то взять ситуацию под контроль. Как, интересно, тварь протиснется с такими вот рожищами в такое маленькое зеркальце? Эта какая у него должна быть жена, раз наградила мужа такой вот роскошью? Что за чушь в голову лезет?

— Ты не Баал! Ты — самозванец! — крикнул Шурик.

Ответом ему послужил хор завываний и лающего хохота. В зеркале отчетливо горели два красных глаза, экран телевизора тоже начал проявлять силуэт самого злодейского вида, пробивающийся сквозь рябь помех.

Рога — издревле символ принадлежности к божескому сословию. Их также налепляли себе самозванцы и клоуны, желая приобщиться. Шурик пытался вспомнить, кто же из богов обладал такой роскошью.

— Бог-Олень! — закричал он, обрадованный воспоминанием. — Сын Лето и Зевса. Аполлон! Бог, живущий на Севере! Ты косишь под него, тварь! Ты — анти-Аполлон. Как это смешно и нелепо. Ты — просто шут.

Череп в зеркале перестал щелкать своей ужасной челюстью и, казалось, приостановился, обескураженный. Шурик даже почувствовал, что способность шевелиться возвращается. Он сразу предпринял попытку доползти до выключателя, но тут же, одолев едва ли половину расстояния, ощутил еще большее давление. Даже голову пришлось откинуть на пол, не в состоянии ее более держать.

— Этот мир — мой! Не надо молиться! — снова раздалось из динамика. Голос хрипел и прерывался. — Я приду за тобой!

Шурик, способный лишь крутить глазами, предположил, что этой твари, обещающей придти за ним и жестоко надругаться, еще только предстоит как-то пробраться сюда. Не сам же он вывалится! Значит, придется отвлечься, сосредоточившись на другой задаче, нежели удерживать его в неподвижности. Главное — не упустить момент, сразу дернуться и вырубить чертово электричество в чертовом телевизоре.

Визги достигли своего апогея, переходя на ультразвуковую частоту. Шурик сосредоточился на решающем броске, но тут внезапно наступил нокаут. Есть такой термин у боксеров, когда они прыгают по рингу, махают руками, уклоняются и уже подготавливают свой коронный победный удар, как, вдруг, «выключают свет». Только что намеревался вкусить радость победы — а наступила темнота. Значит, кто-то другой вкусил.

Точно так же произошло и с ним, да и со всеми, кто участвовал в представлении в студии. На полуслове-полувизге, на полувздохе — бац, и полная темнота. Шурик похлопал в недоумении глазами, но ничего не увидел. Он уж начал сокрушаться, что вот так внезапно взял, да и помер, но обнаружил вдруг, что в растерянности чешет себе за ухом. Он принял сидячее положение и помахал руками, как дирижер без палочки. Тот же эффект: шевелиться можно, но ни черта не видно.

Тут приоткрылась дверь с лестницы и голос Великанова произнес:

— Ну как? Кончилось светопреставление?

 

18. Итоги белого шума

Они пили внизу чай, заваренный Великановым в литровой банке. Рядом стоял японский телевизор «Контесса», безобидно вещавший очередную новостную полуночную программу, словленную на примитивную встроенную антенну. Все произошедшее сейчас казалось просто выдумкой, дурацкой и нестрашной. Доказательство того, что это не привиделось, лежало в плоском футляре в сумке у Шурика. Это было зеркало, при детальном рассмотрении которого выяснилось, что помимо нескольких новообразованных трещин, амальгамированный слой хитро осыпался в некоторых местах. Если смотреть на поверхность с обратной, черной стороны, то проступали контуры мастерски выполненного силуэта футуристического черепа, какие иногда рисуют на майках старые рокеры. Просто произведение искусства, но хранить его дома на самом видном месте не было никакого желания. Шурик намеревался отвезти его на инспекцию к Аполлинарию.

Когда он вступил в словесные баталии с рогатым монстром, убеждаясь в тщетности своих возможностей противоборства, Великанов внизу ощутил смутное беспокойство. Он не мог читать книжку писателя Константинова, он не мог курить на улице, наслаждаясь покоем, тишиной и одиночеством, он даже не мог спать, притулившись на небольшом топчане. Наконец, отчаявшись успокоиться, Великанов решил подняться наверх, в студию, чтобы «хоть одним глазком» посмотреть, что же там делается.

Чуть приоткрыв дверь, сторож пришел в неописуемое изумление: на полу на боку лежал Шурик, совсем недвижимый, как мертвый, телевизор показывал всякую муть, сопровождавшуюся руганью, матами, истерическим хохотом и отрывистыми словами, несущими явную угрозу. Вокруг телевизора был нарисован мелом круг, как в книге у Гоголя, а внутри этого круга бегали, прыгали, бесновались крысы, числом миллион. Они просто кишели, почему-то не в состоянии выбраться за очерченные пределы. «Я приду за тобой!» — пролаял телевизор, а Великанов бросился вниз, сел на стул и достал папиросу. Вообще-то в помещении курить не позволялось, но он, закусив конец своего «Беломорканала» фабрики Урицкого номер 2, забыл про это правило. Да он, похоже, забыл обо всем на свете, ни спички, ни зажигалку, он так и не достал.

В студии явно происходило что-то ужасное, не соответствующее планам этого очкастого парня, что почему-то сейчас опять валялся без чувств. Старший механик решился поступить иначе, как перекладывать ответственность на кого-то еще — звонить в милицию, на пульт, в скорую помощь или пожарку. Он подошел к щиту и обесточил всю студию одним ловким щелчком рубильника. Если его поступок в последствии сочтется неправильным, то ему было на это наплевать. Он решил, что только активным действием способен оказать влияние на ситуацию. Такую выучку дает морская служба, на горе ли, или на радость.

Снова поднявшись в студию, он застал Шурика делающим хитроумные пассы руками, полную темноту, разбавленную лишь светом из приоткрытой им двери, и полное наличие отсутствия всяких крыс, крысенышей и прочих разных мышек. Шурик, божившийся, что он не сатанист, не мент и не пришелец, был безмерно благодарен Великанову за его удачное и крайне своевременное вмешательство. В доказательство своей человеческой лояльности он подарил сторожу телевизор, что было действительно очень полезным подарком: можно было иной раз одним глазом глядеть, что же нам разрешено знать из творящегося в мире.

Они молча пили свой чай, у Шурика даже перестали нервно дрожать руки, по новостям показывали очередных бородатых хмырей, задержанных чуть ли не у Екатеринбурга. Похожий на глиста репортер спрашивал одного из них, что был с выражением глаз мула привязанного к забору.

— Как вам удалось проехать через всю святую Русь с грузовиком полным взрывчатки и оружия?

— Короче, нам помогали.

Репортер просто взвился, делая головой вихляющие движения:

— Кто вам помогал на святой Руси?

— Короче, люди с полосатыми палочками и погонами.

— Как это? — он очень удивился, спинным мозгом чуя, что интервью уходит на опасную дорогу, даже забыв добавить «святая Русь».

— Короче, им давали деньги, и они по рации связывались друг с другом, чтоб не задерживали.

Пошла реклама, даже не дав глисту представиться.

— Завтра этих кадров уже не будет, — сказал Великанов. — Ночью подобные накладки позволительны — все равно никто не смотрит. Святая Русь! Вот ведь слова в обиход ввели! А остальные что — прокляты? То-то и заметно, как всякая гайская шваль деньги гребет, по барабану за что! Тоже святые!

— Не смотрели бы Вы новости, ничего там нет разумного. Пользы — ноль, одни расстройства нервной системы, — сказал Шурик и глубоко вздохнул. — Хотя нет, сейчас-то как раз польза и есть — отвлеклись от действительности.

— Так и не скажешь, что это было? — отвернулся от экрана Великанов.

— Просто научный эксперимент, не более того. Феномен, никем не объясненный до сих пор, — ответил Шурик и поднялся. Вытянул вперед сначала одну, потом другую руку, убеждаясь, что вся дрожь прошла, и добавил. — Поеду, пожалуй, домой. Завтра в Питер мчаться, надо отдохнуть.

— А чего с царапинами-то делать будешь? Что жене скажешь? — тоже привстал Великанов.

Через лоб, нос и щеку тянулись четыре багровых следа, словно от чьей-то когтистой лапы, в размер с человеческую. Не было б очков, могло и глаз повредить, не дай бог. Шурик снял окуляры, протер их отворотом куртки, посмотрел в зеркало, висевшее у входа и осторожно потрогал рубцы указательным пальцем.

— Да, незадача, — сказал он, цыкнув языком. — Что тут сказать — производственная травма. Хорошо, очки не разбились. Настоящие, цейсовские, потому и остались целы.

— Скажет жена, девка тебе всю морду изукрасила, да еще напридумывает что, — покачал головой из стороны в сторону сторож.

— Ладно, как-нибудь разберемся. Мне ж врать не придется, дело житейское, авось образуется, — махнул рукой Шурик и выложил на стол тысячерублевую бумажку. — Пусть все сегодняшнее останется неизвестным никому, да и Вы позабудьте.

— Ладно, — кивнул головой Великанов и протянул на прощанье руку. — Бывай здоров, ученый.

В Питер Шурик выехал только после обеда, отдохнувший и обласканный женой. Она с верой отнеслась к «бандитским пулям», полоснувшим его по лицу, даже обработала какой-то чудодейственной бадягой, способствовавшей скорейшему заживлению. Большое впечатление на нее произвел портрет черепа.

— Этакая страсть, аж жуть, — сказала она. — Не знаю, как тебе удалось такое сотворить, но держать дома этот шедевр я не разрешу.

Аполлинарий внимательно выслушал отчет Шурика, сбросил все отредактированные «белые шумы» на свой диск и восторженно созерцал изображение на зеркале. Он был настолько внимателен, что ни разу его не перебил. Значит, все переживания и страсти стоили того.

Шурик не выдержал и спросил:

— Ну, как? Не напрасны были все мои потуги?

— Все великолепно, мой друг, — воскликнул Аполлинарий. — Мы имеем прекрасный негативный результат. У нас есть отличное подтверждение ужасных вещей, творящихся, или готовых твориться на Земле. Позволь, я сделаю один звонок.

Пока Шурик пил кофе, рассматривал свои шрамы в зеркало, выводил на принтер отчет под кодовым названием «Белый шум», примчалась чуть взволнованная Саша Матросова. Это ей, оказывается, звонил Аполлинарий.

— Ну-тес, — сказал «Олег Борисов». — Проведем опознание. Вы, Шурик, подите пока Дуремару отнесите куриную ножку. Пес сегодня мужественно отбил попытку какого-то здоровяка в кожаной куртке пробиться к нам. Тот тряс корочками полковника ОБНОН, ругался, как распоследний патрульно-постовой, надумал даже пистолет достать. Пришлось его слегка огорчить, думаю, очнется где-нибудь на задворках ресторана «Дружбы», поймет, что не все для него дозволено. Для чего приходил к нам, понятия не имею. Что Вы, Саша, побледнели?

Саша Матросова действительно чуть напряглась, но только отрицательно покачала головой: все в порядке.

Шурик взял с холодильника вареную цыплячью ногу и пошел к собаке. Знать, Аполлинарию надо о чем-то важном поговорить с Сашей.

Дуремар все также, в позе мудрого волка Акелы, лежал невдалеке от двери. Выглядел он очень старым, вежливо принял одними зубами из руки Шурика еду, положил ее между передними лапами, но есть не стал, только пару раз лизнул.

— Ладно, ладно, сейчас уйду, — поймав недвусмысленный взгляд пса, сказал Шурик. — Ты бы, морда, все указания своего лечащего врача выполнял. По помойкам не шлялся, из луж не лакал. А то ведешь себя, как собака.

Несмотря на свой непрезентабельный вид его постоянно наблюдает один из самых уважаемых собачьих врачей Питера: делает какие-то дорогостоящие (кто бы сомневался?) уколы, выводит паразитов, составляет рацион. Продлевает тем самым собачий век. Дуремар глубоко вздохнул, но в ответ ничего не сказал. Шурик вернулся в офис.

— Поздравляю вас, коллега, — сказал ему Аполлинарий. — Уважаемая Александра Александровна опознала Вашего знакомого.

Он кивнул на портрет черепа, что лежал сейчас на столе.

— Она ему даже имя когда-то придумала: Демон Дорог. Это не наш демон, бог, дьявол или кто бы то ни был. Он рвется в наш мир. Но не потому, что такое вот у него желание. Он создан и призван.

— Кем? — удивился Шурик.

— Да людьми, кем же еще, — поджал губы Аполлинарий. — Степень людской злобы начинает постепенно подходить к критической отметке. Что будет дальше — одному Богу известно. Этот демон — сгущенное зло, которое тоже является своего рода критерием Веры. Чем больше плодится отринувших совесть людей, прикрывающихся смутными идеями благополучия мифических государств, чем больше становится тех, кто не знает других помыслов, как только «делать деньги», чем больше лицемерия и меньше Любви — тем сильнее становится эта тварь. Все Господни заповеди переворачиваются с ног на голову. Как раньше считали, что из свинца можно получить золото, что, в принципе, теперь вполне возможно, только стоить то золото будет гораздо дороже обычного, золотого, из ненависти и зла образовалось это существо.

— Что-то можно еще сделать? — спросила Саша.

— Любезная Александра Александровна, — ответил Аполлинарий. — Мы — всего лишь люди, значит, разделим любую участь, уготованную нам всем. Исключений быть не может. Только трое человек были взяты живыми на небо, если верить Библии. Но вряд ли сейчас разыщется хоть один Енох, для которого откроются небесные кущи.

— Но Радуга! — почти воскликнул Шурик. — Радуга-то имеет место быть!

— И это, друг мой, обнадеживает! — торжественно произнес Аполлинарий. — Не знаю, сколько времени нам отпущено — может, годы, а, может, века. В любом случае нам придется искать выход, и время будет нашим союзником.

Напряжение вдруг спало, у всех троих на губах заиграла улыбка. Надежда — великая сила, способствующая победить унылую обреченность, а, значит, помогающая жить.

 

19. Возвращение к петроглифам

Шурик вернулся в Петрозаводск не окрыленный, но и не обескураженный. «Дуга» продолжала работать, но теперь у всего персонала не только здесь, на северо-западе России, но и везде, по всему миру, появилась некая задача, настолько важная, что от ее решения напрямую зависела судьба человечества. Над поиском ответа бились не одно тысячелетие, точнее — два, но безуспешно. Ни евреи в специализированной службе Израиля, ни в тайном подразделении Ватикана, ни в полузадушенных государственным структурированием Великих Орденах не смогли пока подобраться к истине. К сожалению, очень много времени тратилось не на плодотворную работу, а на некий элемент состязательности: евреи мешали папским посланникам, те, в свою очередь, пакостили Орденоносцам, а им всем ставили палки в колеса различные государственные учреждения, именуемые себя «спецслужбами». Действия последних напрямую зависели от бюджетов, но вредничали они больше всех: задушить любое начинание не «потому что», а «чтоб знал» — это было в крови.

В общем, надо было найти те две каменные скрижали Господа, данные Моисею, ни много, ни мало. Как то было описано в Библии, в Пятой книге Моисеевой «Второзаконие», в десятой главе: «4. И написал Он на скрижалях, как написано было прежде, те десять слов, которые изрек вам Господь на горе из среды огня в день собрания, и отдал их Господь мне. 5. И обратился я, и сошел с горы, и положил скрижали в ковчег, который я сделал, чтоб они там были, как повелел мне Господь».

Вроде все понятно, следы тоже имеются — путь Моисея считается известным, есть даже переписанные в древние времена все эти десять заповедей, но вот истинные обнаружиться не могут, хоть тресни. Копии, конечно, в наличии, оригиналы — тоже. Но поддельные. Один человек без всякого сомнения их лицезрел, но он — сын Божий, Иисус Христос.

Может быть, вывезены скрижали со святой земли крестоносцами, может упрятаны так глубоко, что не в состоянии быть обнаруженными, а, может, самым подлым образом сокрыты от людей злокозненными интриганами. Все может быть, но нет их — и все тут.

Ближе все подошли к разгадке, как ни странно господа фашисты, те, что были под руководством Гитлера. Точнее, их военно-разведывательная организация «Анненербе». Их скрупулезность дала результат, впоследствии растасканный по крупицам безразличными к Истории людьми: Отто Скорцени что-то выложил в Португалии, где счастливо проживал после войны, в Советском Союзе Жуков что-то подарил Музею Победы, в США кто-то избавился от унаследованной частицы знаний, даже в Аргентине всплыли обрывки изысканий. Но целостной картины уже не получалось.

А она была нужна именно сейчас. Поэтому Шурик, по настоянию Аполлинария решил вновь заняться карельскими петроглифами. Вдруг, здесь что-нибудь полезное обнаружится.

Всяких разных рисунков на камнях методом резьбы, или вырезания можно обнаружить в 78 странах. Может, конечно, они присутствуют и во всех остальных державах, только пока еще как следует не классифицированы. Мчится где-нибудь в Свазиленде негр от рассерженного павиана, хватает камень — хлоп по башке. Если по обезьяньей — в зависимости от силы и точности удара, может, и удерет; если по своей — павиан без угрызений совести разбросает по колючкам внутренности бездыханного человека. Но не это важно. Вполне вероятно, что на том древнем камне черточки и точечки сделаны рукой далекого предка этого негра. Интересно, с точки зрения науки? Да и пес с ним, с этим камнем. Своих полно.

Говорят, возраст эдаких изображений пять тысяч лет, может быть, шесть. В общем сидели древние люди в эпоху Неолита и ожесточенно долбили рисунки, потому что больше-то, в принципе, и заниматься было нечем. Еда сама прибегала и настоятельно требовала ее съесть, причем желательно в сыром виде, так как с огнем тоже возиться надо было. А не до огня тут — надо «лося» еще доколотить, чтоб воплотить весь художественный замысел.

Шурик уже ездил и даже фотографировал, в тайной надежде открыть секрет, ближайшие, Шальские петроглифы. Где-то неподалеку врезался в Онегу НЛО, а тайны изрезанных камней он не открыл. Хотя старательно разглядывал все слайды, сделанные им в Кочковнаволоке. Там они забавным образом разошлись со смотрительницей.

Он всматривался до умопомрачения в трехметрового лебедя, в лодки, в птички, в лосей и людей. Никакой светлой содержательной мысли. Только один слайд, снятый тайком, посвященный отношению местной милиции к памятнику природы и истории был грандиозным: когда сосредоточенный сержант, зажав дубинку под мышку, мочится чем-то невидимым из-за складок форменной одежды на древний узорчатый камень.

Шурик съездил в целую командировку, начав с мыса Карецкий нос, облазил весь южный склон и самым тщательным образом запечатлевал фигурки на свой хищный фотоаппарат. Южнее, на Пери Нос он опять прощелкал все семь групп наскальной «живописи». Добравшись, наконец, до Бесова Носа, он поймал себя на том, что даже не осмотревшись как следует, схватился за камеру. Надо было, конечно, сделать перерыв, а то глаз уже порядком замылился. Пока он стоял, зачарованный, к нему подошел местный житель. Точнее — подошла местная жительница.

Достаточно взрослая тетенька, назвавшись экскурсоводом, воспользовалась паузой в перемещениях Шурика и начала рассказ об этом «грандиозном первобытном храме солнца, где куполом — само небо, иконостасом — гранитные скалы с петроглифами, а алтарем — горизонт с живым солнечным богом».

— Каким богом? — удивился Шурик.

— Даждьбогом, конечно, — удивилась экскурсовод.

— Вы — не профессионал? — поинтересовался он.

Что-то в его вопросе было такое, не позволявшее спорить или возмущаться, женщина поскучнела и безрадостно кивнула головой:

— Учительница я в школе. Пока все остальные педагоги на лесном промысле, я — здесь. С зарплатой туго. Без зарплаты — совсем плохо. Да что и говорить, — она махнула рукой. — За десять лет с последствиями Великой Отечественной войны справились, а тут уже почти двадцать едва концы с концами сводим. Без всяких народных бедствий, кроме одного — воровства.

— Вы не переживайте, — постарался успокоить ее Шурик. — Вы мне расскажите, что знаете, только без всяких там славянских Даждьбогов, Перунов и Велесов. Я Вам заплачу. Вот, возьмите.

Он протянул ей пятитысячную купюру.

Она удивленно посмотрела на деньги, но брать их не торопилась.

— Берите, берите, у меня еще есть, — улыбнулся Шурик. — Не подумайте, что я из Москвы, где люди с жиру бесятся по нашим меркам. Я местный, просто деньги у меня есть последнее время. Грант выиграл, исторический. От Сороса.

Женщина взяла банкноту и, осторожно согнув пополам, упрятала в карман куртки. Настроение ее сразу поднялось.

— Наши Онежские петроглифы существенно отличаются от Беломорских загадочными, оригинальными и наполненными фантастическим содержанием изображениями, — чувствовалось, что она не первый раз уже произносила эти слова. Наверняка ее речь были позаимствована у профессиональных гидов, непринужденно повествующих помимо русского и на других языках, одетых в стильные дорогие вещи, ласкающих взор своими холеными наружностями каких-нибудь фирменных туристов или членов правительственных делегаций.

Петроглифы разбросаны разрозненными группами на скалах Бесова носа, мысах Кладовец, Гагажий, Пери Нос и на острове Гурий. В целом Онежское наскальное святилище охватывает участок озерного берега длиной в 20. 5 км и насчитывает примерно 1200 изображений, нередко объединенных в композиции.

Шурик старался внимательно смотреть на лежащую у ног знаменитую триаду: двухметрового «беса» с рассекавшей всю фигуру явно рукотворной трещиной, налима и ящерицу, но день выдался напряженным, поэтому все попытки были тщетны. Мысленно плюнув, он решил завтра с утра снова сюда приехать, отдохнувшим и бодрым. До Шалы всего-то 18 километров, там он надеялся переночевать.

Вдохновленная вниманием учительница растекалась описанием солярных и лунарных знаков, мастерски показывая на выдолбленные кружочки и полукружия рукой, словно Иосиф Кобзон в Кремлевском Дворце Съездов на престарелых участников Второй Мировой.

— Простите, а как Вы сюда добираетесь? На автобусе? — дождавшись паузы, осторожно вставил Шурик.

— Что? На автобусе? Да что Вы, — она легких жестом поправила свою незамысловатую прическу. — Транспорт у нас тут особо не ходит. Бензина у них нет, а теперь, по-моему, и автобусов. Наши едут в лес — вот меня и берут по пути. Обратно тоже с ними, а иногда на попутках. Если туристы сюда приезжают, то, как правило, глубоко после обеда. Путь-то из столицы неблизкий. Когда автобус придет, у них свой гид имеется, для частников — я выступаю. Какой-никакой, а заработок. Иногда побольше учительского оклада выходит.

— Какие же здесь попутки? Мне на всем пути только патрули милицейские попадались, с ними, что ли, ездите? — спросил Шурик, намереваясь ненавязчиво закончить экскурсию и уехать на ночлег.

— Я же учительница, — всплеснула руками женщина и рассмеялась, словно она что-то знает, а турист — нет. — Все милиционеры из нашей школы. Двоечники, кое-как до аттестатов добрались. Теперь с оружием ездят. Возьмут по старой памяти, да и пальнут. Им-то что, какой с них спрос? Едут — отойду в сторонку, чтоб, не дай бог не заметили, раньше вот лесники чученские ездили, что лес у пильщиков забирали, теперь, вроде запретили лес-то заготавливать, машин меньше стало.

— Так давайте я Вас подвезу, — обрадованно предложил Шурик. — Я все равно в Шалу поеду переночую. Есть там у Вас какая-нибудь гостиница?

— Есть-то, конечно, есть — как не быть, — снова улыбнулась женщина, на сей раз несколько сконфуженно почему-то. — «Дружба» называется. Только это гостиница.

— Ну да, гостиница, — пожал плечами Шурик. — Так поехали? Заодно мне дорогу покажете.

 

20. Параллели

Гостиница «Дружба» размещалась в живописном месте и выглядела вполне цивилизованно, если бы Шурик никогда не видел настоящих благоустроенных лесных комплексов и кемпингов. Она стояла на окраине, как и полагалось культурно-отдыхательному сооружению.

— Вы меня подождите, сейчас я номер сниму, и Вас домой подброшу, — предложил он учительнице. Та в ответ ничего не сказала, только посмотрела как-то странно.

Внутри за стойкой никого не было, только вещало об очередных успехах Радио-Пудож. Шурик покашлял для приличия, но не дождался ответа. Тогда он очень осторожно сказал:

— Ку-ку.

Подождал с минуту и снова прокуковал, на сей раз громче.

— Кто это здесь кукушку изображает? — внезапно откуда-то, словно из стенки, появилась строгая дама в заломленном берете. — Что вам нужно?

Шурик, присмотревшись, обнаружил, что та выдвинулась из какой-то ниши, ловко замаскированной и теряющейся в тени за окном.

— Ну? — настаивала дама.

— Здравствуйте. Мне бы номер до утра, — предложил он и достал из кармана паспорт. — Самый простой, только переночевать.

— Сложных номеров не имеем, — без тени улыбки проговорила дама. — С какой целью здесь?

Шурику вопрос не понравился, он решил его игнорировать: какая разница, для чего он здесь остановился. «Играть в местном казино, танцевать на дискотеке Майка Ван Дайка, осуществлять шопинг», — подумалось ему, но сказал он другое.

— Пожалуйста, мне бы поскорее — там в машине меня человек ждет.

Бизнес? — настаивала дама.

Он решил, что это удачная шутка для этого места, поэтому пошутил в ответ:

— Он самый.

— Душ на первом этаже, будет работать завтра. Туалет в конце коридора. Номер с подселением, телевизор в вестибюле, подпишитесь под правилами проживания и заполняйте анкету.

Шурик начал, было, вносить свои паспортные данные в бланк, как, вдруг, обратил внимание на цену всего вопроса.

— Это что — цена номера, или стоимость аренды всей вашей «Дружбы»? — спросил он, не в состоянии поверить в цифру. Если в соседней Финляндии за 35 евров можно сутки отдыхать со всеми удобствами: с сауной, бассейном, завтраком и холодильником в номере, не говоря уже про туалет, то здесь в два с лишним раза дороже, но без всего этого.

— «Дружба» не продается, — резко дернула головой и беретом дама.

Шурик скомкал выданные ему бумажки и, по-солдатски четко развернувшись, не говоря ни слова, пошел к выходу. Деньги-то, конечно, были, но не для этих целей. Может быть ему в спину было что-то произнесено, но он был настолько взбешен, что не обратил бы сейчас внимания даже на оскорбление в адрес бывшей главы РАО ЕЭС.

Учительница с интересом взглянула на Шурика.

— Нельзя у них останавливаться, в машине придется, — буркнул он, заводя двигатель.

— Правильно, нельзя, — согласилась та и добавила, понизив голос до шёпота. — Они же там лесбиянки. Целое гнездо лесбиянок. К ним даже из-за границы приезжают такие же. Гостиница!

— Ладно, куда Вас везти? — махнул рукой Шурик, не особо доверяя местным сплетням.

— Да Вы бы могли у нас на летней кухне переночевать, — сказала учительница. — Муж сегодня ее протопил, так что там тепло. Денег не надо. Отдохнете — и слава Богу!

Ночь прошла спокойно. Шурик, вымотавшись долгим переездом, заснул рано, и никто его не беспокоил. Проснулся он также рано, еще до рассвета, решил сразу двинуться к Бесову Носу, перекусив где-нибудь по пути. Он планировал скорее поехать дальше, к Белому морю, точнее, к тамошним петроглифам. Написал благодарственную записку хозяевам, оставил-таки 500 рублей и был таков.

К фигуре «беса» Шурик подъехал перед самым восходом солнца. Несмотря на то, что день будет облачным, как и предыдущий, сейчас небо оставалось чистым, звезды тускнели, и было очень тихо. Лесные птицы еще не проснулись, а если уже бодрствовали, то делали это молча. Чайки где-то за завесой тумана над водой по-одиночке орали безумными голосами. «Им бы еще фонограмму какую-то подобрать, да Филю Киркорова в продюсеры — получился бы вполне достойный Евровидения коллектив», — подумал Шурик, зябко поеживаясь на остывшем за ночь камне.

«Бес», как и день назад, как и век назад, растопырив пальцы в разведенных руках, стоял на полусогнутых ногах. Один глаз его был закрыт, а другой — наоборот. Губы кривила унылая и безрадостная гримаса, но не злобная, а какая-то безнадежная. В левой руке — православный крест, причем достаточно большой, как на кладбищах. Над крестом — круг, не очень ровный, впрочем, но не звезда Давида — это точно. На верхней перекладине креста зачем-то маленькая поперечная планка, придававшая кресту сходство с мечом, если бы не косая перекладина внизу. А еще по разные стороны от туловища — похожий на осетра «налим» и «ящерицы», смахивающие на морских коньков или просто загогулины.

Рассекающая все туловище и голову трещина казалась, почему-то более древней. Наверно, потому, что ее впадина была не выбита, а как-то соскребена, что ли.

Шурик снимал, а сам вспоминал между делом, что экскурсовод-учительница вчера, успокоившись по поводу дневного (или недельного) заработка, рассказывала уже всякие разные вещи, не очень соотносящиеся с петроглифами. Например, она, вдруг, поведала, что когда-то давно, при царе Горохе, здесь держали под открытым небом кержаков. Как в лагере: с одной стороны свинцовая от холода вода кристально чистого Онежского озера, с другой частокол из остроконечных плохо подогнанных кольев. За оградой — строгие государевы люди, не гнушающиеся прибить кого бы то ни было по поводу и без такового, вооруженные и злобные. Внутри — бородатые люди, женщины, ребятишки, голодные, холодные и гордые.

— Кержаки? — переспросил он тогда.

— Ну да, старообрядцы, — ответила она. — Их гоняли, истребляли и мучили по Никоновскому завету. Старые люди говорили нам, тогда еще молодым учителям, шепотом, оглядываясь по сторонам.

— Почему шепотом? — удивился Шурик.

— Так нельзя же у нас в стране этих самых старообрядцев поминать. Ни при Брежневе, ни при нынешних владыках. Табу!

Он вспомнил, что действительно здесь, на северах, за истинную Веру цеплялись особенно отчаянно. Их жгли, как на гигантской олонецкой гари, их спускали под лед, их вырезали целыми деревнями, но сломить не могли. Злобствовал «дракон Московский», уничтожая культуру, а его имя в сан возвели: Петр Великий. Того и гляди, к святым причислят, как всяких Александров Невских, «крестителя Руси» Владимира и прочих душегубов. Срамота. Хотя нет — политика.

Шурик, довольный одиночеством и количеством качественных снимков, поехал дальше: сначала перекусить, а потом к низовьям реки Выг, где дожидались своего часа беломорские петроглифы.

Он припарковался в луже у придорожного кафе с оригинальным названием «Заонежье» и вывеской какого-то горшка, прикрытого то ли бумагой, то ли тряпицей с поднимающимися над ним зигзагами. Так рисуют иногда тепло, уходящее вверх, а иногда запах, тоже девающийся куда-то в пространство. Шурику натюрморт напомнил ночную вазу, исполненную собой, а также теплом и запахом. Но, перекусить все же следовало, по крайней мере горячим кофе.

Но внутри ему не понравилось. Нет, не те слова — очень не понравилось. Невысокая белесая девица, ожесточенно жующая жвачку, несмотря на раннее утро уже была на взводе. Ее абсолютно круглые глаза, делающие сходство с мультипликационным цыпленком, не выражали ничего кроме готовности залаять, простите — закудахтать.

— Мне бы кофе у вас с пирожком, — деликатно начал Шурик, решив упустить из своей речи приветственную часть. Надо было, бы, конечно, просто уйти, уехать дальше, но он внутри себя немного заупрямился.

Продавщица ничего не ответила, продолжая смотреть своими круглыми глазами, как на досадливую помеху, только жевать прекратила.

— Будьте добры мне кофе, — стараясь сдерживать ответное раздражение, проговорил Шурик.

— Мужчина, вы что — думаете я знаю какое вам кофе нужно и пирожки? — внезапно очень высоким голосом, грозящим в любой момент порваться слезами, прокричала девица.

— Какой кофе, — поправил ее Шурик, очень не любящий, когда его, сорокалетнего, называют мужчиной незнакомые малообразованные девки. Вообще-то, такое обращение к нему было впервые в жизни.

— Что? — взвилась продавщица.

— Кофе — это мужской род, в школе проходят по программе.

— Что вы меня достаете? — опять заорала девица. Она еще что-то хотела добавить, но Шурик ее прервал.

— Рот прикрой, любезная. Сейчас ты мне подашь кофе «три в одном», картофельную калитку, а потом жалобную книгу. Вообще-то три калитки. Живо! — повышать голос у него получалось неловко, но достаточно грозно.

— У нас никакого кофе нету, только «три в одном»! Пирогов тоже нету, только калитки! — орала продавщица, однако каким-то образом выложила на прилавок и чашку с кипятком и пакетиком кофе, и тарелку с калитками. Шурик внимательно следил, чтобы она в горячке боя не плюнула ядовитой слюной в воду, либо на пирожки. — Шестьдесят девять рублей!

— После того, как поем и получу жалобную книгу, — сказал он и отошел со всей своей нехитрой едой к стоячему столику в углу.

— Счас, будет тебе жалобная книга, — проклекотала девица и ушла в подсобку. Наверно, книгу искать.

Шурик успел доесть последнюю калитку, допивая остывающий кофе со сливками, как входная дверь открылась. Вошли два человека в одинаковых, похоже — дерматиновых, куртках. Черноволосые и чуть прыщавые, среднего роста, они выглядели как братья-близнецы. Оба были достаточно молоды — лет двадцать-тридцать, не определить. Не чурки, это было наверняка, значит — местные, заонежские пацаны.

Один прислонился к стойке бара, другой же прямиком двинулся к Шурику.

— Этот, что ли? — сказал он очень громко, словно боевой клич бросил. Выглядел парень грозно, широко расставляя ноги, он надвигался на очкарика. Такие, пользуясь случаем, могут забить хоть самого богатого и знатного жениха России, плюя на двухметровый рост последнего, и особенно плюя на последствия.

Шурик достал сзади, из-за брючного ремня пистолет, мгновенно взвел курок и выстрелил надвигающемуся прямо в лоб, благо расстояние уже было минимальным. Потом быстро вышел из-за стола, переступил тело и выстрелил второй раз. Брат-близнец согнулся пополам, схватился руками за бок и завалился к своему приятелю.

— Быстро отошла от кричалки! — сказал Шурик продавщице, которая так до сих пор и не осознала произошедших перемен. Ее глаза не округлились — дальше было некуда, она тупо уставилась на тела своих земляков.

Видя, что не понят, Шурик дулом показал направление. Пес его знает, есть тут у них тревожная кнопка? Но если есть, то где-нибудь за стойкой.

Продавщица, сделав очень скорбное лицо, хватая по-рыбьи воздух ртом отошла к окну. Шурик наконец-то смог протереть запотевшие стекла очков.

— Шестьдесят девять? — спросил он, скорее сам у себя. Нагнулся, похлопал по карманам у ближайшего пацана, вытащил ободранный бумажник. Взял полтинник и две десятки, оставив последнюю сотню в кошельке, бросил на прилавок.

— Сдачи не надо, — сказал он и убрал пистолет снова за ремень джинсов. Открыл дверь в туалет и бросил в унитаз чужой бумажник. Потом снова склонился над пацанами, выворачивая их карманы. Тот, что держался за бок, попытался постонать, но Шурик без размаха пнул его в грудь. Тот понимающе замолчал. Он сбросил в унитаз все, что нашел: какие-то служебные удостоверения, ключи, в том числе и от машины, бумажники и даже телефоны. Нажал кнопку слива и дождался, когда забулькает вода.

— Так где у вас тут на Архангельск дорога? — спросил он у впавшей в полнейшую апатию продавщицы.

— Что? — она подняла на Шурика свой круглый взгляд.

— На Каргополь как ехать, дамочка?

— Поворот направо, там указатель есть, — ответила та и снова задумалась.

Шурик вышел из кафе и уехал. Конечно, в сторону Архангельска он мчаться не собирался, но когда заонежские пацаны очнутся, пусть у них не будет желания его догнать. По дороге на Каргополь их сраный «жигуль», даже если они и вытащат из унитаза ключи, никак не сможет лететь, словно джейран — дыры в дороге, казалось, были сделаны еще охотниками на мамонтов.

А очнутся они обязательно, может быть с сотрясением мозга один, с переломом ребер — другой, но крайне трудно убить человека из травматического пистолета марки «Бульдог». У нас же тут не Ольстер образца восьмидесятых!

 

20. Итоги

Шурик получил благодарность от Аполлинария за свой вклад в изыскания, касающиеся карельских петроглифов. Начальник, ознакомившись с отчетом, перезвонил и долго смеялся в трубку.

— Молодец, — говорил он. — Теперь все становится еще более запутаннее для простого обывательствуещего историка, политизированного пройдохи-исследователя, боящегося недооценить значимость народа-богоносца и прочее, прочее. У нас же картина вырисовывается более-менее ясная, жаль только, что к своей цели не приблизились. Ну да ничего наши «севера» — это ключ. Да и не удивлюсь, если дверь тоже окажется здесь.

— Буду дальше искать, — весьма польщенный, произнес Шурик.

Он удачно и быстро скатался к Беломорью, благополучно добрался до низовьев реки Выг в 8 километрах выше ее впадения в Сорокскую губу Белого моря. Здесь, а также на островах Большой Малинин, Ерпин Пудас, Шойрукшин и нескольких маленьких безымянных клочках суши были обнаружены древние гравировки.

Много петроглифов запросто уничтожились строителями социализма — зеками. Они, сердешные, подгоняемые вертухайской сволочью, возводили на них Беломорско-Балтийский канал и Выгостровскую ГЭС.

Но и те, что сохранились на серых камнях, ощутимо разнились от заонежских выбивок. Лоси, бакланы какие-то, лодки, с людьми и без, сами люди: то на лыжах, то пешком, то с копьем, то на копье — все они выглядели почему-то старше заонежских, и как-то безыдейно. Ни тебе загадочных символов, ни тебе крестов и полумесяцев — сплошная бытовая направленность. Странно, издревле в рисунках должны были присутствовать элементы культов, чтоб им поклоняться, ими отдыхать от невзгод первобытной жизни.

На острова добрался с олонецким парнем «дядей Комяхом», он как раз с трезвыми приятелями собирался на катере ловить камбалу. Парни были вполне материально независимы, поэтому не напрягались по поводу лишнего места, занятого не «промысловиком». Они каждый год приезжали сюда, на соленую рыбалку, более радуясь возможности пообщаться. «Дядя Комях» — не был старше своих приятелей, просто его так все называли — воспринял с энтузиазмом возможность посмотреть на петроглифы, мимо которых сто раз проезжали, не задумываясь. Обнаружив под ногами вереницу маленьких, со спичечный коробок, выбитых лосей, рыбаки радовались, как дети. Шурик разливался соловьем, рассказывая тут же сочиняемые истории появления этих петроглифов, их значение и пользу для здоровья окружающих. Его версию зарядки всего организма магической лосиной очередью посредством прикосновения к фигуркам лбом никто не воспринял недоверчиво. Каждый провел минут по пять, припав к камням, в то время, как другие, строя страшные рожи, фотографировались рядом.

Шурик сам сделал достаточно удачных снимков, поэтому, в принципе, мог ехать домой, но новые приятели предложили потаскать камбалу, выдав рыбацкую снасть и плоскогубцы.

— Клещи — чтобы рыбу пытать? — поинтересовался он. — Чтоб она потом вкуснее была?

— Однако, у Вас наклонности, смею уверить! — засмеялся Семукан, между прочим, гражданин Финляндии.

Когда пошел клев, такой, что «рука бойцов колоть устала», Шурик понял предназначение данных ему плоскогубцев: ими просто удобнее было выковыривать из невеликого рта рыбины крючок.

— Ну что, дядя Комях, когда на палтус пойдем? — поинтересовался кто-то, когда темнота стала уже почти осязаемой.

— Лишь только Семукан нам разрешение на ловлю у Шпицбергена сделает — сразу, — кивнул тот и дал команду сворачиваться.

Вечером была жирная уха, сдобренная промерзшей в переносном холодильнике водкой «Двойной золотой». Костер стрелял искрами в ночное холодное небо, звезды в ответ насмешливо перемигивались, с моря поднимался холод, как с Арктики, и — никого народу, только разомлевшие «цивилизованные» рыбаки.

Утром Шурик уехал, сердечно поблагодарив товарищей за удивительную возможность половить на Белом море камбалу.

Дома, выводя слайд за слайдом на большой экран в гараже, он напряженно думал, фиксируя любое, даже самое нелепое предположение, на бумаге. Шурик принципиально не стал знакомиться с другими источниками мыслей, обличенных в принятую, как базис, историю карельского края. Пусть их, они за эти труды премии и звания получали. Если же его точка зрения независимо совпадет с кем-нибудь, значит, у дураков мысли сходятся. Единственное, что он знал про петроглифы — это удивительная книга, боевик Александра Михайловича Линевского «Листы каменной книги».

Он надеялся, что меткое название слайда сможет охарактеризовать всю картину происходящего. Тому пример — судьба пресловутого зеркала «белого шума». Аполлинарий подарил его кафе у электротехнического института, наказав выставить где-нибудь в виде создающей настроение декорации (какое настроение может создать череп?), что и было сделано. Не лишенный тяги к прекрасному администратор оформил рамку, подвел подсветку, да еще и приписал снизу готическим шрифтом «Still STARVING?» (все еще страдаешь от голода?). Получилось одиозно. Народ специально стал приходить в кафе, чтобы сфотографироваться с черепом. Более продвинутые студенты даже, ничтоже сумняшись, выбили себе аналогичные тату на хилых и не очень бицепсах и вызывали восхищенные взгляды у ментов.

Шурик бился в мысленных потугах несколько дней, отвлекаясь лишь только тогда, когда в гараж спускалась Лена и с очень для него волнительной интонацией говорила:

— Ну что, дорогой, может хватит на сегодня? Пора ложиться спать.

Шурик, слыша ее голос, начинал волноваться: бежал сначала к жене, потом внезапно поворачивал обратно к экрану, затем махал рукой и выключал слайдоскоп. Это действо с точностью до шагов и взмахов рук продолжалось каждый раз, пока, наконец, у него не созрело все-таки свое мнение, отвечающее самым минимальным требованиям его логики.

Он назвал свой труд, облаченный в рамки отчета, кодировано: «Итоги».

Начал, конечно же с условной фразы «Радуга имела место быть» и череды дат, включавших в себя и день отправки документа. Можно было, безусловно, мгновенно по «мылу» сбросить всю информацию в Питер. Но вся информация в электронном виде обязательно проверяется соответствующими службами государства, или, точнее — государств. Почта и курьерская доставка также облагается всеми правами «свободы слова» — жесточайшей цензурой. Поэтому он отправил пакет документов с мурманским коллегой, как раз проезжающим на свое очередное дежурство по «Дуге».

Свои откровения Шурик соотнес сначала с Беломорьем, потом уже с Заонежьем. Так ему показалось легче и доходчивей. В первую очередь, для самого себя.

«Есть всего несколько мест, где человек, пусть даже и разделенный с нами десятками веков, желает увековечить свою память», — писал он. — «Люди-то особо не меняются, привычки сохраняются. Нет никаких указаний на то, что те парни, что бегали в свое время с копьями и мечами, были глупее наших современников, ленивым движением пальцев по джойстику способных создать в ближайшей (или дальнейшей) стране „лунный пейзаж“.

На мой взгляд реалистичная, ярко выраженная хозяйственная направленность беломорских петроглифов не может быть истолкована, как выставка достижений народного хозяйства: кто сколько лосей завалил, у кого сколько лодок и чьи танцоры лучше всех пляшут. Зачем тратить драгоценные силы, чтобы потом гордо подуть щеки — вы все козлы, а мы дартаньяны. Скопят силы „козлы“, придут, да как наваляют по рогам, чтоб не зазнавались.

Выбивать, мучаясь картинки, готовясь к охоте и призывая животных „спокойно, пацаны, хоть мы вас тут и поубиваем, но вы останетесь с нами в этом мире, только малость мультипликационные“ тоже нерачительно. Гораздо проще намалевать краской — и иди себе, бей животину. Не одна же охота в жизнь проводится.

Тогда, может быть, такое вот поклонение богам? Чего-то не припомню, чтоб боги были все на одно лицо, к тому же, к примеру, лосиное. Культовые изображения исполнены еще, помимо визуальных отличий от простых смертных, ярко выраженной индивидуальной духовностью. Им всегда приносили дары, либо жертвы. Причем не один раз. А то что получается: стоит, положим, уважаемый всем стойбищем идол. Ему в знак признания и просьбы покровительства хитрые идолопоклонники разок напряглись — и выбили на скале дичь боровую и корову лесную. Приятного аппетита! Получайте вашу жертву, только зубы не обломайте — она же каменная. А в ответ не забудь, уважаемый идол, чтоб у нас, твоих никчемных рабов, кушанье не переводилось, питье не выливалось и дети не болели. Очень правдоподобная картина, только наоборот.

Вообще-то петроглифы, в частности, карельские — выдающиеся памятники, пользующиеся мировой известностью и тд и тп. Памятники! Они увековечивали, стало быть. Где люди пытаются что-то увековечить? Один из вариантов — на кладбищах. На мой взгляд, вполне приемлемое толкование для беломорских, извините, петроглифов.

Помер великий охотник. Светлая память ему. Получите характеристику его славного трудового пути: идут вереницей побитые им лоси, причем каждый год (или сезон) запечатлен отдельно, только сходятся в одном месте, в одной точке, символизирующей, что дальше трофеев уже не будет.

Покинул мир сей другой человек. Пожалуйте, вехи замечательной жизни, чтоб помнили потомки: пляшет он лучше всех, на лыжах бегает, как в свое время Гунде Сван, да и копьем орудует, как римский гоплит. Вечная память героям!

Иначе лоси, уткнувшиеся головами в задницы впередидущих, похожи на египетских верблюдов, обреченных веревкой следовать друг за другом. Идут верблюды и гадят друг другу меж ушей, навоз скатывается по шее и застывает в шерсти. А потом туристы ноги себе пачкают и удивляются: откуда это я на своем „камеле“ в какой-то зеленой дряни извозился? Ну, это вообще-то к делу не относится, просто так вспомнилось неожиданно.

Такие мои мысли по поводу беломорских петроглифов. С заонежскими — все обстоит гораздо сложнее и печальнее.

В основе всех поступков человека лежат помыслы. Если они подразумевают благие действия, но не причиняющие страдания окружающим людям — это круто, это степень совершенства, равная доброте. Такие поступки просто совершаются, еще легче забываются — они естественны природе вещей. Если же результат, пусть самый гуманный, достигается насилием и глумлением — это уже не есть хорошо. Главный побудитель всех начинаний в сокрытом либо явном виде — просто алчущий тщеславный ублюдок, возомнивший свою равность богу и неравность недавним друзьям-приятелям. Тому примеров не счесть. Тот же Шура Дятлов, самодовольный хам, бабахнувший в 86 году Чернобыль, или Никон, чья принципиальная позиция и дешевые понты раскололи церковь. „Я так хочу!“ — говорили они. „Я приказываю!“ — снимали они ответственность с подчиненных. „Я — бог!“ — вопили они своими черными душами. Результаты не замедлили себя ждать.

Старообрядцев избивали долго и старательно, травили не один век, гноили не в одной тюрьме, сжигали не на одном костре. Их забыли, вычеркнули из истории, устраивая подлоги и подмены: уже на льду Чудского озера при полном попустительстве монголо-татарского ига бился за независимость Александр Невский. За чью независимость? Монголо-татар? Против кого? Опальный князь, трижды изгоняемый из Новгорода, столицы „ереси“, всколыхнул общественность и взял власть в свои руки, собрал войско и надавал по рогам всяким там тевтонцам и еще кому-то. Одновременно сын его Василий окончил жизнь свою в тюрьме, несогласный с папой, но не от голода и лишений, а от простого пьянства. Трижды изгоняемый народным „хуралом“ Новгорода — вече, князь все-таки добился своего и спас всю землю новгородскую. Вече — это не просто пьяные подростки или барыги, или уркаганы. Вече — это граждане, миновавшие свой пятидесятилетний юбилей. Стало быть, достаточно повидавшие в жизни, прочно стоящие на ногах, которых невозможно заманить акциями „МММ“, которые обрели за свою жизнь настоящее богатство. И название этому богатству — мудрость. Они трижды прогоняли князя. Уж не за воровство и мздоимство — к этому делу привычные. Обвинение могло быть достаточным для пинка под зад, но недостаточным для лишения головы. Что же это такое, как не заблуждения, как не нарушение традиций и Веры.

Саня Невский неоднократно ездил в ставку на беседы с могущественным Батыем, перетирая свои дела. Прискачет к Батый-хану и говорит: „Батя, в смысле — папа, деньги давай. Революцию будем делать. Будем севера под нас подминать. Не то какой-нибудь твой недруг, типа Фридриха Второго Барбароссы возопит „Дранг нах остен!“ — и все, плакали наши денежки“. Ватикан, простите — Батя-хан (идея Калюжного и Великовского про совпадение не просто имен, а про единую целостность мифического ига с крестовыми походами Ватикана. Упоминаю об этом с почтением, в отличие от уважаемого мной Сан Саныча Бушкова, позволяющего себе мелкую страсть поспекулировать чужими мыслями) почешет в затылке и ответит: „Так какой наш север, если он — их? Там же везде ливы сидят со своим Ливонским орденом и с тевтонцами по корешам“. „Так я их с их верой поганой и побью!“ — отвечает Невский. — „Ты, батя, только денег дай“.

Стоял на Вороньем камне в 1242 году Александр Невский и махал мечом: „Кто к нам с мечом придет, тот с мечом и уйдет!“ В смысле — от меча и уйдет, или от меча погибнет. Скакали тридцать тяжело вооруженных тевтонских рыцарей по льду Чудского озера, а с ними почему-то не очень вооруженные еще кто-то — рыцари Ливонского ордена. Прыгали они и били кованными сапогами апрельский лед, выбирая места поглубже. Как рыбаки в Финском заливе: их уносит в Ледовитый океан, а они, знай себе, корюшку удят. Добились своего, лед треснул, и потонули все скопом. „Ура!“ — закричали новогородцы. — „Мочи козлов. За Русь святую!“

Искали потом археологи, заискались все — ни тебе следов потонувшего рыцарей, ни оружия, ни мечей, даже пресловутого Вороньего камня нету. Пресная вода не настолько агрессивная среда, чтоб превратить в ничто вооружение из высоколегированной стали, что-то должно было остаться, хотя бы в виде хрупких, рассыпающихся в руках или на воздухе фрагментов. Ничего, будто ничего и не было.

После победы Саня опять в орду дернул, а сын Василий запил, заточенный, да и преставился. Почему пьют? Потому что дают выпить. А почему дают выпить? Да потому что безобиден, ни на что не способен, только языком молоть. Но и речи бывают неправильны, особенно во хмелю. Пил Василий со стыда. Не алкоголь выбирает жертву, а жертва — алкоголь (меткая мысль Кивинова). Стыд за совершенное, пусть не им, но с его ведома. Не мог сын не знать, что замышляет папа, даже попытался протестовать, но безуспешно. Помер Вася, пьяница и недальновидный политик. Но, вполне возможно, честный человек. Потому что не было никакого „ледового побоища“, был переворот, была измена, было предательство, была резня и сплавление под гнилой апрельский лед тридцати тевтонцев и сопутствующих им ливвиков — воинственного племени (по исследованиям Льва Гумилева), Ордена Ливонского, иными словами. Политика делалась руками русских князей, среди которых не было людей, были монстры, воплощающие свои помыслы самыми разнообразными методами. Конец Ордену — конец орде. Вороний камень — стоял за городом такой, только Воровий, на нем руки рубили ворам. И головы.

Предположить, что московские политики того времени были честней и благородней, порядочней и принципиальней нынешних можно, конечно. В зависимости, кто от кого зависит, кто кому подчиняется и у кого какая должность.

На северах была православная вера, отличающаяся от колеблющейся под ветрами Византии и Рима московской, насаждаемой церковью. В Риме, к примеру, в конце двенадцатого — начале тринадцатого веков молодой Папа, прозванный Иннокентием Четвертым, у себя в ставке очень любил заниматься самыми извращенными прелюбодеяниями, подмигивая святым иконам, потом, допившись до чертиков, справлял мессы по сатане. Крестоносцы этого не одобряли, жители северов — решительно не одобряли. Политикам было по барабану — они другие цели преследовали, „благо народа“.

И началось истребление тех, кто верил по состоянию души, а не по наущению церкви. Впрочем, пора вернуться к заонежским петроглифам.

Если когда-нибудь через миллион лет чужие откопают руины нашей цивилизации, они тоже смогут обнаружить старательно выгравированные настенные рисунки и надписи. Им-то они будут непонятны, даже если расшифруют язык: призывы о наказании, мести, помощи, просьбы, воспоминания и тому подобное. Почешут они в затылках, никак не связывая логической цепью каких-то „ментов“, какие-то гениталии, опять же — кресты. Невдомек им, с кожей „мерзковолосатой“, что в местах заключения у людей, даже никогда в жизни не приближавшихся к художественным школам, просыпается тяга к прекрасной наскальной живописи. А тюрем у нас всегда было очень много, к тому же, как правило, переполненных. Недаром поговорка, от чего зарекаться нельзя.

Самая знаменитая фигура „беса“ вовсе не дань язычеству (у нас, по-моему верили в Бога, единого и справедливого, еще до казни римлянами по злобным наветам евреев Иешуа-Назаритянина), с характерным выдолбленным желобом стока крови приносимых жертв.

Издавна люди стараются разделывать свою добычу, пусть — животных, пусть — рыбу, в определенных местах, поблизости от воды. Был такой камень на Бесовом Носе, где для удобства сточили ручеек, чтоб кровь текла себе в воду, не застаиваясь и не привлекая паразитов. Он, этот желоб, был изначально. Потом появилась фигура „беса“.

Кто ее сделал? Заключенные старообрядцы, „кержаки“, ожидающие решения своей участи. Чтоб помнили люди. Они выдолбили человека, разделенного пополам, расколотого. С одной стороны крест, который, видимо, изначально был несколько другим — с равными по длине перекладинами, и открытый глаз. С другой — пустая рука и закрытый глаз. Такова участь: быть верующим, к тому же „зрячим“, но сидеть в узилище, что схематично выбито сверху над крестом с указанием, где внутри огороженного места они, страдальцы, располагаются. Либо, по другую сторону от трещины — быть „пустым“ и „незрячим“.

Таково вот мое видение наших карельских петроглифов. Определенной помощи в наших поисках здесь, видимо, нет. Но с другой стороны — направление „имеет место быть“. Уверен, что объект наших изысканий находится здесь, где никто не кричит о „святой земле“. Недаром фашисты так стремились попасть к нам, ограниченными группами, правда. Все таки „Анненербе“ — была секретная организация, не рассчитанная на массовость».

Далее Шурик излагал уже сугубо функциональные сообщения, интересные только с точки зрения статистики.

 

21. Ладья Вяйнямёйнена

Тем временем события закручивались в тугой узел неизбежного. Неторопливо, без резких потрясений, без встрясок и стрессов, но это состояние ощущали все, за исключением, пожалуй, полностью вырвавшихся из-под какого-либо контроля ментов.

Одним прекрасным октябрьским днем Ладога расшалилась не на шутку. Ветер дул с такой устойчивой силой, что даже самые сильные и благородные городские птицы — вороны — летали хвостами вперед. Голуби, не успевшие спрятаться в вентиляционные отверстия домов, сбивались в сизые комки и так катались где-то по воздуху, деревьям, и остовам рекламных лозунгов. Всякая погань, типа чаек, была унесена на сто первый километр от Москвы. Карельский лес, недовырубленный чурками, кряхтел и стонал, цепляясь сучьями за мчащиеся со скоростью столичных курьерских поездов облака. Своих поездов в Карелии почти не осталось, что поделаешь — кризис. Уже двадцать с лишним лет. Но лес не мог остановить буйство ветра, не хватало былой стройности и массовости.

Поэтому Ладога взбеленилась вовсю, слизывая целые песчаные береговые дюны практически без остатка. Длилось эдакое невиданное буйство дня два, потом, наверно, Земля исхитрилась как-то повернуться, отправив буйные ветры куда-то к МКАДу, где их ловили кепками богатыри-градообразователи.

Еще неделю колыхалась, остывая от возмущения, встревоженная вода, потом природа застыла то ли перед следующей бурей, то ли перед снегом. Победили осадки: выпали сразу многомесячной нормой и остались зимовать до следующей весны.

О буре бы никто и не вспоминал (особенно забубенные коммунальные службы), если бы не интересный предмет, появившийся на исковерканном берегу устья реки Олонки метрах в тридцати от самой Ладоги.

Это была лодка — не лодка, но целая ладья, может быть — дракар. Отлично сохранившееся плавательное средство лежало, чуть накренившись на борт посреди песка пляжа, как посреди контрольной пограничной полосы. И всего неприятностей в этом средстве — былой пожар, затронувший часть кормы. А так — спускай на воду и катай туристов, топи пьяных.

Узнали об этом «ладожском чуде» сразу все: и музеи, и церковь, и газеты и даже ЮНЕСКО. Только менты не знали, да еще местные власти ближайшего людского поселения. Те не знали по причине отсутствия транспорта, способного как-то вывезти в цивилизацию достояние веков и рукотворного мастерства, а менты — потому что не хотели обеспечивать надлежащую сохранность. Им интереснее с дубинками и штрафами, как частью бюджета огромной страны, играться.

— Растащат ведь, гаденыши! — сказал Шурик жене. — Поехали-ка посмотрим. Не каждый день такие чудеса случаются.

— All right, — ответила Лена.

Лодка была великолепна. Плоское дно поражало полезной площадью, шпангоуты вообще казались чем-то за гранью воображения. Каждое из этих «ребер» было вручную сделано из отдельных сосновых стволов, смыкающихся на днище в мощный брус киля. Набор бортов поддерживался обработанными неведомыми мастерами корнями, оканчивающими любой шпангоут. Получалось, что каждый ствол был перевернут и согнут таким образом, что корни этих деревьев, ограничивающие высоту борта, как клинья держали сами борта. Такой способ постройки если и был известен, то только узкому кругу специалистов, может быть, только самому академику Крылову.

Какой-то шепелявый корреспондент местного карельского телевидения, указывая на лодку скрюченной от холода рукой, тоном знатока вещал:

Т- акие суда строили в восемнадцатом веке в близлежащем городе, в Лодейном Поле, отчего тот и приобрел свое название. На них перевозили в Санкт Петербург мрамор, добываемый где-то севернее, в Рускеалах. Так что необычность этой находки только в том, что спустя почти два века наше северное пресное море — Ладога — отдала свою жертву.

— Ага, в Лодейном Поле, причем все гвозди делали вручную в виде деревянных шипов, обернутых медными пластинами, — прошипел в сторону Шурик. Лена дернула его за рукав, призывая к видимости порядка: пусть телевизионщики работают, им говорить можно все, они ж без мозгов, с них взятки гладки — что написали, то и прокукарекали.

— То челнок печально стонет, — молвит старый Вяйнямёйнен, стоя сбоку этой лодки: «Что ты плачешь, челн дощатый, ты, с уключинами лодка? Иль груба твоя работа, тяжелы крюки для весел?» — дождавшись, когда телевизионщики убегут к своему автобусу греться коньяком, проговорил Шурик.

— Тридцать девятая руна «Калевалы» — произнес сбоку чей-то голос. — Шурик, елы-палы, здорово!

Шурик, сразу заулыбавшись, повернулся: рядом стоял Иван Чеславович Вонславович собственной персоной.

— Иван, коровий сын! — воскликнул он и полез обниматься. — Это же сколько мы не виделись?

— Бездну! — ответил тот. — Целую бездну лет. С самого моего диплома.

Ванька и Шурик когда-то вместе начинали свое обучение в краснознаменном институте. Только в отличие от сотрудника «Дуги» Иван получил свой диплом вовремя, причем почти красного цвета. У него было то ли 2, то ли 3 четверки, но, отказавшись в свое время от работы на кафедре, он потерял возможность отличиться, тем самым, приобщившись к большинству с синими корочками. Впрочем, на цвет диплома внимание никто не обращал, чуть позже вообще на дипломы начали плевать с высокой вышки пошлой быдлятины.

Ваня был невысокого роста крепко сбитый и очень легко улыбающийся. Это качество оказалось решающим, когда в старом добром общежитии на площади Стачек на четвертом этаже в комнате номер 464 на стене появился плакат, где над довольно осклабившейся физиономией Ивана формата поздравительной открытки алела строгая надпись: «Wanted». Под фотографией имелось краткое описание разыскиваемого, причем самое большое внимание уделялось подпольным именам. Добрые друзья написали: «он же Ваньша, он же Ванадий, он же Белый клык, он же Скалозуб, он же ВИЧ и так далее». Каждый считал своим долгом приписать имя. Как-то подсчитали между делом и вышло порядка сорока восьми наименований, потом бумага кончилась. Самое интересное было то, что каким бы погонялом Ивана не называли, вокруг непременно догадывались, что речь идет об этом спокойном белорусском парне, а не о ком-нибудь еще. Особенностью его внешности были зубы, точнее — клыки. Они радостно обнажались из-под верхней губы, едва только Ваня начинал улыбаться. А это дело он очень уважал, за что все уважали его. Клыки были выдающиеся, как вампирские, только нестрашные. Ванька тоже был очень добродушен, но строг по отношению к домашним животным: всяким посторонним общежитским котам, беспризорным мышам и дико гадящим голубям. Больше на их этаже никого не водилось: тараканы вымерли, клопы убежали. Голуби по природной тупости своей продолжали вываливать центнеры гуано на козырек, который как раз опоясывал весь четвертый этаж — окно открыть было невозможно из-за «баррикад» снаружи. Иван, очень одаренный дрессировщик, привез из родных Бычих ненужный школьный гальванический элемент — крутишь за ручку, а с шариков молнии сыплются. Молнии он собирал на молниеотвод, который элегантно выводился на жестяной карниз. Соберутся мерзкие птицы на свою сходку, только начинают речи вести и давить из себя экскременты, а Ваня уже тут как тут: лениво крутанет свою гальванику и за окно посмотрит. Голубиный сходняк в полном составе поражался в самое сердце и падал вниз, прямо на головы озабоченным своими проблемами питерцам. Пришлось провести более десяти сеансов, прежде чем прореженное поголовье пернатых осознало, что дело-то не уха, на карнизе шайтан сидит и валит всех, особенно сизарей. Перестали на карнизе тусоваться. И вовремя, а то уже в общежитие начал наведываться озабоченный падежом птичек участковый милиционер. Делать ему больше, наверно, было нечего, только массовым убийством голубей заниматься. Да и гальванический элемент в школу нужно было возвращать.

Коты, забредавшие на четвертый этаж в тайной надежде обаять какую-нибудь милосердную студенточку и сожрать у нее месячный запас сосисок за один безнадзорный час, пока наивная хозяйка ищет молочко для котика, теряли свою наглую уверенность при встрече с Иваном. Они лихорадочно искали выход и находили его в женском туалете, куда, впрочем, зачастую захаживали и мужички, особенно после пивного давления на организм. Коты почему-то там приживались и выходить отказывались наотрез. Что их там так привлекало — осталось загадкой.

Ну, а мыши, после ночных гонок в упряжи из проволочек, зарекались ногой ступать на проклятый этаж. И к концу обучения Ивана даже нос свой в сухие хлебобулочные продукты в комнатах не сували.

Сейчас заматеревший «дрессировщик» добродушно скалил свои клыки на Шурика. Будто и не было этих полутора десятков лет, когда они встречались в последний раз.

— Кстати, — повернулся Шурик к жене. — Это Ван Дер Болт, Иван в простонародье. Мы вместе учились. Прошу познакомиться.

— А я Вас помню, — сказал Иван, осторожно пожимая протянутую руку. — Вы — Лена, учились где-то в «крупе» (институт культуры им. Крупской). Мы к вам на Бассейную на дискотеку по приглашению ездили. Шурик еще слайды свои крутил, те, что из «Пентхауса».

— Все правильно, только не «крупа», а «Герцена» (пединститут), ну да неважно. Но Вас я, простите, не припоминаю.

— Ванька тогда маленьким был и стеснительным, зато теперь — орел! Ты, кстати, какими судьбами здесь? — вмешался Шурик. — По-моему, ты по распределению в Беломорско-Онежском пароходстве работал. А сейчас чем занимаешься?

— Вон там моя супруга лазит, сейчас подойдет — представлю. Я теперь, как бы это сказать, диггер, только не городской, а … — Иван замялся. — А негородской.

— Это кто диггер? — спросила высокая женщина, подходя к ним. — Здравствуйте, я — Людмила. Мы по пути сюда заехали. Возвращались из Финляндии, решили на чудо посмотреть.

— Вы там живете? — поинтересовалась Лена.

— Да нет, мы живем на Чапаева, туда просто по магазинам ездили. Пока Ваня дома — катаемся иной раз. Он не диггер, он на голландцев работает, на буксирах. Два месяца дома — два месяца там.

— Шикарный график, — закивал головой Шурик. — А что насчет диггерства? Шутка?

— Да какое там диггерство! — махнула рукой Людмила. — Уедут с Сусловым, да пьяными по катакомбам ползают. Отдыхают от семейного быта. Вы Суслова знаете?

— Если Шуру — то да, — попытался заговорить Шурик, но Людмила его ловко перебила.

— Конечно — Шуру. Он тоже с вами учился, правда немного пораньше. Тоже моряком работает. На каких-то норвегов. Съездят они куда-нибудь, извозятся все в грязи, потом друг перед другом хвастаются: кто больше черепков насобирал. Уже на лоджии места нет от трофеев. Ну да ладно, я не против, — она приобняла молчаливо улыбающегося Ивана. — Лишь бы семью содержал. А он — настоящий кормилец! Ванечка!

Шурик с Иваном отошли к ладье под предлогом тщательного осмотра. Людмила увлекла разговором Лену. Та только кивала головой.

— Ну как дела вообще-то? — спросил Иван и мимолетом осторожно погладил древнюю ладью.

— Да, знаешь, работаю в одной организации. Офис в Питере на Большой Морской, живу здесь, езжу в командировки. Нормально, интересно, но…

— В этой стране всегда есть «но», — пожал плечами Иван, вытащил сигарету и закурил. — Насколько помню — ты не куришь. Поэтому и не предлагаю. Здесь у нас образовалась, наконец-то, истинная демократия. Из телевизора прогнали оппортунистических комсюков, Жирик перестал буянить, боится за свое благополучие, лишь брыкается иногда по старой памяти, УК РФ и тот с комментариями популярного юриста по совместительству президента страны, как отписал Кивинов в «Ночь накануне». Не читал?

Шурик отрицательно помотал головой.

— Ладно, как говорится у нас на флоте: «Хуже, чем в России и Украине только в Америке», — Иван хотел, было, запулить окурок в воду, но передумал и запихал в спичечный коробок. — Что за пургу про этот раритет тут говорят! Главное, не понимаю — зачем врать-то? Растащат местные вахлаки по досочкам — это неизбежно, но придумывать серийное строительство в Лодейном Поле! Сам-то что думаешь, как бывший корабел?

— Думаю, что неспроста Ладога вытолкнула нам такое богатство, — Шурик тоже потрогал лодку за борт. — Сделана из сосновых досок, набор из цельных стволов с корнями, причем.

— А сколько досок? — невинно поинтересовался Иван.

Шурик на него внимательно посмотрел и улыбнулся.

— Ну ты даешь, Ванадий! — сказал он. — Из ста, конечно. Корма — березовая, чтобы легче, наверно, была. Руль — дубовый.

— А весла — из рябины, — добавил Иван. — Только сейчас понял, что несколько плотно связанных между собой рябиновых стволов — самые гибкие и прочные в мире весла. След огня на корме. Что мы имеем?

— «Наконец-то Сампо в лодке, В лодке пестрая та крышка. Челн мужи толкают в море, На теченье — стодощатый. С шумом в воду челн спустился На течение боками». Ваньша, ты откуда, дитя полесья, «Кантеле» знаешь?

— Сорок вторая руна, Шурик, — сощурил Иван один глаз. — Так в Карелии любой школьник знает — в школе преподают. Вот я и готовился, чтобы сюда перебраться, читал, учил, смотрел картинки.

— Это точно, в школах преподают, — усмехнулся Шурик. — Наследие предков. Народ, не знающий своего прошлого, теряет будущее.

— Вот и я думаю, что эта ладья — найденный Вяйнямёйненом челн, на котором они вывезли свое Сампо. Только не очень довезли: пришлось биться-рядиться, в итоге крышку сперла старуха Лоухи, а сама мельница разбилась на множество кусков, кои потом Вяйнямёйнен собрал в лучшем виде. Сампо была горячей мельницей, жгло вокруг себя все, не даром ее держали в медной горе. Вот и обуглилась корма. Да еще и старухины пособники пошалили, пытаясь отбить. Красиво, правда?

— Разбилось, говоришь? — Шурик почесал у себя над ухом. — Да, романтично и символично. Так, а что мы имеем по самой этой мельнице?

— «Сампо новое уж мелет. Крышка пестрая готова: И с рассвета мелет меру, Мелет меру на потребу, А другую — для продажи, Третью меру на пирушки». Так, вроде бы, в десятой руне.

— Точно! Но не еду же она мелет, в самом деле. Раньше говорили: «У каждого своя мера», «Знай свою меру». Мера — по большому счету гора на севере, которую все видели издалека. И она определяла манеру поведения. Значит, Сампо ни много, ни мало — была лучшим советчиком как поступать, как себя вести. Сампо — это заповеди. Ваньша, ты гений.

— Я знаю, — ничуть не смутившись ответил он. — Это дело проходящее. К тому же совсем неблагодарное. Однако, нам пора. Шурик, давай, как-нибудь созвонимся и встретимся. У нас есть о чем поговорить. К тому же вроде бы и земляки мы теперь.

Они разъехались, договорившись встретиться. Но никто и никогда бы не предположил, что следующая их встреча произойдет через миллион лет, а будто бы — завтра.

 

22. Озеро Нево

Как известно, в природе из ничего нечего не получается, а если где-то, вдруг, прибудет, то обязательно найдется место, где убыло. Одно из начал термодинамики. Закон этот неизменен, просто люди на него зачастую не обращают внимания.

Никто не задумывался о последствиях отторжения озером древней ладьи. Чиновники вздыхали: еще одна забота на шею, более приземленные заботы одолевали, а тут — ЮНЕСКО, транспорт, грузчики, место установки. Менты щерились: будто нам своего геморроя не хватает, лодка еще какая-то трухлявая объявилась. Причем, слово «геморрой» использовался исключительно в прямом, медицинском смысле.

Ладья тем не менее оставалась на своем месте, ждала зимы и полного разрушения. Сначала к ней потянулись дачники, из тех, что с Москвы и Питера. Их особняки стояли в самых живописных местах, служа досадным препятствием некоторым карельским старожилам, привыкшим в этих местах подходить к ничейной, то есть государственной, воде. Эти вальяжные дачники, умудренные жизненным опытом, местных жителей просто не замечали: чернь какая-то со среднедушевым доходом в жалких две с половиной тысячи долларов в год. Если же аборигены, как правило в изрядно пьяном виде, начинали буянить, кричать про равенство, то им сразу отвечали про братство, подразумевая про братство с огромными собаками. Псы, теряя с клыков слюну, воодушевленно братались, отрывая изрядные куски мяса с одеждой у недовольных. И наступал ожидаемый консенсус, сопровождаемый косыми ненавидящими взглядами покусанных и облапошенных. Но за смотр денег, как известно, не берут, пусть себе глазеют, твари.

Вот и появились сначала в одном близлежащем шикарном подворье в частном музее «фрагмент древней лодки», потом в другом, потом уже остатки пошли на экспорт. Была ладья, да сплыла. Куда? Да вверх по течению.

Дело житейское, чиновники втихаря вздохнули: вот все и разрешилось само по себе. И одновременно округлили глаза: какой позор, какое падение нравов. Менты даже вздыхать не стали: они занимались профилактикой геморроя — не до каких-то ветхих лодок.

Но дело не в этом, даже не в том, а вообще ни в чем. Ладога ничего просто так не отдает. Что-то должно быть обязательно взято взамен. Первыми это поняли местные рыбаки самых что ни на есть полубраконьерских направленностей. Но ни с кем своими догадками уже поделиться не могли по весьма прозаичной причине: живые не слышат голосов неживых.

Толя Васильев, весьма уважаемый в городе человек, не слыл профессиональным рыбаком, не рвался каждые выходные в укромное место на Ладожском берегу, где стояли нелегальные избушки. Он просто иногда рыбачил, помогая в меру своих возможностей остальным двум приятелям, кои все вместе и составили промысловую рыбацкую артель. Браконьерскую, конечно же. Мелкие и не очень организованные браконьеры, естественно, размахом промысла и количеством времени, проведенного на озере, отличались от крупных и всецело зависимых от меркантильных заработков браконьеров. А больше на рыбалку никто и не выходил. Совсем уж диких охотников за рыбой, тех, что выезжали исключительно с удочками, ловила руководимая разодетым «под павиана» оч-чень важным человеком рыбоохрана. Словом, все были довольны — и барыги, рефконтейнерами вывозящие в столичные супермаркеты судаков, сигов и лососей, и, немного поменьше, надзорные над водными ресурсами органы, и, еще меньше, промысловики, сдающие рыбу за «рубль малый».

Только Ладога была недовольна, но с ней никто не считался. Материалисты херовы!

Толя не гнушался заработками, отказываясь только от явно криминальных, приводящих к невосполнимому ущербу родной земли и здоровью своих сограждан. То есть, постоянного заработка не наблюдалось. Валить лес на чурок было неправильным, возить спирт на точки — подлым, болтаться по городу в бригадах жилищно-коммунальных хозяйств — глупым, таксировать — нечестным. Были еще, конечно, «внутренние органы», но на пятом десятке там делать совершенно нечего. Толик иной раз занимался ремонтом квартир, иной раз руководил цехом по переработке рыбы, иной раз решал некоторые организационные вопросы для приезжающих на разнообразные городские фестивали гостей. Иначе говоря, боролся за жизнь, успешно совмещая добычу средств на содержание большой семьи и репутацию честного человека. Не всем такое удавалось, вот он — мог.

Рыбачили они без излишней суеты и подготовки: алюминиевая лодка дореволюционных времен под названием «казанка», мотор «Вихрь» — тоже ровесник «перемен», сети средней ячеи, маячок и аппарат GPS. Ходили малым ходом на выбранное заранее место, выкладывали снасти и возвращались обратно. Иногда коротали ночь на ладожском берегу, общаясь с матерыми промысловиками, прописавшимся, практически, на постоянное жительство в незаконных береговых постройках, пили водку и единялись с природой. Здесь было свое государство, какого-то витиеватого неиерархического склада. Разрешалось почти все, кроме воровства. Иногда появлялись молчаливые личности с потухшими взглядами, но полными карманами денег. Им предоставлялся свободный лежак, место у котла и неограниченное право на передвижения. В основном — до ближайшего поселка за водкой и чаем, водкой и хлебом, водкой и солью или водкой и куревом. По неизвестной причине они, эти личности, сами никуда не ходили, поэтому пользовались услугами гонцов, всегда готовых сгонять. Менты сюда не наведывались под страхом смертной казни, потому что некоторые из них, те, что уже перебесились, выслужили вожделенную ментовскую пенсию, иногда тоже любили потешить себя доброй рыбалкой. А как можно баловаться поимкой рыбки, если недавно тут же на берегу надругался над кем-нибудь? Так и потонуть недолго. Словом, тишайшее и спокойнейшее государство, достойное инспекционной проверки умницы Нестора Ивановича Михненко, ака батьки Махно.

Толик, человек увлекающийся и интересующийся жизнью, раздобыл карту ближайшего к их стойбищу ладожского дна, с каменными грядами — лудами, с языками песка, с загадочными провалами и лежащим со времен видлицкого десанта на дне маленьким военным катером. Они клали свои сетки, не в середине озера, как делали «профессионалы», а вблизи береговой зоны. Соответственно и улов был не столь уж и богатый, но и этого хватало, чтобы забивать свои холодильники, компенсировать затраты на бензин, а также иметь неплохую прибавку к жалованью. Они уже начинали подумывать разжиться эхолотом, чтобы контролировать перемещения косяков рыб, составить карту миграций и повысить эффективность труда своего небольшого коллектива, но отложили это дело до следующего сезона.

Переждали на берегу октябрьское буйство Ладоги, переживая, как и все промысловики, невозможность проверить сети. Это не означало, что они сидели, подобно американским серферам, и с грустью смотрели на катящиеся валы. У каждого было домашних забот преизбыточно, к тому же — работа. В радостный день для всего рыбацкого поголовья, когда погода милостиво позволила выходить в озеро, они тоже ездили выбирать забитые хламом и тухлой рыбой сети. Можно было и закончить сезон, но душа жаждала последней рыбалки, чтоб зима была не так безжалостна и свирепа. Вообще-то, зимы здесь хорошие, плохие они стали последние пятнадцать лет, потому что сделались внезапны, как стихийное бедствие. Но что сказать душе, если она требует?

И Толик с коллегами пошел на озеро ставить последнюю точку. Ладога была тихой и вполне радушной: они быстро сбросили отреставрированные сети, закрепили маячок и помчались на берег. По случаю закрытия сезона предполагалось празднество. Алкоголя было море, имелось даже пиво у любителей экзотики, прибыли из поселка девушки, готовые веселиться и веселить. Так уж совпало, что завязывать с промыслом решили не одни Васильевские сотоварищи. Поэтому вечер ожидал быть жарким.

Толик водку, конечно же, пил. Но в таком количестве, которое бы позволило назавтра без насилия над организмом таскать снасть, сортировать рыбу и добираться домой, бесстрашно игнорируя посты сопленосых гайцев, впервые вышедших на тропу бескорыстной любви к всеподавляющей жажде денег. Девчонки, прилетевшие на огонек, тоже влечения не вызывали. Во-первых — дома жена, с которой гораздо интереснее, во-вторых — стремление победить в конкурсе «лучших рыбок» уходящего года ясно читалось у всех соискательниц на лицах. Не очень опрятные волосы, затухающий синяк под глазом, сигаретка без фильтра в прореженных зубах, своеобразная цветовая гамма гардероба, клекочущий голос, приспособленный для воя под «Радио-шансон», и глубокий траур под ногтями. Экзотика и специфика рыбацких сообществ. Но была бы ночь потемней, да было бы побольше водки, да тоскливей жизнь в городах и весях — и успех к ним придет. А иначе, зачем бы они тут тусовались? Право слово, не для того, чтобы читать проповеди и размышлять об истинном народе-богоносце.

Самое удивительное в рыбаках, особенно — в «профессионалах», было то, что сколько бы эти хлипкие с виду парни вечером в себя не влили алкогольсодержащих напитков, проспав четыре-пять часов в самых неприспособленных для этого местах, например — на поленнице заготовленных дров, с рассветом они выходили в озеро, игнорируя вполне приличные волны, тащили рыбу и мчались на берег, чтобы сдать улов, получить таньгу и купить себе опохмелку. Просто богатыри какие-то, в огне забытых костров не горят, в разыгравшихся волнах не тонут. Словно, Ладога, хранит их. Или брезгует.

С утра озеро было покойно, высота волн не превышала полметра — можно ехать на выборку сетей. Толик сотоварищи загрузились в «казанку» и помчались к своему «прикормленному» месту. Погода не предвещала неприятностей, поэтому только один из их троицы одел старый спасательный жилет, рассчитанный на шестьдесят-семьдесят килограмм удерживающей на плаву способности. Он себе льстил — беглый взгляд на крупную благородную пузатую фигуру рисовал в графе «вес нетто» цифру вполне трехзначную. Остальные рыбаки ограничились только теплыми пуховыми куртками, считая баловством одевать на себя пробковые жилеты в столь мирную погоду.

За час они добрались до нужного места, зацепили сеть и, сноровисто работая руками и веслами, достали ее в лодку. Рыба была, как обычно. Это внушало оптимизм и придавало уверенности в завтрашнем рыбацком дне, который должен был наступить через полгода, лишь полностью сойдет весь лед.

Оставалось только завести мотор, дернув за шнур стартера — работал старый «Вихрь», как часы, пожирающие низкооктановое топливо. Но тут случилась беда.

Где-то в своем доме Шурик Степченков торопливо печатал свои откровения в форме очередной докладной записки шефу Аполлинарию по поводу старинной ладьи, обнаруженной на берегу, а на Ладоге случилась волна. Она была единственной и зародилась неведомо где, но была решительна и неумолима.

Конечно, назвать ее «волной-убийцей», какие, бают, плавают по океанам и нападают на беззащитные суда, отдавая предпочтение роскошным круизным лайнерам с мультимиллионерами и Куртом Расселом на борту, можно только с отчаянной натяжкой. Точнее — поименовать так нельзя вовсе. Не та мощь, не тот размах, не те чинимые безобразия.

Но трое в лодке, не считая собаки, которой, вообще-то, не было, оказались не подготовлены к такой неожиданности. Они уже не единожды выходили в открытую Ладогу, где и ветер был покрепче, и волны покруче, и приходилось балансировать в катере, правильно распределяя вес, но угроза вывалиться за борт оставалась достаточно призрачной. Пришедшая волна была полной неожиданностью. Настолько, что верная «казанка» взбрыкнулась, подобно мустангу, и повалила всех троих рыбаков, доселе спокойно стоящих на ногах, на один борт.

Уже заваливаясь, Толик успел подумать: «Ну все, перевернемся!» Он не сглазил, он не накаркал беду, просто по другому события разворачиваться уже не могли. Лодка хватанула бортом воду и на долю секунды замерла, вертикально выставив свое днище. Однако, вернуться в прежнее плавучее состояние она уже была не в силах. Не помогло даже то, что все трое человек вывалились в ледяные волны и тем самым облегчили нагрузку на борт. Рыба, снасти и зачерпнутая вода довершили дело. «Казанка» не хлопнулась оверкиль, что оставило бы ее на плаву, она с бульканьем погрузилась, мимоходом задев по голове вынырнувшего Толиного приятеля — того, что был, как и он, без жилета.

Толик, падая, нырнул головой вперед и сделал под водой пару гребков, опасаясь запутаться в вываливающихся сетях. Когда он всплыл и сделал первый глубокий вздох, то понял, что с сапогами на ногах это вздох будет последним — все равно что плавать с гирями. Пришлось, свернувшись под водой в три рубля, выдергивать с ног недавно приобретенную обувь. Это оказалось делом далеко непростым, как этого бы хотелось. Он боролся, как только мог и победил, сбросив, к тому же намокший пуховик. Наконец, ощутив более-менее сносную способность держать себя на воде, он отдышался. И осмотрелся.

Вокруг не было ни души, ни лодки. Вообще-то, в волнах рассмотреть кого бы то ни было очень сложно, тем более, если смотреть с поверхности воды. Видны были только далекие верхушки деревьев на берегу. Толя хотел крикнуть, но не смог — внезапно перехватило дыхание, и он впервые после того, как оказался в воде, ощутил, насколько же она холодна. Он потратил еще пару секунд, вращаясь на месте, всматриваясь и вслушиваясь в пространство. Единственный из их команды, обладающий спасательным жилетом, должен догадаться свистнуть — свистки обязаны лежать в кармашках плавсредств. Но вот только сам жилет — явная некондиция.

Толик поплыл к берегу самым экономным способом, какой только знал — баттерфляем. Горькая шутка, пришедшая ему в голову. В нынешнем положении ему хватило бы сил на пару-тройку гребков. Поэтому он начал грести по-собачьи, через каждые две минуты переворачиваясь на спину, чтобы хоть как-то восстановить дыхание.

Он знал, что сейчас должен думать только об одном — достичь берега. Ему надо добраться, он обязан поднять народ на поиски своих товарищей. Проклятый холод донимал до костей, нельзя останавливаться — будут судороги. Толик греб даже когда переворачивался на спину. Руки и почему-то спина наливались свинцовой тяжестью, он начинал кричать от ярости на свой поддающийся проклятому озеру организм. На деле же из сведенного гримасой отчаянья рта вырывался хрип. Он понимал, что не доплывет, что даже не слышит шума прибоя о камни, но заставлял себя больше двигать ногами, раз руками не получается. Толик забыл о береге, забыл о своих товарищах, забыл о Ладоге. Он не мог забыть только жену. «Наташа!» — шепот в мозгу давал сигнал крови двигаться, заставляя руки и ноги сгибаться-разгибаться. «На-та-ша!» — это был ритм, от которого нельзя было отказываться во что бы то ни стало. Где-то в подсознании возникал вопрос: почему? Но он отгонял вопрос, ответом на который могло бы быть наступление долгожданного отдыха и покоя. «На…» — Толик ударил коленом о камень. «Та…» — он перевернулся на спину и опустил голову на торчащий над водой обрамленный водорослями, как сутаной, валун.

Третьего слога не получилось. Сердце Толика остановилось. Вообще-то, остановилось оно уже несколько минут назад, потому как не может человек долгое время находиться в ледяной воде. Вернее, мочь-то он может, да вот только печень не способна работать в постоянно низкой температуре. Наступает спазм, словно от удара ножом, потеря давления, и сердце замирает, отключенное мозгом из-за внезапного кислородного голодания. Толик умер уже практически на берегу, но он этого не заметил, продолжая даже мертвым двигаться к жизни. Внезапно он ощутил себя в Германии, молодым и счастливым: его только что отпустили с почетом из армии. Позади — мрачность чужих приказов, воровство прапорщиков, скрытая ненависть мирного немецкого населения. Впереди — свет.

На следующий день тела двух погибших рыбаков, а также их лодку нашли. Третий, тот что был в сомнительном спасательном жилете, спасся. Ему пришлось потратить гораздо меньше сил на движение, чтобы достичь берега, соответственно — потратить меньше жизненной энергии. Течением и прибоем его снесло почти за километр от того места, где они держали сети. Ему удалось выбраться на сушу и, отблевавшись водой, пролежав неизвестное количество времени во внутриутробной позе, скопить силы двигаться к рыбацкому сборищу.

Толика нашла его жена.

— Ах, Василек, Василек! — сказала она и вытащила избитое прибоем тело мужа на берег.

— Ах, Василек! Как же мы теперь жить будем? — спросила она, глядя на серые ладожские воды и прижимая мужнину голову к своему сердцу.

А где-то с другой стороны озера два довольных жизнью человека проверяли сети, отвлекаясь только на то, чтобы приложиться по-очереди к горлышку ополовиненной бутылки коньяку. Один из них был каким-то заместителем налоговой инспекции, другой — его другом, а, стало быть, тоже имел на плечах «звездные» регалии. Все бы ничего — да вот сети были чужими.

— Ну и что вы делаете, уроды? — вдруг, как гром раздалось над водой. К ним совершенно бесшумно подошла лодка, не такая шикарная, зато в полтора раза больше. Лица троих человек в ней только взад обдолбанный экстази мог бы назвать дружелюбными.

— А чего? — несколько смутился налоговый заместитель. — Сети ставить запрещено, подлежат изъятию.

— Это не изъятие — это, батенька, воровство, — сказал один из новоприбывших и снял весло с уключины.

— Да я тебе за такие слова в бараний рог! — обрел дар речи заместитель. — Ты знаешь, кто я такой?

— Сейчас я своих с ОМОНа крикну, тогда поговорим! — очень веско добавил его приятель и полез в карман за телефоном.

— Ладно! — миролюбиво поднял весло человек с лодки. — Зови свой ОМОН, да еще и налоговую полицию впридачу.

Перед словом «ОМОН» было, конечно, употреблено обиходное дополнение, но оно было настолько нецензурным, что повторять нет смысла — и так каждый знает.

Закончив свою реплику, парень пихнул веслом мужчину, достающего телефон, тот оперся о плечо друга, и они вывалились в воду. Спасательные жилеты на них обоих были козырные: с множеством кармашков, со свистками и фонариками, а также брошюрами «Как вести себя на воде».

Люди зацепили освобожденную от экипажа лодку и чуть отплыли вместе с ней в сторону, потом не спеша побросали сети обратно в озеро, собрали всю рыбу и перегрузили к себе. Один из них повернулся к изрыгающим проклятия и угрозы:

— Вы — хозяева жизни. А значит ли это, что вы бессмертны? — спросил он, махнул рукой, и они, запустив мотор, ушли куда-то в Ладогу, волоча за собой трофейную лодку.

Лодку потом прибило к берегу, два окоченевших тела с мертвыми телефонами тоже. Мобильники имеют свойство самоотключаться, едва только оказываются во враждебной микросхемам водной среде.

Толика с товарищем хоронил почти весь город. Народ плакал, не стесняясь слез. За двести километров от них тоже хоронили двух человек. Полгорода на кладбище стреляли салютами, обещали всем отомстить, клялись продолжать дело, но никто не плакал — наверно, очень крепкие люди были.

Ладога брала к себе всех, не считаясь с морально-волевыми качествами. Гибли и замечательные честные люди, и полная мерзость, забывшая понятие «совесть». Аполлинарий, получив сводку о трагедиях на озере за прошедший с момента обнаружения древней ладьи месяц, схватился за голову. Однако, по-прежнему «Радуга имела место быть».

— Пока, — прошептал Аполлинарий. — Пока еще так.

 

23. Негородской диггер

Иван Вонславович, вообще-то, к диггерам действительно не имел никакого отношения, разве что по определению своих вылазок на ладожское, либо онежское побережье. Диггеры, настоящие, организованные, объединяются в группы, называются «Дети подземельев», или «Тоннельные волки», или еще как-нибудь, носят на головах банданы с черепами, приобретают в специализированных магазинах дорогущее спецснаряжение (например, если фонарь — то обязательно «Maglight», а не китайский суррогат), пьют в барах пиво и виски, ходят на концерты «Метлы» (Metallica, в простонародье), гоняют на «харлеях» и вообще не очень себя в денежном плане сдерживают. Имидж, что поделать. У них Уставы — никогда не ходить под землю в одиночестве, всегда иметь запасные батарейки фонарику, всегда отмечать маршрут, носить комбинезоны с капюшонами и светоотражателями, без страхующей веревки — ни шагу, и тому подобное. У них — лидеры и обязательные стукачи. У них трагические сообщения в интернете, как кого-то унесла подземная река, внезапно изменившая русло, как еще у кого-то большие и радиоактивные крысы недоброжелательным плевком прожгли одежду, кожу и сердце, как они то, как они сё. Всех диггеров пасут менты. Ваня же не любил, если его пас кто-нибудь, кроме своей жены.

В городских канализационных стоках он не лазал, к запретным объектам не выходил, тайных бомбоубежищ не находил. Он специализировался, если так можно назвать это маленькое хобби, на населенных пунктах, в коих жили люди последний раз лет двести, а то и триста назад. Зачастую от них не оставалось никаких материальных свидетельств, только какое-нибудь упоминание в стародавних преданиях. Иван выезжал на объект, разбивал палатку и внимательно осматривал сопутствующую местность, делая замеры высот, обращая внимание на характер растительности и близость водоемов. Его целью было найти доступ, пусть разрушенный, в подземный ход, который просто обязан был быть в изначальных людских поселениях. Этот тайный лаз должен был вести непременно к воде, и никак иначе.

Заниматься поисками в свое удовольствие ему мешало отсутствие денег. Точнее — их заработок. Каждые два месяца приходилось ехать на контракт, «чтобы было не так мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Бесцельно — это когда без средств к существованию. У него даже нашелся компаньон — Шура Суслов, совершенно свободный человек, если не считать работу — четырехмесячные контракты, всякие отдыхи с женой в Турциях с Египтами и непрекращающиеся ремонты. Короче, нет-нет, да и находилось время, чтобы с корешем Ванадием поездить по диким и безлюдным местам, где, обильно обрызгавшись репеллентами, можно было спокойно попить водки, половить рыбки, помахать лопатой и потом поползать по обнаруженным пустотам. Шура Суслов любил экзотику.

Самое главное качество, которым они обладали в полной мере — это крайне наплевательское отношение к замкнутым пространствам и способность рационально мыслить в любых ситуациях. Профессиональное приобретение — оба трудились старшими механиками на судах не под российскими флагами.

Иван считался антидиггером, потому что начал увлекаться поиском подземных реликвий и артефактов в совершеннейшем одиночестве. Он не хотел, чтобы местное население, заметившее его появление в лесу, ошибочно причисляло его к «черным следопытам», что было очень чревато. Могли появиться информированные менты, чтобы поискать поживу или просто прибить. Могли возникнуть настоящие бессовестные поисковики оружия и регалий военных времен, те вообще церемониться бы не стали. И Ваня маскировался, как мог. А мог он только с помощью энного количества бутылок водки. Всегда прикидывался пьяным и чудаковатым искателем уединения, если, вдруг, наведывались незваные гости. Конечно, мигрирующие бомжы и бичи, разномастные чурки, присосавшиеся к лесным промыслам, получали от него вполне жесткий отпор, для чего он возил с собой малый охотничий арбалет с полетом болта на сто пятьдесят метров. Словом, Ваньша был готов к неожиданностям, связанным с пресловутым «человеческим фактором».

С Сусловым болтаться было интереснее. Во-первых, всегда можно поговорить, посоветоваться, во-вторых — безопасней.

Забравшись в самый первый раз совместно в олонецкую деревню Сарьмяги, что недалеко от Ладоги, Суслов долго не мог понять, чего они тут забыли среди старых карельских домов с не менее старыми жителями, а также новых коттеджей с бывающими только наездами постояльцами.

— Чего тут искать-то? Озеро — в добрых десяти километрах, все древности времен советской власти, разве что старое кладбище, — недоумевал Шура. — Мы же не гробокопатели!

— Да, здесь, действительно ловит нечего, только недоумение, — ответил Иван, направляя машину своего приятеля, приспособленный к дорожным капризам Nissan-Quashkai, через всю деревенскую пятидесятиметровую главную улицу. — Но ведь не всегда же здесь был такой пейзаж, как нынешний.

— Да, — согласился Суслов. — Вот однажды были мы в гостях у одного приятеля — он купил дом с баней и двухметровыми сорняками не так далеко отсюда, в вепских краях. Дом — приличный, но требовал деятельного участия в своей реанимации. Баня — по черному. Мы ее затопили — греется, даже попарились от души, правда, пол провалился под первым же банщиком. Но дело не в этом. Где-то в углу участка обнаружился старый фундамент. Пес-то с ним, но там попалась на глаза кому-то монетка. Старая, древняя, да, к тому же, китайская. Казалось бы — откуда? Выяснили у местного населения, плохое место — тот фундамент. После революции был там барак — не барак, но пристанище двадцати вооруженных революционных солдат. Были они все сплошь — китайцы, жили кагалом, истребляли контрреволюцию, как и положено. А монетку потеряли, наверно, потому, что их там и сожгли — безобразничали очень. Правда, потом две трети населения деревни латыши расстреляли. А с первого взгляда — и не скажешь, фундамент, как фундамент.

Шура нежился на пассажирском сидении с бутылкой белорусского пива в руке. Он недавно вернулся с очередного контракта и радовался жизни. Скоро предстояло лететь в Египет, туда, где все включено — там не до баловства.

Иван помнил, как его бабуся поминала китайских чертей и латышских нехристей, бесчинствовавших везде, куда их направлял РВС. Долгое время он и не знал, что те за ежедневный паек с белой булкой были самой действенной силой банды евреев из Южного Бронкса Нью Йорка, что на немецкие деньги совершили в России переворот 17 года.

Они въехали в лес и остановились лишь только тогда, когда на смену соснам пришли кривые березы и чахлые осинки.

— Дальше — Сармяжское болото, — махнул он рукой. — Если ты еще способен логически мыслить, то болота сами по себе не образуются. Да и специально их никто не разводит. Во всяком случае, я такого не припомню. Это раньше была Ладога, только потом постепенно отступила, оставляя за собой стоялую воду, зарастаемую мхом. Глубина здесь приличная, вода — отличная, сверху метра три торфа. Нас он, этот торф, не интересует. Впрочем и вода тоже. Вот былое поселение — наоборот.

— Ну и где оно? — спросил Суслов, вылезая из машины.

— Будем искать. Затем сюда и приехали, — ответил Иван и подмигнул. В руках у него оказался портативный переносной холодильник, где настаивались различные напитки, в основном благородные: водка та и водка ся, а еще пиво. — За приезд на место археологических успехов! Отдых начинается!

Они сноровисто обустроили себе бивуак, предполагая провести наедине с природой три дня. Времени было вполне, чтобы отдохнуть как следует, поэтому первым делом было решено отправиться на рыбалку. До ближайшей речки было с километр, до Ладоги — раза в четыре подальше. Заранее заготовленные черви уже истомились в банке из-под кофе и жаждали броситься в воду и наловить там рыбы.

Две попытки Шуры забросить свой тайваньский спиннинг с многообещающим воблером на конце лески были успешны: сначала он поймал ветви неряшливых кустов, свисающих до самой воды, потом какой-то топляк, высовывающийся частично почти на середине речки. Иван, не мудрствуя лукаво, увлекся истреблением окуневого поголовья, величиной с ладонь и крупнее. Клевало вполне прилично, что не могло не радовать сердце настоящего мужчины.

Суслов с третьего раза все-таки опустил своего воблера на оперативный простор и сразу же зацепился им за подводного монстра. Потребовалось минут пятнадцать каких-то хитрых вываживаний, чтобы двухкилограммовая щука соизволила выбраться на берег. Шура разволновался и заставил Ваньку фотографировать себя в различных позах. Щука ухмылялась и щелкала зубастой пастью, в ведре ответно трепыхались почти черные окуни.

Для Шуры, похоже, рыбалка закончилась — он не мог оторвать свой взгляд от лысой башки трофея, ходил кругами и хвалил себя, Ваньшу, речку и свой отпуск. Наконец, Иван произнес решительным тоном:

— Язь!

Можно было это слово, конечно, воспринимать, как ругательное, но Суслов посчитал его сигналом к отходу в лагерь. На самом деле Ванька выудил замечательную рыбу, круто изогнувшую удилище пока она летела в объятия рыбака. Добыча была похожа на очень крупную плотву, только чешуя ее не отливала чернотой, разве что слегка синела отливом. Решив, что это должен быть именно «язь», никогда не виданный раньше, он ее так и окрестил.

Изготовленная по лучшим традициям уха была так аппетитна, так по-рыбацки изыскана, что ни о каких поисках не могло быть и речи, к тому же явно вечерело.

Вокруг было тихо, только трещали поленья в костре, да журчала «Двойная Золотая», наливаемая в традиционные железные кружки.

— Иван, коровий сын, — сказал Суслов, откладывая в сторону изгрызенную под разными углами щучью голову (кто бы знал, как я, пишущий эти строки, хочу кушать! Но до корма еще добираться полтора суток, до еды — полтора месяца). — Почему тебя потянуло именно в эту Сармягу? Что здесь особенного, кроме замечательной горы да десяти домов?

Ванька, тщательно разделывающийся с разваренными и почти сладкими речными окунями, обтер руки о припасенную тряпицу, плеснул водки в обе кружки и только потом заговорил. Речь его была нетороплива, как у институтского профессора Сумеркина с кафедры «Технологии Ремонта (Судовых) Машин».

— Ты, как местный житель, наверно в курсе, кто такой был Лемминкяйнен.

Суслов только пожал плечами, изображая то ли согласие, то ли не очень.

— Так вот этот герой народного эпоса «Калевала», развратник, пьяница, хвастун и ненадежный человек, жил как-то в трех местах. Где родился, где скрывался и где потом прибился. Он был герой, устраивал везде свои порядки. Если не вдаваться в подробности, в которые я, вообще-то, вдаваться не в состоянии, это Царское село, остров Сааре-маа, и древний погост Саре-мяги.

— А Царское село- то здесь причем? — удивился Шура.

— Царским оно стало не потому, что там царь прохлаждался, а потому что называлось «село Саре», или «Сарьское село». Да, такие, брат, коллизии. Так вот, если допустить, что Вяйнемёйнен — не кто иной, как Вяйнемёйсен, то есть, по-простому, Моисей, то кто ж тогда был этот негодяй Лемминкяйнен? По описанию, хотя бы в 27 руне — он не самый местный чувак. «Обозлился Лемминкяйнен, кудри черные откинул, как котел, черны те кудри». Интересно бы поискать, но в Царском селе всё уже и наши, и немцы перерыли в свое время. На Сааремаа — не пробраться. Там раньше режимная территория была, теперь тоже не все так просто — Эстония.

— Чайком не угостите, господа хорошие? — вдруг раздалось настолько близко, что оба рыбака чуть не подпрыгнули на своих местах. Иван уронил кружку, хорошо — пустую. Суслов сполз с чурки, где сидел до этого. Сбоку от них на расстоянии вытянутой руки от огня сидел человек. Весь облик его говорил о недюжинной силе: длинные толстые руки, доходящие чуть ли не до колен, мощные кривые ноги, широкие плечи. Выражение лица было таким притягательным, что люди, попадавшиеся навстречу, наверно, уступали ему дорогу, старательно отворачиваясь в сторону. Собаки — так те просто в обморок падали, даже натасканные на волков. Маленькие глаза, глубоко упрятанные под могучими валиками бровей, не имели никакого выражения при любой ситуации. Кроме одного — смерти. Если находился храбрец, который выдерживал взгляд этих глаз, то он, без всякого сомнения, был слепым. Лоб вообще отсутствовал, жесткие, как щетина, черные волосы начинались сразу же над бровями. Короче говоря, внешность полностью соответствовала тупому сукину сыну, как его мог вообразить любой творческий человек (Где-то подобная характеристика уже упоминалась — в книге «Мортен. Охвен. Аунуксесса»).

— Не бойтесь, парни, я вас не съем, — сказал незнакомец без тени улыбки.

 

24. Сари-мяги

Иван очень порадовался, когда старательно выбранное за полдня поисков место оказалось верным.

Они проснулись засветло, испили крепкого и вкусного чаю, позавтракали застывшей в заливную рыбу ухой и признались друг другу: никакого похмелья, стало быть — пить с утра не обязательно. Честно говоря, не терпелось начать исследования. Ваня, двигаясь по пологому склону зигзагообразно, объяснял Суслову:

— Понимаешь, Шура, все мои изыскания основаны только на природе вещей и на доверии к нашим предкам. Вот эти заросшие валуны были когда-то границей прибрежной зоны, они и расположены, будто выделяясь из ландшафта. Далее идет метров тридцать полоса подъема воды в разливы. Примерно метров через сто могли уже начинаться оборонительные сооружения: частокол или более серьезные постройки — стена, например. Ничего, конечно, до нашей поры не сохранилось. Но не потому, что не существовало в природе, а потому что сделано было из самого удобного и экологически чистого продукта — из дерева. Как ты помнишь, наверно, наши места назывались викингами «Гардарикой». Страна городов. Заметь — не Москва какая-нибудь или средняя полоса. Север — страна городов. Ты закономерно поинтересуешься: куда же все подевалось? А никуда не подевалось. Все — здесь, — он топнул ногой по земле, вздохнул и погрозил кулаком куда-то в сторону деревни.

— Дерево — не самый долговечный материал, к тому же подвержен гниению, и особенно — огню. Потому его и выбирали древние мастера: легко ремонтировать в случае чего. А чего только на этой земле не было! И долгая подлая Ливонская война, и восстание «севрюков», и опричнина Ивана, понимаешь ли, Грозного, и этнические чистки Петра Великого, построившего свой Петербург на костях ливов. Тут чего хочешь быльем порастет.

Шура только вздыхал в ответ, кручинясь над словами, и поправлял сползающую с плеча огромную сумку с амуницией. Он уже устал болтаться взад-вперед, не видя никакой разницы в пейзаже: везде сосны, везде черничник.

— На гарях лучше всего разрастается крапива, — продолжал рассуждать Иван. — Потом ее вытесняют кусты какой-нибудь непонятной ивы или черемухи. Век их совсем недолог — и вот уже березы колосятся. Но здесь берез не видать. Оно и понятно — сосны не дают света. Они начинают произрастать в наиболее благоприятной и удобренной почве. А откуда она берется? От изначальных горелых мест, то есть — от былых домов и разных построек. Ленточным фундаментом тогда не баловались, предпочитая устанавливать пятистенки на большие камни. Самые толстые стволы должны быть на месте былых домов, а естественные выпуклости почвы — это валуны. Таким образом рассуждая, мы приходим к выводу, что вот эти неровности — и есть границы былой жилой зоны.

Они, наконец, остановились. Суслов попробовал присмотреться к ландшафту: вроде бы действительно, чувствуется некая система в произрастании сосен-великанов. Впрочем, чего же они будут копать в каждом месте, выбранном в качестве потенциальных строений? Погреба искать с зарытыми сокровищами?

— Вот он — наш объект, — между делом известил Иван. — Все как я и предполагал: расположен в непосредственной близости от строений, на достаточном удалении от частокола, да вдобавок на него указал еще наш ночной гость.

— Что же ты, гад, заставил меня полутра бродить по долинам и по взгорьям. Надо было сразу придти сюда, руководствуясь полученными инструкциями.

— Да понимаешь ли, Шура, двигаться по его приметам — это все равно, что дом искать рядом с «мужиком в пиджаке». Вот теперь я вышел на цель — а ориентировки все и совпали. Так что, будем искать здесь.

Они отдохнули, попили холодного пива из холодильника, потом принялись за раскопки. Часа через полтора стало ясно, что попадающиеся камни расположены совсем не хаотично, а как-то даже упорядоченно. Когда же длинный, похожий на антенну щуп, провалился в землю без особых усилий, Шура вытер тыльной стороной ладони лоб и сказал:

— Вот он — склад!

В земле образовалась щель, открывшая пролом в темноту и неизвестность. Иван запихал в него кислородный датчик, позаимствованный на одном из пароходов.

Конечно, некоторые древности от доступа свежего воздуха могут развалиться, но без достаточного количества кислорода можем развалиться мы. Так что не будем торопить события.

Кислорода внутри было не очень, если верить цветовой гамме на шкале индикатора, это и понятно — сколько веков под спрессованной землей, да к тому же постоянно расходуясь на всякие окислительные процессы. Но теперь, когда вновь открыта дверца доступа благородного газа, все там станет живительнее и веселее: недоразложившиеся белковые соединения — разложатся, недоокисленные материалы — окислятся. А археологи их убьют. Только нет дела археологам до этих земель. Официальная версия истории, написанная под заказ, запрещает искать там, где может навредить созданной картине.

Поэтому два «диггера» подождали, пока дыра основательно проветрится, перекусили, назвав это «обедом в полевых условиях», обвязались веревками, взяли фонарики, включили походные уоки-токи, заправились в одежду с капюшонами, и Иван пошел в темноту. Шура остался на стреме.

Сделав в проломе первых два шага, Ваньша обрадовался. Он предполагал, что это будет какая-нибудь клетушка, где и не развернуться-то, но обнаружился обложенный камнем коридор, местами, конечно, обвалившийся. Можно было, ссутулившись, двигаться вперед, но не очень далеко. Десять шагов отделили его от входа и какой-то развилки: можно было двигать прямо, протиснувшись между стеной и давнишним обвалом из прессованной, как камень глины и земли, или повернуть направо. Фонарь ничего толкового не высвечивал, только дыру и больше ничего — ни дверцы, ни сокровищ, ни шкелетов в бесстыжих позах. Чтобы осмотреться, требовалось быть непосредственно рядом.

— Шура, — шепотом сказал Иван. — Тут развилка. Я пойду прямо посмотрю. Десять шагов от входа. Видимость охрененно хреновая. Ничего не нашел. Пока, надеюсь.

Сразу же зашелестел ответ Суслова:

— Тогда оставь мне другой проход, не задний. Удачи.

Несмотря на проветривание дышать было нехорошо. У Ваньки, как и у любого уважающего себя исследователя замкнутых пространств, при себе имелись не только индикаторы кислорода, но и кислородно-изолирующий противогаз, обеспечивающий двадцатиминутную отсрочку потери жизнедеятельности при несовместимых с нормальным дыханием условиях. Назывался он «SABRE ELSA» и тоже был вывезен в свое время с парохода. Без всякого сомнения — суда — замечательные кладовые, знать бы только конкретно, что в хозяйстве сгодится. Впрочем, были и такие парни, которые, уезжая, вывозили целые коробки со всем, что попадалось под руку. Иван усмехнулся, вспомнив одессита Скока, кряхтя грузящего в такси все, что было нажито непосильным трудом: в том числе и маркеры, фломастеры, степлеры, туалетную бумагу, скотчи и тому подобное.

Он осторожно двигался дальше, временами поглядывая на полоску цветной пробирки определителя кислорода, но, если верить приборам, духота — не более того. Самый момент для появления где-нибудь за спиной — обязательно за спиной! — обладателя гнусного голоса, вещавшего: «Душно мне!» Иван знал, что если допустить мысль, что ты в этом склепе не один, то во тьме непременно зажгутся красные огоньки глаз, числом — два, а, может быть, и больше. Обязательно чья-то крючковатая лапа с острыми когтями зацепится за пояс комбинезона, и чье-то зловонное дыхание будет щекотать волосы над правым ухом. Самое правильное в такой ситуации — резко повернуться назад и замахать фонариком, потом выпучить глаза и с криком «Мама!» понестись по проходам, не разбирая дороги. Бежать так долго, пока не упереться в глухую стену неведомо где, или, вдруг, выскочить под открытое небо, лечь на землю и умереть от обширного инфаркта с блаженной улыбкой на устах: «Чудом, чудом ушел!»

Ваньша для себя определил степень страха перед неведомым. И была она на уровне брожения по подвалу родного дома в поисках удравшей в самоволку кошки. Темно, гадко, кто-то шуршит по углам, но не страшно. Две главные задачи подавляют игры воображения: первая — не наступить ненароком в какое-нибудь дерьмо, вторая — изловить для последующей экзекуции паршивого котейко.

Так и сейчас, страхи — побоку, самое интересное — впереди.

Действительно, он преодолел обвал, потом пятнадцать шагов, потом еще тридцать, дальше идти уже было некуда. А Суслов терпеливо молчал у входа с веревкой в руках. Со стороны могло показаться, что он так рыбачит на живца, постоянно давая слабину, но потом осторожно выбирая снасть, где наживка — друг Ванька.

— Все, пришел, — прошептал Иван. — Здравствуйте девочки.

— Тупик, или завал? — ответил Суслов.

— Не завал — это точно. Комната пятнадцать квадратов. Буду осматриваться. Скажу по выходу назад.

Шура только пожал плечами, но говорить ничего не стал — вообще, в таком деле за правило молчать.

Иван начал освещать фонарем стены, мерно двигая луч сверху вниз и обратно, при этом медленно поворачиваясь вокруг своей оси по пятнадцать градусов против часовой стрелки. Сначала он обнаружил, что в углу есть еще одна дыра — провал к центру Земли. Должно быть — это просто колодец, откуда добывали воду для укладки в раствор глины, песка и, может быть, еще каких компонентов, собственно камней, что потом составили пол, стены и свод. Иван заглянул вглубь, но ничего не увидал. Почему-то свет фонаря, каким бы он мощным ни был — в первозданной тьме ужасно рассеивается. Как в пару, что ли. Он бросил внутрь подобранный осколок камня, нисколько не беспокоясь, что разбудит какое-нибудь мифическое древнее зло, доселе спящее в глубинах. Слышно было, как камешек ударился о дно, но не булькнул. Оно и понятно — Ладога-то ушла, грунтовые воды отступили, а до питьевой жилы докапываться было не нужно, вот и неглубоко получилось.

Ваньша продолжил свой осмотр и натолкнулся взглядом на кучу какой-то трухи, которая по всей видимости изначально была табуреткой или журнальным столиком. Простите — просто столиком. Его внимание привлекло что-то светлое, даже слегка переливающееся, длиной почти в полметра и шириной — в ладонь, что, вероятно, изначально лежало сверху. Он протянул, было руку, но тут же ее одернул. Черт, да это же волосы! К волосам явно ничего лишнего не крепилось — ни скальпа, ни черепа, ни, тем более, человеческого тела. А то, что это были человеческие волосы — сомнений не было. Даже больше — человек этот был женщиной. Во всяком случае Ивану до сих пор не доводилось встречать блондинов с такой роскошной шевелюрой. Даже в кино. В смысле, не в кинотеатре, а на экране. Это уж точно. А вот женщины — совсем другое дело. Да к тому же национальный колорит, то есть — колор. Он мало знал про свойство волос подвергаться времени: может быть они тоже должны пытаться тленом, может быть — обесцвечиваться, седеть. Но эти выглядели просто волшебно, и Иван решил от греха их не трогать. Да и зачем? В парикмахерскую сдать? Какое жлобство!

А вот то, что лежало рядом, было очень интересно. Маленькое колечко из белого металла. Иван поднял его, посмотрел на свет фонаря, но ничего толкового не разглядел. Попробовал одеть на палец — не получилось, даже мизинец был слишком толст. Но находка, безусловно, очень знатная. Зачастую профессионалы при поисках в иновременных слоях находят в основном черепки битой посуды, да скелеты современников далеко оставшихся позади лет. Кольцо — это круто, можно даже попробовать раскатать и носить потом, как реликвию. Как там говорил старина Горлум? «Моя прелесть!»

Когда-то давным-давно эта комната была больше по площади, но оппозитный колодцу угол полностью осыпался сверху, завалив прессованной глиной и землей неизвестно сколько полезных квадратов. Там очевидно располагался лаз или лестница наверх. Копать — смысла нет, все осыплется к едрене фене, надо подпорки устанавливать, свет проводить, благоустраивать — то есть обнаружить себя населению. Придут менты, настучат по башке, отберут все деньги и полезные находки. Придется ограничиться минимальным осмотром, достойным негородских диггеров.

Этот подземный ход, безусловно, начинали копать отсюда, выдерживая примерное направление к задуманному месту за частоколом или изгородью. Выход наружу — самый слабый участок: он должен быть надежно замаскирован от чужих глаз, да к тому же держать землю от сползания, воду от попадания, всяких хорьков от заселения. Поэтому-то они с Сусловым так достаточно несложно и обнаружили его.

Ванька еще поползал немного на карачках, пытаясь найти все, что можно найти, но, похоже, на другие дары рассчитывать было уже нечего. Он не удержался и коснулся тыльной стороной ладони покоящиеся на земле волосы. Обычные волосяные волосы, аккуратно срезанные, мягкие и шелковистые. На память сразу пришла навязчивая реклама, но он ее отогнал усилием воли. Зато сразу вспомнилась замечательная детская книжка Волкова. Иван осторожно ногтями подцепил чуть отбившийся в сторону волосок и, зачем-то воровато обернувшись по сторонам, порвал его, пошептав: «Хочу бутылку водки Абсолют перед собой». Ничего не появилось. Тогда он добавил: «Трах-дибидох-дибидох». Эффект — тот же. Иван с улыбкой вздохнул: волосы явно не принадлежали ни старику Хоттабычу, ни Златовласке.

— Шура, я выхожу. Готовься.

— Усегда готов, — прошелестел в ответ Суслов.

Вылазка второго диггера была тоже удачной: он нашел целых три предмета. Правое ответвление заканчивалось непреодолимым обвалом, но было оно раза в два длиннее, нежели исследованное Ванадием. Судя по направлению — куда-то за пределы населенного пункта, на юго-восток, в Ленинградскую область. Перед грудой, преграждающей путь была также комнатка, где в стенной нише стояло медное блюдце с высокими краями, рядом лежал крест, размером с догорбачевский пятак, а из земли, слегка придавленное, покоилось нечто информативное — кусок выделанной кожи размером с лист блокнота.

Конечно, утверждать, что это именно кожа, было опрометчиво. Но ничего другого на ум не приходило. Не берестяная грамота — это точно. Большая часть «листа», присыпанная землей, благополучно сгнила, на том клочке, что сохранился, различались буквы, отдаленно напоминавшие некую готическую вязь, как ее представляют неискушенные в готике миряне. Все символы были не нарисованы, а оттиснуты, как на мульке хороших джинсовых штанов, типа «Lee» или «Rescue».

— A, n, dr, us, k,uo,li, — прочитал Шура, когда вылез. — Словно, начало каких-то предложений. Сначала круглый крест, потом этот Andrus, потом линии, потом kuoli. Может быть, «смерть Андруса» какого-нибудь?

— Ну, я в ливвиковском диалекте, увы, не силен, — развел руками Иван. — Если бы про «бярозы», «колыхайте, люляйте» — тогда, пожалуй, перевел бы. Андрус, быть может, это — Андрей. Какой Андрей самый известный?

— Миронов, — сказал Суслов.

— И я тебе отвечу, — оскалился Ванадий, обнажив свои знаменитые клыки. — Первозванный.

— Согласен. Был он, конечно, у нас на северах, но помер где-то в Трабзоне. А это уже Турция.

Потом они ушли готовить ужин, пить водку, наслаждаться тихим карельским вечером, беседовать и думать. Завтра предстояло вновь закрыть доступ в подземный ход, для чего и был привезен мешок цемента. Пускать внутрь зверье — четвероногое и двуногое — не хотелось. Пусть волосы лежат и ждут свою хозяйку в неприкосновенности.

Найденный крест был тоже сделан из белого металла, что и Ванино кольцо. Крест больше напоминал цветок, а также узор на плащах крестоносцев. Посовещавшись, решили, что это не серебро, а белое золото. Это воодушевляло. Блюдце, вне всякого сомнения, было светильником: в налитом в него масле горел фитиль.

Чем темнее становилось в лесу, чем меньше жидкости в холодильнике, меньше еды и больше благости, тем крепче была уверенность, что их нынешняя экспедиция удалась. Они начали говорить уже на отвлеченные темы, вспоминая «кораблятскую» и студенческую жизнь и одновременно почувствовали, что не одни.

За кругом света в самом темном месте появлялись и временами исчезали две пары красных глаз. Кто-то издалека следил за ними и за огнем.

— Это волки, — сказал Шура, не выражая и тени беспокойства. — Больше некому. Были когда-то в моем детстве стишки: «Вот кабан, он дик и злобен. Но зато вполне съедобен. Есть достоинства свои даже у такой свиньи». Но это не кабаны. Они бы уже всех порвали на части. И не росомаха. Ее здесь почти и нету. Так что — волки. Или мыши, только огромные.

— А они не прыгнут? — поинтересовался Ваня.

Волки на людей не нападают. На лосей тоже. Мышей, зайцев и собак на привязи — пожалуйста. Выбирают вполне естественный путь насытиться, затратив как можно меньше сил. Закон природы. Путь наименьшего сопротивления.

— А ты веришь тому, что вчерашний мужик нам рассказал? — внезапно вспомнил Иван. Наверно потому, что именно в это момент выудил из холодильника презентованную им вчера бутылку водки «Абсолют Куррант».

— Да пес его знает, — пожал плечами Суслов. — Жуткий он какой-то до безобразия. Как там он себя обозвал? Сатанаил?

— Нет. Так его называли сектанты. Эти болгары, как их?

— Киркоровы?

— Да нет. Богомилы!

Они еще долго беседовали перед тем, как лечь спать. Волки тоже сидели, теряя время ночной охоты, зато любуясь далеким и живым огнем. Ночь с костром была великолепна и неподражаема.

 

25. Сатанаил

Он был среди людей уже столько времени, что, порой, начинал забывать про свою Родину, да что там — он забывал даже землю Маа, откуда начался его поход по векам и тысячелетиям, откуда он появился здесь, в этом мире. Там же был и выход обратно, которого уже не было — Маа раскололась самым безобразным образом. Сначала это его не очень-то беспокоило, но теперь он просто физически ощущал свою непричастность к этой реальности. Можно было выразить ощущение другими словами: «Этот мир его выдавливал, отторгая». Конечно, если бы проблема решалось закрытием глаз и хлопком в ладоши, он бы уже давно слился куда подальше. Но все было не так просто.

Он не мог попасть домой, но не мог и оставаться здесь боле. На уровне обострившихся и отшлифованных временем инстинктов ему становилось понятно: грядет перемена. Причем, вряд ли она к лучшему. Однажды ему уже довелось пережить потоп, охвативший столько земель, что, казалось, всю планету покрыла вода. Старина Ной, или как его принялись позднее называть безграмотные — Нух, конечно, сделал все, что мог. Но и он не был Богом. Погибли все, точнее — почти все.

Он выжил, впрочем, как и остальные особи его племени. Слава Богу, что их к тому времени осталось не так уж и много, не то тяжело было бы раздобыть себе пропитание. До сих пор мурашки по коже пробегают при воспоминании о тех мрачных годах. Что же, Божья кара для людей была вполне заслужена.

Второй раз пережить нечто подобное он совсем не хотел, понимая, что пережить-то как раз и не удастся. Бог никогда не повторялся в своих наказаниях. То, что он привык считать ностальгией по старости лет, на самом деле был просто страх. И это чувство заставляло его тосковать.

Он начал искать возможность для своего дезертирства, но поздно, очень поздно. С того момента, как гомосек Юсупов убил Распутина, когда сердце старца под водой перестало биться, ему показалось, что все, кранты, мир перешел за грань прощения.

Он со всей своей энергией и возможностями окунулся в поиски выхода. Иногда отчаянье от своих тщетных потуг заставляло его молиться, испрошая отсрочки. Самое забавное в этом было то, что Бог должен был быть категорично против него, а нечистый, стало быть — за. Он взывал к обоим, но ни тот, ни другой никак не отреагировали.

Когда-то много веков назад не без его непосредственного участия один болгарин с бешено горящими неистовым взглядом глазами создал очередную религию. Она не была чем-то хуже того же ислама, но, в отличие от последнего, ее не приняли, подвергли гонению и в конце концов изничтожили.

Тот верующий человек совершенно случайно застал его в самом разгаре охоты, то есть не во вполне благообразном обличье: несколько звериный вид, да еще и с полуметровыми клыками (о внешнем виде более подробно в «Мортен. Охвен. Аунуксесса»).

Ему показалось забавными все потуги этого болгарина на борьбу — махание крестом и призывы провалиться в тартарары — и, обретя вновь более цивилизованный облик, он пришел к нему на беседу. Его проповедь позднее, через много лет, вернулась к нему же в несколько измененном виде, но это его только позабавило.

«Бог-создатель, конечно — ключевая фигура. Но был еще и Сатанаил, что сидел и плакал на берегу океана от тоски, ибо привязан был к сей планете. Он-то и попросил Бога создать сушу. Тот — пожалуйста. Тогда Сатанаил самостоятельно сделал людей, чтоб было не так скучно, но вдохнуть в них жизнь не мог. Опять бог наделил людей душой — они ожили, Сатанаил же давай учить их пакостям против Бога, от зависти и просто от такого склочного характера. Но тут случились ангелы, надавали ему по рогам и отняли божественную суть — суффикс „ил“, загнали под землю, где он и злобствует о сю пору. Иногда, правда, вылазит наверх, чтобы полакомиться особо душевно падшими», — примерно такая прелюдия. Жаль, что успех «богомилам» развить не удалось.

Теперь он сам нуждался в помощи. Он поселился недалеко от тех мест, где когда-то погиб один мальчишка, ничем не примечательный, кроме воли к жизни, старого приятеля и обладания мечом (об этом также в «Мортен. Охвен. Аунуксесса»). Меч был замечателен не только качеством металла и послужным списком, но и своей редкой формой. Пес бы то с ним, да вот только буквально на днях выяснилось, что ему нужно хоть одним глазком взглянуть на тот легендарный клинок. Ибо тогда станет ясен весь путь, как он надеялся, домой.

Меч пропал где-то в этих местах, но он не верил, что бесследно.

Блуждая в размышлениях и воспоминаниях, он натолкнулся на двух подвыпивших приятелей, которые, несмотря на уху в котелке, вовсе не выглядели рыбаками. Его очень удивило, что в этой стране есть еще «археологи», не черные или политически обработанные, а такие — тайные и бескорыстные, для которых поиски — интерес, а не бизнес. Отвести глаза — дело пары минут — и вот он уже «материализовался».

— Как вы здесь оказались? — спросил один из них, тот, что завалился наземь.

— Фокус-покус, господа.

Второй молча протянул кружку с дымящимся чаем. Наверно, даже, свою. Ладно, не плевал же он туда, в самом деле!

— Я тут мимо шел, решил вот пообщаться. Скучно, порой, знаете ли! Не беспокойтесь, я сам по себе, к государству отношения не имею. Не грабитель, не хулиган. Могу за хорошей беседой и водки выпить. Посижу чуток, да и пойду своей дорогой. Не обременю?

Парни переглянулись, но летний вечер, добрая еда, холодная водка, костер, стреляющий в небо искрами и тишина — это самое лучшее средство почувствовать себя умиротворенным.

— Я — Иван, он — Шура, разделите с нами еду, — сказал Ваня.

— И водку тоже разделите, — добавил Шура и вытащил из холодильника ополовиненную бутылку.

— Спасибо, — он кивнул головой. — Я привык, чтоб меня называли «Куратором», имя же мое нехорошее и сложное, да я и отвык от него. А можете — Сатанаилом. Как изволите.

Он рассказал, что всю свою жизнь занимается историей, истинной историей, в чем очень даже преуспел. Много знает из «краеведения». Объяснил, кто такие «богомилы», покритиковал оккультиста Скалигера, создавшего в 16 веке, так называемую, «хронологию», основываясь на масонство, смеялся над нынешней действительностью.

— Этот Скалигер напридумывал всего, а нам, точнее — вам с этим приходится считаться. Наше эра, до нашей эры — все это ботва. И настоящие римляне бились с германцами не так уж и давно: каких-то десять веков назад, а не до н. э. И Сократ мыслил в пятнадцатом веке, а не при царе Горохе. И евреи, под предводительством Моисея за пару столетий до Иисуса ходили поклоняться великому Богу-Савоафу. Радиоуглеродный анализ — полная ерунда, шарлатанство, способ внести сумятицу в умы, — говорил он, радуясь возможности высказаться, чем удивлял самого себя. Парни пьянели, его же алкоголь не брал. Но говорить хотелось.

— Кто такой Савоаф? Северный Бог. А евреи сорок лет не по своему жалкому клочку суши ходили. Они пошли туда, куда позднее отправился сам Апостол Андрей-Первозванный — беседовать с Богом. Куда, вы можете спросить? И я вам отвечу. Сюда. Моисей помер на горе Нево. Эта гора — остров в Ладоге, кою раньше и величали «Нево». А у острова — библейское имя. Потомки тех евреев даже государство создали, Хазарию. Запомните, следопыты, никакая летопись не писалась без вранья — всегда нужно было вставлять хвалу и почтение власть имущим, какой бы мразью они ни были, а то и в сан «святых» возвести. Правда — в устных преданиях.

— Минуточку! — вставил Иван. — Значит, евреи были здесь?

— А то! — он поднял палец к темному, как глаза ночного хищника, небу. — Этот парень, Лемминкяйнен, что жил в этой деревне. У него ж еще другое имя было! Каукомъели! Переводить не буду — пусть останется его маленькой тайной, но связано оно с его корнями, между прочим, хазарийскими. Кстати, занимательная штука эта ваша «Калевала». Его герои: положительный во всем — Иллмарийнен, и отрицательный — Лемминкяйнен. А между ними Моисей — Вянемёйсен. Мудро: все люди разные. Но следует отметить забавную вещь — золотого тельца создал как раз Иллмарийнен.

— И что? — поинтересовался Суслов, разливая остатки водки из бутылки по кружкам. Легкий хмель, несмотря на изрядное количество принятого на грудь, присутствовал, дурь, туман и тяжесть в голове — отсутствовали. Ночной гость, выпив и закусив, протянул руку куда-то себе за плечо и тут же ее вытащил, словно просто почесался. Но в кулаке оказалась зажато горлышко Абсолют Куррант, что призывно переливался и булькал в мутном стекле литровой емкости. Шура, обрадованный и несколько озадаченный, невежливо заглянул сотоварищу по выпивке за спину: там покоился всего лишь небольшой рюкзак защитного цвета. Алкоголь незамедлительно улегся в рефрижератор доходить до кондиции.

— А то, — усмехнулся гость. — Поражаюсь я вам, человекам. Вроде бы и признали в 1930 году науку «этологию», а ведете себя — стыдно порой становится. Эта этология изучает поведенческие замашки соотносительно с животными повадками и инстинктами. Она должна помочь по сути своего существования людям отличаться от зверья. Но посмотри в телевизор: сидит, глаза пучит, щеки дует, блеет глупости. Точно так же ведет себя любой примат, которому создали бы условия оказаться на верху в своей иерархии. Или опричнина: создана для грабежа своего же народа в карман «государства» и в свой карман, который бездоннее. Зачем? Да для извращенного самоутверждения — «я покажу, кто тута хозяин». Случись беда — спрячутся, сволочи под лавки. Но хороших людей — большинство. Откуда же берутся опричники? Или, говоря по-вашему, по-северному — кромешники? Этология нас учит, что особь, ощущающая себя безнаказанной теряет самоконтроль. За плечами у нее не выработанный образ поведения, а стадо, которое в случае чего порвет всех на части. Но это стадо не может давать отпор кому-то равному по силе: оно специализируется на беззащитных одиночках. И эта специализация приводит к ложному чувству собственного бессмертия. Но это же не так по моему глубокому убеждению. Доводилось мне работать с контролерами качества: умнейшие и добрейшие люди. Но только одна проблема — не живут долго (об этом в книге «Кайкки лоппи»). Не может человек быть всемогущим, теряет он свою человечность. Становится скотом. Этология! Но Иисус Христос, понесший кару за всех и каждого, оставил вам совесть, которая и единственная должна быть за плечами. Она отличает вас всех от животных.

Наступил момент тишины. Только костер изредка стрелял своими короткоживущими светлячками-искорками. Ивану подумалось, что в такой момент, если верить народу, кто-то обязательно рождается. Кто-то нехороший.

— Кстати, эти опричники, Басуровы и Скуратовы, при Иване Грозном были. Сколько времени-то минуло! — сказал он.

— И что? Название не меняет сути. Не согласен?

— Не согласен, — ответил Иван. Потом сощурил один глаз, посмотрел на Суслова: тот в ответ поднял руки, согнув их в локтях и выставив ладони, потом попеременно клюнул пальцами плечи. Ванька хмыкнул и добавил:

— Согласен.

— То-то же, — гость хлебнул остывшего, но не менее душистого от этого чаю. — Не понимаю многого, да теперь и не хочу понять. Сейчас для меня главное — след, который я нашел. А уж по нему я ходить умею. Буду целеустремленным, как Куллерво. Был такой герой в «Калевале»?

— Куллерво был, — согласился Ваньша. — Только он нисколько не герой. Злобствовал, ничего не умел, был рабом, убил жену Лемминкяйнена, изнасиловал свою собственную родную сестру, а потом покончил жизнь самоубийством.

— Не, тогда беру свои слова обратно, — замахал руками гость. — Чего-то это перебор. Зачем про такого в народных эпосах упоминают?

— Кстати, — он, отложив кружку, поднял палец в небо. — Что вы скажете о конце света?

— До 2012 года еще дожить надо, — ответил Суслов, одновременно кивком головы испрашивая у Ванадия разрешения достать водку. Тот отреагировал с похвальной скоростью: сначала степенно кивнул, а потом уже пожал плечами.

— Конечно, двадцать двенадцать — это дата. Но когда она наступит — вот в чем вопрос. Счет-то у нас неправильный. Счетовод Вотруба, он же мессир Скалигер, дал отмашку, когда ему, болезному, это захотелось. Совсем недавно, лет эдак пятьдесят тому назад, один лысый кукурузник отдал приказ взорвать на Новой Земле бомбу, не считаясь с последствиями. Главное, чтоб она была мощнее, чем у подлых американцев. Взорвали — будь здоров, дело нехитрое. Сидят генералы в бункере, обложились очкастыми учеными и смотрят сквозь черные очки. Бомба была самая обыкновенная, только немного водородная. А мощность взрыва — запредельная. Ухнуло по высшему разряду — очаг возгорания засветился солнцем и не гаснет. Пять минут горит — государев люд друг друга поздравляет, по спинам хлопает, десять минут — дырки под ордена приготавливает, полчаса — воздух в бункере портится. Это заболевают медвежьей болезнью ученые, до которых, наконец, доходит, что термоядерная реакция вступила в фазу необратимости, и конец ее наступит только тогда, когда выгорит в атмосфере весь, понимашь ли, кислород. Но конец света не наступил, хотя по всем расчетам должен был. Слишком большая честь для лысого ублюдка, быть могильщиком всей человеческой цивилизации на Земле. Искусственное солнце начало тухнуть и сгинуло, будто прихлопнул кто-то. Кто?

— Бог всемилостивый, подсказывает мне интуиция, — сказал Суслов, сворачивая алюминиевую голову с бутылки. — Только, вот у нас церковь отделена от государства. Поэтому государству и плевать.

— Ага, зато соединена с КГБ, — заметил Иван. — Поэтому государству дважды плевать.

— Мне нравится ваш юмор, следопыты, — кивнул головой гость. — Спустя несколько лет, в одна тысяча девятьсот семьдесят пятом году на Западной Украине один недобитый бандеровец-экскаваторщик сковырнул из-под пластов угля черное непрозрачное стеклянное яйцо. Он его осматривал и так, и сяк, наконец, решил кокнуть. Бил о ковш своего экскаватора — не разбил, бил кувалдой — не сломал. Тогда по пьяному делу подарил в ближайший школьный бандеровский музей. На беду кто-то из, так называемых, «ученых» это дело прочухал и яйцо взял для научных экспериментов. Исследовал и очень озадачился: форма стекляшки соответствовала не десятичной системе счисления, как у нас, а двадцатичетырехкратной. Но не это главное. Главное то, что этот контейнер содержал в себе еще ядро, плотность которого была отрицательной. То есть — обычное антивещество, заключенное в псевдостеклянную оболочку. Дальнейших опытов не получилось — а они должны были быть грандиозными: вскрытие любыми путями. Хозяин яйца прибежал, надавал всем по мордам и был таков со своей собственностью. Куда оно делось, почему этот неграмотный экскаваторщик так всполошился — загадка. К тому же бандеровец напрочь все забыл, будто ничего и не было. На деле опять человечество чудом разминулось с концом света: один грамм антиматерии способен уничтожить город, размером с государство Ватикан с сопутствующим ему окружением. В яйце же был заключен не один килограмм. Мораль: ваш Господь-Бог хранит человечество, но если и решится наказать за все хорошее, то сделает это самостоятельно, не подставляя никого из человекоподобных существ.

— Это хорошо, замечательная новость, — заметил Суслов. — Но есть еще и плохая?

— Плохая в том, что наказание это неизбежно. С определенного момента неизбежно.

— Вот горе-то какое! — сказал Шура и потряс головой: глаза у него начали слипаться.

Они еще побеседовали с четверть часа о том, о сем, даже пошутили. «Сатанаил», или «Куратор» неизменно сохранял невозмутимое выражение своего злодейского лица. Наконец, он поднялся со своего места и попросил разрешения откланяться. Суслов, дав согласие, незамедлительно начал раскатывать на заготовленном заранее лапнике свой спальный мешок, побрызгал внутрь и на всего себя репеллент и изготовился ко сну. Затуманенным дремотой взором он последний раз зафиксировал картину: гость и Ванька беседуют, стоя на самой грани освещенного огнем круга. Низкорослый и коренастый Иван выглядит на фоне своего собеседника высоким и хрупким эльфом, а его оппонент не отбрасывает никакой тени, вот ведь незадача. Он машет рукой в сторону склона, куда они собираются завтра идти, что-то объясняет, но глаза у Шуры слипаются. «Правда в устных словах. Кривда — на бумаге. Врут все, особенно менты и покровительствующие им толстые тетки, политики, юристы, саночники и бобслеисты, педрилы и альпинисты, дворники и таксисты. Устно врут, а потом уже на бумаге. Разговорный жанр правдив — какая чушь», — подумал он и заснул.

 

26. Аполлинарий

Начальник тайной негосударственной организации «Дуга» задумчиво просматривал сводки. Вроде бы все, как всегда, но он чувствовал тревогу.

Впереди был замечательный вечер пятницы, когда можно, никуда не торопясь, спокойно выехать на дачу, попить с женой алкоголя, послушать замечательную музыку, подготовить к субботнему празднеству баню. Дети приедут со своими детьми. Может быть, конечно, и не приедут. Но такое случается редко — хорошо у них: озеро, тишина, безлюдность, все блага цивилизации.

Аполлинарию было уже далеко за пятьдесят лет, но он не очень тяготился прожитыми годами. Больше переживала жена — Лена. Но он обычно говорил, успокаивая: «Наш век — на то и наш, что мы его коротаем вместе. Это не старость наступает — это жизнь, наша жизнь. Совместная. Пусть другие заботятся о пластических операциях, об очистках крови, об какой-то терапии стволовых клеток — все это пустое. Вон — таксисты, все, как один старики, даже если еще и не в годах. Организм на скорости свыше 30 километров в час изнашивается и дряхлеет скорее. Закон физики. А космонавты, преодолев скорость света, наоборот — остаются вечно молодыми. Парадокс». Всегда, конечно, приятней сознавать, что годы накапливаются не только у тебя, а и у всех окружающих. За компанию, так сказать.

Аполлинарий осознавал свое внешнее сходство с великим Артистом Олегом Борисовым и слегка втайне этим гордился. Втайне даже от самого себя, тем не менее с превеликим удовольствием пересматривал старый фильм «Крах инженера Гарина», если никого, конечно, не было поблизости.

Его очень устраивала полная государственная независимость, но донельзя угнетала сложившаяся в последнее время «демократия». Это было не просто капризом забравшихся на вершины политических бастионов персон, это было время такое. Присмотревшись, в любой стране мира обнаруживалась сходная картина: хоть в голозадой Нигерии, хоть в США. Везде насилие, основанное на лжи и лицемерии. Истина губилась в самом зародыше. Но это было неестественно для жизни и дальнейшего развития. И существующее положение все больше напоминало агонию. В России слова «Страна, забывающая свою историю теряет свое будущее» стали сродни с государственной изменой, а в Америке каждую неделю в тюрьмах становилось на тысячу заключенных больше. Пятьдесят две с лишним тысячи в год — нехилая порция для садистов и извращенцев, надзирающих над заключенными.

К нему в бункер пытались ломиться все, кому не лень: наши спецслужбы — американские спецслужбы, наши менты — не наши. Не наших было не так уж и много — под этим термином проходили нелюди. Не люди, силой своих психических отклонений сделавшихся нелюдями, а настоящие нелюди. Их безошибочно определял ветхий пес Дуремар. К счастью, такие визитеры были редки — нынешняя жизнь истребила почти всех. С ментами разбирались достаточно просто: их тупое, но старательно законспирированное воздействие, рождало ответное противодействие. Бункер мог выдержать любую атаку, что успешно и демонстрировал. Этому способствовали деньги, переводимые охочим до них властьимущим, которые старательно заминали особо неудобные ситуации. Объятых непомерной гордыней руководителей силовых акций без лишней щепетильности уничтожали. Армия к ним не лезла: было бы странно наблюдать войсковую операцию в центре северной столицы. Впрочем, и ей бы ничего не удалось.

Опасны были, как ни странно, обычные непредсказуемые сявки, вдруг обуреваемые жаждой действия. Например, тот глупый охранник — Выщдок. Сидит себе, дуется, ощущает свое полное превосходство — словом, известное состояние работника силовых органов, к тому же внутренних. Вдруг переклинивает его, казалось бы без всякого повода. В таких случаях только смекалка и сноровка избавляет от внезапных и непрогнозируемых последствий. Все работники «Дуги» — обычные смертные люди с необычными возможностями, но ничто человеческое им не чуждо: ножик в печени все равно достаточно губителен. Слава Богу, что майор милиции Евсюков выбрал местом жительства стольный град Москву и там, уверенный в своей правоте, поубивал всех. Но и в Питере, как и в любом другом, пусть даже с населением в семь тысяч человек, городе Евсюковых в избытке. Пока скрытых, но то, что они есть, не внушает оптимизма.

Аполлинарий позавидовал этим, как их там — «ночным дозорам». Они и живут до полного посинения, и чуть что — «всем выйти из сумерек», и начальником у них «оскароносный» режиссер Меньшов. Очень выразительные персонажи.

А тут приходится готовить себе смену, тоже Аполлинария, иначе — никак. «Дуга» — не «дозоры», тут бессмертных не бывает. Дело-то, конечно, житейское, бывало уже неоднократно. Но вот время было не самое удобное, чтобы сосредоточиться на «Handing over protocol», схожий с мемуарами, где каждый предыдущий Аполлинарий оставлял от себя внушительные дополнения.

У них существовал такой обычай: сдавать и принимать дела под кронами «сторуких» сосен, бывших поистине бессмертными. Они всегда произрастали в одном месте у излучины реки Олонки, что в южной Карелии. За ними особо никто не наблюдал, может быть, конечно, старые деревья умирали, на месте их вырастали новые, но все они, помимо местоположения, характеризовались многочисленностью тонких стволов, плотно растущих с одного корня. Такой вот феномен. Он давно уже собирался съездить проверить, все ли в порядке с чудесными деревьями, но вот как-то до сих пор и не собрался. Не дай Бог бесчинствующие в тех местах бригады чурок-лесорубов позарятся на святое!

Аполлинарий предполагал, конечно, к чему идут истоки обычая передачи дел в таких непомпезных местах. Аполлон — брат Артемиды, был очень могущественным богом, если верить эллинскому пантеону. Но относился ли он к олимпийцам? Древний город Олонец, умирающий ныне, неспроста именовался так, что до сих пор нет ясности в причине такого названия. Родина Аполлона — отнюдь не Эллада. Бог-Олень, Аполлон, просто Олон — как-то звучит очень знакомо. Между прочим, Илья Муромец, богатырь, совсем уж никакого отношения не имеет с городом Муромом. Ливвик Чома Илья, рыцарь Ливонского ордена (об этом в следующей моей книге «Не от мира сего»), получил свое прозвище от названия рода-племени «мурома», подозрительно созвучного с «норманн». Суффикс «ец» — только показатель принадлежности. Олонец тоже принадлежал Олону, да не простому Олону, а Аполлону.

Аполлинарий не был язычником, не был многобожцем, он верил в одного Бога, единого и могучего. Но даже его осведомленность не могла ему посодействовать сделать то, что позволяли себе ветхозаветные люди, которым часто говорили: «Не упоминай имя Господа всуе». Это была проблема, выходящая за грани его персоны, это была ныне общечеловеческая проблема. И не только человеческая, как выяснилось совсем недавно.

Одним прекрасным августовским днем, скорее, даже — вечером, к дверям их офиса подошел низкорослый крепкий мужчина с несколько неприятной наружностью. Едва он только взялся за дверную ручку, как дремавший доселе Дуремар вдруг, в один миг, преобразился. Из валяющегося неопрятного и облезлого древнего пса он превратился в крепко стоящую на всех четырех, готовых к прыжку, лапах сторожевую собаку. Шерсть на загривке поднялась дыбом, так что вся плешивость волшебным образом исчезла, будто ее и не было. За толстой стеклянной дверью стоял яростный боец, готовый к схватке не на жизнь, а на смерть. Да ладно бы стоял, но он еще пел отчаянную боевую песнь берсерка, в которой главной интонацией была решимость.

Посетитель не предпринял попытки открыть дверь, видя, какой ему уготован прием, осторожно отдернул руку, вздохнул и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошел, минуя шахту лифта к выходу.

— Внимание, — сказал Аполлинарий, который с первой же судорогой Дуремара, включил охранный периметр на четвертую, наивысшую, степень защиты. — У нас гости нечеловеческого класса.

В камеру наружного наблюдения он видел, как незнакомец, выйдя на улицу, не предпринял никаких намерений скрыться. Наоборот, он прислонился плечом к стене здания, всем своим видом показывая, что торопиться ему некуда.

Аполлинарий, конечно же, оценил намек, без излишних колебаний обернулся к напряженной и решительной Саше Матросовой, случившейся в этот день на дежурстве, и сказал:

— Надо обсудить что-то. Пойду узнаю — с кем. Без нервов и срывов. Действовать согласно установкам. Со мной будет все в порядке, «похороните меня за плинтусом».

Не дожидаясь ответа, он убрал защиту на обычный первый уровень и вышел к беснующемуся Дуремару. Тот, ощутив поддержку, сразу же изобразил особое рвение пойти и закусать всех нелюдей к чертям собачьим. Аполлинарий, нисколько не брезгуя, положил руку на собачью голову и проговорил несколько успокоительных для любой собаки фраз мирным и уверенным тоном.

— Закрой пасть, шченок, — сказал он и добавил. — Молодец. Хорошо.

Дуремар сразу успокоиться, конечно, был не в состоянии, но как мог постарался сдержать себя. Он, дрожа, как лошадь, всей шкурой, поскуливая и ворча проклятия на своем, собачьем, языке лег на пол. «Надо бы ему, что ли, сердечных капель потом дать», — подумал Аполлинарий и вышел в вестибюль.

Как он и предполагал, ожидание несостоявшегося посетителя было отнюдь не праздным.

— Здравствуй, Аполлинарий, — сказал тот, едва заметил вышедшего шефа «Дуги». — Я — Сатанаил и пришел к вам за помощью.

Аполлинарий не удивился, его мозг моментально начал прокручивать любые события, связанные с канувшей в Лету сектой богомилов, но на удивление всплыло другое имя, точнее — регалия.

— Здравствуй, Куратор, — ответил он, но больше ничего не добавил.

Сатанаил, точнее — Куратор, тоже нисколько не смутился. Он внимательно посмотрел в глаза «Олега Борисова», для чего ему пришлось порядком задрать голову. Никто из них даже не предприняли попытку протянуть друг другу руку для пожатия. Пауза была почти физически ощутимой, как выливаемая из банки чрезмерно сгустившаяся краска.

— Мне нужна от тебя маленькая помощь, — наконец, повторил Куратор.

— Бывает, — пожал плечами Аполлинарий.

— Мне нужно взглянуть на Пламя. Только взглянуть. Я его в руки не возьму. Сдам всю свою клиентуру, финансовые потоки, акции прошлые и предстоящие.

Аполлинарий слегка озадачился: за один взгляд выкладывать все, чем оброс за все свое существование можно было только в одном случае. Куратор клал на кон то, что ему не должно было больше пригодиться. Цена так дорога только по причине спасения жизни своих близких, либо, за отсутствием таковых, самого себя. Значит — он решил покинуть этот мир, отбросив все, ставшее ненужным.

— Неужели все так плохо? — спросил он.

— Скоро сам поймешь, — ответил Куратор. — Ну так как насчет маленького одолжения за столь соблазнительную компенсацию?

— С чего ты решил, что Пламя у меня?

— Аполлинарий! Вопрос неуместен. Если я пришел к тебе, значит убежден, — сказал Куратор.

Аполлинарий согласно кивнул головой. Но это отнюдь не означало, что он принял предложение своего собеседника.

— Могу я поинтересоваться, зачем тебе нужен собственный взгляд, ведь есть же в запасниках музея фотографии?

— Не надо играть со мной, — невозмутимо возразил Куратор. — Сам же прекрасно знаешь, что никаких описаний, ни, тем более — фотографий, нет нигде: ни в музее, ни в отчетах археологов, ни в этом Олонце.

— Мой ответ — нет, — сказал Аполлинарий, пришедший к решению. — Ты, как я понимаю, не будешь успокаиваться. Что же, война — так война. Может быть, попытаешься произвести впечатление, показав свой истинный облик?

Сатанаил вздохнул, как показалось — с долей огорчения, посмотрел зачем-то в небо, потом сощурил глаза в ненавидящем взгляде. Аполлинарий свои глаза не отвел, постепенно созерцая проявляющуюся, как фотобумага в проявителе, личину Зверя.

— Превосходные клыки! — наконец, проговорил он. — Теперь понятна причина уникальности скелетов саблезубых тигров. Приступим прямо сейчас?

— Нет, зачем же, — с трудом проговорил Куратор. Несмотря на желание одним ударом оторвать голову этому самоуверенному человеку, он научился за все прошедшие века себя контролировать. — Может быть, я потеряю некоторое время, но ваши убытки будут в конечном счете просто невосполнимы.

— Поживем — увидим, — ответил Аполлинарий и, не прощаясь, пошел к себе в офис.

 

27. Андрусово

Иван пытался уговорить себя, что Суслов рано или поздно должен вернуться, отсрочка поездки к очередному месту изысканий ничего не решит: если за столько веков никто не попытался приблизиться к мифическому тоннелю под Ладогой, то еще за один месяц ничего не изменится. Шура Суслов задерживался на контракте: он сжал зубы и стиснул кулаки, согласившись на граничащую с приказом просьбу работодателей провести на пароходе еще один месяц. И гуляющий на свободе Иван, вернувшийся всего пару дней назад, и сам Шура прекрасно понимали, что судовладельцам на свои экипажи глубоко плевать, а на российские — еще и нагадить. Но Суслов поддался искушению любого моряка, высчитывающего перспективу — он прикинул, что в случае нынешней переработки следующий контракт закончит перед Новым годом. Наивно, конечно, строить планы в таком неблагодарном деле, как морская практика, но очень соблазнительно. Короче, Суслов поддался.

А Иван, старательно готовящийся к предстоящей экспедиции в течении нескольких месяцев, вынужден был ждать у «моря погоды». Искать нового компаньона было нецелесообразно, но коротать драгоценные дни отпуска в непременном квартирном ремонте, поездках в финские магазины, в алкогольной атаке на организм и пытке свободным временем оказалось тяжеловато. Время уходило, вероятность следующего контракта становилась все более зримой, а на улице, как на грех установилась такая замечательная погода, что Ваня сломался.

— Люда, можно я съезжу на денек-другой на Ладогу? — спросил он у супруги.

— Ванечка, если ты меня спрашиваешь, значит ждешь только положительный ответ, — ответила она. — А Суслова не будешь ждать?

— Да подлец он, этот Суслов, — махнул рукой Ванадий. — Меня на сто миллионов тысяч долларов променял. Не могу больше ждать.

— Опять каменных трилобитов привезешь? — поинтересовалась Людмила, покручивая на пальце замечательное стильное колечко из сарьмяжского подземного хода. В последний раз парни забрались под старую водонапорную башню вблизи от полноводного Волхова где-то в районе Старой Ладоги. Было самое начало весны, земля еще не оттаяла, снег не успел превратиться в грязную воду, и было удручающе холодно. Подлые спальные мешки не держали обещанную при минус десяти градусах комфортную температуру, в палатке было неуютно. Рыба на замерзшей реке ловилась, но с подозрительной нерегулярностью. Вытащенный на лед в первые минуты ловли полуметровый налим лукаво посмотрел на воспрянувших духом рыбаков, глотнул воздух широко открытой пастью и благополучно окочурился. Больше они никого не поймали, только зацепили специальную финскую блесну Rappala за неровность дна и, поборовшись, оставили ее в дар реке. Под землей было теплее, но непригляднее: кто-то нагадил везде, куда можно было только ступить. Они понедоумевали, зачем нужно было залезать сюда, чтобы справлять свои естественные потребности, если на природе — и свежий ветер, и возможность для маневра, и, главное, ни души кругом. Сошлись на мнении, что этот навоз остался с древних времен, но при всем увлечении архаикой он на малоценный экспонат не тянул. Словом, нашли они в самой глубине превратившихся в камни трилобитов, вот и весь итог. Вернулись домой, не сумев уберечься от насморка и температуры, несмотря на алкоголь и костер.

— Постараюсь что-нибудь, дополняющее твое колечко, — ответил Иван и пошел собираться.

Маршрут поиска он продумал тщательно, сверяясь с геологическими и топографическими картами, добытыми с интернета. Клочок кожи с надписью, трофей из Сарьмяги, был расшифрован. Иван видел в нем указание древнего погребения, где линии — направление движения. Суслов углядел предупреждение, типа «не влезай — убьет». Людмила — просто буковки и черточки.

Смущало только то, что где-то поблизости от предполагаемого скрытого подземного хода было поселение рыбаков-промысловиков, чье поведение было непредсказуемым. Впрочем, он не собирался разводить бурную археологическую деятельность, связанною с стратиграфией, типологией и относительной геохронологией. Только разведка. Потом приедет Суслов — потом они пойдут в поиск.

В пятницу рано утром он выехал в направлении к Ладоге, держа курс на Олонец. Новенький Nissan-Tiida, так устраивающий Людмилу, был плохо приспособлен для движения вне асфальтового покрытия, но выбирать не приходилось. Иван поклялся себе, что будет ехать очень осторожно и в случае сомнений проезда повернет обратно.

Съехав перед мостом через реку Олонка налево, он приготовился к первой передаче и максимальной нагрузке на гидроусилитель руля. Точнее, Ваньша мысленно предупредил свою машину о возможных напрягах, но вполне приемлемая наезженная грунтовая дорога позволила доехать практически до самой кромки воды.

Шумел камыш, гавкали невидимые собаки, где-то работал мотор лодки, бродили туда-сюда сосредоточенные люди, висели сети, поднимался дымок над маленькими хибарами — никто не бросился с расспросами, никто вообще не обратил внимания. Машин на въезде было достаточно — и дорогущих внедорожников, и лохматых жигуленков, и свежих иномарок, так что Ивановской машине совсем не грозила участь быть средоточием завистливых взглядов.

Ванадий выбрался на землю, подивился относительной чистоте в «диком и неорганизованном» людском поселении и сразу же обратился к проходившему мимо очкастому парню:

— Здорово! Не подскажешь, где здесь какие-то каменные развалины находятся? Оставили мне там ключи друзья-приятели.

— Здорово, — ответил тот. — Да нет здесь никаких развалин. Просто камни. Вообще-то спроси у дяди Вани. Есть тут старожил, может, он и знает.

Очкарик показал рукой на маленькую избушку, рядом с которой стояла целая поленница дров. На колоде для колки сидел всклокоченный дедок. Не то, чтобы он был очень старым, но выглядел уж больно неухоженным.

— Иван! — закричал очкарик, делая в имени ударение на первом слоге. — Подскажи гражданину.

Тот повернул к ним голову, попеременно дернул щеками на скуластом лице, обнаруживая один-единственный глаз, и махнул рукой: иди сюда, мол.

— Здорово, дядя Ваня! — сказал Иван, когда подошел поближе.

— Ну, здравствуй, дорогой человек, коль не шутишь.

Выглядел он неважно, как-то даже по-бомжатски, но относилось это только к одежде. Никакой безразличной безропотности, свойственной опустившимся ниже канализации людям, в нем не было. Глаз его глядел пытливо и даже как-то свирепо. Колбасило дядю Ваню не по-детски. Жестокий похмел тряс каждый отдельностоящий волос на немытой голове.

— Тяжко, дядя Ваня? — спросил Ваньша, полагая предложить в обмен на информацию сто грамм водки. Но тот повел себя совсем не так, как ожидалось бы.

— Почему тяжко? — задал дядя Ваня свой вопрос и с трудом поднялся на ноги. — Нисколько не тяжко. Просто холодно. Сейчас пойду искупаюсь — и полный порядок.

Он действительно, кряхтя и опираясь о поленницу, стащил с себя всю одежду, оставшись в одних трусах, сразу же надувшихся парашютом, и побежал в воду. Точнее, он изобразил бег, на деле качаясь и всеми силами удерживая равновесие, но очень быстро ноги его заплелись, и он рухнул, подняв тучи брызг.

Ванадий закручинился, вовсе не желая лезть в озеро, пусть не ледяное, но градусов на двадцать все же ниже температуры тела, чтобы вытаскивать на берег сведенного судорогой старикана. Однако, дядя Ваня пока не собирался тонуть, поражаться инфарктом или погибать от гиподинамии. Он, напротив, начал очень энергично барахтаться, сопровождая это оглушительными матюгами. На берегу собаки перестали лаять, мотор лодки заглох. Только дядя Ваня, не особо утруждая себя в подборе выражений, полностью игнорируя стиль и слог, продолжал подбадриваться, изображая кита на мелководье.

Он выбрался на сушу и принялся отряхиваться за неимением под рукой полотенца. Как ни странно, движения его стали более скоординированы, однако дрожь не прошла. Наоборот, она стала более амплитудной и акцентированной.

— На-ко, выпей, — сказал Иван, наливая в походный стаканчик полбутылки чакушки, не в силах больше видеть это подобие туземного танца.

Дядя Ваня не позволил себя уговаривать — маханул, не крякнув, и протянул емкость за добавкой.

— Хорошо, хорошо, — сказал Ваньша. — Ты вот только мне скажи, где тут поблизости есть камни от старинных развалин.

— Да камней тут навалом — выбирай любой, — ответил дядя Ваня, которого просто на глазах попускало. Дрожь начинала укладываться просто в гусиную кожу, сохранившиеся зубы прекратили клацать, волосы от воды сложились в подобие прически купца начала двадцатого века… — На кой тебе те развалины?

— Ключ мне там оставили парни. Надо забрать, — начал, было, Ваньша, но дядя Ваня только махнул рукой, обрывая.

— Ладно, мне-то без разницы, — сказал он, принимаясь облачаться в свое рубище. — Нальешь еще сто грамм — покажу.

— Потом, — ответил Иван, сделав злобную физиономию. — Если захочешь.

Они пошли почему-то прочь от Ладоги, в сущий бурелом. Когда вокруг заколосились сосны — большие и очень большие, дядя Ваня молча указал рукой на более-менее ровную площадку. Иван, не подав виду, что удивлен — он, честно говоря ждал какие-то графские развалины — постарался внимательней присмотреться к валунам и сразу же, будто глаза открылись, обнаружил типичный краеугольный камень, что издревле ставили на углах фундаментов.

Дядя Ваня, внимательно наблюдавший за Иваном своим единственным глазом, сразу перешел в наступление.

— Наливай, — певуче растягивая звук «а», сказал он.

Ваньша, благоразумно захватив с собой весь рюкзак с амуницией, отдал своему проводнику всю ополовиненную бутылку.

— Не торопись, дядя Ваня, — проговорил он. — Давай, что ли, выпьем по-человечески, с закуской. Потом пойдешь по своим делам, я обратную дорогу уже сам найду.

Закуска образовалась знатная: белорусское сало, соленые галеты, буженина и зелень.

— У тебя там часом грецких орехов нету? — спросил дядя Ваня и заскорузлым пальцем покачал один из своих оставшихся клыков.

Иван сконфуженно поджал губы: был еще горький шоколад и сухарики.

Тем не менее они выпили — дядя Ваня грамм сто из новой бутылки, Иван ограничился двадцатью, старательно закусив салом с петрушкой и луком. «Местный житель» запихал в рот полоску мяса и стал ее посасывать, как леденец. Его лоб покрылся крупными каплями пота.

Видя, что проводник стремительно, как горная лавина, пьянеет, Ванадий решил закрыть «рюмочную»:

— Хорош, дядя Ваня, бери бутылку и иди домой. Поешь там рыбки, или еще чего-нибудь, поспи. Давай-давай.

— Чего? — удивился тот.

— Домой, говорю, иди.

— Зачем домой? — удивился дядя Ваня. — Я теперь здесь живу. Понимаешь ты, человек дорогой?

Кое-как удалось уговорить норовившего нырнуть в беспамятство старого рыбака двигать в сторону своей избушки. Он бешено вращал единственным глазом, грозил во все стороны кулаком и пытался ругаться матом.

Иван, быстро покончив с едой, наконец, осмотрелся. Если не считать похожего на бумеранг краеугольного камня, то от былого фундамента осталось всего ничего: пара-тройка валунов, носивших следы легкой обработки человеческой рукой. Это казалось удивительным: куда остальное-то подевалось? Надо было пройтись по окрестностям.

Вообще-то сюда он приехал не за этим, и даже не затем, чтобы напоить дядю Ваню до обычного ему невменяемого состояния, но все-таки решил расширить круг поисков. Его усилия не пропали втуне. Где-то за полкилометра от предположительно располагавшегося комплекса Андрусовой п?стыни, ему посчастливилось натолкнуться на целую свалку громадных, заросших мхом и мелким кустарником валунов. Они громоздились только на ограниченном десятью квадратными метрами пространстве леса. Конечно, такое в естественной природе тоже может встретиться, если бы в хаотично расположенных друг на друге камнях не проглядывались следы от некогда существовавших железных стяжек — таких кованых прутьев, теоретически служивших для крепления между собой громоздких конструкций, не способных ввиду своего значительного веса удерживаться слоем строительного раствора. Железо, конечно, сгнило, но высверленные в булыжниках отверстия обратно зарасти не могли. К тому же по какой причине на занесенных перегноем и мусором участках земли между валунами не растут большие деревья, в то время, как вокруг их полно? Потому что деревья не могут расти там, где мало почвы. Значит, камни здесь специально свалены, чтобы закрыть собою какую-то большую и глубокую дыру. Все эти доводы в совокупности говорят только о том, что естественная природа тут ни при чем, дело это человеческих рук.

Иван, довольный собой, потер ладони друг о друга — значит, существование подземного хода от Андрусово до, извините, Валаама не совсем выдумка. Причем, не просто хода, а целого тракта, по которому могла проехать телега. Если предположить, что этот устроенный завал — начало подземной дороги, идущей под берегом вплоть до самого близкого места к острову, то следует поискать невеликий собой человеческий доступ, который должен располагаться внутри былых строений Андрусовского ансамбля.

Ванька повернул к берегу, едва сдерживаясь, чтобы не припустить бегом.

Он провел еще два часа, рыская по ограниченному им же самим периметру предполагаемых в древности строений. Этого времени оказалось достаточно, чтобы обнаружить лаз. Интуиция, наметанный глаз, здравый смысл и какой-то непонятный след, словно кто-то уже занимался здесь тем же самым, помогли ему определиться: в этом месте можно лезть под землю.

Это была каверна между камней, куда с трудом можно было протиснуться, но дальше она окультуривалась в аккуратную и вполне просторную дыру куда-то в темноту и неизвестность. Иван затосковал: одному лезть было никак нельзя, против всяческих правил. Но бросать все и ехать домой ждать заработавшегося Суслова — это было свыше всяких сил.

«Ладно», — подумал он. — «Просто посмотрю, куда идет ход, и вернусь обратно. Не засыплет же его, право слово, если за столько лет не засыпало! К тому же кто-то ведь уже лазил сюда совсем недавно. Кто-то лазил?»

Ванадий опешил от того, что на уровне подсознания уже согласился: он здесь не первый. Хотя, если бы его попросили указать следы, подтверждающие такие домыслы, он бы, наверно, этого сделать не смог.

Облачившись в свой «боевой» комбинезон и самым тщательным образом проверив свое снаряжение, Иван полез под землю.

 

28. Макс в Смоленске

Жить в Смоленске было грустно, еще грустнее, наверно, где-нибудь в Питере, или, не дай бог, Москве. Хорошо — на даче, где пруд с оскорбленными в лучших своих намерениях комарами, тишина, сосед с титановой пластинкой в голове и гладкошерстный фокстерьер Буч. Комары требовали крови, но удаляться от воды боялись — фумигаторы во всех ближайших строениях с электричеством полностью подавляли их кровожадность. Сосед иногда ненавязчиво составлял кампанию вечером, когда никаких дел не предвещалось и можно было попить пива под вяленую рыбку, красного вина под шашлык или водку под селедку. Они никогда не спорили и беседовали только о том, что не вызывало в душе тоскливого страха перед будущими событиями, либо после минувших. Буч все это время сидел рядом и внимательно слушал — это для него было самым настоящим собачьим счастьем. К нему обращались, иногда гладили по голове, и он, пожирая глазами хозяина и его друга, кивал своей головой и вилял хвостом.

Макс волею судьбы и по причине своей слабохарактерности оказался после окончания факультета тяжелого машиностроения Ленинградского Политехнического института в милиции. В родном Смоленске деваться больше было некуда, вот он и был принят на службу в ряды внутренних дел по настоянию родителей. Те были рады, пристроив единственное чадо на работу в столь тяжелое для страны переломное время. А уж как рад был Максимилиан! Еще в армии в незабвенной воинской части Украинского горда Ромны он заподозрил в себе стойкую неспособность к Уставу, приказам, воровству и издевательствам. Как бы посмеялись его армейские кореша, увидев его в дурацкой школе милиции, где ему присвоили почетное звание «лейтенант». Но он, как человек обязательный, стиснул зубы и каждый день ходил на службу, напялив на себя серый мундир: надо — так надо. Родители гордились сыном, который так и жил с ними: обзаводиться семьей и переезжать куда-то в отдельную жилплощадь, пусть даже общежитскую он не торопился.

Макс работал почему-то в отделе кадров, нес дежурства, ходил на совещания и как можно безболезненнее пытался избегать неформального общения с коллегами. Видимо, его академическое образование наложило вето на настоящую милицейскую работу с поимкой преступников, ночными засадами под косыми осенними дождями, перестрелками и самбистскими единоборствами против «жигановских» финок, возвращениями в казну государства украденных миллионов, «бандитскими пулями» из-за угла. Дальше папок с делами личного состава его не допускали, хотя он и сам старался никуда от своего отдела не удаляться.

Иногда, когда становилось очень погано от увиденного и услышанного в стенах их славного заведения, он мечтал, что после получения диплома не вернулся домой, а поехал куда-нибудь, например, в Тольятти. Работал бы там на автогиганте каким-нибудь мастером, в свободное от работы и недополученной вовремя зарплаты время занимался бы туризмом. Ходил бы по маршрутам, ночевал в палатке, встретил бы хорошую девушку Веру, женился бы и приобрел к свадьбе однокомнатную квартиру. А ко дню рождения дочки Катеньки поменял бы работу на более стабильную в немецкой кампании. Немецкий-то Макс знал отлично, проведя все сознательное детство в старой доброй ГДР. Эх, была бы жизнь!

Но природа естества не терпит условностей, поэтому он довольствовался тем, что есть: новыми погонами старшего лейтенанта за выслугу лет, кривыми ухмылками в лицо настоящих профессионалов и злобным шепотом в спину остальных прочих «коллег». Однажды случилось очередное дежурство, навевающее всегда воспоминания о былой армейской службе с нарядами по роте. Ничего особого, просто еще одна ночь вне дома, но именно в тот субботний вечер прапорщицко-сержантский состав, обозленный по причине загубленного выходного дня, устроил для себя развлечение. Кто-то из них ездил в патрулях по городу, кто-то реагировал на звонки граждан, разруливая бытовуху и мелкое хулиганство, но ближе к часу ночи они подтянулись к «управе». Улов в камеры предварительного заключения был вполне приличен: пьяные и трезвые граждане были вынуждены коротать эту ночь за решеткой.

Но крепким самоуверенным парням из патрульно-постовой службы было скучно. Они выпили полагающиеся по «закону» двести грамм водки на рыло и начали учить жизни незадачливых постояльцев казенного дома. Учеба, как известно, лучше усваивается, если ее вбивать через голову, почки, печень и прочие болевые точки. Макс к своему стыду научился не обращать внимание на подобные проявления лояльности органов правопорядка в отношении беспечного и наивного гражданского населения.

Но тут какому-то особо активному экзекутору из числа сержантов пришла на ум великолепная идея: пригласить разделить веселье дежурного старшего лейтенанта. Водка есть, закуска — тоже, студент пединститута прикован наручниками к решетке. Дубинка ждет крепкой руки.

— Эй, старлей, хватит читать литературу на враждебном языке! — широкомордый и плосколицый сержант с засученными рукавами, вошедший в дежурное помещение, казался почему-то бойцом «Галичины» в разгаре карательной операции. — Пошли с мужиками выпьем, а то сидишь тут, как неродной. Мы же все-таки — одна команда, мы — власть! Законная!

Макс отложил на стол немецкий детектив, которые он время от времени почитывал, чтоб не забыть язык, и посмотрел на вошедшего. Ему стало тошно.

— Сержант, вы свободны. Прошу покинуть дежурное помещение, — сказал он и снова взялся за книжку.

— Да ты чего, старлей! — сержант почему-то не спешил ретироваться. Ох, не напрасно он сюда явился! Рано или поздно репутация «кадровика» должна была сыграть против него если и не шутку, то вполне жесткий игровой период, а, может быть, еще и овертайм. — Ты что — брезгуешь нами? Да мы за тебя на «земле» кровь проливаем, пока ты тут книжки свои перелистываешь!

— Ну да, чужую кровь завсегда легче проливать и, даже, приятней! — ответил Макс, совершив явную ошибку: нельзя беседовать по-человечески с тем, кого презираешь. Невольно становишься с ним на одну ступеньку.

— Что? — заорал сержант, точнее — водка в нем. На его крик к дежурке стянулись строгие товарищи. Они не имели никаких злобных намерений, они всего лишь захотели увести от греха подальше своего сослуживца. Но тот, ощутив за плечами поддержку коллектива, точнее — стаи, взвился, как пламенный революционер перед кулаками-оппортунистами.

— Чмо штабное! — заорал тот громче прежнего. — Шкура! Да я бы тебя в тюрьму! К пидерам!

Почему-то правило хорошего тона во всех ментовках всех стран угрожать задержанному применением к нему мужеложства. Такое ощущение, что менты об этом только и думают. Макс был с огульными обвинениями не согласен. Категорически. Однажды в Советской Армии он частенько выслушивал оскорбления от быдловатых воронежских и тамбовских сержантов и прапорщиков. Но тогда он был рядовым, да к тому же «молодым» по сроку службы. Теперь он уважал себя несколько больше.

Макс встал из-за стола, вытащил из кобуры табельный «макаров» и наотмашь приложился стволом по плоскому лицу беснующегося сержанта. У того сразу из разбитого носа обильно потекла кровь, разжиженная алкоголем.

— Да ты чего, старлей? — возмущенно взвыло сразу несколько голосов. У каждого пэпээсника, конечно, был свой родимый укороченный автомат «Калашникова», холимый и пестуемый. Но за ним еще надо было бежать, а главное — целить из него в офицера, чуть отделенного от них весом погон.

— Ну-ка вон отсюда, уроды, — чуть ли не ласково сказал Макс и метким ударом ноги достал пах кровоточащего сержанта. Тот пинок воспринял болезненно: схватился обеими руками за причинное место, завыл по-кошачьи, и рухнул на грязный пол. К такому обращению он не привык. Сам бить — пожалуйста. Но, чтоб его — за что?

Макс перехватил пистолет в левую руку, показав всем присутствующим, что снял ствол с предохранителя, правой зацепил сержанта за шиворот и поволок за собой в сторону камер. Личный состав за спиной конфузливо и озабоченно переглядывался.

В камерах народ тоже притих, даже самые буйные пьяные прекратили петь свои заунывные заклинания: «козлы, волки позорные» и тому подобное. Опытные сидельцы разом заскучали. Им яснее, чем кому бы то ни было, вырисовалась перспектива из обычных задержанных превратиться в свидетелей. И это их очень не устраивало: как стало уже доброй традицией, государство живых свидетелей не жаловало.

Макс, на минуту освободив воротник полностью подавленного сержанта, вскрыл одну их камер, втащил туда совсем парализованного мента, запер за собой решетчатую дверь по выходу и сказал:

— Рождество, задержанные. Получите подарок.

Потом повернулся к прочим, тем, что с погонами на плечах:

— Кто сунется в камеру — застрелю. Ясно?

Никто не ответил, переводя взгляд друг с друга на старлея с пистолетом в руке.

— Вам не понятно приказание старшего по званию? Кто-то имеет что возразить дежурному по роте?

Несмотря на то, что Макс нечаянно ошибся, применив все-таки армейскую терминологию, прочие сержанты и прапорщики согласно закивали головами, некоторые даже попытались приложить руку к срезу своего головного убора.

Наверно, произошедшее событие должно было квалифицироваться по разряду «ЧП», но Максу было легко и непринужденно, словно он только что защитил свой диплом, прекрасно понимая бестолковость темы. До утра воскресенья он был в прекрасном расположении духа: отвечал на ночные звонки, читал свою книжку, пил чай и предвкушал тишину воскресного дня, когда разъехавшиеся по дачам соседи не будут досаждать праведному сну посторонними шумами.

— Так, постой, — сказал утром сменщик. — А с этим Гурьевым что делать?

— Каким Гурьевым? — удивился Макс.

— Да с этим, что в камере в углу прячется. Да ты что, не помнишь, что ли? С сержантом!

Макс удивился, но не подал виду. У него действительно совсем из головы выпал инцидент с зарвавшимся пэпээсником, осталось только хорошее настроение.

— Как это — что делать? Расстрелять!

В понедельник все управление, узнавшее подробности ночного субботнего происшествия, гудело, как пчелиный улей. Дым в курилке, концентрированный, как на проснувшемся вулкане, приобретал самые ужасные образы, в зависимости от воображения рассказчика и амплитудной частоты его (или ее) жестов. После традиционной планерки Макса вызвали на самый верх.

— Да ты что? Совсем страх потерял? Совсем трах-бах-нах? — кричал бордовый от праведного возмущения полковник, колыхаясь вывалившимся из-под кителя брюхом. Вообще-то, кричал он много, но в основном некультурно и неконструктивно, очень часто ссылаясь на родственников, открывая Максу самые сокровенные их семейные тайны, о существовании которых милиция знала лучше, нежели члены семьи. Потом он стал повторяться, захрипел горлом и упал в кожаный диван, уперев взгляд в зловещую улыбку «железного Феликса», почему-то стоявшего в авантажной рамке на казенном столе из Икеа. Ему на помощь поспешил заместитель в ранге майора, доедающего последние нормативные показатели, чтобы осчастливить себя погонами подполковника. Случай ЧП привносил в эту еду отчетливые запахи дерьма, что было нежелательным, как приезд тещи: вынести можно, но какой ценой?

Майор, начавший за здравие («Устав» там, «Закон», даже «Конституция»), закончил заупокой (трах-бах-нах, родственники, бедные родственники).

— Так что произошло-то? — деликатно спросил Макс, когда и тот, выдохшись, тоже принялся играть в «гляделки» с портретом мерзкого поляка. — Задержанные сержанта лишили мужского достоинства?

— Да кому он нахрен нужен? — устало и еле слышно произнес полковник. — В морду плюнули пару раз, вот и все.

— И в чем, собственно говоря, проблема? — Макс сделал удивленно-вопрошающую физиономию.

Майор с полковником переглянулись и развели руками.

— Свободен, — сказал заместитель, начальник только рукой махнул в сторону двери.

Сержанта уволили из органов внутренних дел. Он помыкался по городу, но без любимой работы жить не мог. Сначала его бросила жена, привыкшая к причастности в ненаказуемости, потом прекратился доступ к бесплатному алкоголю, потом у кого-то не выдержали нервы, а у Гурьева — череп.

Макс же уехал в длительную полугодовалую командировку. Сопоставив срок и специфику работы, можно сделать вывод, что его отнюдь не послали в Канны, либо Лас-Вегас. Там и своих ментов хватает. Он поехал восстанавливать, так сказать, конституционный порядок в Чучню.

 

29. Макс в командировке

К тому времени все активные боевые действия в этой больной горной местности закончились, о чем неоднократно пришлось говорить загоревавшей маме и озабоченному отцу. Тем не менее они очень переживали. Пожалуй, даже больше, чем сам «федерал-интернационалист». Макс, поминая все прелести общения с чученами еще с армейских времен, никаким желанием ехать в их самое гнездо не горел, но так уж, видать, звезды расположились: Смоленск — Ростов — Моздок — Грозный.

В поезде и на пересылках изрядно пили, транспортная милиция, разжиревшая в этих краях до полного неприличия, пыталась у любого, даже самого ментовского мента изъять все ценное. Максу было это удивительно: свои же глумились над своими. Наверно, такие свои.

В райцентре, где из него, двух прокурорских и еще двух армейских спецов по борьбе с незаконными воинскими формированиями, сформировали следственную группу, занимающуюся изысканием и изыманием лишнего оружия у населения. Чучены лишним вооружением не обладали, все было нужно для хозяйственной деятельности, поэтому приходилось заниматься оперативно-розыскными мероприятиями. Кроме них тут еще квартировались федералы-контрактники и тверские менты.

Горы вокруг были красивые, речки — бурные, воздух — кристальным. Все бы ничего, если б не местное население. Все они были «духи», нисколько не стесняющиеся этого своего статуса. Менты были обычные, много и часто пьющие, федералы — наглые и какие-то вороватые. За первые два месяца службы никаких происшествий не произошло, все занимались своими делами, это внушало оптимизм, Макс даже раздобыл Коран, адаптированно переведенный на русский язык. В тайне от своих, чтоб те не посчитали его предателем, он его читал. Все недоумение по поводу прочитанного Макс относил на сложность перевода, но не все можно было списать на неверную трактовку слов. Вообще, с книгами здесь была полная засада. Местное население книгу в руках отроду не держало, разве что их самую мусульманскую, да и то, по глубокому подозрению самого Макса, предпочитало, чтобы им ее кто-нибудь пересказывал. Местный служитель религиозного культа, например. Сослуживцы иногда сподоблялись до купленных на вокзалах покет-буков. В лучшем случае, Бушков, но предпочтение почему-то отдавалась Марининым сотоварками. А этого тонкая натура старлея перенести не могла, даже в туалете.

Иногда в село приезжали на очень приличных автомобилях нестарые бородатые мужики. Как выяснялось, это были отпускники — те, что промышляли бандитством где-то в России. У них было много денег, которыми они щедро делились с ментами, имевшими обыкновение проверять документы. Порой такое показное расточительство казалось нарочитым и обязательным ритуалом. Своего рода доказательство состоятельности, как чучена.

Но самое поразительное здесь, где большая часть народа сочувствовала самому махровому исламизму, было то, что любой алкоголь можно было купить в неограниченном количестве и в любое время. Может быть, потому что в одной из сур, весьма возможно даже в «Женщинах» упоминалось: «O вы, которые уверовали! Не приближайтесь к молитве, когда вы пьяны, пока не будете понимать, что вы говорите, или оскверненными — кроме как будучи путешественниками в дороге — пока не омоетесь». То есть, быть пьяным вполне допускается?

Так бы и прошла вся эта командировка с намеком на экзотику, если бы одним прекрасным утром их следственная группа не выехала в горы. В ходе каких-то ОРМ поступил сигнал, что где-то поблизости имеется замаскированный под развалины схрон с оружием и боеприпасами. Они помчались на разведку всем составом — в «уазик» просто больше никто влезть не мог. Да и ехать далеко не надо было: каких-то жалких сто с небольшим километров можно было одолеть за пару часов. За руль усадили Макса, как имевшего двухгодичный опыт армейского вождения. Но то ли наводка оказалась неточной, то ли местность сделалась очень пересеченной, но их поездка затянулась. Они добрались до развалин старого форта, или сарая, или разрушенной до основания крепости глубоко после обеда. В это время в детских садиках уже ребят на полдник рассаживают.

Настроение было плохим, разговоры разговаривать никто не хотел. Федералы косились на прокурорских, те — на ментов. Точнее — на мента, коим, как легко можно было догадаться, был старлей Макс. Ему коситься было уже не на кого, разве что на облезлых зайцев, удирающих из-под самых колес машины.

Самый главный в их коллективе, прокурорский, ни с кем не советуясь, затребовал связь с загадочным «Соколом». Пока они разминали ноги подле автомобиля, время от времени бросая взгляды на мрачные развалины, желаемый обоюдный контакт состоялся. «Интересно», — думал Макс, — «Если там сидит главный, и он — сокол, то кто же такие мы? Может быть, „копчик“ какой-нибудь?» Меньших хищных птиц он просто не знал. Тем временем птичий базар плавно достиг стадии свары. «Сокол» клекотал орлом замысловатые нецензурные выражения. «Копчик» умудрялся ответствовать не хуже, иногда даже гораздо заковыристее. Федералы округляли глаза: некоторые обороты были им в диковинку. Что же поделаешь — специфика работы. Прокуратура всегда на передней линии борьбы за соблюдение законности, нахватаешься поневоле.

Суть разговора было ухватить очень трудно, но примерно картина вырисовывалась следующая: группа — сами дураки, залезли куда-то в одну из частей человеческого организма, еще иногда именуемую «мягкой». Надо было договариваться с некоей мифической «вертушкой» или обеспечить свое сопровождение «Уралом» с бойцами. Макс подозревал, что до темноты они вряд ли управятся, а ехать по загадочной «военно-грузинской» дороге без дорожных знаков и гибэдэдэшников в кустах было равносильно попытке самоубиться.

Они мрачно перекусили консервами, коньяком, фантой и шоколадом. Стало смеркаться, и с ближайших холмов над ними начали смеяться, захлебываясь от веселья, шакалы. Федералы, показывая пример, разбили палатку. Прокурорские ответили тем же. Больше палаток не было. Макс понял, что в его распоряжение на всю ночь будет целый комфортабельный автомобиль УАЗ — 469Б, где даже в суровых армейских условиях не могли соответствующим для кровообращения образом разогнуться самые неприхотливые новобранцы.

Однако, то ли служба в ментовке сделала чудо, то ли коньяк способствовал полной нирване, не успел он закрыть глаза, завернувшись в несколько бушлатов, как, вдруг, наступило утро. Шакалам уже было не до смеха, где-то за горами зашевелилось, грозя с часу на час выглянуть, солнце.

Макс открыл дверцу машины и вывалился на землю, как вязанка дров. Ноги и руки вполне законно перестали слушаться и вообще, как будто отсутствовали. Через него переступил ежащийся от утреннего морозца федерал, решивший справить тут же, за запасным колесом утреннюю нужду.

— Ты бы меня, что ли, оттащил в сторону, — сказал Макс. — Обрызгаешь!

— Ну, ты мне льстишь, старлей, — ответил тот. — Я и себя уже обрызгать не могу, разве что пСшло обоссать.

Откуда-то появился второй федерал с мешком в руках. В ответ на вопросительный взгляд Макса он сказал:

— Вот сигналки собрал. Не оставлять же их, родимых. Или ты думал мы тут без охраны дрыхнем? Ну и наивный вы народ — менты!

Из палатки выбрались прокурорские и один из них, тот, что был главным, снова доложился по рации, что ночь прошла спокойно, они приступают к работе, в случае подтверждения сведений сообщит дополнительно.

Они все сели за ближайшей палаткой и в полной задумчивости принялись попивать кофе из большого безразмерного термоса. Судя по аромату, к кофе было добавлена изрядная толика чего-то, напоминающего коньяк. Макс, извиваясь всем своим затекшим телом, как червяк, пополз на запах.

По мере движения у него появилась некоторая сноровка, а к коллегам удалось уже подобраться на четвереньках. Никто на него не обратил внимания. Макс придал себе сидячее положение и двумя руками, как большими китайскими палочками, ухватился за свою кружку. В кофе, налитым ему одним из федералов, действительно был коньяк. Точнее — в коньяк был действительно добавлен кофе.

До развалин, зарекомендованных, как вероятное место оружейного схрона, было метров двести. Ближе подъехать на машине не представлялось возможным. Все эти две сотни метров они пролетели, вне всякого сомнения, на ультразвуковой скорости, самым непостижимым образом оказавшись за высоким, в человеческий рост, старинным фундаментом.

Старт такой утренней пробежке был дан первым лучом солнца, но точнее — разлетевшейся вдребезги радиостанции, беззаботно оставленной на капоте машины. А еще точнее — чуть запоздавшим звуком выстрела.

Укрывшись за толстыми, как у военного дота, стенами, все, не сговариваясь, одновременно произнесли слово, зачастую никакого отношения не имеющего к литературному языку. Федералы оказались здесь в полном вооружении: с автоматами, запасными рожками, гранатами и даже ножами. Макс, волшебным образом излечившийся от окоченения, свой автомат оставил в машине неведомому врагу, зато прихватил с собой почти полный термос кофе, а также табельный «макаров» пристегнутый к поясу. Прокурорские ограничились бумажками, ручками, да у одного еще была служебная инструкция по действию в восстановлении конституционных прав.

Федералы, насколько позволяла им численность, заняли круговую оборону, Макс с пистолетом, зажатым обеими руками, притулился у прорехи в камне, а прокурорские сели в самом центре очерченного стенами периметра и придали своим лицам огромное удивление.

— Я сейчас пойду к этим людям и объясню им их ошибку, — сказал один из них, тот что главенствовал.

— Сначала ты объяснишь ее мне, — ответил федерал и, откинув предохранитель на стрельбу очередью, передернул затвор.

— Я здесь главный и приказываю подчиняться мне, — жестко и с какой-то истерической ноткой проговорил прокурорский. — Огонь открывать запрещаю. В любом случае. Тебе ясно?

Федерал повернулся на голос:

— Что?

— Ты у меня за неправомерное использование оружия под суд пойдешь.

В это время Макс заметил, как к их машине, крадучись, стали приближаться силуэты в камуфляже. Было их что-то много: человек двадцать или тридцать.

— Слушай, Скай, а чего это у нас все прокурорские или судейские — косые? — меж тем отвернулся к кучкующемуся противнику федерал. — Всегда меня это удивляло.

— О, этому специально учат, — ответил, выцеливая мишень второй федерал, что откликнулся на имя «Скай». — Еще со времен опричнины. Они не должны видеть глаза людей, которых отправляют куда надо. Чтоб, ничего человеческого в них не проснулось. Вот и смотрят, вроде бы на тебя, на самом деле — перед собой. А нам кажется — косоглазие. Харламов, может выпустим этих к друзьям? Там ведь тоже граждане России!

— Нельзя! Духи не должны знать нашу численность. Особенно те черные россияне.

Действительно, вытащив из чехла маленький призматический моноокуляр «Беркут», Макс заметил среди совещающихся врагов несколько откровенных негров.

— Да что вы себе позволяете! — взвился главный прокурорский. — Вы, мрази, отдаете себе отчет, чем вы сейчас занимаетесь?

— Скай! Еще кто-нибудь слово поперек скажет — вали к чертовой матери.

— Ол райт, — ответил Скай и повел стволом автомата от Макса до прокурорских.

— Стоп, парни, — быстро проговорил старлей. — Я же за вас.

— Мент с нами, — пожал плечами Харламов. — Ладно. Все равно больше оружия нет. Позвольте. Здесь же должен быть схрон!

Никто не успел никак отреагировать на эти слова, потому что откуда-то вдруг раздался звук, напоминающий эхо от удара кувалдой по дну большой железной бочки. Сразу же справа и чуть сзади развалин чавкнул взрыв, поднявший тучу пыли и каменную крошку.

— Какой, нахрен, схрон! — сквозь зубы проговорил Скай. — Уж по нему из миномета лупить бы не стали.

И он открыл огонь. Харламов поддержал своего товарища. Даже Макс попытался пару раз пукнуть из своего табельного пистолета. А главный прокурорский, зажав уши руками, заорал что-то про конституционный строй, про капитуляцию и даже моральную компенсацию. Его коллега, очень крепко сложенный, просто впал в ступор: открыл рот и смотрел в небо.

Второй взрыв от мины был уже спереди и слева. Макс с горечью констатировал про себя: «Алес. Даже жениться не успел». Федералы одинаково оскалились, словно близнецы, ожесточенно пуляя в разные стороны. Главный прокурорский с перекошенным лицом встал на ноги, размахивая руками, как дирижер. Ухнул третий залп, и Макс вжался в землю под фундаментом, закрыв голову руками и зажмурив глаза.

Взрыв прогремел где-то рядом, но звук его очень отличался от предыдущих двух: он был какой-то глухой, как подводный. Сразу же наступила тишина, стало даже слышно, как что-то ожесточенно кричат друг другу «духи», то ли ругаясь, то ли восторгаясь.

— Ну ни хрена себе! — голос принадлежал Харламову. Макс открыл глаза.

Второй прокурорский, весь окровавленный, так и сидел, воздев очи к небу, его начальника нигде не было. Харламов и Скай сидели каждый в своем секторе и одновременно чесали в затылках. Прямо у ног прокурорского топорщились какие-то доски, пучился брезент и проглядывались стволы. Что характерно, они (стволы) не принадлежали ни деревьям, ни растениям.

— Это же и есть схрон! — обрадовался Харламов. — Чего же они, придурки, по нему палили?

— Вот больше и не палят! — сказал Скай. — Догадались, идиоты. Никто не ранен?

— А где наш товарищ начальник? — прислушиваясь к своим ощущениям, сказал Макс.

— Ушел погулять, — ответил Скай. — Все-таки мы его недооценили. Хоть и сделался гадиной, но, прямо скажем, геройской гадиной. Так, старлей. Что хочешь делай: танцуй перед духами, песни пой, но задержи как можешь. Если мы с Харламовым успеем весь этот арсенал привести в надлежащий боевой вид — у нас появится шанс дождаться наших. Они скоро хватятся, что никто на связь не выходит.

— А стрелять-то можно?

— Только в случае крайней необходимости! — пригрозил пальцем Харламов и бросил Максу свой автомат.

— Эй, чурки! — заорал старлей. — Разговор есть!

 

30. Майор Макс

Он догадался, куда подевался надменный прокурорский чин. «Духи» притащили с собой на закорках маленький миномет, из которого мастерски пытались обстрелять их убежище. В принципе, все было тактически верным: два выстрела — вилка, третий — поражение. «Духи» без потерь, противная сторона — в ауте полным составом. Единственная неприятность — сюда они пришли целой бандой вовсе не затем, чтобы прибить нескольких русских. Цель у них была экономически обоснованной: забрать все вооружение и перетащить куда надо. А прямое попадание, пусть не самой большой, но — мины, мог весь арсенал легко привести в негодное состояние. Тем не менее, третий выстрел был сделан. То есть, никого из более-менее разумных командиров еще не было. Так как больше задействовать миномет никто не торопится, может быть, эти пресловутые командиры и появились. Значит, с ними надо говорить, они это любят.

Прокурорский, поднявшись на ноги, оказался невольным защитником всех их в оборонительном пункте, да, наверно, и этих развалин тоже. Может быть когда-то он и совершал что-то доброе и полезное, но сейчас случился, безусловно, самый достойный поступок. Мина, летящая, как известно, по навесной дуговой траектории, попала ему точно за шиворот и дисциплинированно взорвалась, пройдя еще полметра по инерции. Взрыв получился ограниченным с горизонтальных сторон поверхностью бронежилета и, потеряв всю свою убойную силу, вяло ушел вниз, разворотив крышку схрона. Вот так и получилось, что прокурорский персональный «броник» защитил не своего хозяина, а всех остальных вокруг, что было, безусловно, гораздо важнее. Просто праздник какой-то.

— Что за шакал там тявкает? — услышал Макс голос с той стороны и очень обрадовался: если бы не ответили, то их судьба была бы решенной.

— С тобой, чурка, говорит полковник армии Конголезской территориальной специальной бригады, — заорал Макс и переполз на другое место.

Оба федерала удивленно посмотрели на него, оторвавшись на секунду от соединения каких-то железяк. Самый главный «дух» тоже озадачился и сейчас, наверно, кашлял в кулак, чтобы скрыть перед подчиненными свое недоумение.

— Мы тебя убьем, полковник! — наконец пришел ответ.

— Ладно! — крикнул Макс. — Согласен. Во имя аллаха и с Кораном за пазухой?

— Не упоминай, собака, святую книгу! Или, клянусь аллахом, мы отрежем тебе язык и запихаем его в твой зад!

— Волнуются дяди, — негромко проговорил старлей федералам. — Но и не торопятся.

— Давай, давай, — не останавливаясь в своих четких, как у робота, движениях, сказал Скай.

— Надеюсь, вы тут не дельтаплан собираете, или космический корабль Буран 2?

— Вали, переговорщик.

— Слушайте сюда, правоверные! — снова заорал Макс. — Да будет вам известно, среди нас тоже есть мусульмане.

— Ты хочешь нас разжалобить?

— Нет! Я хочу напомнить тебе, о чурка, суру 4 под названием «Женщины». Там сказано: «A ecли кто yбьeт вepyющeгo умышленно, то вoздaяниeм eмy — гeeннa, для вeчнoгo пребывания там. И paзгнeвaлcя Aллax нa нeгo, и проклял eгo, и yгoтoвaл eмy вeликoe нaкaзaниe!» Ты не боишься геенны? А твои люди?

— Ты лжешь, собака. Мы вас все равно убьем. Нечаянно.

— Нечаянно не бывает. Твое сердце будет знать, что ты убьешь единоверца!

— Тогда сдавайтесь! И, может быть, вам будет пощада!

— «A ecли ты бoишьcя oт людей измены, то oтбpocь дoгoвop с ними согласно со справедливостью: поистине, Aллax не любит изменников!» — сура 8 «Добыча».

— Что ты еще скажешь из святого писания, шакал шелудивый?

— Знаете, по-моему, они тянут время, — предложил федералам Макс.

— Так тяни сколько возможно! — ответил Скай. — Еще пару тысяч ведер — и ключик у нас в кармане.

Харламов в это время прилаживал сошки к страшному на вид автомату, имеющему отдаленное сходство с военной поры крупнокалиберным «Дегтяревым». Прокурорский продолжал беззвучно сидеть, погруженный в свои прокурорские думы.

Макс не имел никакого желания перекрикиваться с неведомым бандитским командиром. Он выглядывал в свой «Беркут», надеясь разобраться в уготованной им участи, но единственное, что смог определить — это то, что их взяли в кольцо. Правда, с тыла нападать было не совсем удобно, потому как там был довольно крутой склон, поэтому, наверно, следует ждать атаки в лоб, да еще чуть-чуть с флангов. А вот там, в рощице, очень даже неплохо было посадить снайпера. У него от этой мысли даже пот на лбу выступил.

— Парни, а если они снайпера задействуют? — почти прошептал он.

— Обязательно задействуют, — подмигнул Харламов. — Его, видимо, и ждут. Точнее, наверно ее. Пресловутую «белую колготку». Ну да ты не высовывайся, говори там про свой Коран, а мы сейчас эти дуры разместим, чтоб удобнее было. Еще пару соберем — и будем здесь сидеть до прихода наших. Не боись, старлей, прорвемся.

— А что ты скажешь на это, о чурка: «В тот день, кoгдa пoбeлeют лицa и пoчepнeют лицa!A те, y кoтopыx лицa пoчepнeли… Heyжeли вы cтaли нeвepными, пocлe тoгo кaк вы yвepoвaли? Bкycитe же нaкaзaниe за то, что вы нe вepoвaли!» 3 сура, «Семейство Имрана». И еще там же: «A те, лицa кoтopыx пoбeлeли, — в милости Aллaxa, oни в ней вeчнo пpeбывaют!» А у вас там одни негры скачут, а белые все здесь сидят, от тебя и твоих смуглых чернолицых пацанов прячутся.

— Ты лжешь, собака! Ядом брызжешь!

— А еще в суре «Та Ха» за номером 20: «B тoт день, кoгдa пoдyют в тpyбy, и Mы coбepeм тoгдa грешников гoлyбoглaзыми». Так кто же мы: с белыми лицами, но голубоглазые?

— Ты путаешь нас, но напрасно! Коран нужно объяснять.

— Это ты лжешь, о чурка! В суре 4 «Женщины» сказано: «Paзвe же oни нe размыслят o Kopaнe? Beдь ecли бы oн был нe oт Aллaxa, то oни нашли бы там мнoгo пpoтивopeчий».

— Клянусь, мое терпение, поистине безграничное, подошло к концу, — проорал «дух». Бросив притворяться в духоборчестве, он перешел к обычной лексике, насыщенной неологизмами, способами извращенных воздействий на них и всех членов их семей, включая умерших прадедушек и прабабушек. В ходе этой тирады, сопровождаемой воинственными восклицаниями боевиков и их же истерическим хохотом, федералы, кратко посовещавшись, бросили возиться с громоздким и тяжелым вооружением, принявшись собирать простые и, хотелось бы верить, надежные «калаши».

Едва оратор успокоился, Макс, озадаченный таким изменением настроения, прокричал первое, что пришло на ум:

— «O вы, кoтopыe yвepoвaли! He бepитe иyдeeв и xpиcтиaн друзьями: oни — друзья oдин дpyгoмy. A ecли кто из вac бepeт иx ceбe в друзья, тoт и caм из ниx. Пoиcтинe, Aллax нe вeдeт людей нeпpaвeдныx!» сура 5, «Трапеза».

— Спасибо, что напомнил! — раздался другой, более властный голос. — Все слушайте! И вы, братья мои, и вы, полумертвые псы. Мухаммад в суре 47 сказал нам: «A кoгдa вы вcтpeтитe тex, кoтopыe нe yвepoвaли, то — yдap мeчoм пo шee; a кoгдa пpoизвeдeтe вeликoe избиение иx, то yкpeпляйтe yзы… He cлaбeйтe и нe пpизывaйтe к миpy, paз вы выше; Aллax — c вами, и нe ocлaбит oн вaшиx деяний».

Хор восторженных, так и напрашивается слово — карбонариев, взвыл, невидимый и грозный. И Макс, и федералы поняли: сейчас начнется. Даже прокурорский вдруг осознал, что дело не уха: одним прыжком он вскочил на ноги, весь напрягся и оскалился так, что на него стало страшно смотреть. Парнем он был широкоплечим, хоть и низкорослым, однако мышцы на бедрах вдруг вздулись так, что, казалось, сейчас лопнут форменные брюки. Такое развитие обычно ноги получают от долгих и плодотворных занятий конькобежным, либо велосипедным спортом. Черная густая шевелюра и некоторая оттопыренность ушей придавали ему сходство с актером Димой Певцовым. Если бы он схватил оружие, либо бросил клич: «мочи козлов!», то сходство было бы еще полнее. Но он этого не сделал. Вообще непонятно, что он хотел изобразить, скорее всего, спасти свою драгоценную государственную жизнь. Прокурорский одним прыжком вбок, как-то извернувшись, оказался на самом верху фундамента. Если бы ему удалось прыгнуть во второй раз, то он, вероятно, улетел бы в свой далекий уютный офис, оставленный по служебной необходимости, и включился бы со всей яростью в работу очередного антикоррупционного комитета. Но что-то помешало этим благим намерениям, что-то поставил крест на карьере, на святом чувстве причастности к великой касте, вершащей свой закон. И это что-то — была пуля калибра 7.62 с полым наконечником. Она бесшумно клюнула прокурорского в голову и та сразу разлетелась, как перезрелый арбуз, выскользнувший на асфальт из подмышки.

Никто не удивился, а Макс даже совершил поступок, будто всю свою жизнь провел на войнах: он, самый близкий на тот момент к заваливающемуся обратно внутрь периметра телу, мгновенно развернул установленный на сошки крупнокалиберный пулемет, отщелкнул предохранитель и выдал в сторону предполагаемого выстрела долгую очередь. Он с удовлетворением замечал, как там крушатся ветки и стволы деревьев, словно подстригаемые неведомым парикмахером. Старлей отпустил курок только тогда, когда ему на плечо легла рука кого-то из федералов.

— Хорош, хорош. Лишил несчастную «белую колготку» получить честно заработанную таньгу.

— Почему?

— Да ты в свою подзорную трубу посмотри.

Макс прильнул к окуляру: ничего особого, конечно, разглядеть не удалось, разве что какую-то грязно-белую тряпку, покачивающуюся вместе с оставшимися на деревьях ветками.

— Да ты рядом посмотри, там, где сухой сук.

Это была винтовка, точнее — прицел от нее, дававший блик. Но если присмотреться, то и само оружие угадывалось. А тряпка вдруг превратилась в волосы, несколько длиннее самой длинной ваххабитской бороды, да, вдобавок, и гораздо светлее.

— Ты обманул нас, шакал! — раздался со стороны «духов» очень возмущенный голос.

— Ну, все, девочки! — сказал Харламов. — Живым сдаваться нет необходимости. Замучают. Особенно тебя.

— Почему это меня особенно? — возмутился Макс.

— Слишком много знаешь и еще больше говоришь.

— Да пошли они все! — сказал старлей и сделав руки рупором заорал что было силы. — «И xитpили oни, и xитpил Aллax, a Aллax — лучший из xитpeцoв». 3 сура, «Семейство Имрана». Мочи козлов!

— Мочи козлов! — заорали федералы.

— Аллах акбар! — возопили в ответ «духи».

Потом они долго пулялись друг в друга из всех видов стрелкового оружия. Предположение, что снайпер на акцию был выписан один, подтвердилось. Если, конечно, не учитывать возможность бесстыдного бегства второго с арены сражения. «Духи» пытались лупануть из миномета, но их размолол в куски Скай, не считавшийся с боеприпасом. Мины даже сдетонировали.

Схрон был богатый. Поэтому-то сюда и пришло столько народу, и, судя по всему, добровольно уходить уже не собиралось. Помимо изобилия патронов имелся еще неисчерпаемый источник гранат осколочного действия. Когда первая волна атаки захлебнулась, федералы расселись перекурить.

— Почему прокурорские так себя повели? — спросил Макс, унимая дрожь своих рук. Ему не доводилось стрелять со времен службы, да и там не так уж часто: на похоронах и раз в полгода на стрельбище.

— Так это же опричники! — выпустил дым, закрыв один глаз, Скай. — А история нас учит тому, что самые трусливые солдаты всех времен и народов это те, кто могут безнаказанно казнить и миловать. В основном, конечно, казнить.

— И что?

— И все. По кофейку — и к барьеру. Сейчас «духи» снова полезут.

Они успели выпить по кружке разбавленного коньяком кофе, как в их цитадель врезался первый снаряд. Макс, уже было испугавшись, что у чурок с собой имеется даже артиллерия, вовремя сообразил, что это всего лишь ручные гранатометы. Взрывов было много, некоторые гранаты с воем пролетали всквозь, но старинный фундамент спокойно держал удар, позволяя себе лишь крошиться.

Макс отстреливался из автомата, старательно напоминая себя перемещаться. Иногда, правда, забывая о необходимости менять позицию. Может быть, такая его дерганая манера передвигаться оказала ему услугу, потому как до сих пор ни один осколок его не задел. А вот в Харламова попали. Конечно, ему было тяжелее с крупнокалиберным пулеметом переползать от одного сквозняка к другому. Пуля достала его в руку, причем в правую, причем, скорее всего, в кость. Макс бинтовал побелевшего, но не потерявшего сознания Харламова, как умел, а умел он плохо, но худо-хорошо, кровь остановить удалось. Скай, дергаясь во все стороны к оставленному оружию, умудрялся еще давать советы.

Прошло еще сколько-то времени, «духи» упорствовали несмотря на потери: Макс надеялся, что их стрельба тоже находила свои цели. Плотность огня была удручающей. Старлею приходилось, временами меняя рожки, скакать от стены к стене. Он только изредка поглядывал на Харламова, который временами жмурился, будто для отдыха глаз. Повязка на правой руке все-таки обозначилась следами проступившей крови. Внезапно где-то с тыла, там, где был неудобный для атаки склон, раздались один за другим два взрыва. Пес-то с ними, здесь постоянно что-то взлетает на воздух, но Харламов истошно заорал:

— Гранаты!

Макс бросился к той стене и на долю мгновения выглянул. Сначала он не понял, каким образом поблизости оказались чужие фигуры, но в следующую секунду схватил лежащую подле Харламова саперную лопатку, потому что ничего лучшего придумать не мог. «Духи» почему-то подползли достаточно близко, на расстояние броска гранаты. Что они, после двух неудачных попыток успешно и проделали. Макс, будучи в полуприседе, начал прыгать, словно параолимпийский теннисист, у которого ракетку заменил шанцевый инструмент, а мячи трансформировались в «лимонки», или как там их правильно называть. Он провел серию успешных ударов, отправив обратно все, что летело на их сторону. Там ухнуло, бухнуло, подачи прекратились. Тогда Макс для полного успеха отправил вслед еще пару гранат из своего арсенала.

Когда он схватил автомат и бросился оценивать периметр, то никого постороннего поблизости не обнаружил. Впрочем, не обнаружил он и Ская. «Духи» устроили тайм-аут. Макс пополз к Харламову, чтоб попить с ним кофе, хотя ни есть, ни пить совершенно не хотелось. Двигаясь, он обнаружил второго федерала. Рикошет или шальная пуля чиркнула ему под срез бронежилета, разворотив все горло. Скай умер, меняя позицию, поэтому-то и оголился фланг.

— Что, старлей? — еле шевеля губами, проговорил Харламов. — Ушел Скай?

Макс согласно кивнул головой, разливая все еще не совсем остывший кофе по кружкам.

— Мне не надо, — сказал Харламов. — Себе оставь.

— Что? — не понял Макс.

— Над землей бушуют травы. Облака плывут кудрявы. И одно, вон, то, что справа — это я. Это я, и нам не надо славы. Мне и тем, плывущим рядом. Нам бы жить — и вся награда. Но нельзя. («Выпускникам 41» Вадим Егоров).

Макс выпил кофе и стало даже как-то спокойнее. Не то, чтобы он очень переживал до этого, но не было какого-то чувства реальности.

— Слушай, Харламов, — сказал он. — А ты кто по званию?

— Как это кто? Прапорщик, как и все.

— А я не прапорщик, — зачем-то сказал Макс.

— А я не Харламов, — произнес федерал и сразу же добавил. — Я — Владимиров. Был раньше Бульдогом, но потом парни посмотрели «Камеди-клаб» и переименовали в Харламова. Есть там идиот, пижон и выскочка. Чем тупее реплики, тем популярнее. Ничем не убить. Неуязвим, сволочь. Ну, а мне не удалось, хоть и Харламов. А Скай — вертолетчик. С последнего четвертого курса Саратовского училища ушел на срочную. Потом на сверхсрочную, теперь — на постоянную.

Они чуть-чуть помолчали, и Макс собрался уже идти осматриваться снова, но Харламов взял его за руку.

— Ты меня отволоки, старлей, к амбразуре какой-нибудь. Левая рука пока шевелится. Могу пальцами на курок давить.

Макс помог морщившемуся и скрипящему зубами Харламову-Владимирову доползти до одной из ближайших отдушин. Пристроил, как мог, автомат, положил рядом запасной магазин.

— Слушай, а может быть тебе какой укол волшебный сделать? Чтобы, типа — адреналин, второе дыхание там. Как в кино, — предложил старлей.

— Эх ты, — покачал головой прапорщик. — Чего думаешь, это я так силу воли воспитываю? Был бы укол — закололся бы нахрен. Так мы же не на войне, нам не положено. А может быть, положено, но не нам. Ну ладно, вроде опять зашевелились гады. Сейчас про «акбара» и «аллаха» вспомнят. Чего же они такие упорные? Неужели только из-за этих железяк? Наши только ближе к темноте смогут добраться, если без вертушек. Да кто же им вертушки-то эти даст? Ты, старлей, главное — весь периметр держи. Они могут лезть ото всюду, хоть из-под земли. Борись. Мы в ответе перед нашими предками. Они воевали четыре года, неужели мы полдня не сможем?

Макс без всяких колебаний пополз осматриваться. Он нисколько не жалел себя, даже родителей. Он не испытывал счастья оттого, что встретился лицом к лицу с настоящим врагом, а не мифическим. Он вообще ничего об этом не думал. Просто готовился стрелять, выполняя главную задачу: не допустить «духов» залезть в этот проклятый фундамент.

— Да какие вы «духи»! — закричал он внезапно. — Вы же чертовы басмачи!

Словно получив команду, взвыли гранатометы, и посланные гранаты раскололись об основание — фундамент даже не пошевелился, только отплевался во все стороны битой крошкой.

 

31. Майор Макс

Очень радовал тот факт, что не приходилось беспокоиться о боеприпасах: заправленные в рожки автоматные патроны были аккуратно упакованы в пластиковые ящички ядовитого оранжевого цвета, гранаты покоились в специальном контейнере, напоминающем соты для яиц. Все, за исключением оружия, было готово для экстренного потребления. Макс и пользовался, не считаясь с затратами.

Хараламов отстреливался сколько мог, сопровождая свою стрельбу отчаянной руганью, а потом — просто воем. Когда он, дико вскрикнув, откинулся на спину, распростав руки по сторонам, Макс даже не подошел, продолжая ползать и скакать между самостоятельно сформировавшимися бойницами. Он все равно ничем помочь был не в состоянии.

Однако звук автоматных очередей, взрывов и лающих криков с другой стороны действовал угнетающе. Непроизвольно Макс начал кричать во все горло слова песен, приходивших на ум, не стесняясь отсутствия вокальных способностей. «Dirt», — орал он. — «I've been dirt. And I don't care.» Если бы Игги Поп послушал бы его — он бы прослезился. Старлей пел в унисон со своей стрельбой.

Время шло, возникло ощущение, что уже близится вечер. Макс посмотрел на часы, претенциозные в своих традициях «Командирские». Их он приобрел перед самой командировкой за девятьсот рублей в фирменном часовом магазине. Часы если и показывали сейчас что-то, то, наверно, цену килограмма гвоздей на рынке в Уругвае. Никаких видимых повреждений не было, стекло цело, если их потрясти и приложить к уху, то ничего внутри не отваливалось, колесико завода было закручено до упора. Но они не ходили! «Наверно, часовой завод выкупил-таки китайскую технологию!» — подумал Макс и попытался сориентироваться по солнцу. Светила видно не было, но тени казались длинными. «Скоро наши поспеют!» — удовлетворенно, как о чем-то само собой разумеющемся подумал он. Словно о скором окончании долгого и напряженного рабочего дня.

«Among the tar places the glides are moving. All looking for the new place to drive», — орал он, переключившись на Duran Duran, запуская пару гранат, не глядя, себе за спину. — «Sing blue silver», — завыл, теряя голос от усердия. Вдруг наступила тишина. Макс подполз к Харламову и закрыл тому глаза ладонью.

Хлебнул самую малость кофе — от пения ужасно сушило горло. И тут он услышал голос. Наверно, он очень долго его ждал.

— Не стреляйте! — на правильном русском языке кричал кто-то. Даже намека на кавказский говор. — Это свои! Прекратить огонь!

Макс ничего в ответ не сказал, даже не попытался подползти к амбразуре и посмотреть. Явились спасатели на ночь глядя! Хорошо, хоть так!

— Don't shoot! Colonel! — внезапно известил тот же голос, но уже ближе. — Don't fucking shoot!

— Хорошо! — крикнул в ответ Макс и бросил на голос одну за другой две осколочные гранаты.

Дождавшись, когда утихнут взрывы, он добавил шепотом:

— Привет вам от конголезского полковника.

Сразу началась привычная ураганная стрельба.

Когда стало темно, шакалы с соседних холмов уже не смеялись. Они были заняты другими делами. Делали, наверно, волки позорные, ставки, сколько еще продлится войнушка, и кто в конце концов победит. Шансы Макса расценивались, как один к семи, как в приснопамятном матче чемпионата Европы Россия — Голландия.

Вдруг сделалось очень темно. «Духи» запустили светящиеся ракеты и продолжали наседать, но потом угомонились, дожидаясь, когда же выйдет луна.

Макс внезапно осознал, что может очень даже легко заснуть, не дожидаясь продолжения «Марлезонского балета». Ни холод, ни смертельная опасность не могли уговорить организм бороться. Тогда он постарался сесть как можно неудобней, разместив автомат между ног дулом на стену, да еще пристроил левую руку под седалище. Говорят, что через пятнадцать минут конечность заноет от онемения и пробудит своего хозяина.

Очнулся он не от чувства протеста руки, а от взгляда. Чья-то башка, контрастная на фоне освещенного вышедшей луной неба, пялилась в него, как на музейный экспонат. Это длилось так мало, что никакому временному интервалу не соответствовало. Эта башка начала разрастаться плечами, руками, стволом, рядом показалась другая, где-то сбоку угадалось еще одно движение.

Макс успел нажать на курок, скосив очередью двух «духов» так, что брызги от них тоже единомоментно контрастно запечатлелись на фоне неба. Но сбоку в него тоже выстрелили, выбив из рук автомат и самого отбросив прямо к открытому зеву схрона. Левая рука все-таки успела изрядно онеметь, но правая, действуя уже по своей собственной воле, схватила первое, что попалось в пальцы и бросила в нападающего. Тот уже успел перевалиться через фундамент, поэтому неспособный некоторое время стрелять, и получил прямо в рот саперную лопатку. Это было для стрелявшего неожиданно, потому как всем своим ваххабитским естеством он уже уверовал в успехе ночного рейда, предвкушал, как отрежет голову «неверной собаке» и покроет себя неувядающей славой перед братьями.

Саперная лопатка помимо своей копательной функции еще имеет режущую, если так можно сказать, способность. «Дух» захлебнулся кровью из располовиненной щеки, поперхнулся выбитыми зубами и на некоторое время потерял контроль над ситуацией. Макс же этот контроль обрел, подхватил автомат и, подсознательно ужасаясь в возможной дисфункции, нажал на курок. «Ты-дух», — сказал «Калашников», басмач дернулся, приняв обращение, выпучил глаза и забулькал горлом. Макс сразу же утратил к нему интерес, принявшись живо разбрасывать направо-налево гранаты.

Дело снова обернулось перестрелкой, какими-то бешеными криками нападавших и полной безразличной луной. Макс таскал туда-сюда тяжелый крупнокалиберный пулемет, стреляя по любой подозрительной тени, а таковых вокруг был легион. Автомат все-таки скис, заклинив затвором после двух удачных выстрелов. Других найти почему-то не получалось: то ли они оказались под телами, то ли вывалились куда-то наружу. Макс больше не пел песни, дисциплинированно обозревал периметр и, стараясь, чтобы это было не слишком часто, прикладывался к совсем остывшему кофе. Однако, случившуюся жажду осадить не мог. Может быть, потому что кофе с коньяком предназначен совсем для других целей, а может быть потому, что термос был уже давно пуст, да к тому же прострелен навылет в нескольких местах. Макс этого не замечал, отвинчивал пробку, наливал в кружку и делал глоток.

Потом стало совсем светло. Но это нисколько не являлось поводом для прекращения обороны. Макс, согнувшись в три рубля, таскал неподъемный пулемет от одной бойницы к другой. Гранаты все же кончились. Старлей принял решение экономить боезапас: вдруг следующей ночью басмачи опять предпримут попытку ворваться к нему. Как собака, прячущая кость, он начал вытаскивать из схрона все ящики и мешки, поминутно прыгая к фундаменту для обзора местности. Было там много чего, в основном военного характера, были листовки на арабском, были ведомости, а в самом низу обнаружился плотный сверток, завернутый в полиэтилен.

Макс по инерции определил его, как разновидность взрывчатки-пластида, но не удержался, словно подтолкнутый под руку и надорвал пакет. Звуки стрельбы, столь привычные уху, изменили свою интенсивность: все реже по его развалинам шлепали пули, а потом вообще прекратили. Однако перестрелка не умерла, наоборот, она резко активизировалась, но как-то сместилась в сторону.

В свертке лежали плотно упакованные американские доллары, насколько удалось определить, в наивысших сотенных комплектующих. Любой советский школьник, прилежно овладевший школьную программу, проживший более десяти лет сознательной жизни в дружественной ГДР, успешно отучившийся позднее в престижном питерском вузе, иногда посещающий «галеру», имеющий лучших корешей в институте водного транспорта, «воротах» на Запад, знает, что вес американского «рубля» любого достоинства равен одному грамму. Сколько весят наши, деревянные — без понятия, а вот доллар — пожалуйста.

На выпуклый морской глаз, «на глазок», в упаковке 15 на 20 на 30 сантиметров было около десяти килограмм. Тяжесть денег обнадеживала. Становилось даже понятно то упорство, с каким эти меркантильные басмачи лезли к нему в форт.

Его уже совсем не отвлекали тщетными в течении часов (Дней? Недель? Сколько же времени-то прошло?) попытками пристрелить. Макс по этому поводу не испытал ни оптимизма, ни радости. Судя по теням, дело опять близилось к вечеру. Он поднял термос, свернул крышку на широком горлышке и вылил остатки пития на землю. Высыпалась какая-то дрянь, но ни единой капли. Макс для порядку поболтал емкостью перед ухом, снова перевернул и потряс. Опыт и интуиция подсказывали ему: пусто и, главное, сухо.

Из шести плотных упаковок запихать в термос удалось только пять. Шестая не позволяла крышке встать на место. В полевой сумке аккуратного Харламова оказался свернутый мешок от спальника, по размерам вполне соответствующий какому-нибудь сорокалитровому рюкзаку.

Когда снаружи, усиленный мегафоном, раздался голос, извещающий, что «Петька Петькович», потом еще «Петька Петькович» (но уже слегка другой), потом «Скай», потом «Харламов», а потом уже — «Макс», он поднялся на ноги и впервые выпрямился — в одной руке мешок, в другой приклад упертого дулом в землю пулемета. К нему бежали на полусогнутых, поводя маленькими автоматами из стороны в сторону, разукрашенные под индейцев на тропе войны неизвестные люди.

— Что? — спросил Макс.

— Ты один? — прокричали ему. — Брось оружие на землю.

— Нас пять: три тела и я, — просипел Макс, отпустил пулемет и упал на землю сам: не так просто оказалось удерживать равновесие.

— Ты кто? — на него навели дула сразу четырех автоматов.

— А чего — по форме не видно? — смотреть снизу вверх оказалось тяжело, поэтому Макс опустил голову. Однако мешок держал мертвой хваткой.

— Шутник, — проговорил кто-то. — Обзовись.

— Старший лейтенант я из Смоленского городского УВД. Макс.

— Ранен?

— Весьма возможно. Но боли не чувствую. Может быть, в таком случае, даже и убит. Мне бы попить.

— Может пивка холодненького?

— Не смешно, — ответил Макс, однако ему в руку всунули холодную, просто даже ледяную банку, сразу же проникновенно зашипевшую — кто-то ее предусмотрительно вскрыл.

Макс пил, давился, кашлял, даже чихал, наконец, понимая, до чего же ему было необходимо это пиво! Ему всунули еще одну банку, и кто-то сквозь зубы прошипел в сторону:

— О, бежит на полусогнутых. Редиска! Сейчас устроит тут конституцию Российской «педерации».

Через пару минут перед Максом образовались ноги в синих, как у летчика, форменных брюках. Старлей поднял голову и увидел трясущийся зоб над кокетливо выглядывающим из-под бронежилета воротничком белой рубашки.

— Кто такой? Да я тебя под суд отдам! Что это здесь устроил? За все ответишь по закону! Кто санкционировал этот беспредел? Просто бойня какая-то! Кто позволил, я спрашиваю? Это же Российская Федерация, где действует Конституция! Сколько жертв наделал! Да ты просто маньяк!

— А что — завидно? — спросил Макс и с трудом поднялся. Пиво придало сил, однако затуманило голову. К тому же все тело начало болеть, а особенно средний палец на правой руке. Он пошел к изрешеченному и изорванному в клочья остову их машины. Как ни странно его персональный автомат так и покоился под сиденьем, где он его и оставил. Ну теперь хоть за утрату вверенного ему вооружения судить не будут!

Его тут же осмотрел санитар со скучным лицом патологоанатома. Как ни странно, огнестрельных ранений не было. Были синяки и ушибы, точнее — не было места, где не было синяков и ушибов. А также средний палец был самым категоричным образом сломан в двух (предположительно) местах. Бронежилет превратился из предмета одежды в предмет туалета. В одном месте пластины брони были даже вывернуты и торчали наружу. Это, наверно, когда приблудившийся «дух» по касательной втопил из своего карамультука.

Макса не обыскивали, только вяло поинтересовались: что в мешке? Старлей не стал скрывать: «Термос с местной землей».

— А зачем земля-то, да, к тому же, в термосе?

— Земля — на память. А термос и так дырявый, — ответил он, удовлетворив любопытство. Вообще, как известно, чем тупее ответ, тем меньше распросов.

От поездки в больницу старлей отказался. Сел в «Урал» и заснул. Он проспал долго, до самого возвращения к своему месту дислокации, а выехали они не скоро, всю ночь проведя на месте боя. В селе его с рук на руки сдали для приведения в «божеский» вид. Он старательно отмылся под душем, вяло поел, перебинтовался санинструктором, где мог, нанес боевой окрас «зеленкой» и опять спал. В промежутках между сном его пытали допросами парни из следственной бригады, но даже он понял, что настроение к нему изменилось. Хотя, понял самым последним.

Когда же пришло представление о внеочередном звании, Макс удивился, но как-то безрадостно. Вернуться домой майором, конечно, весьма почетно. Не походив до этого миллион лет в капитанских погонах. Он, как положено, проставился, к нему подходили многие, знакомые и нет, трясли руку в крепком рукопожатии, пили коньяк и восторгались содеянным. Вообще, он стал местной знаменитостью: тридцать часов боя с превосходящими силами «духов»! Вот это сила духа!

— Да нет, — поправлял он. — Жажда жизни. «Сила духа» — очень двусмысленно.

По истечению срока командировки он вернулся домой, традиционно припрятав большую часть денег в новом китайском термосе, приобретенном на базаре. Одну пачку Макс располовинил и вложил в никому не нужные покет-буки, предварительно неделю вырезая в страницах форму. В поезде никто не обыскивал и он благополучно в чине майора ступил на родную землю. Жизнь продолжалась.

 

34. Деньги, курорт и прочее

На прежнем месте работы для него уже не нашлось. Но в 13 здании по улице Дзержинского на третьем этаже в кабинете номер 312 очень удачно открылась соответствующая званию вакансия, куда Макса и легко спровадили. Это было повышение, причем достаточно головокружительное. У него в подчиненных образовались «ши» и даже одна «ца». Макс сделался зам начальника по кадрам областного управления. Капитанши и лейтенантши, а также секретарша-прапорщица нового шефа встретили без энтузиазма, но и не слишком враждебно. Они были заняты между собой в профилактических интригах и сплетнях.

Макс, пользуясь «сеньорским» правом, быстренько делегировал свои полномочия и растворился в блаженном состоянии свободной мысли. Его почти не беспокоили, считая чуть ли не контуженным, а когда ему пришла весомая правительственная награда, Орден Мужества, сопровождаемая премией, то его стали вообще чуть ли не обходить стороной. Какой вывих мозга может случиться у ветерана всех Чученских войн, да к тому же орденоносца?

Едва только новоиспеченный майор вошел в курс своих прав и обязанностей по новому месту службы, как ему предоставили отпуск, подразумевавший еще и санитарно-курортное лечение в пансионате города Сочи. Но к Черному морю Макс поехал не сразу, сделав изрядный крюк по стране.

Будучи уже отпускником с курортной книжкой на руках, он купил билет на автобус и поехал в Питер. Деньги, добытые в Чучне, были достаточно серьезными, чтобы их никто не пытался отследить. Вся пачка весила не десять килограмм, а чуточку поменьше: девять с четвертью. И что характерно, вес точно отражал соотношение грамм — сумма.

Макс ранним утром сразу отправился по раздобытому ранее адресу, позволив себе сделать контрольный звонок только непосредственно перед подъездом дома по проспекту Ветеранов.

— Здравствуйте, — сказал он, входя в квартиру. — Вы, должно быть, жена Владимирова?

— Вдова, — поправила она его.

— Простите, — проговорил Макс. Почему-то было очень трудно смотреть в глаза этой спокойной и симпатичной девушки. — Я был с ним в тот момент. Больше рядом — никого. Мы сделали все, что могли. Мне повезло, наверно. Вот.

Он протянул сверток, но девушка его не взяла. Тогда Макс положил его на край стола.

— Что это?

— Это ваше. Распорядитесь по своему усмотрению. Вам — жить. Только прошу вас: будьте очень осторожны. Это — часть войны. И я не хочу, чтобы она пришла сюда.

— Тогда зачем вы это принесли?

— Смерть Харламова, простите — Владимирова, была героической. Хочу, чтобы вы его помнили. И он этого очень хотел. Если вам удастся жить хорошо — это лучшая память. Тогда бы он сказал «спасибо».

Уже уходя, Макс добавил:

— Не беспокойтесь, насколько удалось проверить — фальшивок там нет. Прощайте и живите счастливо.

Добравшись до Пулково-1, майор купил билет в Мурманск — там жил когда-то Скай, там была его семья. От приполярного аэропорта до Северного проезда он, не мудрствуя лукаво, добрался на такси. Таксист, согласно привычке и выработанным стереотипом «таксистского» мировоззрения зарядил такую сумму, что удрученному Максу сначала показалось, что тот назвал расстояние от Питера до Мурманска.

— Слушай, водитель автомобиля! — вздохнул он. — Тебе действительно кажется, что заработки так и делаются?

— Какие-то проблемы? — сразу насупился шофер и полез в карман за телефоном. Наверно, он собирался звать на подмогу своих коллег.

Макс выложил пятьсот рублей, уменьшив в три раза запрошенную сумму, и развернул свою корочку служебного удостоверения.

— Вас, гадов, как и ментов, специальной манере поведения, наверно, учат. Или заражают особым вирусом, — сказал он, вылезая из машины.

— Кто бы говорил! — недовольно проговорил таксист. — Сам-то, поди, из Института благородных девиц! То-то в ксиве и отмечено!

Жена Ская оказалась совсем юной девушкой, не знающей, как себя вести: то ли чаем потчевать внезапного гостя, то ли гнать взашей. Зато ее мама прекрасно знала.

— Вы, конечно, извините, но мы сегодня не готовы вас принять, — сказала она, засунув руки в карманы домашнего халата, отчего ее плечи поднялись, придав всему облику «несгибаемость и строгость», как показалось Максу. Есть такая категория людей, которые даже одним жестом так красноречиво выражают свое отношение, что остальных слов просто не нужно.

— Я вам деньги привез, — почти шепотом проговорил майор, обращаясь к девушке. — От Ская. Ему так хотелось.

— Нам никакие деньги не нужны, — вмешалась женщина и заслонила собой дочь. — Тем более от этого проходимца. А вам, пожалуй, пора.

Макс рассердился, хотел, было, опять достать свое удостоверение, но внутренне запретил себе это делать. Добыть деньги оказалось не так трудно, как их раздать. Вначале он решил всю сумму разделить по-братски, то есть, включив прокурорские семьи, навел справки, пользуясь служебным положением, и призадумался. Один прокурорский оказался в свободном житейском плавании: помимо семьи он часто останавливался то у одной барышни, то у другой, и надолго. Его коллега тоже крепостью нравов не блистал. Как-то они не вписывались в навязчивый порыв по материальной помощи. Макс убеждал себя, что это не так, что надо и им выделить толику малую, но душа к этому не лежала. Если он, совсем посторонний человек из другого города, узнает о изогнутой морали семейного счастья былых товарищей по командировке, то это вообще не является секретом. Он плюнул и с облегчением решил поделить всю сумму на троих. Погибшим товарищам — по три килограмма и сто грамм каждому, остальные три килограмма и пятьдесят грамм — себе. Лишние граммы денег, которых он себя лишил, были не принципиальны. Пять тысяч долларов погоды не делало.

Ему казалось, что эта взрослая дама ведет себя правильно, согласно установленными ей самой рамками поведения, но не очень.

— Я с вами не разговариваю, вы уж меня простите, — жестко и достаточно громко сказал он женщине, и пока та захлебывалась в праведном гневе, подбирая слова, добавил ее дочке, опять перейдя на полушепот. — Здесь очень много денег. Можете, конечно, выбросить в мусорный бак. Но я бы осмелился вам рекомендовать убрать их куда-нибудь подальше. На время. Не светитесь с такой суммой. Наступит момент, когда эти деньги могут пригодиться. Они не фальшивые, и, к сожалению, найдется немало любителей и профессионалов, готовых на все, чтобы ими завладеть. Спрячьте их, они кушать не просят.

— Да вы что себе позволяете! — наконец, нашлась мама. — Я сейчас милицию позову!

— Молчать! — сказал Макс так, что обе женщины испуганно переглянулись. — Чтобы загубить страну нужно сделать две вещи: разрушить здравоохранение и образование. Гибнущее государство в первую очередь уничтожает своих граждан. Вам и вашим детям, внукам необходимо выжить. Так хотел Скай. Чтобы всем вам это удалось, нужны средства: на учебу и на медицинское обслуживание, если что случится, не дай бог. Где будете брать? У кого? Кто вам даст просто так?

Макс вытащил сверток, надорвал край оберточной бумаги и извлек купюр, сколько удалось подцепить двумя пальцами. Вложил их в руку теще Ская, а всю остальную пачку — вдове.

— Надеюсь, у вас хватит благоразумия. Прощайте!

Он вышел, ощущая на душе спокойствие. Так правильно. Пусть эти люди сами решают, как им быть. Он — не нянька. А та девушка, что была женой отважного парня Ская, хочется верить, не ёпрст-нутая на всю голову Настасья Филипповна из Федора Михайловича Достоевского в моменте с деньгами и камином.

Подошла маршрутка, и Макс, как-то даже не задумываясь, залез в нее. Дело двигалось к вечеру, но полярный день, все ближе и ближе подбирающийся к полярной ночи, радовал сумерками, но не темнотой. Кроме него в маршрутке сидели еще две женщины, погруженные в свои раздумья и три подростка, ругающихся между собой словами: «дрова», «железо», «два гига оперативки», «ломаный файервол», «жирный тролль» и прочее. Поди, если бы это был немецкий, либо голландский автобус, подростки бы тоже говорили так, разве что с другим акцентом. Языки в силу жизненной специфики снова сливались в один. Только уж вряд ли в русский. Понадобилась лишь кара Божья, чтобы заставить людей всех разом заговорить, но не понять друг друга. Такая вот антиглобаллистская акция мирового масштаба. Интернет всех объединил, компьютер дал всем «новое слово», и люди стали счастливее. Но почему-то этого счастья не ощущают. Может, предчувствуют что? Как коровы и овцы землетрясение.

Ребята тем временем сошли, Макс спохватился и уставился в окно. Судя по тому, что между домами все чаще начали проглядывать далекие сопки, он поехал куда-то на окраину.

— Простите пожалуйста, — обратился он к одной из дам. Однако обе женщины без промедления повернулись к нему и улыбнулись. Улыбки их были замечательными, на них можно было смотреть и отдыхать, в отличие от вымученных долгими тренировками гримас телеведущих, телезвезд, теледам. Им хотелось, нет, не то — им нельзя было не улыбнуться в ответ, потому что только так можно было ответить доброте, участию и, пожалуй, искренности.

— А куда эта маршрутка идет? — спросил Макс и застеснялся своего совсем глупого вопроса.

— Если Вам нужно в «Полярные Зори», то все правильно, доедете без пересадок, — сказала одна женщина.

— Это конечная остановка, так что не стоит волноваться, — добавила другая.

Макс поблагодарил и, не решаясь больше обращаться с дурацкими расспросами, решил: «Знать, туда и надо ехать». Ему, без всякого сомнения, необходимо переночевать где-то, потому как самолет, который прямым маршрутом доставит его в Сочи, улетает лишь завтра утром в 8. 15. Согласно билету, это самый настоящий «Боинг 747», а эти самые «Боинги» летают в Мурманске только до 29 сентября, потом, наверно, начинается нелетная погода, способная удерживать в небе только родные ТУ-154. Но наших самолетов уже давно никто не делает, а если и делает, то не для массового потребления, эксклюзивы, елки-палки. И небо над Мурманском замирает северным сиянием на долгую полярную ночь. «Чтоб летали самолеты, нужно, чтоб моторы кто-то им чинил хоть иногда, вот такая вот беда», — вспомнилось ему почему-то, и он предположил, что «Полярные Зори» — это не ресторан на отшибе, где на тарелках пляшут голые креветки, не игорный дом, где обнищавших игроков со сладострастными улыбками скармливают пасущимся за контейнерами с мусором белым медведям, а пансионат. Или, на худой конец, гостиница с видом на сопки.

Следующим утром, расплачиваясь перед аэропортом с таксистом, Макс даже засомневался: а нужно ли ему лететь куда-то в Сочи? В «Полярных Зорях» — такая шикарная баня с купальней в настоящем незамерзающем Баренцевом море, такой воздух, такая тишина и покой, такой хруст белейших простыней и такая еда, что можно просто ходить — и ловить кайф, спать — и ловить кайф и даже есть — и ловить кайф. Единственное, что его удручало: в Сочах — халява. Все за счет МВД. Кроме выпивки, наверно. Таксист забрал, не изобразив ни тени отчаянья свои пятьсот рублей, и уехал, а Макс пошел к стойке регистрации и ослеп.

Конечно, зрения-то он не лишился, но оно стало таким же акцентированным, как после яркой вспышки света во тьме: виден только источник неистового сияния и ни фига вокруг. Так и майор, увидев у соседствующей стойки высокую, стройную черноволосую девушку, больше уже ничего другого не замечал. Вообще, после ночи проведенной в Мурманске, Макс чувствовал себя так, как, наверно, когда-то в детстве: мир — прекрасен, жизнь — удивительна, а люди — если не братья, то уж сестры. Теплый комок счастья, физически ощущаемый где-то в сердце, был, вероятно, радостью. Не от того, что вдруг всеми возможными нечестными путями стал богаче (честными путями богатеют только члены правительства, да и то только после того, как отмоют прежние гигантские капиталы), не потому, что победил в состязании — вообще не по меркантильным соображениям. Сердце билось покойно и ровно, и он думал, что лучше не думать. Только таким способом можно сохранить как можно дольше это чувство.

Устроившись со всеми возможными удобствами в кресле у иллюминатора самолета, Макс не удивился, когда эта девушка села рядом. Он смотрел на крыло, иногда поворачивая голову в сторону барражирующих по проходу стюардесс и стюардов с одинаковыми постными усталыми лицами. В эти моменты он невольно бросал взгляд на девушку, непроизвольно щурясь.

— Почему вы так странно щуритесь? — вдруг спросила девушка.

— Потому что вы ослепительна, — просто ответил Макс.

Девушка засмеялась, а самолет взлетел.

Когда персонал разнёс куцые завтраки, майор вдруг предложил:

— Давайте выпьем коньяку. Я тут в аэропорту приобрел по случаю. Но дело не в этом. Дело в том, что я никогда не пил на такой высоте, за Полярным кругом, да еще и с такого сранья.

— С чего — такого? — снова засмеялась девушка.

— Я имел ввиду: так рано, — пожал плечами Макс. — С раннего утра.

Как само собой разумеющееся дело, они хлопнули по двадцать грамм, украдкой налитого «Кремлевского» коньяку. Весь недолгий полет они проговорили о всякой всячине, и уже когда в иллюминаторе засияло море, Макс вдруг спросил:

— А вы — прокурорская? По роду деятельности?

— Нет, — удивилась девушка. — Я была педагогом. А с чего это вы так решили?

— Иногда вы смотрите, как они: вроде бы в моем направлении, а как-то мимо. Глаза от этого кажутся косыми.

Девушка смеялась так заразительно, что они оба чуть не расплескали весь налитый в пластиковые стаканчики коньяк.

— Это все оттого, что я впервые не одела свои очки, — наконец, сказала она.

— Ну и что? — не понял Макс.

— А то: я также в первый раз пользуюсь контактными линзами. И мне иногда кажется, что они как-то выпучиваются и вот-вот упадут.

Отдых в Сочи пролетел незаметно и даже быстро. Вместе с Максом проходили курс реабилитации другие ветераны, но, в основном, не отягченные медалями и орденами. Разве что почетными грамотами. Поэтому и майор помалкивал, ничего не распространяясь о своей командировке. Реабилитация подразумевала собой курс релаксирующей терапии, в том числе и психологической. Последняя непроизвольным образом включила в себя пиво и вина за пределами санатория и иногда коньяк и водку в стенах. Строгое предупреждение о невозможности пьяных дебошей, выяснений, кто «мент круче», было небеспочвенным. Самые тупые, насмотревшиеся отечественных сериалов, пытались изображать свою «избранность», но их скручивали коллеги по номерам, а иногда и сотрудники санатория. В первом случае они отделывались разбитыми мордами и исключением из всех застолий, во втором — позорным выселением и ходатайством по месту работы о служебной проверке.

Макс в «санаторное» братство не вступал, он был в «курортном». Он часто и подолгу общался со своей мурманской попутчицей, которая жила-была, оказывается, в глухом безработном северном поселке, работала учительницей в немногочисленной восьмилетней школе и жила за счет леса, рыбы и утомительного труда на своем приусадебном участке. Характер, как она сама признавалась, у нее был очень скверный, местные пьяные ухажеры ее ненавидели по причине, о которой не надо было говорить вслух. Зарплата висела где-то на счетах уже не один год, словом — ничего особого, дело житейское. Какие преграды нужно было преодолеть, чтобы в один прекрасный день забрать из выплатного пункта всю причитающуюся задолженность — Макс представить себе не мог. Она в один момент стала самой богатой жительницей их поселка, самой презираемой, да, к тому же, скорее всего, безработной. Вот поэтому-то она и приехала в Мурманск, плюнула на будущее и купила билет на «Боинг» до Сочи, чтобы попробовать жизни, о которой ей рассказывали взрослые коллеги по работе, неоднократно посещавшие причерноморские пляжи во времена «золотого застоя». А тут — Макс.

 

35. Макс обретает покой и кое-что еще

Они поженились через полгода после возвращения с Сочи.

Еще будучи на курорте, Макс связался с одной из строительных организаций в родном Смоленске, заключил в электронном виде договор и даже проплатил через банк десять процентов, якобы — предоплату. Жадные строители, точнее — перекупщики у самих себя и одновременно продавцы, требовали увеличить сумму в три раза, но, узнав, что через месяц получат весь расчет, угомонились. Макс, конечно, мог бы все это проделать по возвращению, но ему не терпелось удивить девушку Галю, и это ему удалось.

Самое тягостное время после тех событий у оружейного клада для него наступало ночью. Отведенные на сон часы — это единственная возможность, когда человек остается наедине с самим собой. Днем можно отвлечься, забить голову всякой ерундой, отключиться от воспоминаний и дум о будущем, но ночью это сделать уже затруднительно. Максу удалось сейчас несколько недель если и не засыпать с улыбкой, то с легким сердцем.

До ночевки в Мурманске перед наступлением темноты его одолевало беспокойство. Он читал книги, пытался заснуть под включенный телевизор, но все это не помогало. Майор отнюдь не переживал по поводу убитых им басмачей — пес-то с ними. Они вспоминались ему мельком: бешеные глаза, оскаленные зубы и клочковатые бороды. Словно, все в одной и той же напяленной наспех маске. Гораздо чаще у него перед глазами вставали мертвые товарищи: Скай и Харламов. Он не чувствовал себя виноватым ни в малейшей степени, он не корил себя за то, что остался, а они — нет. Ему было просто непонятно, как же так все это произошло? Они были живыми, смеялись, шутили, ругались. Но случился момент — и их не стало. Мир для парней исчез, и они для мира — тоже. Он остался и чувствовал, что ничего в природе не изменилось, словно ничего не произошло. С этим надо было жить, как и положено по порядку вещей. Но в душе ощущал, что теперь на самую малость пусто. Честно говоря перед самим собой — о прокурорских он нисколько не вспоминал, они его не занимали нисколько. Но вот эти, казалось бы совсем незнакомые парни, потрясли. Может быть, когда придет и его черед, душа расстанется с телом, вся изгрызенная такими потерями. Или это и есть — правда жизни, когда утрата близких отрывает от его собственной души частицу, потому что эту самую частицу он отдает им? Стало быть, весьма возможно, что некоторые люди, чье существование с легкостью воспринимало утраты окружающих, уходя, теряют всю душу, потому что она, целая, не в состоянии удержать свой «полный вес»? Чем израненней душа — тем крепче совесть?

— С тобой рядом я могу засыпать спокойно, — поделился он как-то с Галей. Она жила в частном секторе, и если бы не помощь Макса, то даже всех ее сбережений не хватило бы по возвращению домой не просить милостыни.

— Ты можешь рядом со мной засыпать? — ответила она, придав голосу оттенок кокетства.

— Теперь, даже если ты будешь на достаточном удалении от меня, скажем — в соседней комнате, я засну, как младенец, — серьезно сказал Макс. — Переезжай ко мне в Смоленск.

Большую двухкомнатную квартиру в новом доме с ценой квадратного метра 1300 долларов майор приобрел, оформив покупку на Галю. Точнее, это как бы она купила, въехав в пустые «апартаменты» сразу после оформления всех формальностей. Это удалось сделать за один день: утром они вернулись с курорта, отдохнувшие и загорелые, ночевали уже в новом своем жилье. Никто из родственников не критиковал Макса за столь безумную растрату почти трети суммы, оставшейся от чученского трофея — никто и не знал о существовании этих денег.

Макс предполагал и опасался, что если кто-то из посвященных в тайну оружейного клада решит отследить пропавшую сумму, совсем нехилую, чтобы о ней просто так позабыть, то рано или поздно выйдет на него. О женщинах Ская и Харламова будут думать в последнюю очередь, если, конечно, те на радостях не дадут объявление в газету. Все нити ведут к нему. А также к прочим участникам боя, приехавшим к шапочному разбору. Любой мог позаимствовать бесхозные баксы. Вариантов развития событий — миллион, поэтому Макс плюнул на прогнозы и выкинул из головы тягостные мысли. Пока есть деньги — надо их есть. А проблемы — решать по мере их поступления.

Девушка Галя очень быстро свыклась с мыслью, что просторные апартаменты с застекленной лоджией ее собственность. Для этого она достаточно часто доставала из сумочки техпаспорт квартиры и перечитывала фамилию в графе «собственник жилья».

— Ну вот, теперь, как современный человек, ты должна меня бросить, — сказал Макс однажды вечером.

— Я-то, может, и современная, но воспитана в древних традициях: совесть, сострадание, верность, любовь. Вот ты теперь, как честный человек, просто обязан на мне жениться, — ответила она и снова посмотрела в техпаспорт.

Макс понимал, конечно, что жениться — глупо, но не жениться — еще глупее.

— Я согласен, — со вздохом сказал он. — Только, пожалуйста, пойми, что совсем скоро мне станет плохо и тогда временами я буду очень печален.

— Почему? — очень расстроилась Галя, так, что даже на ее глазах навернулись слезы.

— Потому что со следующей недели я выхожу на работу, — притворно всхлипнув и потерев кулаками глаза, ответил Макс.

— Какой же ты дурак, хоть и майор, — сказала Галя, едва ли понарошку вздохнув. — Ведь мы теперь будем вдвоем. Мы будем заодно. Обещай мне, что всегда будешь об этом помнить.

— Клянусь! Честное пионэрское-милицейское.

Стали они жить-поживать, да добра наживать: машина, дача, отчисления в пенсионный фонд. Макс, лишенный друзей, разбросанных судьбой по разным городам и даже странам, нечаянно нашел единомышленника в соседе по даче. Им оказался отставной моряк, даже больше — былой судомеханик, Юра Мартыненков, исцеляющий себя, как и майор, дачным покоем. Юра, также, как и сам Макс, не любил многие вещи, зато уважал хорошую музыку, настоящую литературу, спорт и свободу. Он готовился проходить медицинскую комиссию в железнодорожники, а это, как известно, сродни с допуском полета в космос. Но готовился он что-то долго.

— Суетиться тут не надо, — объяснил Юра. — Надо просто пройти этот долбанный медосмотр, а я еще не совсем готов. Но это не главное. У меня есть полгода, точнее уже меньше. И у меня будет место.

Юра действительно выглядел неважнецки, как после продолжительной болезни, но старательно приводил себя в порядок, ежедневно и упорно занимаясь оздоровительными упражнениями: бег чуть ли не сто километров, подтягивание почти миллион раз и тому подобное. Макс не сомневался, что у него все получится (о Юре Мартыненкове в моей книге «Кайки лоппи»).

Минул год, или чуть больше, они сидели в беседке, кормили Буча обещаниями шашлыков (давали какие-то мясные обрезки, которые тот щелкал, как орешки белочка) и беседовали о превратностях жизни. Была пятница.

— Я вообще-то ментов не люблю, — сказал Юра.

— Ты просто не умеешь их готовить, — ответил Макс, а Буч выдал согласительное «гав».

— Прошел я тут опять свою дежурную комиссию. Что характерно — успешно.

— И что — даже титановую пластинку не обнаружили?

— Много чего обнаружили. Даже чересчур. Дали, конечно, разрешение на работу, но не это важно, — продолжил Юра и задумчиво уставился на пылающие угли. Он молчал долго, даже пес начал неторопливо ходить взад-вперед, предлагая всей своей собачьей натурой позыв к действию.

— Новенькая медсестра там работает, — наконец, заговорил Юра. — Проявила свою гражданскую позицию. Стукнула не меня.

— Ну и что? Комиссию-то, говоришь, прошел?

— Да не главврачу, а каким-то своим знакомым. Те — менты, теперь пытаются насесть. То ли денег ждут, то ли просто рогом землю роют, выслуживаясь.

— Подожди, — сказал Макс. — Причина-то какая-то должна быть. Ты что-то натворил с этой медсестрой?

— Смешно, — кивнул головой Юра. — Мой огнестрел их всех смутил. Нигде никаких записей нет, словно утаил в свое время.

Макс понял: о любых ранениях, связанных с возможным нанесением их самым уголовным образом, медики теперь должны уведомлять милицию. Те обязаны разбираться. Они это дело любят. «Колоть» всегда проще, нежели искать.

— Что говорят?

— Участие в ОПГ, свидетели и потерпевшие, эпизоды, — пожал борцовскими плечами Юра.

— Городские? — спросил Макс, и сам же ответил. — Конечно, городские, в область такое не передадут.

Ранение, безусловно, не преступление, но вот каким образом это придется доказать — проблема. О мифической «презумпции невиновности» любой суд вспоминает только по желанию, а оно у него возникает нечасто. Сейчас все зависит только от этих извергов, которые, судя по всему, просто так не отстанут. Давать деньги — жлобство, к тому же самого вопроса это не решит, только ненадолго отстрочит.

— Ладно, Юра, — махнул рукой Макс, и Буч обрадованно вскинулся. — Сейчас я тебе расскажу притчу. Она из моего былого опыта.

— Сексуального? — поинтересовался Юра. Буч упал на спину и задрыгал всеми четырьмя лапами.

— Доведешь собаку до истерики! — укоризненно сказал Макс и пощекотал пса по груди. Тот осклабился и стал похож на полного идиота, собачьего, разумеется. — Специфика моей работы потребовала как-то наличие другого, нежели изначально, высшего образования. И я, как дисциплинированный человек, его получал и даже больше — получил. Поэтому, а не только благодаря моим военным баталиям, у меня и появилась нынешняя дурацкая должность.

Макс поведал, что последнюю установочную сессию и, последующий за ней диплом он провел в Питере, а не в Смоленске. Так уж сложились звезды, что поселились они, студенты-заочники, на Староневском проспекте. Все, как один, из правоохранительных структур. Что в тюрьме, что на отдыхе, что на учебе — ментов стараются держать вместе. Диплом обещал даже самому тупому «выпускнику» юридическое образование. Нужны юристы государству позарез. Макс был на хорошем счету, потому что читал положенную литературу и достойно отвечал на вопросы. Этим могли похвастаться не все. А однажды, уже более-менее узнав друг друга, они увидели еще двух соискателей, о существовании которых никто до этого не догадывался. Это были два огромных парня в серо-синей пятнистой форме, беретах и высоких кожаных ботинках. Они хрустели ремнями и страшно вращали пустыми, как сапожные голенища, глазами. Когда они пришли в аудиторию посреди консультации, то больше всех разволновался преподаватель. Один спросил о номере группы, другой — где кабинет ректора. Парни были действительно страшными: стриженные под ноль, с двойными подбородками, могучими животами и невероятно широкими плечами. Получив удовлетворительный ответ, они скрылись за дверью, а педагог шумно выдохнул и вытер проступивший на лбу пот.

— Это, мать-перемать, наши защитники, — сказал он. — Если все такие, то у нас не будет врагов.

Дипломы студенты получили все, даже самые старые и бестолковые. В последний вечер состоялся скромный банкет, где основным блюдом была водка. Каждый новоиспеченный юрист оказался бедным, как церковная крыса, поэтому проставился литром алкоголя и сомнительным салатом из соседней булочной. Но это не смущало никого: бывало и похуже за годы службы (это когда праздник на рабочем месте очерчивался только сомнительными салатами). После второго тоста, когда все юристы сделали очень строгие лица и избороздили лбы тяжелыми мыслями, внезапно открылась входная дверь, и с большими баулами наперевес вошли давешние «страшные защитники». Увидев на праздных лицах тревогу и даже тоску, камуфляжные гиганты выдержали паузу, достойную воспитанников Станиславского.

— Мы, это, в общем всё — наконец, сказал один из них.

У ближайшего к двери юриста, толстого и глупого капитана ГИБДД, очень громко упала вилка. Он поджал сальные губы и, судя по всему, собирался от отчаянья упасть в обморок.

— Короче, наша проставка, пацаны, — сказал другой. — Вот.

Он положил свой баул на пол, открыл его и начал доставать копченных кур («негров», по-студенчески), водку, трехкилограммовую нарезку буженины, коньяк, слабосоленого палтуса, водку, банку огурцов, водку и две буханки хлеба.

Его друг, товарищ и близнец тоже выложил из своей сумки нечто подобное.

— За что? — нечаянно спросил один из переучившихся участковых.

— Так, это — мы тоже дипломы получили, — ответил великан.

— Какие? — удивился другой участковый.

— Ты чё — дурак? Юридические, конечно же.

Вдруг, все пришло в движение: и закуска и юристы. Самым экстернам и по совместительству — самым большим в мире «законникам» налили по полбутылки каждому в пластиковые стаканы, и все выпили. Великаны закусили, каждый по курице, не отделяя костей.

Они были простыми российскими омоновцами (кто бы сомневался?), выдвинулись в командный состав, но без диплома — не положено. Их ОМОН (то ли Мурманский, то ли Калининградский, то ли Екатеринбургский, а может быть, вовсе Ростовский) воевал везде, где только можно и будет воевать. Они бились в Благовещенске, и они всех поубивают, если понадобится. Они могут давить всех и вся. Вот так: гигант, не вставая с места, одной рукой подцепил расслабленного участкового и запулил им в шкаф — только треск сорванных петель, да выдох раздались.

— Ладно, пацаны, — сказал другой. — Давайте выпьем за нас, за юристов, и мы, пожалуй, пойдем. У нас сегодня паровоз.

Бедный участковый у шкафа только мотал головой из стороны в сторону, остальные подняли свои стаканчики. Выпив, все встали со своих мест. Якобы для прощания. Омоновцы двинулись на выход.

— Да, вот еще, — внезапно остановившись, сказал тот из них, что умел метаться участковыми.

— Ты, — он указал на толстого капитана-гибэдэдэшника, — понесешь наши вещи. А ты, — палец на второго участкового, — откроешь нам все двери. Вопросы?

Все «дипломанты» начали удивленно переглядываться, не произнося ни звука.

— Вопросов нет, — удовлетворенно заметил второй. — Не вижу скорости.

Что могло произойти дальше — вполне понятно: либо драка, точнее — избиение, либо двое «юристов» стали бы носильщиком и портье.

— Все-таки мясо, — вдруг сказал майор среднего возраста, худощавый и невысокий.

— Не понял? — удивился омоновец.

— Не удивительно, — ответил тот и подошел к великану. — Объясню юристу: мясо — ты и твой близнец.

Дальнейшие события развивались на скорости боевиков Джона Ву.

Не удивившись и не тратя времени на дополнительные расспросы, гигант стремительно, но плавно и даже грациозно переместился в сторону, одновременно нанося какой-то хитрый удар открытой ладонью. Без сомнения, у него все бы удалось, если бы маленький майор не повторил все его движения, только чуть быстрее и жестче. Омоновец закатил глаза и опал, будто из него выпустили воздух. Его брат-близнец, увидев это, оскалился, как на приеме у дантиста, но в драку не полез: он вытащил из-за своей спины зловещего вида нож и поднял его на уровне глаз. Кажется, он хотел что-то произнести, но не успел, потому что майор тоже выхватил откуда-то, казалось — из воздуха, маленький пистолет и, неуловимо для глаз щелкнув затвором, просто и буднично выстрелил противнику в бедро. Выстрел прозвучал не громче хлопка мухобойки. Остро и кисло запахло порохом. Только этот аромат и свидетельствовал, что произошел неприятный инцидент.

— Положил нож на пол, взял своего кореша за шиворот — и на улочку, — будничным тоном сказал майор. — Не задерживай нас. Мы тут окончание учебы отмечаем.

— Перевязаться-то можно? — спросил великан уныло.

— На улочке перевяжешься. Или в поезде.

Омоновец схватил своего ошарашенного до беспамятства коллегу и, волоча того за шиворот, как мешок с картошкой, вышел в коридор.

— Альфа? — спросил он на прощание.

Майор дернул щекой, посмотрел на пол, но все-таки пробормотал сквозь стиснутые зубы:

— Вымпел 93.

— Встречаются везде люди, — подвел итог своего рассказа Макс. — Редко, но метко. Будем считать, что тебе встретился один из них. Это я себя имею ввиду. Не парься, пробью твоих ментов по базе. Может, есть на них что.

Буч внезапно навострил уши, строго посмотрел на хозяина и, кротко взлаяв, убежал по направлению к воротам.

— Жена едет, — сказал Макс и они принялись укладывать шампура на мангал.

 

36. Иван Вонславович и могила в подземелье

Ванька протиснулся в дырку между камнями и в очередной раз поклялся заняться зарядкой, дабы уничтожить небольшой, но все-таки временами неудобный живот. На поверхности он предпринял все доступные его воображению и степени оснащенности меры.

В частности, он написал завещание, где сообщал все данные о себе, о жене, место прописки, возраст и время, когда он полез под землю. Заложил листок с информацией в небольшой цилиндрический футляр, оставшийся от похожего на пластилин клея Wencon, и положил его так, чтобы в случае чего обнаружился поисковой экспедицией. Также Ваня, уподобившись военной разведке из «Момента истины» Богомолова, запустил на самый высокий сук ближайшей березы тонкую медную проволоку с грузиком на конце. Это была антенна для его мобильного телефона Blackberry 8520. Худо-хорошо, но сеть присутствовала, и он, насколько это было возможным, желал оставаться доступным для телефонного разговора даже под землей: длина проволоки была порядка ста метров.

Воздух в дыре был достаточно свеж, никакие левые животные не облюбовали это место для своих логовищ, людские экскременты под ладони и колени не попадались, так что все было в порядке. Конечно, изначально этот проход был просторней, но сезонная кирза причудливо выпучила камни, заставив временами просто ползти, обдирая спиной верхнюю часть коридора. Тут-то Иван снова убедился, что до него кто-то уже проползал здесь в двух направлениях: туда и обратно. Этот кто-то уже обтирал стены, будучи в одежде, либо голым: оставленной шерсти не обнаруживалось. Или в подземный ход забрался большой зверь, напрочь лишенный волосяного покрова, либо этот зверь носил одежду. Иван представил себе кожаного монстра с горящим взглядом и огромными клыками, потом его же в одежде: почему-то в джинсах, безрукавке и ковбойской шляпе, и передернулся. Глупости в голову под землей в стесненном пространстве лезут гораздо назойливее, чем в бане, например, или в уютной согретой постельке. Конечно, скорее всего это был человек. Значит, самое интересное, лежащее в свободном доступе, весьма возможно, уже изъято. Досадно, но совсем не печально. Опыт грибника говорил: там где прошло стадо промысловиков с рюкзаками и ножами наголо, обязательно найдется хоть один гриб, дожидающийся именно тебя.

Проход расширился и уперся в лаз, ведущий вертикально вниз. Словно канализационный люк в открытом состоянии, дожидающийся зазевавшегося прохожего или автомобиль марки «Москвич». Сходство усиливали железные скобы, ржавые и манящие: лезь по нам, оторвемся, и так вниз полетишь, что при всем желании не соберешь всех своих костей. Иван проверил: лететь вниз было недалеко, едва ли три метра. Но он благоразумно спустил газоанализатор, потом проверил скобы на выносливость, попинав их каблуками на всю длину ноги, и только потом начал спускаться, старательно отматывая за собой совмещенный со шпагатом провод.

Это была уже настоящая пещера. Ваньша крутил головой и умилялся простором. Вдруг из-под куртки заорал голос «Are you afraid of ghosts?», сопровождаемый энергичной музыкой Рэя Паркера младшего, что из «Ловцов привидений». Иван вздрогнул всем телом и очень захотел в туалет. Антенна работала, телефон послушно откликнулся на звонок супруги. В тишине подземелья эти звуки были оглушительны и даже как-то кощунственны.

Достать трубку тоже удалось не сразу, назойливая мелодия успела выесть все незадействованные нервные окончания. Людмила интересовалась планами мужа.

— Люда! Я тут немного осмотрюсь, может быть даже слегка подзадержусь, — зловещим шепотом, прикрывая рот свободной рукой, проговорил Иван. — Все так интересно, надеюсь найти подземный ход.

— Но ты же не собираешься в него лезть один? — спросила жена.

— Я с Сусловым полезу — ты же знаешь! — крайне уклончиво ответил он.

Закончив разговор, Иван пробормотал в пустоту «извините» и трясущимися пальцами попытался справиться с ширинкой, временами поочередно поднимая ноги, словно танцуя на месте. Отложенный в сторону фонарь безразлично освещал набегающую лужицу, Иван дышал широко открытым ртом и смотрел в темноту, откинув назад голову до предела.

So close no matter how far, could be much from the heart. Forever trusting who we are, and nothing else matters, — пропел он, наконец почувствовав себя гораздо лучше прежнего. Настоящие диггеры под землей поют только «Метлу», иное название которой — Metallica.

Иван двинулся дальше, освещая себе дорогу движениями заторможенного косаря. Ничего заслуживающего внимания на пути не попадалось, разве что с левой стороны на стене иногда виднелись еле различимые следы, будто кто-то ладонью пытался счистить несуществующую пыль. Он тоже прислонил руку к одному из этих мест и поводил ею взад-вперед. Пожал плечами и двинулся дальше.

Иногда попадались слабо светящиеся грибы, скорее, даже — разросшаяся плесень. Местами сквозь каменную кладку свода пробивался хилый, словно волос, одинокий корень какого-нибудь дерева, возвышающегося где-то сверху. Ни оброненной монетки, достоинством в килограмм золота, ни обычных спутников человеческих стойбищ — черепков битой посуды, ни «шкелетов» в ржавых доспехах — ничего. Время летело незаметно, как бы съедалось веками былой тишины и безмолвия, Иван вытащил телефон, чтобы свериться и подивился: прошел уже час его блужданий здесь, к тому же, несмотря на тянущуюся сзади антенну, сеть пропала. Ну что же, делать нечего, пора двигать обратно и надеяться на скорое возвращение коллеги Суслова.

Иван повернул назад и стал идти вдоль стены, на которой не было следов касаний загадочного незнакомца. Не продвинувшись и десяти метров, он внезапно ощутил вопрос к самому себе. Что-то было не так, что-то было неправильно. Ваньша, не разворачиваясь, двинулся снова вглубь, спиной вперед. Долго идти ему не пришлось, потому что он обнаружил под ногами то, чего здесь быть не должно.

Пятно слежавшегося песка, площадью в полтора квадрата, было таким плотным, что даже не продавливалось подошвами. Песком в такой близи к Ладожскому побережью никого не удивить. Но этот отличался от прочего некоторыми своими характеристиками. В частности, похожий Ивану доводилось видеть только в двух местах: на Капа-кабана, пляже Рио-де-Жанейро, и острове Барбадос. Он был кварцевый, мелкий и почти совсем белый по цвету. Вот такой же лежал и здесь, под ногами.

Иван опустился на колени и попробовал песок пошевелить — тот не поддавался и, похоже, за все пролетевшие мимо миллионы лет трансформировался в сплошную массу, подобную стеклу. Под ударами верного альпенштока песок не рассыпался, а кололся, но крайне неохотно. Однако желанию человека познать непознанное может помешать только желание другого человека, имеющего свою, оппозитную точку зрения. Ваньша, как он смел надеяться, в пещере был один, поэтому изрядно помахав своим молоточком, добрался до предмета поисков: грубую массивную медную рукоять, крепящуюся куда-то вниз.

Любители острых ощущений без промедления дернули бы за нее и провалились бы куда-нибудь к центру Земли. Или приняли бы на голову десятитонную глыбу, или порадовали бы себя еще каким сюрпризом. Иван эту рукоять старательно и осторожно изучил, освободив от лишнего песка, и пришел к выводу: одним концом эта штучка крепится к чему-то, что должно открываться.

Плотно уперев спину в противоположную стену, широко расставив ноги в сидячем положении, он вздохнул, перекрестился и потянул за веревку, которую предварительно привязал к рукояти. На удивление она подалась легко, словно сдвинул всего лишь пустой паровоз без присоединенных к нему вагонов с блеющим и мычащим скотом. Ивану показалось даже, что от усилия у него позвонки высыпались в трусы. На деле же столь удивительные ощущения были созданы стеной за спиной — она сдвинулась! Причем, не куда-то в сторону, а вниз, образовав щель.

Иван быстро на карачках отполз в сторону и затаился. Не успели капли пота с кончика носа два раза впитаться в пол, как он решил «растаиться». Ваньша вернул рукоять в прежнее положение — щель исчезла, он перевел дыхание.

Стена при детальном исследовании наличие в себе подвижной составляющей никак не обнаруживала. Рукоять играла роль «качельного стопора»: дернул — через скрытый под полом блок камень в стене просел, вернул в прежнее положение — камень тоже встает на место. Вдоволь наигравшись и даже проголодавшись, Иван оставил в стене щель, даже больше — выкатил на себя камень квадратного сечения. Образовалась еще одна дырка, за которой было что-то.

Ваньша перекусил шоколадом с минералкой и продолжил изыскания. Бросить все и уйти было решительно невозможно.

Лаз уходил вниз, но, вероятно, не очень глубоко. Смысл делать сверхглубокую скважину, чтобы потом ее так маскировать, отсутствовал. Иван потратил еще немного времени, чтобы добыть из вспученного пола камень, свободно проходящий в дыру и, сосредоточившись, толкнул его внутрь. Булыжник глухо упал на дно, сверху на него сразу же свалилось еще что-то, явно не подушка из лебяжьего пуха. Все правильно: пытая рукоять, он слышал посторонний звук, объяснить который можно было только активацией самой примитивной защиты от нежелательных посетителей — валун на голову.

Однако лезть внутрь Иван не торопился, засунув, сколько позволял телескопический щуп, анализатор воздуха. Сразу с легким шипением и тупым ударом внутри задействовалось еще что-то. Это было удивительно, он на вторую ловушку не рассчитывал. Посветив фонарем, он заметил темный силуэт кола, воткнувшегося как раз чуть повыше сверзившегося камня.

— Мда, — почесал Иван в затылке. — Будто фараона охраняют.

Звук собственного голоса несколько ободрил. Если индикатор не соврал от испугу, то воздух там был, причем вполне пригодный для дыхания.

Все-таки Ваньша полез. Или остальные смертоносные ловушки от времени утратили свой убийственный статус, или их просто не было. Его глазам послушный луч света выхватывал из темноты и плошки светильников, установленных по стенам, и некогда резные лавки под ними, и надписи. Они вот, как раз, были замечательны тем, что выделялись своей разноязычностью. Он углядывал и готические буквы, складывающиеся в слово Valge, и, наверно, иврит, и совсем непонятные значки. Также везде был нарисован равносторонний крест. Иван начал осторожно двигаться по кругу, пока не обнаружил еще одну совсем невеликую размером комнату. Вход в нее не просматривался ни с какого места, узкий, в ширину плеч, он терялся в тенях вертикальных перегородок.

Он, пытаясь бессмысленно контролировать каждый свой шаг, вошел внутрь и первое, что увидел — было кантеле. Оно покоилось на каменном выступе, изящное и, на беглый взгляд, хрупкое. Скорее всего так оно и было, время не щадит. Если бы оно было сделано из челюсти гигантской щуки, то, может быть, до него можно было докоснуться. Но то кантеле сгинуло то ли в водах Балтики, то ли в Ладоге, или Онеге.

Едва подумав так, Иван увидел и гроб. Он не был на колесиках, не был он также и зловеще черного цвета, вообще на гроб он не походил. Скорее, это была усыпальница. Она стояла на каменном изваянии и давала блики в свете фонаря. В воздухе, как ни странно, ощущался аромат цветов. У Ивана от внезапно нахлынувшей радости заслезились глаза, и он опустился на колени.

Издавна существовала легенда, что где-то на берегах Ладоги похоронен в золотом гробу сам Рюрик, его искали все, кому не лень. Может быть, конечно, есть еще одно место, где покоится неведомый, непонятный и нечеловеческий первый родоначальник русских царей, но здесь лежит гораздо более значительная фигура. Иван перекрестился и больше не знал, что делать. Моисей, старый Вяйнемёйсен, человек, избранный Богом — это слишком ответственно для простого «бялорусского» парня, чтобы становиться доморощенным «Генри Шлиманом». Иван осторожно поднялся и, неловко пятясь, вышел из склепа.

Добравшись до комнаты с надписями на стенах, он выключил фонарь и минут пять простоял в полнейшей темноте, не мало не беспокоясь о мраке, мягко сжавшем его в своих щупальцах. Вообще-то, у каждого щупальца есть жало, способное ранить прямо в сердце, но Ванька об этом не думал. Он растворялся в Вечной Ночи, в небытии и безвременье. Это было даже приятно, так наверно чувствует себя младенец в утробе матери.

Да что это я, совсем с ума сошел! — прошептал он. — Поколения меня осудят, не говоря уже про корешей. Вот черт! Прости Господи.

Иван включил фонарь и достал свой телефон. Нынче телефоны не всегда служат только средством коммуникации. Можно еще, например, по ним время узнавать, музыку слушать, кино смотреть, записывать на диктофон слова сержанта в мышиного цвета форме перед тем, как он тебя ударит. Много всего.

Он вернулся в усыпальню величайшего из людей и, не делая от входа ни шага вперед, начал методично фотографировать, ориентируясь на луч света своего Maglight'а. Закончив, Иван старательно проверил снимки: что-то получилось, вполне достойное качество, потом можно будет попробовать разобраться.

На поверхность он выбрался, когда там стояла уже глубокая ночь. Звезды перемигивались, шумела где-то Ладога, предвестница восхода солнца, коварная Венера, до своих 48 градусов еще не добралась. Да ее вообще видно не было, может и нету ее вовсе, байки это все. Как известно из Гоголя Луну делают в Гамбурге, причем очень худого качества. Где же делают Венеру, Астарту, былую комету — предвестницу конца света, рогатую Афину Палладу, Люцифера, Баал-зевула или, как там еще называли эту подлую планету? Пес его знает, может в том же Китае.

Иван благополучно добрался до покрытой росой машины и, не потревожив покой спящего рыбацкого стойбища, поехал домой. У него прибавилось дел. Как известно, самые беззаботные — это нищие. Ваньша с сегодняшнего вечера перестал быть среднестатистическим гражданином. В его рюкзаке покоились килограмм пятнадцать золотых изделий в слитках, мягких и податливых на нажатие ногтем, как свинец. Их он взял из той комнаты, что была перед усыпальницей. Вообще, там было много полезных вещей, но вряд ли когда-нибудь у него поднялась бы рука на произведения искусства. Разве что на это колье, так прекрасно гармонирующее с кольцом Людмилы.

Он не был большим спецом по драгоценным металлам, но степень пластичности слитков должна была приближать золото к чистому виду, лишенному примесей. Это, вероятно, имеет вполне высокую цену. Единственная загвоздка — что дальше-то делать? Как легализоваться?

 

37. Сатанаил-куратор, его методы

Сатанаил вообще-то не питал никаких ложных искушений по поводу визита в «Дугу». Их главарь держался очень спокойно, что говорило об уверенности в своих силах. Пробиться внутрь, где у этих подлых человеческих ренегатов, безусловно, хранилище можно, но, наверно, нельзя. Легче забраться в Форт Нокс, или Кремлевскую сокровищницу, потому что там работают настоящие представители расы Homo erectus, подверженные страсти «алчности», несколько притупленной степенью ответственности и годами зомбирования. Справляться с этим за долгие века он научился легко, главное — подтолкнуть, а дальше уже следить, чтоб никто не мешал.

Сатанаил за краткий визит и совсем мимолетный контакт с Аполлинарием уяснил для себя столь много, что решение созрело само собой. Их можно взять только любовью. Но не простой, а граничащей с инстинктами. Любовь — само по себе слово, которое может употребляться только в единственном числе. Но и она бывает разной. Если можно принести в жертву высокое чувство между двумя разными людьми, потом вздыхая и вспоминая со сладостной тоской о своем вынужденном поступке, то любовь к своему ребенку не имеет сослагательного наклонения. Это — способ ему, могущественному Куратору Конкачей, добиться желаемого. Ибо уже через час после встречи на Большой Морской он знал, что есть такая Саша Матросова, что она увлеченно бьется в клубе палками, аки мечами, и что у нее есть дочь.

Можно было, конечно, избежать столь театральных сентиментальных поступков, но он решил, что это должно было быть своеобразным уроком ему самому, возомнившему себя сверхмогущественным Сатанаилом. Поиски Меча-Пламени нужно было начинать уже давно, а разумнее было не допускать, чтоб он куда-то исчез из рук этого мальчишки Мортена, или забирать его во время перевозки в Ленинград после обнаружения в семидесятых годах. Он все надеялся на свою память, которая не забывала ничего и никогда. Даже сейчас, поднапрягшись, можно было восстановить картину своего прихода на землю Маа.

Где она — эта Маа? Пережила Потоп, но раскололась в последующих, не самых серьезных катаклизмах. Говорят, что тому виной лишняя планета, объявившаяся между Землей и Солнцем. Может быть, конечно, Венера, случалось, выглядела, как двурогая, и своим хаотичным приближением каждые пятьдесят один год вызывала некоторые неприятности: полное смещение магнитных полюсов, изменение вращения, массовые пожарища, континентальные наводнения, тьму и массовую, но не полную гибель живых существ. Тогда ему было весело охотиться, экстремально. С неба падали камни, на земле извергались даже самые незначительные вулканчики и вулканишки. Отовсюду раздавался гул, как от труб и многоголосый клич «яхве» вносил сумятицу в умы паникующих людишек. С таким звуком падало бессчетное множество камней из космоса, с подобным же созвучием отстреливались магмой новообразованные вулканы. Столбы дыма, скручиваясь смерчем, уподоблялись змеям, которых молниями поражали «Мардуки» и «Зевсы». Хорошее было время, если бы не гибель Маа.

Сатанаил помнил, где был погребен вместе со многими реликвиями мудрый Моисей, он даже в былые века навещал усыпальницу, но недавно, решив снова спуститься для подтверждении своей догадки касательно скрижалей, найти вход не смог. Несколько часов он ходил взад-вперед по подземному ходу, держась левой стороны — где-то здесь была укромная дверь — но без толку. Впрочем, блуждая в темноте, ему до мельчайшей подробности вспомнились все линии на скрижалях. Тогда Сатанаил уверовал в свою догадку, свою цель и свой метод достижения ее — воздействие на «Дугу».

Теория повторяющихся катастроф на планете Земля была совсем не нова. Они даже высчитывались Библейскими пророками, может быть, и сейчас ведется какой-нибудь прогноз для того, чтобы обезопасить глав государств и сопутствующих им негодяев. Но масштабность их, пусть даже и самых ужасных, не сопоставлялись с Потопом. И Делюк в своих «Letters on the physical history of the Earth», и Кювье в «Essay on the theory of the Earth», и прочая банда ученых объясняли любые катаклизмы совокупностью физических факторов. Все правильно, все сходится, но имеют место условности, без которых и порядок катастроф был бы иной. Вот эти условности и допущения как раз и не могут быть объяснены без учета стороннего воздействия. Мардук и Зевс, змей и бык — лишь только детализация видимых образов. Но ведь есть еще и вера!

К нынешнему дню Сатанаил глубоко уверовал в Бога, он уповал только на него, как бы это ни было парадоксально, и ему нужна была его персональная помощь. Но чтобы получить помощь, нужно было обратиться именно к Богу. Тоже персонально.

Ночь он решил провести поблизости. Не обременяя себя постоянной жилплощадью, стеснения, однако, в выборе мест отдыха и уединения он не испытывал. Почти любой каприз можно решить с помощью совокупности высоких связей и денег. Цели можно достичь двумя путями: снизу вверх и сверху вниз. В первом случае тратится меньше денег, но больше времени, поэтапно получая разрешение на свои действия от все более крупных начальников. Во втором варианте можно ограничиться всего лишь двумя звонками: на самый верх и в банк. Разрешительная услуга с вершины стоит гораздо дороже, но реализация почти мгновенная — летит, как снежный ком с горы.

В этот раз, не считаясь с расходами, Сатанаил организовал себе аренду на ночь Исаакия. Во-первых, ночевать все равно где-то нужно, во-вторых, здесь можно было переждать, пока Саша Матросова, ужасно огорченная неприятностью с дочерью, решится на все, даже вынос из «Дуги» пресловутого меча. За девочкой поехали специалисты, воспитанные в лучших школах, явно — не общеобразовательных.

Он не сомневался в успехе, поэтому решил одну из последних ночей в этом мире провести с некоторым шиком. В закрытый от посетителей по причине окончания рабочего дня Исаакиевский собор стали подвозить «на лекцию» облагороженных пятитысячными купюрами студентов. Набрали их из общежитий некоторых вузов: инженерно-строительного, военно-механического, горного и университета. С переулка Бойцова, где жили архитекторы, взяли всех, кто согласился, с Перевозок, обжитых геологами — тоже, с остальных общаг — уже по квоте, так как народ собирался охотно, а мест предполагалось ограниченное количество.

Когда народ собрался, оживленно переговариваясь и смеясь, как то водится у беззаботной студенческой братии и сестрии, появился и сам Куратор. Он расположился на перилах второго этажа и потребовал к себе внимания. Следует отметить, Сатанаил был хорошим, даже — замечательным оратором, легко говорил на любых, поддающихся экскурсии по политической карте мира, языках, не считая некоторых, давно мертвых.

— Привет! — сказал он. — Это я, что вас всех собрал.

В ответ, как и полагается, раздалось много реплик, в том числе и не самых вежливых. Что поделать — молодежь любит самоутверждаться.

— Приведу пример, — продолжил Сатанаил. — Для начала возьмем таппинг — есть такой забавный способ игры на гитаре. Потом — Августа Янга. Добавим вокал, барабаны и прочее. Присовокупим крики толпы «Thunder!», обзовем все это «The Razor Edge» образца 1990 года. И что мы получим?

— Thunderstruck! — закричали одни.

— AC/DC! — поддержали их другие.

— Правильно. Вы обнаружили целостную историю. Исчерпывающую и правдивую. Но если бы я упомянул лишь один факт, то сделать это можно было только наугад, причем угадывали бы — вы, а соглашался бы — я. И не факт, что мое согласие основывалось бы на правде.

— Дальше! — закричали самые нетерпеливые.

— Страна, лишенная прошлого, теряет будущее. Крылатая фраза, и мне нравится ее повторять! Я читаю ваши учебники и не узнаю прошлого. Взбредет в голову одному из ваших президентов объявить себя царских кровей — в очередь выстроятся маститые ученые мужи, доказывающие истинность этого. Документы принесут и печати покажут. Будут мелко-мелко трясти в подобострастии двойными подбородками и угодливо выставлять грудь под регалию.

Потом Сатанаил, все больше воодушевляясь, говорил о том, что в настоящее время все больше вопросов ушедших дней остаются без ответов.

Зачем придуманы сказочные монголо-татары? Еще во второй половине девятнадцатого века конкурс работ о влиянии мифического ига на Россию при Академии наук не рассмотрел ни одной работы, потому как никто не сумел отыскать даже мало-мальского воздействия оного. За исключением, правда, одного немца, который был не в толку и путал сам себя, добиваясь денежной компенсации. Но ему дали в рыло и предложили приехать в Россию, где он еще ни разу не был. Немец не растерялся, с Академией рядиться завязал и бросился сочинять труд про Александра Филипповича Македонского, как тот скакал на Буцефале.

Почему на голове у Героя Российского государства Александра Невского всегда изображается никогда не принадлежавший ему шлем (что в кино, что в ордене)? Увы, не делали тогда еще подобных изысков, ограничиваясь ведрами с рогами, да и сам Невский все более становится похожим на популярного в сороковые годы 20 века актера Черкасова. «Кто с мечом к нам придет, тот с мечом и уйдет!» По выгоде: неся меч либо в руке, либо, уж не обессудьте, в спине.

Каким образом предательское избиение генуэзских барыг, именовавшееся «Мамаевым побоищем» вдруг сделалось Куликовской битвой? Очень захотелось эксцентричному помещику придумать у себя в подворье нечто значимое, историческое. Летописи, конечно, где эту битву не очень-то и упоминают, не было возможности переделать, могильники для жертв сечи тоже сделать было затруднительно, но проект удался на славу, Митя Донской вошел в ряд героев-патриотов. Для пущей важности еще и то ли Андрей Ослябя с Родионом Пересветом, то ли Родион Ослябя с Андреем Пересветом на поле всех поубивали, но и сами полегли. Не важно, что боярин Ослябя еще лет двадцать после своей смерти здравствовал. Проект реализован, деньги получены, патриоты машут шапками.

А почему мать самозванца Лжедимитрия признала его, как сына своего? Делать ей, наверно, было больше нечего, только всяких «воров» себе в сыновья записывать. Впрочем, как и полякам совместно с Мариной Мнишек, вдруг воспылавшим любовью к первому-поперечному Григорию Отрепьеву.

Зачем же оказали поистине царские почести Емельяну Пугачеву, зарядив им, точнее его прахом, Царь-пушку, чтобы та сделала один-единственный исторический выстрел? Даже Пушкину Александру Сергеевичу не позволили искать в архивах, кто же действительно скрывался под грозной кличкой «Пугачев», истово запрещая даже намеки на Петра 3.

Он еще много лил воду на колесо минувшего, не перебиваемый даже самым циничным слушателем. Наконец, к нему подошел невзрачный человек с пустыми и равнодушными глазами, кивнул и протянул руку, нимало не смущаясь. Сатанаил с видимым сожалением замолчал, сунул незнакомцу какой-то сверток и вновь повернулся к аудитории.

— Ладно, — сказал он. — Вы — люди умные, сами теперь разберетесь, что, да как. Писать историю нельзя одним историкам. Только когда в это дело вольют свои изыскания почвоведы, климатологи, инженеры, лингвисты, военные стратеги, специалисты по оружию, геологи, архитекторы и искусствоведы, даже медики — получится картина, наиболее приближенная к действительности, наиболее правдивая, наименее беззащитная перед вопросом: «почему?» Тогда можно будет сказать, что мы вычислили «Thunderstruck» AC/DC и при желании даже послушать его. Вы меня поняли?

— Да! — ответил хор голосов.

— Кто вы? — выкрикнул еще кто-то.

— Какая, в принципе, разница, кто я? Главное — кто вы? Поймите это, и вам покорится весь мир. Идите с Богом по домам и живите, словно вам остался один день.

— Почему один день? — не унимался кто-то любознательный, но Сатанаил ему не ответил.

И лишь только дождавшись, когда за последним слушателем закроется дверь, проговорил про себя:

— Потому что грядет апокалипсис, идиот!

 

38. Случай с дочерью Саши Матросовой

Вместо ожидаемой поездки на дачу вечер пятницы преподнес ужасное и неожиданное происшествие. Саша, освободившись со своего планового дежурства в «Дуге», дочку Машу дома не обнаружила. Вообще-то они договаривались, что сразу после прихода домой, выедут в сторону Выборга. Маша могла задержаться по своим делам, она уже была большой и разумной девочкой, но ее телефон предательски молчал. Это было тревожно.

Неизвестность, слава Богу, исчезла после короткого звонка от неопознанного абонента. Зато пришла тревога, почти паника, усугубляющаяся с каждой секундой.

«Не беспокойтесь о вашей дочери», — сказал в трубку мужской голос. — «Она будет цела и невредима. Только вот сегодняшнюю ночь, пожалуй, проведет не дома. Ее здоровью, в том числе и психическому, ничего не угрожает. Пока, во всяком случае. Дальнейшее — в ваших руках».

Саше не удалось ничего ответить — прозвучал сигнал отбоя. Можно было предположить, что похитители вскорости снова перезвонят, чтобы выдвинуть свои условия, но сидеть одной в пустой квартире и ждать — было свыше всяких сил.

— У меня украли дочь, — сказала она, дозвонившись Аполлинарию, и зарыдала.

— Какой же я дурак! — ответил тот. — Из дома не выходи. Сейчас я подъеду. Начинаю поиски немедленно. Постарайся успокоиться — ты это умеешь.

Шеф «Дуги» сразу же связал случившееся событие с визитом Куратора Конкачей. Тот начал действовать, подлец, что характерно — заранее предупредив об этом. Нужно было быть готовым к подобному развитию ситуации, но, черт возьми, какая оперативность! Аполлинарий вызвонил Шурика Степченкова, кратко обрисовал суть дела и предложил тому включить свои аналитические способности на полную катушку. Шурик собрал свой походный чемодан — объемный рюкзак со всякой полезной всячиной, нежно, как всегда, обнял жену, сказал детям «гудбай», попытался лягнуть ученого кота Федю, сел в машину и поехал в Петербург. За пять часов дороги ему нужно было выработать стратегию поведения, манеру общения с похитителями и способ победы, когда из «наших» никто не пострадает.

Тем временем Сатанаил сам вышел на связь. Он не стал терзать Сашу угрозами, он вообще с ней не разговаривал. Он позвонил прямо Аполлинарию.

— Ну что? — спросил он. — Была какая-нибудь необходимость в таком развитии событий? Все твоя гордыня. Страшный грех, между прочим. Завтра я назову место, куда ты принесешь меч. Договорились?

— Я подумаю, Куратор, — ответил тот. — У меня еще есть время до утра. Может быть, чего и соображу к нашему обоюдному удовлетворению.

— Ладно. Как скажешь. Только вот я, в отличие от тебя и тебеподобных, практически бессмертен. Учти.

— Учту. Все мы под Богом ходим. Очень прошу: не пугай Машеньку. Нет необходимости. Ты же знаешь, что дело завтра разрешится.

К утру, действительно, вся стратегия была выработана. Меч передали подоспевшему Шурику, тот вместе с приятелем со студенческих времен Кешей отбыл к Саше на дачу. Кеша, вообще-то был Витей по фамилии Кошевой, но об этом никто не догадывался, даже, пожалуй, уже и он сам. Промышлял Кеша мелким жульничанием среди малых и средних компаний, дурил их, как мог, периодически получал по башке, но тем жил и, вроде бы, был вполне доволен. Помочь Шурику он согласился сразу же и бескорыстно — свои же люди! Едва они умчались, как Куратор перезвонил снова.

— Понимаешь, тут дело такое получается, — начал Аполлинарий. — Меч ты, безусловно, получишь. Но для этого придется ехать под Выборг.

— Это почему?

— Саша, наша сотрудница, отвезла его к себе на дачу. Хотела упражняться в тайне от всех.

— Темнишь, Аполлинарий, — хмыкнул Сатанаил. — Я бы его сразу почувствовал. Есть у меня такое качество, даже дар, можно сказать.

— Она его еще ни разу не доставала. Хотела выходных дождаться.

— Ох, и любишь же ты все усложнять! — позволил себе высказаться Куратор. — Ближе к вечеру я буду на месте. Часов в семь, скажем. Перед сумерками. Идет?

— А что с Машенькой?

— Ничего. Жива-здорова. Спит. Отдам ее с рук на руки.

Однако сразу после десяти утра Саше Матросовой позвонила сама дочка.

— Мама, ты прости меня, пожалуйста, — сказала она. В ее тоне, правда, раскаяния было не так уж и много. — Я всю ночь провела в Исаакие. Мне устроил экскурсию этот странный и неприятный на вид человек, друг твоего шефа, как он сказал. Он, конечно, некрасивый, но говорит интересно. Наверно, я должна была тебе позвонить? Он сказал, что ты уехала на срочное задание. А у меня телефон что-то сел. Ночные экскурсии — это так здорово! Жаль, тебя не было. Спасибо огромное твоему начальнику. Ты когда вернешься? Мне тебя дома ждать?

— Все нормально, Машенька, — ответила Саша, силой сдерживая слезы. — Оставайся на месте. Тебя заберет через десять минут Аполлинарий, начальник мой. Он на Олега Борисова похож.

— Знаю-знаю, — обрадовалась Маша. — Инженер Гарин. А что с тобой случилось? Ты собираешься плакать?

— Да, — сказала Саша и вытерла тыльной стороной ладони собравшуюся в краешках глаз влагу. Словно получив разрешение, слезы потекли по щекам, оставляя за собой темные разводы туши.

— А что случилось? Мама, не плачь, — моментально расстроилась Маша. — Когда ты приедешь, я всю посуду вымою. И даже, даже полы во всех комнатах, кроме кухни.

— А с кухней что?

— Так ты же сама еще только вчера там помыла!

— Ладно, Машенька, — сказала Саша. — Я плачу потому, что ты у меня есть. Ты — мой самый дорогой человек на свете. Жди Аполлинария, только никуда не уходи.

— Я тебе очень люблю! — ответила Маша.

Аполлинарий молча вышел и вернулся в офис со свертком в руках. В нем что-то позвякивало металлом. Осторожно уложил все это в продолговатую холщовую сумку и отдал Саше.

— Поезжай к парням, вот передашь — Шурик заказал, — сказал он. — Вам сегодня предстоит здорово потрудиться.

— Что это было? — спросила Саша.

— Просто демонстрация силы. Предупреждение, так сказать. Ты уж прости меня.

— За что?

Аполлинарий налил себе коньяку, выпил и прикрыл рукой глаза. Саша не пыталась его торопить.

— Все это — не просто так, не случайность и не совпадение. Мы лучше потом с тобой переговорим. Этого Сатанаила нужно исключить из списка наших угроз. Я сам вряд ли справлюсь. Придется вам. Вот за это и прости, что перекладываю дело на ваши плечи.

— Аполлинарий, ты же самый лучший из всех нас! — воскликнула Саша и засмущалась, словно невольно сказав не то. — Я не к тому, чтобы ты сам поехал разбираться. Я просто …

— Я понимаю, Александра Александровна. Не стоит объясняться. Видишь ли, голубушка, мы с ним — одинаковые. Почти, хочется верить. Он мое поведение просчитает. Вы же — непредсказуемы. Это шанс, потому что в любом случае он от нас теперь не отстанет. Вы уж там постарайтесь! О Машеньке не беспокойся, я за ней уже иду и присмотрю до твоего возвращения.

Саша пошла на выход, но уже в самых дверях Аполлинарий ее окликнул:

— Александра Александровна! Такое дело: возвращайтесь только живыми! Это приказ! Кешу он не касается. Может помереть, если захочет.

— Это как? — удивилась Саша, даже ладонями всплеснула.

— А вот так! — жестко ответил Аполлинарий, сделав страшные глаза и надув ноздри. Однако, уже через две секунды он засмеялся мелким хохотом, полностью превращаясь в своего двойника, инженера Гарина. — Шутка! Александра Александровна! Шутка! Видела бы ты себя со стороны!

 

39. Противостояние

Кеша, поблескивая стеклами очков, дисциплинированно выполнял все инструкции Шурика: копал, стругал, красил и мёл. Сам Шурик тоже не выказывал никакого уныния, деловито и вдумчиво подготавливая поле битвы, под названием Земля. Шелестел камышом залив, журчал переливом неширокий и неглубокий ручей, в лесу деловито трещали сойки. Поневоле и Саша успокоилась, полностью отстранившись от неприятного случая с дочкой — та еще по дороге позвонила и отчиталась, что встретилась с Аполлинарием.

Они расположились таким образом, что Куратор мог приблизиться только с одного направления, если, конечно, не решится добираться до меча вплавь: за спинами, отрезая достойные пути отступления, была большая вода. Но Сатанаил вряд ли будет как-то изгаляться, ему бояться-то нечего, пусть его опасаются.

— Вот у меня дед служил в войсках НКВД на войне, — сказал, вдруг, Кеша. — До самой Победы где-то в заградотряде. С медалями вернулся, даже со «Славой», с ранениями и настроением жить среди людей.

— Ты это к чему? — спросил Шурик.

— Почему-то с девяностых годов раздулось в народе мнение, что заградители только и делали, что своих отступающих бойцов отстреливали миллионами. Маньяки какие-то, — продолжал Кеша. — А вспомнилось мне это потому, что у нас этот залив будет заградотрядом. В смысле, отступать нам некуда.

— Не хотелось бы тебя огорчать, но ты в шоу работаешь «осветителем». С безопасного расстояния, — сказал Шурик. — Щелкнул тумблером — и свалил, пока менты не нагрянули.

Кеша в ответ только вздохнул.

— А что там было с твоим дедом? — поинтересовалась Саша. — Я тоже думала, что все там были палачи и садисты.

— Палачи и садисты преемственно служат в лагерях и тюрьмах. Они за боевые заслуги награды не имеют. Им за выслугу лет премии дают, да за «особые отличия». А вот ты попробуй представить себе, что во время боя бедных героев передовой лупят с двух сторон: немцы, в смысле — фашисты, и наши, в смысле — заградители. Что будет дальше?

— Ничего, всех поубивают и в плен возьмут, — пожала плечами Саша.

— Правильно, а заградителям этим потом и с немцами, и с недобитыми нашими перестреливаться. Оно им надо? По инстинкту-то самосохранения? Они же на войне, где главная цель, помимо победы, остаться в живых. Вот дед и воевал вместе с «штрафниками», а не против. Выявляли, конечно, паникеров и трусов — дело житейское. Тут и медали, — задумчиво проговорил Кеша. — Товарищи, может, я с вами останусь. Пригожусь, ей богу!

— Да ты просто герой, Кеша! — обрадовался Шурик. — А кто тогда шайтан-машину запустит? Саше — нельзя, она тут главная. Я на подстраховке, так как опыта поболее твоего имею, ветру доверять нельзя. Остаешься только ты, наша самая главная надежда. Облажаешься — нам всем кранты.

— Да понимаю, понимаю, — махнул рукой Кеша. — Здесь столько странного нагородили, интересно посмотреть все это в действии. Оборотни, Тесла, Мёбиус!

Действительно, весь предполагаемый путь Сатанаила к мечу представлял собой старательно замаскированные ямы с осиновыми кольями, петли с серебряными нитями и тому подобное. Правда, все ловушки были при детальном рассмотрении несерьезными: ямы — неглубокими, колья — неострыми, петли — хлипкими. Упрятаны они были на славу, но и только.

Саша привезла с собой в свертке от Аполлинария пять серебряных клиньев, острых и увесистых. Их выложили поблизости с внушительными молотками и тремя осиновыми досками, расположенными в форме креста: одна поперек двух.

— Почему пять серебряных кольев? — удивилась Саша.

— Но ведь оборотень — мужчина, в смысле самец, — ответил Шурик, а Кеша, не выдержав, рассмеялся.

— Ладно, ладно, — поднял руки кверху Шурик под недоуменным взглядом Саши. — Пятый — для хвоста. Должен же быть хвост?

Кеша, получив напутствия товарищей, отправился в Выборг. У него в машине было в достатке водки, коньяку, пива и даже денег, только оружия не было. Для установления контакта с персоналом, выбранной вблизи порта электрической подстанции, этого должно было вполне хватить. Оружие, даже самое современное, не могло помочь в достижении консенсуса с любыми случайно приблудившимися ментами, вневедомственными охранниками и прочими зомби. Поэтому приходилось уповать на случай.

Кеша для порядка все-таки поклянчил какой-нибудь маленький пистолетик из арсенала «людей в черном», чтоб «от одного нажатия на курок деструктурировал дезоксирибонуклеиновую кислоту в радиусе метра». На что Шурик ответил, что оружие, способное денатурировать белок не изобретено.

А Саша строго заметила:

— Чего это вы ругаетесь такими словами? Еще немного и найдется кое-кто, способный докопаться до кремний-углеродной составляющей каждого по-отдельности.

Кеша сразу запрыгнул в джип Шурика, сказал на прощанье «чао!» и умчался налаживать контакты с местным населением.

Оставалось только надеяться на пунктуальность Куратора, его склонность к эффектам и то, что их экспериментальная установка не даст сбой при самом первом своем испытании. Оборотня, просуществовавшего так долго, трудно убить осиновыми кольями в сердце, пулями, стрелами с серебряными наконечниками, святой водой и крестами вкруговую. Всем этим заимствованным из демонической литературы материалом можно слегка ошеломить и отвлечь, но не более того. Реально покончить с существом можно только, если верить байкам далеких ливвиковских предков, убив его дважды. Саша не очень понимала смысл такого убийства, но Шурик глубокомысленно молчал на все расспросы, приходилось довериться ему, главному специалисту по нечистой силе.

Труднее всего, как водится, было ждать. Уже отзвонился Кеша, смешными кодированными фразами известив, что «считывающая фибула подключена к мондибуле, а краниум в готовности», уже часовая стрелка минула седьмое свое деление, сойки в лесу, на несколько секунд затихнув, возмущенно переполошились, но Куратор не показывался.

— Может, что случилось? — спросила Саша, притомившись и слегка озябнув от близкой холодной воды.

Шурик, сидевший на складном стульчике, метрах в десяти от нее, у самого среза воды, только пожал плечами. Если Зверь не объявится, то было решительно непонятно, что делать дальше.

Однако он появился, словно из-под земли вырос: отталкивающего вида невысокий коренастый человек с равнодушным взглядом. Все симуляции ловушек остались позади.

— Вы меня хотели этой ерундой взять? — почти обиженным тоном, нисколько не соседствующим с невозмутимым выражением лица, спросил он.

— Нет! — ответила Саша и приняла наиболее расслабленную позу, сосредотачиваясь на лежащим почти у ног Куратора мечом в ножнах.

— Тогда позвольте мне прежде узнать, почему вы так заинтересованы в том, чтобы я не смог даже на минуту взять этот предмет в руки? — Сатанаил только наметил жест в сторону Пламени. — У вас, смею думать, не убудет. То, что прибудет мне, касается только меня и больше никого. Во всяком случае, на этой Земле. Отчего такая агрессия?

— Потому что ты — Зло!

— Может быть, конечно и так. Но во всяком случае гораздо меньшее, нежели то, что вы, все вместе взятые, завлекли в этот мир. Этот ваш «Демон Дорог» пострашнее меня будет? Так ведь, Шурик? — последний вопрос он прокричал, хотя в тишине вечернего времени слышимость была исключительной.

Шурик в ответ сделал удивительно непонятную гримасу, отдаленно смахивающую на дружеское подмигивание печально размалеванного клоуна.

— Однажды Король Элвис Пресли сказал: «Правда — как солнце. Заслониться от него можно, но от этого оно не исчезает». Итак, вы будете мне противостоять. Ваша участь — ваша гордыня.

Шурик щелкнул ногой по какой-то сокрытой в камнях кнопке, сразу же последовали два события. Первое — меч отлетел к Саше, та ловко его перехватила на лету и освободила от ножен. Второе — волосы на голове Куратора встали дыбом и даже задымились. Он клацнул зубами и затряс головой, преображаясь в монстра, но как-то частично: ноги, изорвав штанины, вывернулись коленями назад, лицо вытянулось вперед, из-под губы выдвинулись два кинжальных клыка.

Саша, встав в оборонительную позицию, не спускала глаз с капель слюны, обильно скатывающейся с клыков. Она сказала, почти прошептала:

— Мама!

Казалось, оборотень сейчас прыгнет вперед, но он усилием воли совладал с собой и сделал шаг в сторону, где к нему начала возвращаться прежняя человеческая сущность.

— Электричество? — спросил он и ладонью провел по торчащим волосам. Послышался характерный треск разрядов. — Аккумуляторные батареи и повышающий трансформатор?

Шурик опять ничего не сказал, только глубоко вздохнул и развел руки: не сложилось, мол. Действительно, дюжина 175 танковых аккумуляторов, выведенная на две прикопанные обильно смоченные медные пластины через повышающий трансформатор были хорошо замаскированы и казались грозными. Но не для Куратора.

— Глупцы! С кем тягаетесь! — он хищно оскалился. — Штаны вот только изорвал из-за вас, щенки. Вы еще не знаете, что такое страх!

— Погоди пугать, тварь! — внезапно сказала Саша. — У меня к тебе есть личный счет. Посмотри под ногой. Ничего не напоминает?

Куратор, увидев на земле какой-то предмет, поднял его и, не узнавая, присмотрелся. Издалека он напоминал старинное витое елочное украшение, только достаточно громоздкое для игрушки. Сколь не поворачивай его, сколь не крути, узор казался уходящим в бесконечность, но, в то же самое время, заканчиваясь в месте касания руки.

— Я не имею к этой ерунде никакого отношения, — сказал Сатанаил, и в этот же самый момент воздух над ним раскололся в ужасном, просто непереносимом грохоте. Все громы мира собрались в одночасье над головой оборотня. Однако, треснул не только воздух, в земле образовался шрам, сиюсекундно развалившийся на две половины. Вся трава и мелкие кусты дисциплинированно полегли в разные стороны от глубокого провала, в недалеком Выборге район порта внезапно обесточился.

— Сила удара в одну электрическую подстанцию, — сказал Кеша удивленно открывшему рот дежурному электрику. — Эпицентр удара пришелся на некого Куратора.

Эхо далекого разряда грома еще гуляло, отражаясь от стен домов, а электрик уже вынес себе смертный приговор и огласил его, использовав в качестве преамбулы несколько десятков самых изысканных выражений. Кеша, поражаясь величию русского языка, выхватил для себя только одно вразумительное слово: «террорист». Он положил перед серым от страха собеседником купюру в одну тысячу рублей.

— Купить меня хочешь, сука! Да я тебя, да мы тебя, жизнь положу… — взвыл тот, теряясь в словах.

Кеша положил еще одну бумажку, на сей раз в пять раз выше достоинством.

— Чего суетишься — никто же не пострадал! — сказал он. — И будка твоя цела! Пошли, проверим! Заодно свой аппарат заберу.

Вся подстанция: кабеля с изоляторами, могучие, залитые маслом, трансформаторы, резисторы и сопротивления, сам шибер и даже предохранители — оказались целыми, но безжизненными. Электричество кончилось.

— Видал! Специалист! — сказал Кеша и вытащил себе обратно из нагрудного кармана электрика деньги, потом, подумав, пять тысяч вернул обратно. — А приборчик-то мой накрылся! Да, безусловно пал смертью храбрых!

Стеклянный сосуд с переплетением внутри слабо светящихся витых колбочек с инертным газом, небольшой эбонитовой коробочки и прилепленного сверху агрегата маленького светодиодного экрана был на внешний вид совершенно неживым. Только экран выдавал какие-то нули и кляксы (оно и понятно, потому что к работе самой шайтан-машины он не имел никакого отношения, даже самого отдаленного — просто бутафория). Кеша безбоязненно отсоединил от электрических шин провода могучего сечения и потащил слабо звякающий от тряски агрегат в джип. Электрик, постепенно приходя в себя, чесал в затылке. Лицо его наливалось красками жизни, а желание полнилось от жадности.

— Эта, — сказал он. — Ты бы надбавил чуток за расстройство. Мне тут еще причину какую-то выдумывать надо, бумажки там всякие писать. Не стану же я тебя с этой твоей дурой описывать!

— Правильно! — обрадовался Кеша. — Слышу речь не мальчика, но мужа! Моя дура хоть и дура, но диагностировала в нужный момент пиковую нагрузку, будто у вас тут поблизости — то ли в порту, а то ли на вашей Красной площади у памятника теоретика марксизма-ленинизма — чуть ли не атомную бомбу собирают. Или того хуже. Так в рапорте и укажу. И ты можешь писать.

— Зачем писать? — удивился электрик.

— Чтобы потом пожизненную подписку о не выезде за границу дать, вступить в программу защиты свидетелей, поменять работу, место жительства, семейное положение, пол, наконец!

— Ты чего? — опять начал бледнеть собеседник.

Кеша вытащил из салона три литровых бутылки «Абсолюта», вложил их в руки электрика, потом добавил еще бутылку коньяку «Кутузов» и сказал:

— Друг! Пусть все останется в тайне. Не наше дело, кто и куда это электричество тратит. Если бы оно по-прежнему Чубайсу принадлежало, тогда — конечно. Мы же патриоты, и честность измеряем в «чубайсах»! Чем выше индекс «чубайсовщины» — тем честнее народ! Короче, прощай и не поминай лихом! Спасибо за кооперацию, в смысле — сотрудничество! Теперь точно диссертацию допишу!

Он уехал, оставив электрика недоумевать: а не мало ли он получил?

 

40. Конец Куратора

Грохот и ударная волна сбила Шурика с ног, опрокинула стул в неспокойно колышущуюся воду залива. Казалось, что она кипела, то тут, то там белела животами мелкая рыбеха. Только Саша Матросова осталась стоять, выставив вперед клинок, словно рассекая им сгустившийся в подобный смерчу ветер.

Шурик, как собака тряся головой из стороны в сторону, упрямо двинулся к разлому, выхватывая на ходу свой травматический пистолет. Саша на него не обратила внимания — оказывается она стояла с плотно закрытыми глазами.

Куратор лежал на боку у самого края трещины. Шерсть на нем дымилась, обрывки костюма трепетали, как флажки на готовящемся к салюту крейсере «Аврора», маленькие уши плотно прижались к голове, полуоткрытые глаза цвета миндаля не выдавали ни намека на сокрытую в мозгу мысль. Саблезубый тигр, он же Сатанаил, он же Куратор, выглядел подозрительно мертвым.

Шурик, конечно же, первым делом хотел толкнуть неподвижное тело носком своей кроссовки, но его намерения, сходные с безрассудством школьника, обнаружившего полудохлого хорька, были опережены стремительным ударом Саши. Она вонзила свой меч прямо в грудь монстру, предполагая проткнуть сердце.

Это послужило сигналом к дальнейшим действиям, разработанным заранее. Тело Зверя, отвратительно пахнущее паленой шерстью, перевалили на доски, потом Шурик начал забивать в него серебряные костыли: в руки-ноги, точнее — в передние лапы и задние, последний — в грудь. Он бил молотом со всей своей дури, полагая не попасть по своей конечности. Это ему удалось, но каким-то чудом, наверно — отбросив в сторону кувалду, Шурик обнаружил, как отчетливо, словно от пережитого ужаса, трясутся его руки.

Потом они с Сашей поволокли распятого таким образом Куратора к ручью и бросили его прямо посередине, придирчиво наблюдая, чтобы вода омывало все тело. Саша осталась следить, чтобы тело не сволокло ниже по течению, а Шурик принялся разводить костер, как то водится у американских индейцев и таких же самых скаутов: он щедро плеснул из припасенной канистры заранее слитый из машины бензин марки АИ-92 на заготовленные и уложенные дрова, преимущественно осиновые, и поднес зажигалку. Огонь разгорелся только после того, как он, волнуясь, все же решил крутануть колесико кремня.

Теперь дело было за малым: рубить магическим мечом Сатанаила на кусочки, а те скармливать веселому пламени. Тяжело было решиться, Саша все примеривалась, куда бы ловчее полоснуть своим клинком, целилась, целилась, наконец, опустила руки и что-то заговорила, обращаясь к Шурику.

Хоть тот уже давно вытащил из ушей волшебные беруши, спасшие его барабанные перепонки от неминуемого разрыва (про них в «Кайкки лоппи» и моих ответах читателям), но разобрать сумел не все.

— Хр-пр, — сказала Саша. — Сиськи-масиськи.

— У кого? — спросил Шурик и потрогал себя за грудь.

Если Саша и была слегка оглушена, то умело это скрывала. В любом случае, она прекрасно могла читать по губам.

— Сис-те-ма-ти-чески, — по слогам повторила она.

Шурик постеснялся переспросить предшествующие слова, но попробовал догадаться, что Саша пытается посоветоваться, какую систему рубки конечностей следует выбрать.

— По шее сначала, — сказал он и для наглядности провел ребром ладони над короткой шеей Куратора. — Представь, что рубишь собаку.

— Да я и собак-то никогда не рубила! — проворчала Саша вполголоса и добавила. — Клыки впечатляющие. Жаль такие в огонь пихать.

Шурик сделал жест, означающий паузу, быстренько сбегал за молотом и в два метких и ловких удара обломал сабельные зубы у корня. Потом протянул их Саше и махнул: поехали!

Та пожала плечами, убрала трофеи в ножны меча и, коротко выдохнув, с оттяжкой полоснула по телу Зверя — голова охотно отделилась и подкатилась, подгоняемая водой, к ногам Шурика. Он показал Саше оттопыренный большой палец, схватился за уши монстра и, переваливаясь, как с котелком кипятка в прямых руках, переместил отрубленную голову прямо в костер. Ни капли крови не упало на землю, ни в воду, вообще никуда. Крови не было. Огонь перестал весело потрескивать, зашипел и неохотно лизнул новую пищу. Шурик плеснул из канистры еще раз, пламя взвыло и бросилось в бой. Отчаянно запахло, что характерно — не черемухой.

Дело пошло, а тут как раз и Кеша подоспел. Он удивленно присвистнул, перевернул кепку козырьком назад и без лишних слов включился в процесс. В его задачу вменялось поддержание огня на должном жарком уровне, чтобы останки Зверя превратились в прах без остатка.

Они работали, не покладая рук. Еще раньше Шурик предполагал, что возможны всякие странные явления, но на них нельзя отвлекаться ни в коем случае. На огонек сбежались все непонятные твари, случившиеся неподалеку. Их оказалось не так уж и мало. За кругом огня в сгустившейся темноте что-то «хохотало, улюлюкало, булькало и пукало». Иногда когтистые лапы тянулись к менее плотному пламени, тогда Кеша, вооруженный осиновым колом, отмахивался от них, как пьяный мужик в кумачовой рубашке от наседающих псов. Шурик, в меру своих обязанностей распорядителя, тоже тыкал в темноту свое обожженное на огне осиновое копье. Им отвечал очень неспособствующий творческому процессу визг. В другое время этот звук мог и парализовать, но парням было некогда обращать внимание на такие нежности.

А Саша рубила, как лесоруб, обретя даже некоторую сноровку. Убедившись, что кровь по сторонам не брызжет, она успокоилась и не отвлекалась больше ни на что, кроме расчленения. Когда последняя часть Куратора — грудная клетка — оказалась в огне, Шурик прокричал Саше прямо на ухо.

— Помогай! Задерут, ироды!

Судя по голосам, злобных тварей, норовящих достать себе кусочек «древнего могущества» прибавлялось. Сбегались, поди, со всей ленинградской области.

«Слава богу, что Ростоцких на даче нет», — подумалось Саше. Нечасто внуки знаменитого режиссера находили время, чтобы навестить этот тихий уголок. Она махала мечом, делала выпады, полувольты, рубила сплеча. Противника своего она зачастую не видела: только злобные красные глаза и, иной раз, мелькавшие конечности, не облагороженные трудом маникюрш.

Костер пылал жарко, все они втроем исходили потом, покрывались копотью и сажей, но не отвлекались ни на что, кроме мыслей, иногда неожиданных.

«Как же так», — думал Шурик. — «Готовился ко всяким безобразиям, а оделся, как на светский прием. Надо было какой-нибудь комбинезон напялить. Теперь пропала моя клубная майка „Cuppa“, штаны „Rescue“ и кроссовки „New balance“ вот ведь незадача!» Он очень любил одеваться неброско, но с известной долей шика.

«Хоть менты, что ли, приехали бы!» — мелькнула мысль у Кеши. — «Чтобы они в своих рапортах написали? А может быть, это и есть менты?» Кеша, как и большинство знакомого населения, очень уважительно относился к правоохранительным органам.

Вдруг, как по команде, суета и пляски вокруг кострища прекратились. Еще корчились в огне, рассыпаясь, кости Куратора, а незваные гости разом исчезли. Ни прощального хрюканья, ни угрожающего визга, ни торжественного рычания — разом наступила тишина.

Шурик достал телефон и позвонил шефу.

— It's over — сказал он.

— Cool, — ответил Аполлинарий. — Relax till morning.

— Вы чего — шпионы? — пошутил Кеша.

— Завтра подъезжайте в офис, как проснетесь. У нас — полный сбор, — словно расслышав замечания Кеши, добавил Аполлинарий. — И вот что еще: Кеше мое персональное спасибо. Размер благодарности будет значительным.

— Служу Советскому Союзу! — торжественно заключил последний, обладающий прирожденным тонким слухом, и отдал честь, как в Армии.

Саша принесла лопаты, и они разбросали весь образовавшийся от прогоревшего костра пепел в ручей. Все бренные останки Сатанаила сгорели бесследно. На это ушла целая двадцатилитровая канистра бензина.

Полночь пробила, когда все живые участники драмы, отмытые под душем, завернутые в халаты и пижамы, собрались на дачной кухне. Деловито урчала стиральная машинка, перерабатывающая с помощью свиньи Доси испачканные предметы гардероба, за окном — темно и пусто, на душе — ботва и грусть.

— Вам не кажется, что в мире стало как-то не так? — спросила Саша, нарезающая у раковины зелень.

— Действительно, чего-то не хватает, — согласился Шурик, неумело терзающий за столом у окна сигару «Монте-Кристо». — Эпоха ушла, не оставив ничего взамен. Хотя, о чем это я? Осталась тоска.

— Намек понял, — сказал Кеша и вышел в ночь. Саша с Шуриком недоуменно переглянулись.

— Вот, сдаю по описи, — бодро произнес вернувшийся с полупустой бутылочной коробкой Кеша. — Деньги, за исключением пяти тысяч, потребовавшихся на подкуп президента, и, эх, водка и коньяк.

Про алкоголь он сказал с таким неподдельным сожалением, что все заулыбались. Ночная закуска из семужки, зелени, черного душистого хлеба и невесть каким образом дошедшего до магазинного прилавка без примеси маргарина настоящего вологодского масла требовала как минимум портвейна «Три косы» и шила на муравьином спирте.

— Да, товарищи, удивили вы меня сегодня, — разливая по стопкам ледяную водку, припасенную в холодильнике, себе и Шурику, сказал Кеша. Саше по требованию он плеснул из принесенной бутылки коньяку. — Видел много в жизни, но вот такого — еще ни разу.

— А видел ли ты что-нибудь? — спросил Шурик.

— Ну как же — твари зубастые, алчущие крови. Их-то может быть и позабуду, но вот этот запах!

— Вот именно, Кеша, запах! — сказал Шурик. — Наверно, все это были просто глюки. Надышались какого-нибудь газа, вот и ловили совместно приятные ощущения. Не бывает такого в нашем мире. Исключается Конституцией.

Кеша спорить не стал, глюки — так глюки. Подумаешь, Конституция! Ее каждый милиционер с дубинкой неукоснительно блюдет, не говоря уже о толстых таможенных офицерах на своих постах. Нечисть, чай, не в космосе живет, а в отведенном ей государстве. Он просто добавил:

— Однажды довелось мне ночевать в доме у одного хорошего парня ростом метр пятьдесят пять — Пети Попова. Он настолько белесый, что почти альбинос. Немудрено — национальность саами обязывает. Дом стоял в поселке Ловозеро, что в Мурманской области. И я там на ночь случился, чужак, не хулиган, но пьяный. Все там перед ночевкой отчего-то пьяными сделались. То ли воздух чистый, то ли водки было много. Спалось, надо признаться, тяжко: одеяло давило, жестко как-то, тишина — неестественная. Короче, без маневровых поездов под окнами и не уснуть — страшно. Открыл я как-то глаза в очередной раз — а в ногах, у края дивана человек стоит. Ладно бы человек: саами там, или ливвик — а то Человек! Рост под потолок, даже голову наклоняет. Два метра и сорок сантиметров. Одежда — одна юбка до колен в мелкую полоску, явно из грубой материи, форму не меняет, словно бетоном политая. Сказал бы, «колом стоит», да вы меня не поймете. Ни развитых мышц, ни неразвитого жира на груди и животе, одни какие-то жилы, как в сыре «Косичка». Голова нормальная, на лампочку похожая. Череп лысый, огромный, губы синие, тонкие. Он увидел, что я его увидел, губы эти раздвинул, типа заулыбался и руки перед собой поднял. Глаза — круглые и безумные, зубы мелкие, но почему-то острые. Я сразу же заподозрил, что он сейчас на меня-то и бросится, оробел, но сдаваться не собирался. Едва он прыгнул, я ноги согнул, чтобы лягаться, как кенгуру. Ударил от всей души, чуть с дивана по пояс не вылетел. Одеяло до самой противоположной стенки улетело. И сгинул тот, будто его и не было. Только холод остался. Утром меня еле добудились похмеляться. А я — как огурец, ночью уже опохмелился. Такие вот галлюцинации.

— Дверь в ногах была? — задумчиво спросил Шурик.

— А ты откуда знаешь? — удивился Кеша. — Была, открытая, за ней-то этот великан и стоял.

— Мальчики, бросьте вы страшилками развлекаться, — вмешалась Саша. — Объясните лучше, каким образом мы сегодня этого несчастного Куратора в капусту превратили.

— В тушеную капусту. Так уж и несчастного! — сказал Кеша. — Ты теорию электричества знаешь? Да что я спрашиваю — конечно знаешь. Но, к сожалению, не ту.

— В свое время разработали две теории, — в ответ на недоуменный взгляд хозяйки дачи добавил Шурик. — Эдисон — теорию упорядоченного движения заряженных частиц по проводникам, и Тесла — про всемирный эфир. Этот прохвост Эдисон, бывший некогда коллегой и товарищем Тесла, сделал все, чтобы монополизировать прогресс в электричестве. Его идеи были угодны правительству, Тесла же занимался только тем, что его увлекало, не считаясь с так называемой правительственной стратегией, которая по сути — всего лишь воплощение альтер эго руководителя, или руководителей государства. Нами правят идиоты, потому что только идиоты могут править нами, черт побери.

— Осмелюсь добавить, — отправив в рот сочный бутерброд из хлеба, масла и толстого куска семги, проговорил Кеша. Это он так закусывал, теперь энергично жевал, чтобы его не лишили слова. — В 1908 году вся правящая клика всех государств, кроме всякой всячины, типа Африки, Азии и прочих, забилась в конвульсиях: Тунгусский метеорит! Башня Ворденклифф на Лонг Айленде, что, как известно любому советскому школьнику в Нью Йорке, через ионосферу вполне могла передать огромную энергию в другую часть света. Башню эту сотворил Тесла, но в 1905 году его ушли из проекта. Однако башня, способная без всяких проволочек и кабелечков передать миллионы гигаватт в любую точку мира существовала. А метеорита ведь на Подкаменной Тунгуске так и не нашли! Выстрел был прицельным, но разброс случился значительный. Если бы можно было второй раз бабахнуть, то мы бы, наверно, никогда не узнали, что есть такие сомалийские пираты.

— В каких вы школах такие вещи изучали? — удивилась Саша.

Парни переглянулись, посмеялись, чокнулись и выпили еще по стопке, с видимым удовольствием закусив. Потом, почти одновременно проговорили:

— В Ленинградском Институте Водного Транспорта у доцента Приходько с кафедры электротехники.

Теперь посмеялись уже все трое. Причины веселья, вроде бы, не было никакой, но, скорее всего, смех был нервный. Выход напряжения минувших часов.

Заряд от аккумуляторов, влитый в Куратора, был очередным отвлекающим маневром. Нажатием ноги на потайную педаль Шурик активировал сокрытую под лежащим мечом пружину, коя одновременно отбросила клинок Саше и замкнула цепь на медные пластины, где стоял оборотень. Все это нужно было для того, чтобы Сатанаил встал в правильном месте. Поднятая с земли штуковина была не чем иным, как ресивером мощности, высвобожденной в Выборге. Но не совсем таким, как его когда-то в далеком 1931 годе создал серб Никола Тесла. Различие заключалось в том, что полученный из «тесловского» эфира заряд равномерно распределился по двум пространствам.

Шурик, добираясь из Петрозаводска в Питер, предположил, что тварь, именовавшаяся Сатанаилом и преспокойно досуществовавшая до наших времен, не может быть просто так убита. Наверняка за прошедшие века удача не всегда улыбалась оборотню, а он бодр, самоуверен и погибать от чьей-то руки не собирается. Стало быть, что-то еще держит его на этом свете. Что-то со света, но другого. С параллельного мира, если хотите. Поэтому ударить необходимо сразу в двух направлениях. Был такой сумасшедший венгр, Мёбиус, придумавший связь с сопространствами. От этого у него и помутился разумом. Совместив вместе шайтан-машину Тесла, преобразователь пространства Мёбиуса и самого Сатанаила-Куратора, получим искомый результат. Время не меняется, остается константой, поэтому ошеломительный по силе тока удар отразится одновременно в двух реалиях: в нашей и той, откуда взялся этот оборотень. Может быть, он, конечно, и не умрет, пес их знает, этих оборотней, но хочется верить, что ненадолго потеряет возможность двигаться. Дальше — дело за малым: по рецепту древних народов, в том числе и ливвиков, рубить его на части и жечь огнем. Да следить, чтобы никакая тварь из огня не выбралась! Получилось наоборот: в пламя пытались забраться многие галлюцинации.

Оба прибора Тесла, а также стеклянная витая пирамидка Мёбиуса пришли в полную негодность, поэтому больше практического интереса не представляли. Все равно никто не возьмется повторить то, что было когда-то сделано гениями.

— Откуда эти штуки оказались в «Дуге»? — поинтересовалась задумчивая Саша. Они уже не веселились, сидели сытые и слегка пьяные, не в силах подняться, чтобы разойтись по спальным местам.

— Да были — и все тут. Не интересовался, не успел, — отмахнулся Шурик. — Никола Тесла умер 7 января 1943. Было ему 86 лет. В самое Рождество. Может быть, поэтому заинтересовал «Дугу»? В любом случае, и Тесла, и Мёбиус для государств значатся не как гении, а как пучки неприятностей. Прогресс давно уже по барабану.

— Мальчики, а у Куратора даже сердца не было, — печально произнесла Саша.

— Ну да, даже я заметил, — ответил Кеша. — Какой же он был все-таки бессердечный!

— Не только сердца, но и крови тоже, — добавил Шурик. — Вся его плоть была как губка, поглощающая кислород снаружи и пищу изнутри. Не наш какой-то организм, не медицинский. Врачи бы его убить не смогли — это точно.

— Ты плохо думаешь про наших врачей, да с ненашими лекарствами, — сквозь зевок проговорил Кеша, и они уныло разбрелись почивать.

 

41. «Дуга»

Аполлинарий узнал о кончине Сатанаила еще до звонка Шурика. Объяснить, каким образом, он бы не смог. Просто на этом свете стало еще на одно удивительное создание меньше. И оно, это создание, оказалось достаточно значимым, раз, исчезнув, обнаружило после себя пустоту. Аполлинарий затосковал, как уже было однажды.

Но тогда, в 1985 году, первые слова на самом ответственном посту Российской империи трусоватого парня Горбачева означали всего лишь гибель страны, в которой довелось родиться. В принципе, все к этому шло: предательство на самом верху никак не могло повлечь за собой радость и веселье. Смерть Брежнева, гибель Андропова, чуть позднее — Черненко. Случайных смертей не бывает, случайных генсеков — тем более.

Когда-то оззверившиеся молодые «революционеры» утопили в крови весь цвет чести самой большой в мире страны. Картавил Вова Ленин, призывая к террору, юродствовал Троцкий, изощряясь в способах убийств, молчаливый Сталин наблюдал, запоминал и учился. Когда пришло его время, начали выплевывать внутренности в камерах видные ленинцы, пламенные троцкисты и просто несчастные люди. Если для обширных двух первых групп это было всего лишь возмездие, кара за вероломство и бесчестие, то для для прочих — инерция того времени. Легче от этого им не становилось, пытали и расстреливали их также, как и тех, у которых руки по локоть были в крови. Людская злоба, замешанная на зависти, воспитала целое поколение недочеловеков, способных одинаково легко заниматься и трудом «на благо великой страны», и пытками в тюрьмах и убийствами в лагерях. Но не они сделали Великую Победу. Они это не умели.

Сталин не успел воплотить всю свою идею государственности в жизнь. История не терпит сослагательных наклонений, но хуже, чем стало после его смерти, наверно, не было бы. Недочеловеки, возглавляемые подлым культиватором Хрущевым, бросились в битву. Что дал ХХ съезд? Одно сотрясение воздуха. Реабилитация «марксистов-ленинцев», которые недостойны даже поминальных свеч. Остальные миллионы — как повезет. Но ни одного процесса по поводу истязателей-следователей, двурушников-судей и маньяков-вертухаев. Недочеловеки своих не сдают, чтобы не было прецедента.

Фронтовик-Брежнев сделал все, чтобы народ зажил по-социалистически счастливо, но подлая волна «хрущевской оттепели» докатилась до мяса и колбасы. Он упоенно целовался на публике, но недочеловеки потеряли часть влияния, гордость за страну иной раз выбивала слезу, когда наш хоккей был самым хоккейным, балет — самым балетным, ученые — самыми учеными, кино — самым кассовым, писатели — самыми мудрыми, леса — самыми зелеными, реки — самыми полноводными, а озера — самыми чистыми.

В далекой Америке никто не праздновал победу. Холодная война, невидимая обычному людскому глазу, окончилась такой же малозаметной победой. Советские эмигранты, наконец, получившие «вольные» ломанулись подальше от прелестей разваливающейся страны. Всегда легче ненавидеть чужую страну — стимулируются силы для борьбы. Ненависть к своей вызывает апатию, ужас и страх перед завтрашним днем. Для любых эмигрантов США так и осталась чужой, на ненависти к ним и поднялись с колен многие былые соотечественники. Ну а на Родине что?

Аполлинарий пригубил еще коньяку и проверил первую сводку. Ни одного упоминания о Радуге его не удивило. К этому все шло. Они не успели найти скрижали. Ватикан, или какая другая организация, обладающая нерасколотой копией Заповедей, на контакт не пошла. Это тоже предполагалось. Несчастные, они считают, что живут на другой Земле. Участь у всех одна, судьба может быть разная. Время покажет.

Аполлинарий отбил своим сотрудникам общий сбор. Завтра к полудню весь Северо-Запад соберется в офисе, чего до этого не было никогда.

Саша, Шурик и Кеша проснулись поутру совершенно разбитые, как после долгого махания мечом, бросков с тяжелыми осиновыми кольями, разнообразных прыжков и уверток. Лица у всех хранили отблески жаркого пламени, словно у неопытных сталеваров.

Пока ехали по трассе, прошел яростный ливень, мгновенно сменившийся ярким утренним солнцем. Саша посмотрела по сторонам и сказала:

— Радуги нет, мальчики.

Она произнесла эти слова и заплакала. Шурик сжал зубы и вцепился в руль. Даже Кеша, не до конца понимающий серьезность момента, промолчал. Хотя, вроде бы, на дороге ничего не изменилось: также мчались с бешеными скоростями, игнорируя включение сигналов, какие-то ублюдки, имеющие охранные грамоты, не иначе, также тяжелые грузовики развлекались, препятствуя объезду, также прятались в кустах охотники за «достойной милицейской жизнью», также какие-то обделанные цыгане из ржавых «жигулей» с наглыми рожами пытались остановить проезжающий транспорт, также махала перьями вслед расплющенная ночью сова.

Они подъехали к офису, кое-как припарковавшись, даже позабыв высадить где-нибудь у метро Кешу. Тому было интересно, поэтому он промолчал даже тогда, когда все они направились к дверям старинного особняка, облагороженного вывеской «Управление Волго-Балт».

В маленьком коридорчике за шахтой лифта их встретил взъерошенный Дуремар. Он вел себя странно: одновременно скалил зубы в предупреждающем оскале и махал хвостом. С дороги он не сходил, то есть, что-то было не так. Саша и Шурик посмотрели на Кешу.

— Понял, чужим здесь не место, — сказал он и вышел.

Однако Дуремар не успокоился: он мотал головой, как бык перед матадором, и затянул свою боевую песнь.

— Черт! — сказала внезапно Саша. — Какая я дура!

Она потребовала у озадаченного Шурика ключи от машины и вышла. Кеша, не менее удивленный, вошел снова. По приглашению Саши, как оказалось. Дуремар успокоился и даже разлегся на полу, укоризненно временами поглядывая на двух парней.

Тем временем девушка вернулась, не вызвав больше у пса неудовольствия. Оказывается, она забыла Пламя-меч на даче, взяв ножны, где покоились клыки Сатанаила. Их-то и учуял умудренный опытом Дуремар.

— Да ты просто ловец призраков! — восхищенно промолвил Кеша.

Дуремар тяжко вздохнул и, задрав заднюю лапу, начал неторопливо приводить некоторую часть своего дряхлого организма в подобие порядка.

— Тьфу! — сердито сплюнула Саша. — Собака!

Внутри офиса «Дуги» уже собралось достаточно народу, подчас незнакомого друг с другом. Аполлинарий мельком взглянул на Кешу и махнул рукой: присаживайся и ты. Они прождали еще полчаса, пока не вошли припозднившиеся сотрудники, и шеф, предложив всем рассесться, где кто сможет, заговорил:

— Товарищи! Я не знаю, сколько дней у нас есть в запасе, и что грядет, но вынужден констатировать факт: Радуги по всей Земле сегодня не было. Может быть, конечно, это просто чудовищное совпадение, но за все время существования наблюдений, начиная от Потопа, такое случается впервые. Ни комет, чья траектория прямо или косвенно упирается в нашу планету, ни изменения геомагнитной обстановки, ни предупреждений безумцев о взрыве, способном расколоть Землю — ничего нет. Мы, все люди — от последнего сахалинского бомжа, до первого президента Буркина-Фасо — вне Закона. Бог нас оставил. Это значит, что дело плохо. Фантазия творца необуздана, возможности — безграничны. Ной в свое время был предупрежден. Нас не известил никто. Прошу вас сохранять мужество и продолжать наблюдения. Надежду никто не отнял. Также рекомендую, быть рядом со своими близкими. Мы все искали разбитые скрижали, но наши поиски не увенчались успехом. Не стоит паниковать, это ничего не изменит, только нервы испортит. Такая, видать, у нас участь. Как в анекдоте про головы Змея Горыныча: «Пить — так одна! Блевать — так трое!» Степень вины каждого рассудит Бог, искать виновных — пустое дело. Всем большое спасибо за сотрудничество. Берегите себя.

Аполлинарий замолчал, но никто не проронил ни слова. Потрясение было столь велико, что в реальность надвигающейся беды просто не верилось. Кеша крутил головой, наименее задетый информацией, но видел только опущенные плечи, потухшие взгляды, сдерживаемые слезы и даже трясущиеся руки, прикрывающие глаза.

— Черт, лучше бы я остался снаружи, — проговорил он вполголоса.

Аполлинарий прощался с каждым сотрудником персонально, жал руки, ободряюще хлопал по плечам, даже улыбался.

Когда очередь дошла до их троицы, Кеша заговорил первым:

— Если бы мы были очень беременны, то Вы бы успокоили: может рассосется?

— Замечательное сравнение, — ответил Аполлинарий. — Когда завершится все светопреставление, подходи к нашему офису. Может быть, найдется для тебя работа.

— Хорошая шутка, — закивал головой Кеша. — Буду помнить всегда.

— Судный день должен еще как-то перерасти в битву Света и Тьмы, Добра и Зла, — продолжил Аполлинарий.

— Рагнарек? Есть в этом уверенность? — усмехнулся Шурик.

— Поживем — увидим, — сказал шеф «Дуги».

— Только за кого мы будем: за добрых или за злых? — спросила Саша.

— Неправильная постановка вопроса, любезная Александра Александровна, — отрицательно мотнул головой Аполлинарий. — Мы будем за хороших, уж будьте уверены.

— Еще бы знать, сколько осталось! — сказал Шурик.

— Быть может, на наш век еще хватит, — опять вставил свою реплику Кеша. — Раз нас никто не предупредил о конце света, может быть отсутствие Радуги — это предупреждение? Посмотрит потом Бог на нас на всех и простит. Мы же исправляемся, в церковь, вон сколько народу на службы ходит! Пошлет он ангелов карающих на новые Содом и Гоморру, да и вывесит снова свое семицветье.

— Это, что ли, на Москву и Вашингтон? — фыркнул Шурик.

— Ну почему сразу Россия и США? Есть ведь и другие супердержавы. Сомали, например. И еще Пекин. Никто и не заметит вреда.

— То-то и оно, что не заметит, — кивнула головой Саша. — А может быть, действительно, на наш век хватит?

 

42. Судный день

Ванадий Чеславович Вонславович был в изрядном замешательстве. Уж минули почти три недели, как он вылез из пещер Андрусовской пустыни, а богатство в руки, точнее — кошельки, не давалось.

Можно было, конечно, согласно законодательным актам сдать все свое сокровище государству, получить положенные двадцать пять процентов и жить припеваючи. Но, анонимным образом проконсультировавшись в Интернете, понял, что дело это настолько заковыристое, что даже пахнет заурядным мошенничеством, правда, на вполне высоком уровне. Там срастались в людях частные и государственные интересы. Быть обманутым — самое последнее, что хотел достичь диггер Ваня. Предпоследним было — попасть в тюрьму из-за большого количества золотых изделий в слитках непонятного происхождения. Поэтому он перед приездом домой от греха подальше закопал свое золото в самом ненужном для посторонних раскопок месте: под корнями олонецких, точнее — чимильских, сторуких сосен, благо было ехать все равно по пути. Предварительно он ножом и плоскогубцами отделил угол одного из слитков, грамм, этак, в тридцать. За такое количество не расстреляют, но пробу, цену и предполагаемый рынок сбыта попытаться узнать можно.

Людмила на колье не могла нарадоваться. Про прочее золото Иван благоразумно молчал. Скоро должен был вернуться Суслов, тогда они еще раз съездят, подумают и изберут наиболее оптимальные предметы, чтоб и истории не навредить, и благосостояние свое поднять.

Из какой-то давней порванной иранской золотой цепочки и разрозненных фрагментов угла слитка Иван решился сделать пару ювелирных украшений, в меру своей фантазии и возможностей ювелира мастерской на проспекте Ленина: крест и кольцо. Тот, принимая золото, только хмыкнул по поводу наивысшей пробы в золотом ломе, за исключением, конечно, цепочки.

Через два дня заказ был готов, проверен, проплачен и принят. Ванадий, выходя из мастерской, благодушно думал, что теперь может поговорить с ювелиром на тему приобретения последним для личных профессиональных целей еще несколько грамм отличного золота, расслабился, отвлекся и тут же был остановлен заступившей дорогу фигурой.

— Чё? — сказала фигура. — Самый умный?

Иван сфокусировал взгляд и вздохнул: нет в жизни счастья, а в людях — порядочности.

— Говори, где взял золото? — оперативность сотрудника милиции, не имеющего отношения к аналитической-розыскной работе вызывало грусть, меланхолию и скуку.

— Здесь будем говорить, либо в отделении? — настаивал сержант заурядной патрульно-постовой службы.

Иван не стал ничего отвечать, ломать комедию перед сделавшим стойку на халяву ментом тоже не следовало. У него в кармане лежала квитанция об оказании ювелирных услуг, дубликат был в мастерской. Ювелир на него стукнул — бывает, мент будет наседать — он больше ничего не умеет, количество золота на срок не тянет, без суда ничего не светит — пока еще. Поэтому Ваня молчал. Молчал, когда сержант, взбесившись, затянул на руках наручники при всем честном народе, молчал, когда потом он же ударил дубиной, чтоб шел, молчал в отделении, где его до выяснения сразу запихали в «обезьянник», молчал, когда ближе к ночи его стали бить, молчал утром, когда его выбросили на улицу, так и не проверив карманов. Кольцо и крестик ментам были не нужны, им нужны были источники.

Людмила, дождавшись мужа, плакала, как по покойнику — она все поняла, когда Иван вытащил смятую квитанцию и простенький крестик (кольцо он одел на руку еще в мастерской). Она пыталась предложить найти адвокатов, пойти в газету, снять побои, писать заявление в прокуратуру, вывести всех сволочей на чистую воду, но Иван очень деликатно отмахнулся:

— У этого сержанта брат — прокурор. Понимаешь, когда приходится по долгу службы постоянно соотносится с законом, происходит путаница. Все обязанности легко подчиняются правам. Те, разрастаясь, становятся капризами. Все зависит от человека и от той среды, в которой он произрастает. Это, как у врачей: постоянно сталкиваясь с человеческой болью, они все становятся циниками. Но есть ведь и хорошие, и плохие врачи. Это уже, как повезет. К хорошим — очередь на прием длиннее.

— Ты хочешь сказать, что тебе просто не повезло? — успокаиваясь, спросила Людмила.

— Я хочу сказать, что мне надо из дому убрать все свое снаряжение. На время, чтоб при внезапном воплощении моей паранойи в жизнь, не возникло ни у кого лишних вопросов.

Иван собрал весь свой диггерский инвентарь в походный рюкзак и собрался уходить.

— Ваня! — сказала жена. — Ты простил того сержанта?

— Я скоро вернусь, — ответил Ванадий и закрыл за собой дверь. Уже выходя на улицу, он добавил сквозь зубы:

— Никогда не прощу.

Он моргнул и, открыв глаза, очень удивился…

* * *

Саша Матросова завезла дочь к родителям, сама же отправилась на дачу. Там отдыхал от ратных подвигов диковинный меч Радуга — она так до сих пор и не привезла его обратно в хранилище. Наконец, решив, что рано или поздно это сделать все равно придется, она решилась. В «Дуге» выпала очередь дежурить Шурику, поэтому можно будет избежать лишних вопросов.

Клыки покойного Куратора так и лежали в ножнах, никому не нужные, но от этого не менее ценные. Она переложила их в сумку, упрятала меч в свое родное вместилище, собираясь также уложить к клыкам, но решила хлопнуть на дорогу кофе.

Саша одела ножны с клинком за спину, взяла в одну руку кружку с питием, в другую — сумку и вышла на улицу. Минуло три недели с того времени, как пропала Радуга. В мире ничего не изменилось, разве что у некоторого посвященного люда повысилась степень тревожности.

Она моргнула и, открыв глаза, очень удивилась…

* * *

Майор Макс сидел в своем кабинете и ждал визита приятеля Юры Мартыненкова. Он приготовил коньяк, настругал нехитрую закуску и теперь, покончив с приготовлениями, прохаживался взад-вперед. Со стены пучил глаза портрет президента, Макс старался держаться к нему спиной.

Парни, насевшие на Юру, были никем, и звали их никак. Они не были в армии, у них не было достаточного образования, только техникум с непроизносимым названием, но они уже судили о мире, точнее — о людях, его населяющих, с высоты своего высокомерия. Даже общаясь с Максом, случившимся в гостях в «родной» управе, они одинаково дерзко и презрительно построили манеру своего поведения — чужой мент для них был никто. Конечно, можно было их разделить, тогда гонор перед сотоварищем не позволил бы вести себя по крайней мере невежливо, но майору было любопытно узнать, насколько далеко простирается у этих парней уверенность в собственных силах.

В принципе, эта встреча уже ничего не решала: оба «супермента» совсем скоро получат повестки из военкомата и никакие бумажки с ходатайствами, никакие медицинские справки не смогут спасти их от службы в родной Армии. Знакомый военком, зауважавший Макса, как некоего ветерана, сделал стойку на отправку парней в «дикую дивизию». Так именовалась часть в глухом углу, «славившаяся» неуставщиной. Пусть узнают жизнь с другой стороны. Тогда их ненависть ко всему живому будет иметь под собой вполне реальную основу, либо исчезнет напрочь.

На невинный вопрос: «В армии-то служили?», один ответил, потрясая искренностью:

— Чего я — дурак, что ли?

Другой только фыркнул.

— А вот мне довелось. Целых два года, — сказал Макс. — Тогда, выходит, я — дурак?

Парни только пожали плечами. Но так у них это получилось презрительно, что Макс ударил одного кулаком в лицо, другого — ногой под живот. Оба, пораженные до глубины души, повалились к стене.

Никто майора не упрекнул. Предполагали, наверно, что контуженный. Да и «суперменты» были известны своими морально-волевыми качествами.

Теперь Макс ждал Юру, чтобы поделиться известием: того оставят в покое. Хотелось об этом поговорить в стенах, где очень редко делают людям добро.

Он моргнул и, открыв глаза, очень удивился…

* * *

Суслов, благополучно добравшийся до автовокзала на Обводном канале, вырвал с кассы последний билет. Нигде в объявлениях не пишут, когда будет продаваться мифическая бронь на места, но многие отчаявшиеся путешественники ждут, сверяясь с бегом минутной стрелки. Они толкаются у касс, мешая всем, получая порции брани, но упорно ждут свою последнюю надежду уехать домой. Шура не знал, есть ли такой обычай на других маршрутах, но в Карелию без предварительной записи пробиться было сложно.

Он переработал свой контракт, устал до неприличия в перелетах, поэтому решимость овладеть заветным посадочным талончиком была запредельная. Таким образом, наверно, билет и достался именно ему. Остальным жаждущим еще оставалась призрачная надежда попроситься у водителя, но ею пытались воспользоваться только «новички». Церберы автобуса не упускали возможности подзарядиться на далекую дорогу чужим унижением. Исключений не бывало.

Они выехали на улицу Народную, подбираясь к посту ГИБДД, миновали комплекс «ИКЕА», и Шура блаженно закрыл глаза: можно было отдыхать, предвкушая возвращение домой. Жена, дети, подарки, ремонт, баня, рыбалка, подземелья с другом-Иваном, Турция-Египет, где все включено, техосмотр, дача, покой.

Они, наверно уже выехали за городские пределы, когда Суслов снова посмотрел в окно.

Он моргнул и, открыв глаза, очень удивился…

* * *

Голливудский «звездец», достаточно критично относящийся к сложившемуся государственному устройству, коллегам по работе, ну и себе, конечно, закончил одинокий заплыв в бассейне. Несмотря на совсем поздний час, когда братья по цеху уже вовсю тешили себя радостью клубного общения, он плавал. Радости это не доставляло, но и огорчения тоже. Хотелось верить, что вода шлифует фигуру, придавая ей более верные пропорции, нежели дутые инструкторы фитнес-залов с их рекомендациями и диетами.

Личное дело его уже вовсю грезило о юбилейной подвязке с цифирью 50, время любить все человечество прошло, время дорожить немногочисленными близкими наступило и, к удивлению, обозначило границу: моя семья — моя крепость. Вылезая из лазуревых мокрых объятий очищенной воды, он сразу же продрог до костей. От дикого холода застучали зубы, только в одиночестве можно было позволить себе скрючиться в «Квазимодо» и, почти не отрывая ног от кафеля, двинуться, непрерывно содрогаясь, к столику. Вообще-то температура воздуха была вполне комфортной, но эти ночные заплывы вызывали какие-то дикие псевдонизкотемпературные судороги.

Если бы его увидели те парни и девицы, с которыми отношения не складывались по причине их черного высокомерия, они бы не постеснялись использовать выражения национальной неприязни. Сейчас, охватив себя длинными руками за плечи, строго поглядывая из-под кустистых бровей по сторонам глубоко посаженными глазами, он был типичным евреем, каких в США миллионы. Уэсли Снайпс, Айс Кьюб и иже с ними могут позволить себе черную неблагодарность, тем более, что проектов с ним он никогда не делал, да и не собирался. Лучше перекрасить в черный цвет Роберта Дауни, младшего, тому по приколу, либо напялить на Тома Круза лишних пятьдесят килограмм — тому вообще вкайф.

Он дошел до столика, резким движением набросил на себя покоящийся тут же купальный халат, еще с минуту напряженно поежился, потом глубоко выдохнул и расслабился. Холод отступал, можно было позволить себе стаканчик Jack Daniel's old № 7, и неторопливо посмаковать настоящее творение Теннесси.

Он взял в руку четырехугольную бутылку, намереваясь свернуть ей голову, моргнул и, открыв глаза, очень удивился…

* * *

Миллионы людей по всему миру в этот момент моргнули и, открыв глаза, очень удивились…

* * *

Иногда бывает очень полезно: задержаться в гараже, включить на полную громкость музыку в машине и медленно пропустить в себя, глоток за глотком, холодное пиво. Все полезно. И созерцание справа-слева-спереди унылых стен гаража, устроенного еще на заре туманной молодости Советской властью. И неистовость «My chemical romance», подарившего миру и, главное — ему, старому меломану, великолепный альбом «Black parade». И даже российское пиво, методом проб и ошибок утвердившись в единственном сорте.

Сегодня Аполлинарию, если можно так сказать, повезло: прикладываясь в гараже к горлышку пивной бутылки он заметил в зеркале заднего вида движение, которое облекалось во плоть почти человеческой фигуры. Ничего более увидеть не удалось, потому что по какому-то волшебному наитию он начал быстро и четко выполнять некоторые вещи, будто всю предыдущую жизнь этим только и занимался. Во-первых, он нырнул всем туловищем вбок, почти ложась на соседствующее пассажирское кресло. Во-вторых, выжал левой ногой педаль сцепления и крутанул правой рукой ключ зажигания. В-третьих, одним махом включил заднюю передачу.

Пока заднее стекло автомобиля Аполлинария кололось и осыпалось, машина уже вылетела из гаража задним ходом, ткнув мимоходом запасным колесом фигуру, оказавшуюся на пути и до сих пор сжимавшую в руке пистолет.

Наезд на неизвестного злоумышленника Pajero, конечно, не был смертельным. Так, легкий удар по самолюбию. Но далее стрелять он уже не мог, ибо растянулся на спине, пачкая о грязь свой модный мундир.

«Mama, we all go to hell», — душевно выводил рулады солист «романтических химиков», Аполлинарий дернул ручник и заглушил двигатель.

«I righting this letter and wishing you well», — сорвав с гаражной полки клюшку для гольфа, он подскочил к удивленно вращающему глазами прапорщику, если судить по его погонам.

«Mama, we all gonna die», — пинком ноги выбил пистолет из его руки и занес клюшку.

Говорят, нельзя смотреть в глаза зверя, которого собираешься убить. Этот взгляд может вынудить организм совершить совсем неожиданный поступок (например, потребует без промедления сходить «по-малому», или, даже, «по-большому»). Такое вот лирическое промедление, порой, стоит жизни. Но в любом случае, даже если повезет прожить дальше, не один десяток месяцев взор убитого будет не единожды всплывать по ночам и дням или утрам и вечерам. В зависимости, когда привык засыпать.

Прапорщик смотрел на Аполлинария так, будто это он через мгновение вынесет ему смертный приговор. Именем, извините, Закона. Такая вот коллизия. И шеф «Дуги» его узнал. Это был тот давнишний охранник по фамилии Вышдок, ознаменовавший свой прием на «халтуру» увольнением с оной. Напал, подлец, на Сашу Матросову, когда та пришла устраиваться на работу. Но сколько же времени, черт побери, с тех пор прошло!

«Some asking me question», — дослушивать, какой вопрос задают «химическому романтику», он не стал, и с силой опустил стальную клюшку для гольфа на голову укоризненно и строго взирающего на него дэпээсника. Тот в ответ тошнотворно чмокнул и мелко-мелко засучил ногой.

Аполлинарий подобрал пистолет, машинально обернув рукоять в носовой платок, и подошел к патрульной машине. Там на пассажирском сидении, широко открыв рот и выпучив глаза, вминался в спинку кресла напарник, бледный и, к тому же, всего лишь сержант.

— Я говорил ему, что не надо! — проговорил он, окая, квакая и даже шепелявя.

— Молодец! — согласился Аполлинарий. — Выходи.

— Я никому не скажу, — сказал сержант, но из машины все-таки вылез. Это был довольно высокий парень с простым, даже идиотским выражением лица. — Я в ВДВ служил.

Может быть, последняя реплика должна была охарактеризовать его положительно, но Аполлинарий пропустил ее мимо ушей.

— Деревенский? — спросил он, отступая к гаражу.

— Да, — согласился тот. — Не стреляйте.

— Хорошо, — кивнул головой Аполлинарий и выстрелил сержанту в лицо.

Пистолет вложил в руку прапорщику, старательно затертую клюшку для гольфа — сержанту. Ситуация получилась непредвиденная и очень скверная. Вообще-то никогда нельзя забывать, что большинство ментов — очень ранимые существа, склонные свои личные оскорбления легко и непринужденно возводить в разряд «преступлений против государства». Этот пустоголовый прапорщик случайно встретился где-нибудь на перекрестке, а может быть — и в магазине, когда Аполлинарий покупал пиво. Раньше бы шеф «Дуги» никогда не допустил развития событий подобным образом. Все бы остались живы, но не теперь.

Три недели назад в момент гибели Куратора Аполлинарий ощутил пустоту. Она не была влиянием ухода кого-то сродственного, пес-то с ним, с проклятым Сатанаилом, она отражала полную потерю чувства, благодаря которому он и стал руководителем «Дуги». Аполлинарий перестал отличать «божье участие» от простого стечения обстоятельств. Осознание этого породило смятение. В конечном итоге получился результат: два тела в погонах.

Свидетеля оставлять нельзя было ни при каких обстоятельствах. Слава Богу, в соседних гаражах никого нет, иначе прапорщик вряд ли отважился бы на стрельбу. Аполлинарий загнал свой автомобиль обратно в гараж, протер запаску, понимая нелепость действия, и запер ворота на замок. Розыскные действия все равно выведут к нему, но чем больше времени у него будет, тем реальнее выйти из ситуации с наименьшими потерями.

— Все равны перед законом и судом. Статья 19. Каждый имеет право на жизнь. Статья 20. Достоинство личности охраняется государством. Ничто не может быть основанием для его умаления. Статья 21. Конституция, она же — основной Закон, — прочитал он, как молитву, над телами. — Покойтесь с миром, сволочи.

Аполлинарий пошел прочь от пустого транспорта с открытыми дверями и пока еще молчащей рацией. Вряд ли кто-нибудь из граждан заявит в милицию, увидев ужасную картину: кто захочет сразу же стать подозреваемым номер один?

Он достал телефон и стал вызванивать людей, способных хоть каким-то образом повлиять на ситуацию в его пользу. Вокруг было все также пустынно.

Аполлинарий моргнул…

* * *

Загорелый и довольный жизнью Кеша созвонился с былым однокашником Дёмой Серегиным. На вечер они договорились сходить в ближайший танцзал, чтобы потанцевать сальцу. Конечно, этим делом они не собирались заниматься друг с другом, партнерш было достаточно. Такое вот платное развлечение, которое неожиданно оказалось вполне увлекательным.

Акция, проведенная три недели назад, позволила без постоянной оглядки за спину съездить вместе с женой на дурацкий остров Бали, где считалось круто. Если бы не алкоголь, отдых бы не удался: океан не впечатлял, солнце удручало, постоянно обкумаренные местные жители вызывали раздражение. Даже местный зверь, гадящий зернами кофе элитарных и непостижимо дорогих сортов, напоминал забытую в клетке меховую шапку: за все время показа он так ни разу и не пошевелился и даже не попытался выдавить из себя ни одно зернышко.

Кеша надеялся на дальнейшую жизненную стабильность, ибо доверял обещанию Аполлинария о постоянной работе. Он с наслаждением потянулся на лоджии квартиры жены, с которой открывался вид на метро «Пионерская». Все было хорошо.

Кеша моргнул…

* * *

Другие миллионы людей по всему миру в этот же момент тоже моргнули…

* * *

Шурик Степченков коротал время дежурства, разрабатывая свой очередной проект. Радуги не было уже три недели, и к этому обстоятельству даже начали привыкать.

Проект Шурика должен был объединить все самые рациональные идеи у более-менее значимых исторических персонажей, не соотносясь с их нынешней политической оценкой. Он хотел понять, какую цель, даже побочную, можно было достичь для развития цивилизации, каких жертв это могло стоить, и кто этому активно противодействовал. Работа обещала быть долгой и открывала новые перспективы, доселе необнаруженные.

Шурик моргнул, потом еще раз моргнул, открыл глаза и ничему не удивился: в офисе «Дуги» было тихо и свежо. Он одел легкую куртку и решил выйти слегка перекусить. В коридорчике также задумчиво валялся Дуремар, пару раз дружески махнул хвостом, не поднимая головы, и опять сосредоточился на своих собачьих грезах.

На полу холла пыли было по колено…

Июнь — октябрь 2010. M/ V Amstel Trader. Майами — Барбадос — Антиллы.

Содержание