Когда люди, впоследствии переселившиеся на остров, еще не покинули Большую Землю, одним из их главных богов был Бог Войны. Едва появившись на свет, он доказал, что не намерен отступать ни перед чем: он запятнал себя кровью собственной семьи – отрубил головы двум своим братьям, которые поспорили с ним, и сестре, не угодившей ему. В левой руке он носил колчан с огненными стрелами, а в правой лук; пущенная им стрела поражала врага и производила пожары. На бедре бога висела палица, и удар ее был страшен – она разбивала горы и дробила камни. Бог Войны был жестоким, упрямым и несговорчивым: он не признавал никаких договоров, потому что надеялся на свою несокрушимую мощь. Он терпеть не мог мира, считая истинным счастьем только бой и уничтожение врагов. Неизменными спутниками Бога Войны в бою были его жена Сила и дочери – Бледность и Ужас.

Бог Войны любил кровавые жертвы: весной в его честь проводились празднества, заканчивающиеся человеческими жертвоприношениями. Празднества начинались с шествия жрецов; после того как процессия приходила в храм этого бога, вперед выступал вождь племени. Он призывал: «Не оставь нас, Бог Войны, мы – твои дети». Затем процессия поднималась наверх, на плоскую крышу храма; туда же приводили пленников, захваченных в боях, или похищенных из других племен. Одного за одним их кидали на алтарь бога, лицом к небу, и верховный жрец разрезал им грудь священным ножом. Потом он вынимал еще бьющееся сердце жертвы, давал стечь крови в богато украшенную чашу, после чего бросал сердце в огонь, а тело сбрасывал вниз, на землю, к ногам толпы. С алтаря вниз струились потоки крови, омывая стены храма красным дождем.

Когда чаша наполнялась до краев, жрец отливал из нее половину в разверстую клыкастую пасть идола Бога Войны, а вторую половину теплой крови давал выпить вождю. Жертвенная кровь усиливала воинственный дух вождя, и этот дух передавался затем всем мужчинам племени, делая их неистовыми в бою и страшными для врагов.

Сын Солнца, открывший людям путь на чудесный остров, запретил им приносить жертвы Богу Войны. Тысячу лет на острове не воевали; на нем не строили крепостные стены и не изготовляли оружие. Бога Войны почти забыли, предания о нем были похожи на сказки, а правду знал лишь верховный жрец. Накануне своего выступления в поход Аравак пришел к Баире и попросил его рассказать о древних обычаях, связанных с воинственным богом. С большой неохотой верховный жрец поведал вождю о кровавых жертвоприношениях – те сведения, что хранили тайные записи предков.

В глазах вождя появился жестокий блеск, а на лице промелькнула хищная улыбка.

– Мы обязаны снова почитать Бога Войны, – сказал он. – Мы будем воевать, мы должны разбить наших врагов, а для этого нам необходимо покровительство этого бога.

– Но Сын Солнца строго наказал нам забыть о Боге Войны.

– Когда это было? – возразил Аравак. – Времена изменились, и нам следует измениться. Если бы Сын Солнца вернулся к нам, он отменил бы сейчас свой запрет, – я уверен в этом.

– Ты думаешь, он разрешил бы нам проливать человеческую кровь?

– Ты забыл, верховный жрец, про великую засуху. Ты тогда принес в жертву Богу Дождя лучшего юношу и лучшую девушку острова, – Аравак не сводил взгляда с Баиры.

– Верно, – отвечал Баира, опустив веки. – Однако эти юноша и девушка сами, добровольно, захотели отправиться к этому богу для того чтобы напомнить ему о нашем острове, рассказать о постигшем нас бедствии и просить милости для нашего народа. Бог Дождя снизошел к их просьбам: засуха закончилась, наступили благодатные годы. А души благородных молодых людей присоединились к душам наших предков; предки с уважением приняли их и дали достойное место в своих чертогах… Ты же предлагаешь, великий вождь, возродить жестокий обычай древности, когда людей приносили в жертву, не спрашивая их согласия. Но даже в те времена в жертву Богу Войны приносили иноплеменников, а кого ты собираешься приносить в жертву? Наших братьев и сестер?

– У меня нет братьев и сестер среди святотатцев и богохульников, – возразил Аравак. – Они прокляты и обречены на страдания в потустороннем мире, их смерть угодна богам.

– Кто знает, что угодно богам? – сказал Баира. – Я служу им вот уже более сорока лет, но все равно не стал бы утверждать, что знаю их помыслы. А ты, конечно, знаешь все тайные мысли богов, великий вождь?

– Твое замечание глубоко и остроумно, верховный жрец, – Аравак недобро усмехнулся. – Ты указал мне на мою гордыню, – благодарю тебя за это. Ты прав, я не могу знать волю богов: так пусть же они сами явят нам ее так, чтобы не оставалось сомнений! Ведь боги не допустят, чтобы осуществилось то, что им не угодно? Попробуем завтра принести жертву Богу Войны, – и если нам будет дан знак остановиться, мы немедленно остановимся и больше уже никогда не попытаемся вернуться к древнему обычаю. Пусть боги явят нам свою волю, верховный жрец!

– Но где ты собираешься приносить эту жертву, и кто будет ею? – Баира поднял веки и пронзительно взглянул на вождя.

Аравак сухо рассмеялся.

– Пока у нас нет храма, посвященного Богу Войны, мы используем храм Бога Лесов. Я прикажу своим мастерам, и они за ночь изготовят изображение Бога Войны, которое мы установим в этом храме. Мы подарим Богу Войны самый крепкий щит, самую тяжелую палицу, самый острый нож. Этим же ножом мы заклаем жертву богу, – а жертвой станет вражеский воин. Его схватили вчера, он разведывал наш лагерь у Священного поселка. По словам этого лазутчика, враги собираются напасть на нас первыми, еще до того как мы выступим в поход. Видишь, верховный жрец, они хотят убить нас, но Бог Войны не даст им этого сделать, раз он отдал в наши руки их разведчика. Разве не обязаны мы отблагодарить бога кровью этого человека? Кем мы будем, если не отблагодарим; тебе же известно, что неблагодарность – самый тяжкий из людских пороков.

Баира опустил веки.

– Но не обидим ли мы Бога Лесов, потеснив его в собственном храме, отдав предпочтение Богу Войны? – это было последнее возражение верховного жреца.

– Мы и ему принесем жертву – лесных птиц. А вернувшись из похода, построим храм для Бога Войны, и Бог Лесов не будет потеснен. Я не могу, конечно, знать его помыслы, – язвительно сказал Аравак, – но мне кажется, что Бог Лесов не обидится на нас.

* * *

На следующий день рев труб, сделанных из больших ракушек, возвестил о начале жертвенного праздника в честь Бога Войны. Все жители Священного поселка, все пришедшие к Араваку воины хотели собственными глазами увидеть возрожденный древний ритуал. Места в поселке не хватало; народ толпился вдоль улицы, которая вела к храму Бога Лесов, оставив узкий проход для участников процессии; для того чтобы избежать давки Аравак приказал оттеснить лишних людей в поле, за поселок. Они были недовольны, но им обещали, что после совершения жертвоприношения каждому будет дана возможность войти в храм и посмотреть на принесенную жертву.

Процессия вышла из дома вождя Аравака, что сразу вызвало оживленные толки: раньше главные участники праздников всегда выходили из дома верховного жреца Баиры. Вождь давал понять, что он – основное действующее лицо в празднике Бога Войны, и, следовательно, этот бог является, в первую очередь, покровителем вождя.

Второе обстоятельство, вызвавшее пересуды народа, – участие в процессии Тлалока. Сын вождя был никем, если исходить из обычаев и традиционных представлений островитян. Тлалока могли избрать вождем после смерти его отца, но могли и не избрать; в любом случае, пока Аравак был жив, Тлалок ничем не выделялся из числа прочих жителей острова, – по какому же праву он шел во главе процессии вместе с вождем? Или теперь вождь будет сам назначать себе преемника? Но что скажут старейшины, что скажет Народное собрание? Впрочем, никто из толпы не посмел открыто выступить против Тлалока, потому что это означало выступить против Аравака; что же касается старейшин, то они шли в процессии за вождем и его сыном, тем самым признавая верховенство их обоих.

Третье обстоятельство, поразившее народ, было связано с поведением Баиры. Верховный жрец присоединился к процессии, лишь когда она поравнялась с его домом. Почему? Может быть, Баира не хотел участвовать в празднике? Может быть, у него были какие-то сомнения? Была и еще одна непонятная вещь: присоединившись к шествию, Баира занял место перед старейшинами, но после Аравака и Тлалока. Верховный жрец идет за спинами вождя и сына вождя?! Немыслимое дело! Что бы это значило? То ли Баира был согласен с Араваком в том, что Бог Войны является, в первую очередь, покровителем вождя, – то ли он намеренно показывал, что Аравак не считается с верховным жрецом. Что же это было: самоуничижение или вызов? Ответа на эти вопросы не было, поэтому, пошептавшись, люди скоро замолкли, поглощенные происходящим действием.

Молодой жрец, помощник Баиры, низко поклонился Араваку (еще одно новшество!) и передал ему щит, на котором лежали палица и нож.

– Мы дарим их Богу Войны! – громко провозгласил Аравак. – Да будет он милостив к нашему народу! Да поможет разбить врагов!

– Что вы молчите? – зашипели старейшины, обращаясь к людям. – Кричите: «Славься, Бог Войны! Мы чтим тебя; мы – дети твои, ты – отец наш»!

– Славься, Бог Войны! – дружно закричали воины.

– Мы твои дети, ты наш отец! – вразнобой подхватили жители поселка.

Аравак торжественно понес щит, палицу и нож к храму Бога Лесов. Двери храма были широко открыты, и находившиеся поблизости счастливцы с изумлением, восторгом и страхом рассматривали деревянное изваяние Бога Войны, которое было поставлено здесь сегодня утром впереди изваяния Бога Лесов.

Бог Войны был ужасен: его жестокое лицо было искажено яростью, клыкастая пасть ощерена, в руках он сжимал лук, целясь в людей, – было ясно, этот бог не знает жалости и милосердия. Боги островитян тоже были грозными, но они не были жестокими, – даже те из них, которые имели звериные черты в своем облике. А Бог Войны, хотя и был похож на людей, но от него не приходилось ждать ничего доброго.

Процессия вошла в храм. Аравак приблизился к богу и почтительно возложил к его ногам свои дары.

– Прими это оружие, величайший из всех богов, – сказал вождь. – Твой народ чтит тебя. Даруй нам свою милость; да будет благосклонна к нам также твоя жена Сила; да помогут нам твои славные дочери – Бледность и Ужас!

Аравак опустился на колени перед богом, и тут же опустились на колени Тлалок и старейшины; последним последовал их примеру Баира.

Пробыв несколько мгновений в коленопреклоненном состоянии, Аравак поднялся и дал знак своим воинам. В храм втащили связанного вражеского лазутчика: он дрожал всем телом и испуганно озирался по сторонам.

Аравак взглянул на Баиру, – тот, не поднимая глаз, продолжал стоять на коленях. Тогда вождь оборотился к молодому жрецу и кивком головы указал ему на нож, лежащий у ног бога. Жрец взял этот нож, а воины Аравака бросили наземь вражеского разведчика и обнажили ему грудь.

– А-а-а! – пронзительно закричал он, только теперь поняв, что его ожидает.

Народ на улице замер; молодой жрец заколебался и нерешительно посмотрел на вождя. Взгляд Аравак был непереносим; жрец побледнел и со всей силы ударил жертву в сердце. Из раны потекла кровь: убитый издал странный звук, похожий одновременно на всхлипывание и стон, и забился в агонии. Старейшины дрогнули, Тлалок жадно глядел на страдания умирающего человека, Баира еще ниже склонил голову.

Молодой жрец выпустил нож из рук.

– Ну же, вытащи его сердце, – тихо сказал ему Аравак.

На бледном лбу жреца выступили крупные капли пота; он трясся, не двигаясь с места.

Арак презрительно прищурился. Наклонившись к убитому, он провел ладонью по ране, а затем размазал кровь по клыкастой пасти Бога Войны.

– О, величайший из богов, вот пища, которую ты любишь, ибо для тебя нет ничего слаще крови врага! – громовой голос Аравака был слышен далеко за пределами храма. – Обещаем, что дадим тебе много вражеской крови, если ты поможешь нам победить! – Народ мой, – прибавил вождь, обращаясь к людям на улице, – приди к Богу Войны и восславь его!

* * *

Жители острова боялись звезд. Богов можно было разжалобить, уговорить, умилостивить, – но влияние звезд на людские дела не зависело ни от чего, звезды двигались по своему установленному пути, и бесполезно было пытаться его изменить.

Явления, происходившие на небе, были во вред людям – одним из самых ужасных было, безусловно, затмение Солнца. Оно наступало вдруг, – и это вызывало еще больший ужас. Бывало это так: ясный день, на небе ни облачка, – ярко светит высоко поднявшееся Солнце. Люди занимаются своим повседневным трудом, не обращая внимания на привычное дневное светило. И вдруг среди бела дня происходит что-то необъяснимое: сначала какое-то странное ослабление солнечного света. Может быть, облако набежало на Солнце? Нет, небо чистое, да и когда облако набегает на Солнце, то на земле видна движущаяся тень, а ее как раз и нет. Но солнечный свет явно ослабевает, – и тогда, взглянув на Солнце, люди видели, как на него справа надвигается что-то черное, и дневное светило имеет не привычный круглый, а серпообразный вид, как стареющая Луна.

Вот уже от Солнца остается узенький яркий серпик; солнечные лучи уже почти не согревают, становится прохладно. Еще несколько мгновений, и Солнце совсем исчезло: наступили сумерки. День внезапно превратился в ночь, на небе появились яркие звезды, а на месте Солнца виден черный круг, окруженный растрепанным серебристым сиянием.

В панике разбегались люди по домам, стремясь укрыться от солнечного затмения. Но милость богов была безгранична: вскоре на небе снова появлялся узкий солнечный ceрп, исчезали звезды, лучистое сияние светлело, – и Солнце принимало свой обычный вид…

Так же вдруг наступало и затмение Луны. Оно было менее страшным, чем солнечное, как по виду, так и по последствиям. Если солнечное затмение предвещало большие несчастья всем людям вообще, то лунное оказывало дурное влияние только на некоторых из них, – но кто мог знать, что он не попадет в число несчастных? В лунное затмение зверь Рекуай, живший, как известно, именно на Луне, скрывая ночное светило, насылал на землю своих слуг – демонов, и они вредили людям. Дабы уберечься от их дурного влияния, в день затмения нельзя было начинать ничего важного, – а дела, которые все же были начаты, могли нехорошо отозваться даже через многие годы.

Но хуже всего приходилось тем людям, которых демоны задевали своими крыльями. У женщин после этого могли быть выкидыши, неудачные или опасные роды; у стариков наблюдалось ухудшение здоровья; вожди или жрецы могли внезапно погибнуть.

Помимо затмений Солнца и Луны страх жителям острова внушали появлявшиеся иногда в небесах хвостатые звезды, которые подолгу блистали в вышине. Впрочем, находились люди, которые считали, что хвостатые звезды посланы богами и предупреждают о несчастьях, – однако большинство островитян сходились во мнении, что эти звезды предвещают тяжкую кару, медленную, но суровую, ужасную и жуткую. Одни говорили, что хвосты таких звезд наполнены кровью; другие утверждали, что звезды эти – огромные небесные головы с распущенными волосами, веяние которых смертельно для всего живого…

Жители деревни, где Капуна был старостой, отличались особенной, упрямой верой в знамения и приметы. Они замечали такие вещи, которые другие жители острова оставляли без внимания: веял ли ветер на закате солнца, набежала ли туча на молодую луну, скрыл ли туман утреннюю звезду, – всё это было важно для них и наполнено глубоким смыслом.

Точно так же – осмысленно и глубоко – воспринимали односельчане Капуны вообще все явления окружающего мира, не пропуская никаких, даже самых мелких деталей. Если петух вдруг прерывал свой крик поутру – днем следовало ждать неприятностей; если вода проливалась из кувшина – надо было готовиться к болезням; если дверь открывалась сквозняком – в доме наступала проруха. Были, разумеется, и хорошие приметы, но в них было мало проку, потому что прихода добра не нужно было опасаться; приметы же, предвещающие беду, были важнее и полезнее, ибо помогали не только предвидеть будущее, но иногда изменить его в лучшую сторону.

В целом, от злых сил можно было получить защиту или, по крайней мере, достигнуть с ними приемлемого соглашения. Но поскольку вызывать по каждому случаю, связанному с предзнаменованием, верховного жреца или его помощника, было, к сожалению, нельзя, – приходилось полагаться на себя. Например, были три ночи в году, когда глава каждой семьи проводил обряд изгнания злых духов из своего жилища: ровно в полночь он вставал, босиком обходил все помещения и выходил за порог. Омывшись родниковой водой, он девять раз бросал через плечо, не оглядываясь, сушеные древесные плоды или земляные клубни. Каждый раз он повторял: «Эти плоды (или клубни) я даю вам и этими плодами (или клубнями) выкупаю себя и своих близких». Затем глава семейства вновь совершал омовение и девять раз ударял одним глиняным сосудом о другой, каждый раз прося злых духов покинуть его дом.

Для защиты от злых сил подходили и другие древние способы: использование талисманов, татуировки, магических жестов и прочего. Никого в деревне не удивляло, если кто-нибудь из ее жителей вдруг расписывал свои щеки и нос таинственными знаками, или прыгал на одной ноге, высоко подняв руки, или обматывал разноцветными ниточками большой палец правой ноги, или надевал на шею веревку, на которой висели две скрещенные палочки, или просто плевал то и дело через левое плечо, – каждый человек знал, что все это отвращало злых духов.

Никто в деревне не удивился, поэтому, увидев однажды утром Капуну со свежей татуировкой на лице, с несколькими амулетами, висящими на груди, и с перьями в волосах, – однако жители деревни сильно встревожились, ибо подобные меры предосторожности свидетельствовали о серьезной опасности. Но кому она угрожала: одному лишь Капуне или всем, – вот что волновало его односельчан.

Кругами ходили они около дома старосты, перебрасываясь пустыми словами, и, в конце концов, решились расспросить Капуну о причинах его беспокойства.

– Так ты говоришь, Капуна, что вождь Аравак благосклонно принял тебя? – сказал один из жителей деревни, считавшийся большим хитрецом.

Капуна, постигающий искусство общения с людьми, решил отвечать так, как его учила Мауна. Он поднял глаза к небу, потом посмотрел на землю, потом куда-то вдаль, – и лишь после этого вымолвил:

– Великий вождь выказал благосклонность всей нашей деревне.

Все жители уже слышали рассказ о посещении Капуной вождя, – тем не менее, издали дружный вопль «О-о-о!» и вздели руки.

– Великий вождь обещал нам свое покровительство, – ведь мы прокляли Кане, святотатца и колдуна, и приговорили его к изгнанию, – продолжал Капуна.

– Пусть боги покарают Кане! – громко вскричали жители деревни, заглушив чье-то невнятное бормотание: «Но люди приходили к нам из-за него…».

– Безгранична милость богов, но и ярость их велика, – сурово произнес Капуна, кстати вспомнив слова Баиры.

– Воистину так! – поддержали Капуну односельчане.

Тут человек, считающийся большим хитрецом, решил, что настал момент для главного разговора.

– Боги, заботясь о нас, посылают предупреждения, дабы отвратить опасность. А еще есть амулеты, особые знаки и поступки, помогающие спастись от беды, – хитрец многозначительно поглядел на татуировку, амулеты Капуны и на перья в его волосах.

Люди замерли, с трепетом ожидая, что скажет староста.

Капуна опять поднял глаза к небу, потом посмотрел на землю, потом куда-то вдаль, – и не издал ни звука. Пауза становилась зловещей; Капуна по-прежнему молчал – тишина сделалась непереносимой.

– Я надел амулеты, покрыл лицо татуировкой и вставил перья в волосы для того, чтобы спасти нашу деревню от демонов войны и смерти, – мрачно сообщил, наконец, Капуна, пронзив своим взглядом того, кто задал вопрос.

– А-а-ах! – выдохнула толпа, и в ней раздался истерический женский смех.

– Да, демоны войны, разрушения и смерти вырвались на волю, – проговорил Капуна еще мрачнее, чем раньше. – Колдун Кане и его сообщники вызвали их из ада.

Капуна покосился на Мауну; она с одобрением смотрела на него.

– Но наш великий вождь, наш Аравак призвал на помощь Бога Войны, – а что такое демоны перед богами? – возвысил голос Капуна. – Аравак сокрушит колдунов и демонов, ведь Бог Войны на нашей стороне! Аравак и его сын Тлалок – наши защитники и покровители, а мы их народ. Возблагодарим же богов за то, что у нас такие вожди и поклянемся, все как один, служить Араваку и Тлалоку! Повторяйте за мною. Клянемся служить Араваку и выполнять все приказы его…

– Клянемся служить Араваку и выполнять все приказы его, – послушно подхватили жители деревни.

– Быть покорными ему, как покорны мы богам…

– Быть покорными ему, как покорны мы богам.

– А также клянемся служить сыну его Тлалоку и подчиняться ему…

– А также клянемся служить сыну его Тлалоку и подчиняться ему.

– Никогда не выйдем мы из повиновения им, потому что… потому что… – Капуна запнулся и беспомощно взглянул на Мауну.

Она досадливо сморщилась и свистящим шепотом подсказала:

– Потому что власть Аравака и Тлалока…

– Да, да! – обрадовался Капуна. – Потому что власть Аравака и Тлалока подобна власти божеской, и ослушаться вождей – все равно что ослушаться самих богов.

– Никогда не выйдем… Не выйдем из ослушания… Потому что власть вождей подобна богам… Подобно богов… – сбивчиво повторяли в толпе.

– А того, кто нарушит эту клятву, пусть поразят громы небесные, пусть отсохнут у него руки и ноги, пусть затреплет его лихорадка и замучают демоны ночи!

– А того, кто нарушит, пусть убьет громом… Пусть руки и ноги отвалятся у него… Пусть его демоны затреплют и лихорадка замучает в ночи… – повторяли люди.

– Помните же, что теперь мы не можем отступать, – сказал в заключение Капуна, – и радуйтесь, что отныне душой и телом мы принадлежим великому вождю Араваку.

– …Ты уж извини меня, Мауна, что я забыл слова клятвы, – говорил Капуна жене, когда они остались вдвоем. – Как будто обухом из головы вышибло: помню, что мы не выйдем из повиновения Араваку и Тлалоку, – а дальше, хоть убей, не помню! Что-то с богами связанное, с громами небесными и демонами ночи, – и почему-то отвалившиеся руки и ноги вспоминаются, – но как оно воедино звучит, не могу понять. Хорошо, что ты мне подсказала.

– Вчера целый день с тобой разучивали, а ты забыл, – с неудовольствием отвечала Мауна. – Думаешь, мне легко было клятву составить? А тебе оставалось только выучить ее, как следует, да произнести с чувством, – а ты и этого сделать не смог! О, великие боги, за что вы так мужчин покарали, за что вы отняли у них ум? Эх, Капуна, Капуна, – ну что бы ты без меня делал, если ты даже с моей помощью не можешь справиться с простым заданием… Ладно, не расстраивайся, я тебе и дальше буду помогать. Кое-что у тебя уже получается: про демонов войны ты очень хорошо сказал, про колдуна Кане тоже неплохо, а про Аравака с Тлалоком, что они наши защитники и покровители, просто замечательно! Ничего, ничего, Капуна, не расстраивайся, – ты еще у меня таким старостой станешь, что другого, похожего на тебя, на всем острове не найдешь! Наши дети будут гордиться, что у них такой отец.

Капуна улыбнулся и осторожно погладил Мауну по животу.

– Не брыкается пока? – спросил он, имея в виду будущего ребенка.

Мауна засмеялась.

– Рано ему брыкаться, срок маленький! А вот интересно, когда он родится, Аравак уже наведет порядок на острове? Хорошо бы к тому времени война закончилась.

– Конечно, закончится, – уверенно сказал Капуна. – Аравак быстро разобьет своих врагов. Да и по всем приметам выходит то же, – сама знаешь.

– Да, это так, – согласилась Мауна. – Видишь, как правильно ты поступил, послушавшись моих советов, – а спорил, сопротивлялся и даже обижал меня… Зато теперь какой ты у меня молодец; и я буду не я, если ты не сделаешься со временем первым помощником Аравака, а затем и Тлалока!

* * *

Жители острова не были жестокими. Конечно, им случалось убивать: во-первых, на охоте, но птицы, которых они убивали, тоже охотились и убивали, чтобы жить – они убивали других птиц, червяков, букашек или плоды и семена растений. Ни одно существо на свете не могло прожить без убийства, ведь даже деревья убивают себе подобных, чтобы вырваться к солнцу. Так было заведено в мире – убивать, чтобы жить – нечего было и задумываться об этом.

Во-вторых, изредка на острове совершались ритуальные убийства: например, чтобы задобрить богов, когда те гневались на людей и насылали на них стихийные бедствия. Однако и эти убийства были вызваны необходимостью, что понимали даже жертвы, предназначенные для заклания.

В-третьих, иногда происходили убийства, вызванные злобой, завистью, ревностью или иными понятными причинами. Убийц осуждали и проклинали, но все же и это не вызывало ужаса, ибо было объяснимо недостатками человеческой натуры и слабостью людей.

Труднее поддавались объяснению случаи непредвиденной злобы, приводящие к тяжелым последствиям. Все помнили, как несколько лет назад на одном из праздников подрались жители двух деревень. Повод для драки был незначительным: зашел спор о том, в чьей деревне умеют лучше плести сандалии. Вначале разговор сопровождался шутками и смехом, затем начались крики, потом вспыхнула ссора, в ходе которой кто-то ударил кого-то кулаком, – и не успели опомниться, как три десятка человек ожесточенно молотили друг друга, не останавливаясь ни перед чем. Исход драки был печален: одного мужчину забили насмерть, семерых покалечили. Долгое время спустя люди с недоумением вспоминали об этом побоище, не понимая, как ссора, возникшая из-за сандалий, могла закончиться смертью и увечьями.

Другой подобный случай произошел при обряде посвящения во взрослые. Подростки, проходившие этот обряд, подвергались всевозможным испытаниям, которые должны были доказать умение молодых людей терпеть боль и лишения, – то есть готовность к взрослой жизни. В специально отведенном месте юношей и девушек, достигших половой зрелости, заставляли голодать, терпеливо переносить дневной зной и ночную прохладу; им делали надрезы на теле, прокалывали уши и ноздри, вгоняли острые шипы под кожу, прижигали раны огнем и натирали едкими мазями. Молодые люди обязаны были переносить все эти испытания хладнокровно, не выдавая своих страданий; тех, кто издавал крики и стоны, или, хуже того, молил о пощаде, – изгоняли с места испытаний, что было большим позором, так как следующая проверка на готовность к взрослой жизни проводилась только через год, и в течение этого времени над слабаком издевались все кому не лень.

И вот при очередном подобном обряде одного молодого человека замучили до смерти, причем, опять-таки никто не мог понять, как это произошло. Привязанный к дереву юноша стойко переносил мучения, но на лице его порой отражалось страдание, а на глазах появлялись предательские слезы, – казалось, еще немного, и он не выдержит. Это заставляло испытующих удваивать свои усилия и применять новые, более жестокие средства. Юноша, однако, продолжал терпеть, и тогда тех, кто испытывал его, обуяло какое-то странное чувство, похожее на страсть, – они стали получать удовольствие от истязаний, и пришли в себя лишь после того, как обнаженное тело молодого человека безжизненно обвисло на веревках.

Убившие юношу люди после говорили, что ими завладели демоны. Страсть, охватившая испытующих, явно имела потустороннее происхождение, с ней невозможно было бороться, она подчиняла себе полностью, наполняя душу человека диким, зверским, неистовым восторгом. Многие жители острова были согласны с этим, они и сами попадали под власть демонов; было замечено, что иной раз не только взрослые, но и дети совершают поступки, несовместимые с божественным пониманием человеческой природы.

Но всё же за тысячелетнюю историю острова демонам не удавалось еще вырваться на свободу: великое милосердие богов, разумные порядки, установленные здесь, и неустанные заботы жрецов хранили людей от нашествия злых сил. Старая колдунья Кахинали, одиноко жившая в своей хижине, предрекла когда-то, что такой порядок вещей будет нарушен – грядут новые времена, страшные и грозные, – однако ей не поверили. Но начавшаяся на острове война подтвердила слова колдуньи. Войско Аравака и войско его противников сошлись для боя на широкой равнине между Священным поселком и лесом у подножья Расщепленной Горы. Число воинов с той и другой стороны было невелико, но люди Аравака имели оружие: дротики, палицы, луки с тугой тетивой и длинные острые ножи, а также прикрывали себя щитами, – в то время как воины, выступившие против вождя, несли простые дубины и короткие луки, применявшиеся на охоте; щитов же не было у них вовсе.

Накануне битвы воины и той, и другой стороны горячились, обещая покарать своих врагов, и были полны решимости силой доказать свою правоту. Однако когда два войска встали друг напротив друга, люди растерялись: ведь многих из тех, с кем им предстояло сразиться, они очень хорошо знали, а с некоторыми даже находились в родстве. Мысль о том, что сейчас им придется драться насмерть, показалась всем настолько дикой и нелепой, что они устыдились своего намерения. Чувствуя себя неуверенно и неловко, они переминались с ноги на ногу, говорили ни о чем и не сводили глаз со своих предводителей, надеясь, что те предпримут что-нибудь такое, от чего битва закончится, не начавшись.

Аравак уловил это настроение и понял, что действовать надо немедленно и решительно, иначе войско его попросту разбредется по домам. Он обвел своих воинов грозным, непереносимым взглядом и, потрясая палицей, закричал:

– Вот там стоят бросившие вызов богам! Они пришли сюда, чтобы убить нас, чтобы завладеть нашими жилищами, нашими женами и детьми! Они – слуги проклятых демонов, они несут смерть и разрушение! Но боги на нашей стороне; с нами Бог Войны, и мы победим! Бей слуг демонов, бей их! Вперед!

И он с яростным воплем бросился на врагов, а за вождем побежал его сын Тлалок, а за ним – воины из личного отряда Аравака, увлекая за собой и всех остальных.

Эта ярость передалась врагам, которые, в свою очередь, страшно закричали и кинулись им навстречу. В одно мгновение закипел ожесточенный бой; теперь никто уже не мучился сомнениями, но каждый дрался с такой ненавистью, от которой туманился рассудок. Состраданию, жалости и благородству не было места в этой битве: здесь наносили удары в спину, нападали втроем на одного и добивали раненых.

Аравак чувствовал себя в своей стихии в этом жестоком, кровавом бою: он крушил своей палицей направо и налево, и стоны поверженных врагов услаждали его слух. Вождю не уступали и его воины: оружие в их руках будто само по себе, неотвратимо и неумолимо, уничтожало противников. Устоять перед такой страшной и безжалостной силой было невозможно, и битва вскоре закончилась: враги Аравак обратились в бегство. Их преследовали, пятерых поймали, остальные скрылись в лесу.

Аравак, весь забрызганный кровью убитых, гордо опираясь на палицу, озирал место сражения. Он заметил, что некоторые лежавшие на земле вражеские воины еще живы. Подозвав к себе своего сына, вождь сказал, показывая на них:

– Добейте их!

Тлалок, возбужденный боем, засмеялся и хищно оскалился:

– Мы перебьем всех, кто еще шевелится! Смерть им!

– Но позаботься о наших, – с улыбкой заметил ему Аравак. – Нашим раненым надо оказать помощь.

– Все сделаем, отец, – ответил Тлалок и, собрав людей, пошел с ними по полю битвы. Обнаружив раненого врага, они начинали с ожесточением бить и колоть его, пока тот не переставал подавать признаков жизни, – и такое занятие не только не было противно им, но доставляло удовольствие. Они и не знали раньше, что убивать людей так приятно.

Аравак внимательно наблюдал за ними; в его прищуренных глазах промелькнуло что-то странное, – похожее и на торжество, и на презрение.

* * *

Односельчане Капуны с нетерпением ждали его возвращения из Священного поселка. Страх одолевал их: слухи о произошедшем между Араваком и его противниками сражении уже дошли сюда, и деревенские жители боялись, как бы вождь не принялся теперь за других своих врагов, – ведь Кане был родом отсюда. Для того чтобы успокоить себя люди напоминали друг другу слова Капуны о том, что Аравак не держит на них зла и не будет мстить им, но тревога не покидала их, – а вдруг вождь передумает?

К тому же, были нехорошие знамения: два дня назад тряслась земля, и в то же время солнечный диск как будто уменьшился; правда, потом он восстановился, и земля больше не сотрясалась, однако что было, то было, и просто так отмахнуться от этого было нельзя. Помимо того, одна из куриц в деревне высидела черного цыпленка, который вел себя странно: только что вылупившись из яйца, он молча вышел на улицу и проследовал до самой околицы, останавливаясь у каждого дома и поворачивая голову и так, и этак, чтобы лучше все рассмотреть. Дойдя до последнего дома цыпленок издал гортанный крик, похожий на орлиный, но с отчетливо слышимыми звуками «е» и «а», – те жители деревни, которые слышали этот крик, уверяли, что птенец прокричал «беда!». Издав этот вопль, цыпленок свалился на землю и испустил дух, что еще более озадачило деревенских жителей, ибо они не знали, как поступить с телом птенца, – зарыть ли его в землю, сжечь, или бросить в воду? После длительно совещания было решено мертвого цыпленка все-таки сжечь, дабы душа его могла легко отлететь к небесам, не привязанная ни к какой земной сущности. Так и сделали, однако в ту же ночь черный цыпленок снова бродил по деревне, о чем-то разговаривая сам с собой, – нашлось три человека, которые видели и слышали это.

Утром все люди, от мала до велика, собрались у деревенского алтаря, чтобы возложить дары богам и молить их о заступничестве. В самый разгар церемонии Мауна, стоявшая в первом ряду, воскликнула:

– Глядите, люди, а вот и Капуна идет! Он поспел как раз вовремя – кому же, как ни старосте подносить дары богам? Это хороший знак, что Капуна успел к началу подношения, – значит, боги милостивы к нам и спасут нас от демонов.

В толпе раздались тяжелые вздохи: всем хотелось верить сказанному Мауной, но и страх не оставлял людей.

Капуна, хорошо знавший своих односельчан, в один миг понял, какие чувства их обуревают; он хотел было ускорить шаг, чтобы поскорее дойти до алтаря и успокоить людей, но вспомнил наставления Мауны. Вспомнив же их, он пошел медленнее, делая вид, что занятый своими мыслями он не замечает скопления людей у деревенского святилища. Мауна оценила достойное поведение мужа и была очень довольна им.

Подойдя к алтарю, Капуна будто бы только теперь увидел собравшихся здесь жителей деревни. Он провел рукой по лицу, вроде бы отгоняя какое-то наваждение, и со вздохом проговорил:

– Привет вам, люди. Вы, что же, решили поднести дары богам? Это благое дело. Продолжайте, продолжайте, я не хочу вам мешать.

– О, Капуна, но ты же наш староста, – ты должен поднести дары богам! – послышался голос Мауны.

– Да, да! Ты наш староста, и тебе надо воздать им это подношение! – подхватили и другие жители деревни.

– Вы оказываете мне огромную честь, люди, – склонил голову Капуна, и, взяв дары, со словами молитв возложил их к алтарю.

Закончив церемонию, Капуна собирался продолжить свою игру, то есть пойти домой, оставив любопытство односельчан неудовлетворенным, а беспокойство – не снятым, но взгляд Мауны, который он поймал, дал ему понять, что такой поступок будет неправильным. Тогда Капуна повернулся к людям и сказал им, просто и сердечно:

– Я хочу поведать вам о том, что произошло в Священном поселке. Кстати, вождь Аравак наказывал мне передать вам его лучшие пожелания. Вождь подтверждает, что не держит зла на нас, на нашу деревню, и по-прежнему будет оказывать нам покровительство.

После этих слов в толпе раздался шумный вздох облегчения.

– Слава великому вождю! – закричали люди. – Да хранят его боги! Да отвратят они от него несчастья, да не покинет его удача!

– Слава великому вождю, – повторил и Капуна. – Боги хранят его, они даровали ему победу над врагами. Вы уже слышали о том, что Аравак наголову разбил тех, кто стал служить демонам? Бесчисленное множество этих нечестивцев убито, кое-кого удалось захватить живьем, остальные разбежались и прячутся по лесам, дожидаясь неминуемой смерти.

– Да, мы слышали об этом, – сказали люди, – но не знали, что победа Аравака так велика. Неужели он вот так, разом, покончил со всеми служителями демонов?

– Не сомневайтесь, их осталась жалкая горстка, да и тех не сегодня-завтра переловят, – подтвердил Капуна. – Однако вы, наверно, не знаете главного; не знаете, что схваченных служителей демонов наш великий вождь принес в жертву Богу Войны.

– Он принес их в жертву? – послышались удивленные восклицания.

Капуна, стараясь подражать Араваку, обвел своих односельчан тяжким взглядом.

– Разве не справедливо такое воздаяние для служителей зла? – произнес он фразу, услышанную в Священном поселке. – И разве не должен был Аравак отблагодарить Бога Войны за победу? Или вы жалеете тех, кто отринул богов и отдал свои души демонам?

– Будь они прокляты! – раздался голос Мауны. – Вождь сделал всё как надо.

– Слава вождю! Будь прокляты служители демонов! – немедленно поддержали ее жители деревни.

– Но как же произошло жертвоприношение? Расскажи, Капуна! Ты был там, ты видел? – стали вопрошать люди своего старосту.

Капуна с важностью отвечал:

– Да, я был там и видел все от начала до конца собственными глазами. Вы хотите узнать, как произошло жертвоприношение? Хорошо, слушайте, я расскажу вам… Еще до того, как отправиться на битву, Аравак принес в жертву одного из пленников, которого, как говорят, случайно захватили воины вождя. Этого я, понятное дело, не видел, так как был тогда с вами, в деревне, но в Священном поселке мне сказали, что жертвоприношение было совершено плохо, наспех, без должного почтения к Богу Войны. Однако когда Аравак вернулся после сражения, он воздал богу, как следовало. О, это было страшное и величественное зрелище, которого мне никогда не забыть! Начну с того, что для Бога Войны переделали храм, который раньше принадлежал Богу Лесов. Вы, конечно, видели этот храм, заходили в него и молились, когда бывали в Священном поселке, – но вы не представляете, каким он стал теперь. Изваяние Бога Лесов из него убрали, – вождь сказал, что для этого бога после построят новый храм, – но зато поставили статую Бога Войны, такую красивую и грозную, что и передать нельзя! Люди, говорю вам, что это самый грозный и самый великий из всех богов! Внешне он похож на нас с вами, но его взгляд беспощаден, лицо яростно, а в руках он сжимает лук; этот бог не знает жалости и милосердия к врагам.

Аравак устроил великолепный праздник для этого бога. В первый день праздника за час до рассвета из Дома Посвятивших Себя Богам вышли девушки в белом, с украшениями в волосах и на одежде, при том щеки их были выкрашены в красный цвет, а руки от локтей до запястий покрыты перьями попугаев. Затем юноши Священного поселка, во всем красном, в венках из пальмовых листьев присоединились к девушкам, – и все они вместе, возглавляемые нашим молодым жрецом (верховный жрец Баира был болен и не выходил из дома), проследовали в храм и возложили к ногам Бога Войны жареное мясо дичь и печеный батат. Выстроившись в определенном порядке вокруг статуи бога, они совершали обряды, сопровождаемые пением и танцами.

Посмотреть на это зрелище собрались все жители Священного поселка, так что мне едва удалось пробиться к храму, – да и то вряд ли я рассмотрел бы что-нибудь, если бы не великая милость Аравака: он узнал меня и велел своим воинам расчистить мне место в толпе, в первом ряду.

– О-о-о! – раздались восклицания жителей деревни. – Великий вождь ценит тебя, Капуна.

– Да, он меня уважает, – подтвердил Капуна с гордостью. – Итак, в первый день праздника лучшие юноши Священного поселка и девы, посвятившие себя богам, воздали почести Богу Войны. На следующий день настал черед жертвоприношений. Из числа пленников вождь Аравак выбрал наиболее подходящего; на этого человека надели такие же украшения, которые были накануне на избранных юношах и девах, посвятивших себя богам, – а лицо его закрыли маской, повторяющей черты Бога Войны. Этому человеку надлежало изображать бога, который должен был умереть, чтобы воскреснуть. Ведь бог ослаб за долгие-долгие годы, когда его не почитали у нас, а значит, ему следовало возродиться, дабы наполниться силой. Аравак сказал, что смерть богов – это начало их новой жизни. Боги должны умирать время от времени, чтобы стать еще сильнее.

Так вот, Аравак выбрал из числа пленников юношу, который должен был изображать Бога Войны. Тело этого юноши не имело ни малейшего порока; роста он был не высокого, но и не низкого, стройный, как тростник, с прекрасной осанкой. На нем был роскошный наряд – плетеная мантия и набедренная повязка из расписной ткани; на голову ему надели пышный убор из орлиных перьев, который обычно носят только верховный жрец или великий вождь; в волосы юноши вплели петушиные перья, лоб украшал венок из цветов, а на шее висели ожерелья из раковин.

Этому юноше оказывали такое почтение, что и рассказать невозможно: сам великий вождь Аравак преклоняся перед ним, а вслед за вождем – его сын Тлалок, старейшины, жители Священного поселка; склонился перед ним и я, и было у меня такое чувство, будто я кланяюсь богу!

Юноша был весел и приветлив со всеми, потому что ему дали выпить хмельной напиток и вкусно покормили; он благословлял всех нас и желал счастья, здоровья и процветания. С песнями и танцами привели его к храму Бога Войны, где был сооружен помост с жертвенным алтарем; там встретил юношу молодой жрец и под руку возвел его наверх, также оказывая уважение и внимание.

У алтаря ожидали два помощника жреца, добровольно вызвавшиеся из числа жителей поселка. Схватив юношу, они сорвали с него одежду и распластали на алтаре. Молодой жрец вспорол юноше грудь, погрузил в рану руку и вырвал его сердце. Говорили, что на том жертвоприношении, что было перед битвой, он не смог этого сделать, но теперь вынул сердце так ловко, будто часто этим занимался.

– А что же Баира? – раздался чей-то голос. – Неужто он был так болен, что не мог сам совершить жертвоприношение?

Капуна покосился на жену. Мауна поднесла палец к губам, и тогда Капуна сказал:

– Да разное болтают… Я думаю, что это не нашего ума дело; мы не должны обсуждать поведение верховного жреца.

– Да, да, конечно, – испуганно согласился вопрошающий.

– На чем я остановился? – Капуна с досадой и укором посмотрел на любопытного односельчанина. – Ах, да, на жертвоприношении!.. Даже после смерти юноше продолжали выказывать уважение: помощники жреца не сбросили его тело, а снесли вниз на руках. Там у трупа отрубили голову и насадили на копье, а сердце юноши сожгли перед изображением Бога Войны, которого, к тому же, обильно полили кровью… Что же вы молчите? Радуйтесь, люди, бог умер и бог воскрес! Он вновь пришел в наш мир, он наш защитник и спаситель!

– Он наш защитник и спаситель! – закричали жители деревни. – Слава воскресшему богу!

– То-то же, – сказал Капуна. – Но праздник в Священном поселке на этом не закончился: остальные пленники тоже были принесены в жертву Богу Войны, но прежде был проведен обряд изгнания злых демонов большой величины. Происходило это так. Вначале пленников, обнаженных, провели через весь поселок; при этом их секли прутьями колючего кустарника и приговаривали: «Пусть уйдут прочь несчастья, болезни и лишения! Пусть будет у нас здоровье и богатство». Прутья колючего кустарника – отличное средство против демонов, которые не выдерживают избиения и убегают прочь, унося с собой наши беды.

Прогнав пленников из конца в конец Священного поселка, их доставили, опять-таки, к храму Бога Войны и здесь сожгли живьем – из веток и травы сделали огромные плетеные чучела, в которые поместили этих злодеев, а затем чучела подожгли. Как сказал вождь Аравак, сожжение заживо – это самый надежный способ избавиться от таких вредоносных и опасных существ, какими являются демоны…

Что же вы опять примолкли, люди? Радуйтесь, ведь великий вождь позаботился о вас – после жертвоприношения, устроенного им в Священном поселке, демоны долго не смогут прийти в себя! Ваши жизни, ваше здоровье, ваши дети теперь надежно защищены!

– Слава великому вождю! Слава ему! Слава Араваку! – послышались возгласы, но были они лишены должного воодушевления, и Капуне пришлось еще раз тяжелым взглядом обвести своих односельчан…

– В чем дело, Мауна? – спрашивал Капуна жену, оставшись с ней наедине. – Разве плохо я говорил? Разве жертвоприношение Аравака не было грозным и величественным?

– О, говорил ты очень хорошо! – отвечала ему Мауна. – Я была поражена красотой твоей речи. Когда ты успел выучиться так говорить?

Капуна засмеялся.

– Правда, здорово? А ты думаешь, что я ни на что не способен? А я в Священном поселке ловил каждое слово вождя, слушал, как говорят старейшины, – и учился. Говорить-то, ведь, каждый из нас умеет, да только не каждый слагает слова правильно, так чтобы они подходили друг к другу и выстраивались рядком, как бусы на ниточке. О, Аравак умеет говорить, – его слова это даже не бусинки, а камни, увесистые, крепкие: они складываются в прочную стену, которую невозможно прошибить! Слова старейшин послабее будут, но и они крепкие и гладкие; у меня еще так не получается, но все равно не плохо выходит, да?

– Да, не плохо, – подтвердила Мауна. – Наши люди были поражены твоей речью.

– Так-то вот, – улыбаясь, произнес польщенный Капуна. – Но отчего тогда лица их были угрюмыми?

– Люди испугались. Они испугались именно потому, что твой рассказ был слишком хорош. Ты мог бы не рассказывать о некоторых вещах, Капуна. Пойми, на нашем острове не было еще таких жертвоприношений.

– Но они же нужны! – перебил ее Капуна. – С их помощью мы располагаем к себе богов, искупаем грехи, изгоняем злых демонов, – неужто это не понятно?

– Со временем все это поймут, но пока не надо было тебе так стараться. Я и то испугалась, хотя не показывала виду, – Мауна хлопнула себя руками по щекам и покачала головой. – Ой, как убивали этих пленников! Представить страшно; неужели тебе самому, когда ты видел все это, не было жутко?

– Ну, может быть немного, – замялся Капуна. – Но чем дальше это продолжалось, тем больше меня охватывал восторг. Да разве я один такой? Посмотрела бы ты на жителей поселка: к концу церемонии они кричали и выли, словно помешанные!

– Капуна, прошу тебя! – замахала руками Мауна. – Не забывай, я вынашиваю ребенка: как бы не скинуть его от этаких впечатлений.

– Пусть боги спасут нас от беды, – Капуна поднял глаза к небесам, а потом, после некоторой паузы добавил:

– А все-таки, Мауна, деревня наша захудалая, живем мы в глуши, и сами подобны диким птицам, что пугливо прячутся в лесной чаще. Вот в Священном поселке совсем другая жизнь, и люди там другие… Э-хе-хе, и повезло же нам с тобой родиться в этом бедном и унылом месте!

* * *

В последнее время в мире, в котором жил верховный жрец Баира, происходили неприятные события, имеющие сильное влияние на настоящее и будущее. От них следовало удалиться и переждать, пока они уйдут в прошлое и перестанут вызывать душевное волнение; надо было дождаться того момента, когда мир снова станет спокойным и обычным.

Ныне спокойствие мира нарушали два злых существа: вождь Аравак, который, как совершенно ясно было теперь Баире, являлся воплощением жестокого Бога Войны, – и Тлалок, без сомнения являющийся куриным демоном, тем самым, что вселялся иногда в этих птиц и заставлял их истошно кричать и носиться по двору. Молитвы и обряды совершенно не помогали в борьбе с Араваком и Тлалоком, поэтому, удалившись от людей, Баира общался исключительно с высшими силами.

Смутные начертания будущего занимали внимание верховного жреца; с помощью гаданий, а также пророчеств, записанных в древних таблицах, Баира пытался узнать, что ожидает островитян впереди. «Что нам предстоит? Какие радости и огорчения ждут нас в будущем; как избежать нам несчастий и неприятностей?» – вопрошал верховный жрец, пытаясь отодвинуть завесу времени.

Верховный жрец разложил перед собой древние таблицы, дабы вчитаться в их текст и понять смысл пророчеств. В первой таблице рассказывалось о Великой Матери Сущего, которая не есть Мать-Земля, известная людям прародительница богов, но высший дух, пронизывающий все, что только существует в земном, небесном и подземном мире. Люди часто путали Великую Мать Всего Сущего с Матерью-Землей, не понимая, где царит дух, а где – прародительница богов, но Баира прекрасно разбирался в этом, руководствуясь священными текстами. Вот как, например, Сын Солнца рассказывал своим ученикам о Матери Всего Сущего:

«Я открою вам дверь жизни, говорил Сын Солнца. Счастливы вы, что хотите сбросить власть злых демонов, ибо я приведу вас в царство демонов добрых, которые служат нашей Матери; в царство, где нет места злу.

И в изумлении спросили люди Сына Солнца:

– Кто наша Мать и кто ее добрые демоны? И где ее царство?

– Ваша Мать в вас, и вы в ней, – отвечал им Сын Солнца. – Она носит вас: она дает вам жизнь. Именно она дала вам ваше тело и настанет день, когда вы вернете его снова ей. Счастливы вы будете, если подчинитесь ее законам. Кто сделает это, никогда не увидит болезни. Ибо сила Матери превосходит все. Того, кто придерживается законов Матери, того сама Мать будет также держать. Она исцелит все болезни его, и никогда он более не будет недомогать. Она защитит от огня, от воды, от укуса ядовитых змей… Счастлив тот, кто любит Мать, и кто мирно прильнул к ее груди. Ибо Мать ваша любит вас, даже когда вы отворачиваетесь от нее. Велика ее любовь, выше горных высот, глубже морских глубин. И тех, кто любит Мать, она никогда не оставляет. Как курица защищает своих цыплят, а женщина – своего новорожденного младенца, так и Мать Всего Сущего охраняет людей от любой опасности и от любого зла… Слушайте меня, люди! Когда вы отринете злых демонов, обитающих в вас более, чем где-либо, и прекратите выполнять волю их, в тот же самый миг и дыхание ваше, и кровь ваша, и плоть ваша будут едины с дыханием, кровью и плотью Матери Всего Сущего, – и дух ваш сможет стать единым с духом великих, милостивых и совершенных богов. Ибо никто не может достичь божественного кроме как через Мать Всего Сущего».

Мать Всего Сущего, говорилось далее в священных тексах, находится за пределами трех составляющих бытия – прошлого, настоящего и будущего или, по-другому, – желания, действия и реальности. Но это не надо понимать как отстраненность Матери от бытия, ибо она, Мать, также является и матерью этих трех составляющих…

Тут Баира отложил таблицы и блаженно откинулся назад, на подушки лежанки. Простой и ясный текст священного писания всегда умилял верховного жреца и доставлял наслаждение, – да и как можно было не восторгаться столь доступным и предельно прозрачным изложением!..

Отдохнув, верховный жрец продолжил чтение. В таблицах далее говорилось о втором пришествии Сына Солнца. Он будет преисполнен мудрости и великодушия, радости, знания обо всем на свете – обо всей вселенной с ее мирами, ее богами, добрыми и злыми демонами. Лучше всего, однако, он знает людей, он видит их насквозь; в таблицах так и было сказано: «знаток людей, непревосходимый». Понятно, что с таким знанием людей и с такой силой Сын Солнца во втором своем пришествии станет «укротителем буйных, а для всех прочих – учителем». Он преподаст всем людям наиглавнейший урок нравственности, – и не простой обыденной, а высшей божественной, которая «прекрасна в начале, прекрасна в середине и прекрасна в конце; она благая по смыслу и выражению, полная и законченная, совершенно чистая, ведущая к просветленному и безгрешному житию».

С помощью своей чрезвычайной силы Сын Солнца разрушит все варварское и воровское и победит всех тех, кто творит беззаконие. Он восстановит справедливость на земле, и души живущих в конце эры Пятого Солнца людей пробудятся и сделаются чистыми, как горное стекло. Люди, претерпевшие подобное изменение, станут как семя для будущих поколений и положат начало рождению расы, которая будет следовать законам богов. В конце концов, люди и сами уподобятся бессмертным богам, – и тогда телесное существование людей прекратится, а их души, став легкими и совсем тонкими, поселятся между небом и землей. В созерцании богов они обретут истинное знание и блаженство и уже никогда не расстанутся с ними…

Баира вытер слезы на глазах: сколь велика мудрость богов, сколь велика их милость к людям! Расчувствовавшись, верховный жрец долго вздыхал и бормотал что-то невнятное, глядя в потолок.

Потом он взялся за последнюю таблицу из тех, что выбрал сегодня на прочтение, и по лицу Баиры пробежала тень. Эта таблица давно не давала покоя верховному жрецу, ибо ее текст противоречил текстам других таблиц. Священное писание обещало спасение людям, но в этой последней злосчастной таблице утверждалось, что они погибнут до единого человека, сгинет и Земля в том виде, в каком она была до сих пор. Собственно, гибель людей верховный жрец не считал чем-то необычным, – они уже гибли в наказание за свои грехи в предыдущие эпохи Солнца, – однако в таблице говорилось об окончательной и бесповоротной гибели всего рода людского.

Сказано же было так: «Четвертого Ахаута Третьего Канкина прольется внезапный ливень, непременно прольется ливень… А затем опрокинутся небеса, опрокинутся на землю, когда четыре бога низвергнутся на них», – и смысл этого пророчества далее подробно разъясняли древние мудрецы. Четвертого Ахаута Третьего Канкина прольется не обычный ливень, но огненный, который сожжет всю растительность без остатка, превратит воды реки озер в пар, а над океаном поднимется такой густой туман, что земля покроется непроницаемым мраком. Спасутся лишь те люди, животные и птицы, которые укроются в глубоких пещерах, но и там многие умрут от жара и духоты. Оставшиеся в живых не успеют еще прийти в себя от ужаса, как зашатаются небеса и со страшным грохотом обвалятся вниз. Это произойдет от того, что четыре бога не удержатся на своих высотах, а низвергнутся на небеса, и небеса рухнут под их тяжестью. Почему же низвергнутся четыре бога, и какие это будут четыре бога? Те боги падут, которых перестанут чтить люди – умный поймет, о чем идет речь, говорилось в тексте.

Когда небеса опрокинутся на землю, случится непоправимое. Все смешается, – вода, земля и воздух, – и не будет уже ни земли, ни воды, ни воздуха, но наступит Хаос, какой был до начала времен. В это время погибнут не только люди, но и все боги, потому что пропадет то, на чем основана их жизненная сила: не станет моря, – значит, не станет Бога Моря; исчезнут деревья, – значит, исчезнут Бог Леса и Бог Плодовых Деревьев; не будет земли и неба, – значит, погибнут Мать-Земля и Отец-Небо. В Хаосе останется лишь одна Мать Всего Сущего, для которой и Хаос – сущее, но она навеки замкнется в себе и больше ничего не сотворит…

Баире всегда было жутко и тоскливо читать это пророчество, но он утешался тем, что в остальных таблицах о светопреставлении не упоминалось. Мучительно размышляя о причинах такого расхождения в священных текстах, Баира пришел к выводу, что древние мудрецы хотели, скорее всего, просто предупредить людей о последствиях неправедной жизни. Таким образом, конец света был вероятным, но не обязательным, ведь в других таблицах прямо было сказано, что люди поселятся между небом и землей, где и обретут блаженство в созерцании богов.

Тем не менее, впечатляющая картина конца света по-прежнему не давала Баире покоя, сколько бы он не старался отыскать объяснение, почему такого не может быть. Теперь же, в нынешних обстоятельствах, сложившихся на острове, верховный жрец даже находил в этой картине некоторое утешение: что же, если люди не хотят следовать божественным законам, не хотят добра и справедливости, а вызывают злых демонов и подчиняются власти, воплощающей зло, – пусть наступит конец света.

* * *

На острове знали много историй о любви. В одной из них рассказывалось, например, как девушка и юноша полюбили друг друга, их любовь росла и крепла, и вот наступил тот миг, когда юноша должен был впервые переступить порог дома, где жила девушка. Юноша постучал в дверь; девушка спросила: «Кто там?». Он ответил: «Это я», – и она не впустила его.

Юноша пришел на следующую ночь и снова постучал. «Кто там?» – спросила девушка. «Это я», – ответил он, и девушка снова не впустила его.

Весь день юноша мучился, не зная, что делать, размышлял, советовался с мудрецами… И вот, наконец, наступила третья ночь. Снова он постучал, и снова она спросила: «Кто?» Юноша ответил: «Это… ты». И тогда она впустила его к себе…

Другая история гласила следующее. Жил когда-то на острове молодой охотник. Он был силен и красив, и многие девушки мечтали выйти за него замуж. Но охотник не обращал на них внимания, потому что сердце его было таким холодным, что в нем не мог зажечься огонь любви.

Однажды, когда охотник шел по лесу, он увидел девушку, которая стояла у тонкого деревца.

– Кто ты, и почему ты в лесу одна? – спросил охотник.

– Я дух этого дерева, – отвечала девушка. – Ты всякий раз проходишь мимо, не замечая меня, а я трепещу, лишь только заслышав твои шаги. Я полюбила тебя так сильно, что меня не радует ни яркое солнце, ни теплый дождь. Посмотри, как сохнут мои ветви, – еще немного, и я погибну… Вот я и решила показаться тебе, ведь без твоей любви я все равно умру.

– Но ты мне не нужна, – сказал ей охотник. – Я никого не люблю, и живу счастливо.

– Как жестоки твои слова… Знай же, что ты погубил меня, – печально произнесла девушка. – Когда-нибудь ты вспомнишь обо мне, вспомнишь о моей любви, но будет уже поздно.

– Посмотрим, – беспечно отвечал охотник. – Я слышал такое не раз от других, земных девушек, но никто из них до сих пор не умер.

И юноша пошел дальше своей дорогой.

Много дней он охотился, а когда направился обратно, в свою деревню, снова увидел то самое тонкое деревцо. Оно и впрямь засохло, хотя все остальные деревья украсились свежими побегами и листьями. Юноша подивился этому, но сердце его даже не дрогнуло, а придя домой он спокойно заснул, не думая о духе дерева, также как и о других несчастных девушках, которых заставил страдать от неразделенной любви.

Боги были возмущены жестокостью и холодностью молодого охотника. Мать-Земля, прародительница всех богов, сказала: «Мир создан любовью, и мир держится любовью. Кто отвергает любовь, тому не место в мире. Пусть же этот молодой охотник, чья душа подобна бесчувственному камню, и станет камнем».

Так и было сделано. Юноша окаменел, превратившись в утес. Ни травинки, ни деревца не росло на этом утесе, и ничто живое не приближалось к нему. Но утром, когда начинали петь птицы, цветы раскрывали свои бутоны навстречу солнцу, звери выходили из убежищ на божий свет, а люди с улыбкой начинали новый день, – на стенах утеса появлялись капли росы. Это были слезы юноши, которого так страшно наказали боги. Он хотел бы жить, радоваться солнцу и любить, как все живущие в мире, но не мог. Если бы кто-нибудь полюбил его, заклятие исчезло, – но кому нужен безжизненный камень?…

В третьей истории говорилось о злом демоне, который воспылал адской страстью к юной девушке. Он хотел овладеть ее душой и ее телом, – а демоны очень искусны в этом деле, многих женщин погубили они, – но девушка не поддавалась ни на какие уловки. Сопротивляться демону ей помогала любовь. Избранником этой девушки был добрый и славный юноша, и не было для нее никого лучше его на свете.

– Ах, так ты любишь его! – закричал однажды злой демон, потеряв терпение. – Не мудрено любить того, кто здоров и строен телом. А вот полюби-ка его такого!

И демон наслал на юношу порчу, от которой тот стал сохнуть и чахнуть. Но девушка не оставила своего возлюбленного, она лишь спросила его:

– Любишь ли ты меня, как прежде?

– Да, – ответил юноша, – но ведь я теперь…

– Молчи, – сказала она, – пока я нужна тебе, я буду рядом.

Тогда демон поразил юношу слепотой, и тот совсем перестал видеть. Однако девушка и тут не покинула его.

– Любишь ли ты меня? – спросила она.

– Да, – ответил юноша, – но я даже не могу посмотреть на тебя…

– Зато я тебя вижу, и ты так же прекрасен для меня, как раньше.

Все более распаляясь злобой, демон принялся угрожать девушке, что он и впредь будет вредить ее возлюбленному.

– Ты можешь искалечить его тело, – сказала девушка, – но пока бьется его сердце, в нем будет жить любовь; любовь, которая живет и в моем сердце. С этим ты ничего уже не сделаешь, потому что любовь победить нельзя.

– Любовь живет в сердце? – прошипел злой демон. – Пусть же это сердце замолкнет навсегда!

И в тот же миг дом юноши загорелся сразу со всех сторон. Напрасно девушка пыталась погасить пламя и спасти своего возлюбленного. Дом полыхал, как большой факел, а сзади раздавался дикий хохот демона.

– Любишь ли ты меня, как прежде? – закричала девушка, надеясь, что юноша еще жив.

– Люблю, – раздался в ответ его слабый голос. – Прощай…

– Нет, я не отпущу тебя одного! – воскликнула девушка. – И в другом мире мы будем вместе, также как в этом, – и она бросилась в огонь.

– Будь ты проклята! – завопил демон и лопнул от бешенства, ибо не мог перенести того, что любовь побеждает ненависть, а добро – зло…

Эту историю часто вспоминала Парэ по вечерам, когда Кане уже спал, а она не могла заснуть. Их шалаш из ветвей деревьев и лиан, покрытый травой и широкими листьями, устланный внутри мягкими лепестками цветов, был хорош и удобен, но Парэ он перестал нравиться. Ее не покидали мысли о хаосе, воцарившемся на острове, о войне, которая, вероятно, уже началась. Наставления отца, его совет оставаться здесь, в ущелье, и ни в коем случае не возвращаться в Священный поселок, казались ей все более и более неубедительными. Как можно было жить в спокойствии, вдали от всех бед и несчастий, постигших остров, если она и была причиной этих несчастий! Парэ ни на одно мгновение не пожалела, что полюбила Кане, но она проклинала себя за то, что не вернулась к людям. Чем больше она размышляла, тем крепче становилось ее желание вернуться: вопреки словам Баиры, она надеялась, что ее возвращение восстановит порядок на острове.

Парэ давно бы ушла из ущелья, но ее останавливала любовь к Кане. Что будет с ним? Он, конечно, пойдет за ней, и тогда его могут убить. Люди скажут, что Кане – главный виновник ужасного святотатства, он соблазнил деву, посвятившую себя богам. Парэ не помнила, чтобы когда-нибудь на острове случалось подобное, – но тем хуже для Кане, его поступок становился просто неслыханным по своей дерзости. Если бы Парэ могла убедить людей, что это только она виновата, а Кане всего лишь был очарован ею! Пусть покарают ее, а его простят!.. Но Кане, как быть с ним, он не согласится, чтобы она приняла всю вину на себя и понесла наказание… Как убедить Кане, – вот вопрос, который мучил Парэ, и она не находила на него ответа.

Но напрасно Парэ полагала, что Кане спит и не слышит, как она вздыхает и ворочается по ночам. Кане притворялся спящим, а сам думал о том же, о чем и она, – только он себя считал единственным виновником несчастий, постигших остров. Точно так же, как Парэ готова была отдать себя на суд людей, это готов был сделать и Кане; точно так же, как Парэ удерживало беспокойство за судьбу своего возлюбленного, Кане не давали покоя мысли об участи своей любимой. Когда Кане слышал в ночной тишине тяжелые вздохи Парэ, то приписывал себе их причину: без сомнения, Парэ сочувствовала ему, сама не понимая, почему он переживает.

В один и тот же день Кане и Парэ приняли одно и то же решение: уйти из ущелья незаметно друг от друга. Сердце Кане сжимала смертельная тоска, когда он представлял, что покинет Парэ, и, возможно, им уже не быть вместе в этой жизни; сердце Парэ разрывалась от невыносимой боли, когда она думала, как уйдет от Кане, может быть, навсегда. Утро этого дня нелегко им далось: Кане делал вид, что отправляется, как обычно, на охоту; Парэ говорила, что собирается приготовить сегодня необыкновенный обед. Однако оба они роняли слова невпопад и избегали прямых взглядов, а при расставании обнялись и застыли, скрывая друг от друга слезы на глазах.

Покинув ущелье, Кане быстро пошел в сторону Священного поселка, но у большого поваленного дерева остановился, как вкопанный: старуха Кахинали сидела тут, будто поджидая его.

– Остановись, Кане, Сын Большой Птицы, куда ты торопишься? – скрипучий голос безобразной старухи был исполнен иронии. – Подожди свою любимую Парэ, она тоже скоро будет здесь.

– Кахинали, старая ведьма, зачем ты пришла? – вымолвил пораженный Кане.

– А, ты узнал меня! – хриплый смех старухи смешался с кашлем. – Странно, мы никогда не виделись.

– Есть ли хотя бы один человек на острове, который не узнал бы тебя? – сказал Кане.

– Да, меня помнят, обо мне рассказывают и ко мне приходят за помощью в трудных делах. Ко мне, не к кому-то еще, – произнесла колдунья, осклабившись, от чего стала еще безобразнее.

– Я не просил у тебя помощи и не прошу. Зачем ты пришла? – повторил Кане. – И почему Парэ должна, как ты говоришь, быть здесь?

– Не торопись, Сын Большой Птицы; послушай меня, не торопись. Тебе не надо торопиться, у тебя еще есть время, – глаза старухи сверкнули. – Я тебе обо всем расскажу, – и как знать, не получишь ли ты помощь от Кахинали, даже не желая этого… Ты идешь в Священный поселок? Не ходи, не надо, – этим ты не остановишь войну. Вождь Аравак уже познал прелесть безграничной власти; его уже опьянил запах крови, и Аравак превыше всех богов почитает теперь Бога Войны. Ты не в силах ничего изменить, Сын Большой Птицы, – не думаешь ли ты, что твоя смерть что-нибудь значит для вождя Аравака? Раньше ты был нужен ему живым, чтобы начать войну, – а сейчас он принесет тебя в жертву богам, и это только поднимет дух его воинов. Твоя смерть укрепит Аравака, сделает его войско еще сильнее; ты умрешь для того, чтобы Аравак одержал окончательную победу. Ты хочешь умереть во имя победы вождя Аравака, Сын Большой Птицы? – старуха захихикала, прикрывая рукой беззубый рот.

– Но разве у нас нет народного суда? Разве слова старейшин больше не имеют веса? – с возмущением спросил Кане.

Старая колдунья так развеселилась, что даже подпрыгнула.

– Народный суд? У народа нет нынче права судить. Народ отдал себя демонам, они и вершат суд. Ты отстал от жизни, Сын Большой Птицы, – если бы ты взглянул на лица судей, то увидел бы, как на них проступают демонические черты. Чего же ты хочешь от суда демонов, – правды и справедливости?… А старейшины, – старейшины, ты сказал? О, они прекрасно устроились! Они так хорошо обслуживают демонов, что получают много больше, чем получали раньше, когда были связаны с народом. Слова старейшин по-прежнему весомы, но вес этим словам придается вождем Араваком. Тебя раздавят, Сын Большой Птицы, ты задохнешься под тяжестью слов… Я смотрю, ты растерян, твоя решимость поколеблена? Правильно, правильно… Не ходи в Священный поселок, я научу тебя, что делать. Слушай меня.

– Я слушаю, Кахинали, но не думай, что ты меня убедила, – Кане презрительно прищурился. – Как я могу поверить, что ты желаешь добра мне и людям? Ты, которая всю жизнь сама служила демонам?

– Ты умен, Сын Большой Птицы, тебя не обманешь, – вкрадчиво проговорила колдунья. – Если бы я была молода, я бы полюбила тебя. Не морщись, сын рыбака, ты не можешь знать, какова была моя любовь. Мужчины сходили с ума от моих ласк, исполняли все мои желания, становились моими слугами. Ах, если бы ты встретился мне тогда! Ты бы позабыл свою Парэ, – эту недотрогу, посвятившую себя богам.

– Не смей так отзываться о ней! – воскликнул Кане с угрозой.

– Хорошо, успокойся, – примирительно произнесла старуха. – Я вовсе не хотела обидеть твою возлюбленную. Речь у нас идет о другом: ты спрашиваешь, почему я взялась помогать тебе? Просто ты мне нравишься, Сын Большой Птицы. Нет, нет, не кривись, ты нравишься мне не как мужчина, – о мужчинах я давно забыла и думать, – ты нравишься мне как хозяин всего нашего острова. Ты удивлен? А почему ты удивляешься? Чем ты хуже Аравака и уж тем более его сына Тлалока? Ты достоин стать великим вождем, Сын Большой Птицы. Разве боги не показали свою благосклонность к тебе дважды, в важных делах? В первый раз, даровав тебе победу на празднике, а во второй раз, позволив увести посвятившую себя им деву? Это не просто так дается, сын рыбака, это знак судьбы, нити которой плетутся на небесах… И в третий раз боги будут милостивы к Сыну Большой Птицы: они помогут ему уничтожить Аравака и занять его место. Не ходи в Священный поселок, Сын Большой Птицы, иди к противникам вождя; они повержены, но не погибли, они готовы драться дальше. Твой приход воодушевит их; ты возглавишь войско и сокрушишь Аравака… Что я никак не могу понять, почему они сами до сих пор не пришли к тебе? После их поражения ты для них был бы спасителем. Впрочем, люди поразительно беспечны в своих поступках и постоянно упускают из виду главное: вождь Аравак, ведь, тоже не прислал еще своих воинов, чтобы схватить тебя. А может быть, боги отняли у него память? Поистине, ты – любимчик богов, сын рыбака! – колдунья разразилась лающим кашлем.

Кане, дождавшись, когда она успокоится, сказал ей:

– Напрасно ты стараешься, Кахинали. Ты называешь меня умным, а разговариваешь со мной, как с безумцем. Ты хочешь, чтобы я на жестокость вождя Аравака ответил еще большей жестокостью, чтобы я пролил больше крови, чем вождь, чтобы я внушил людям ужас, больший, чем Аравак, чтобы я проявил больше злобы и коварства, чем он – а так оно и будет, по-иному нельзя победить в этой неправедной войне. Но я не желаю быть злым, коварным и жестоким, и никогда не стану преклоняться Богу Войны. Демоны, которым ты так преданно служишь, не овладеют мною; у меня есть мои добрые боги, у меня есть мой народ, у меня есть моя любовь, моя Парэ.

– Да, да, твоя Парэ, – перебила его старуха. – Так позаботился бы о ней: как считаешь, что сделают с девой, которая сначала посвятила себя богам, а потом предала их? Ты готов, как я вижу, погибнуть за людей, – а ее тоже обрекаешь на гибель? О, она умрет не сразу, – Аравак заставит ее долго мучиться, дабы показать всем, как он карает клятвопреступников и святотатцев! И отец ей не поможет: Баира ослаб настолько, что не сможет помешать вождю… Так ты отдашь свою Парэ в руки Араваку?

– Но я надеялся, я думал… – растерянно проговорил Кане.

– Ты надеялся, что она не узнает, где ты находишься, не забеспокоится, когда ты вечером не вернешься к ней, не побежит тебя разыскивать? – лицо колдуньи расплылось от удовольствия. – Ох, сын рыбака, я так давно живу на свете, что уже умерли все черепахи и попугаи, которые родились со мной в один день, но мне по-прежнему не скучно в этом мире! Да и можно ли скучать, видя, как человек усердно заделывает щели в стенах своего дома, чтобы спастись от сквозняка, но оставляет при этом настежь распахнутыми окна и двери. И так всегда, и так всегда… Ну, не смотри на меня с такой ненавистью, Сын Большой Птицы, пожалей старуху, не обращай внимания на ее болтовню! Что касается Парэ, знай, – ей известно обо всем, что произошло в Священном поселке в ваше отсутствие. Я не буду выдавать ее тайну, но кое-кто наведывал твою Парэ, – также как кое-кто наведывал тебя… Сегодня настало время вам обоим покинуть ваше ущелье; ты принял решение отдать себя на суд, и она приняла такое же решение, – а что тут удивительного, сердца влюбленных бьются рядом и в разлуке, – а уж когда они вместе, то наполнены одной болью и одной радостью… Ага, вот я слышу, как Парэ идет сюда. Я удаляюсь, Сын Большой Птицы, а ты обдумай все хорошенько. Хочешь верь, хочешь не верь, но ты мне нравишься, и я не хочу, чтобы Аравак убил тебя… Смотри, твоя Парэ бежит по тропинке, там, за кустами!

Кане оглянулся, и в тот же миг уловил еле ощутимое движение за своей спиной. Он посмотрел на поваленное дерево, на котором сидела Кахинали: колдунья исчезла, но ему показалось, что над лесом вспорхнула черная птица. Кане потряс головой, чтобы избавиться от наваждения, – и еще через мгновение услышал голос Парэ:

– Ты здесь? Как же так… А почему ты не охотишься?

– Парэ! Моя Парэ! – вскричал он и заключил ее в объятия.

– А я… Я хотела… Я собиралась… – жалобно залепетала она и заплакала.

– Не говори ничего, я все знаю. Ты шла в Священный поселок, чтобы предстать там перед судом и тем самым окончить войну на острове, – сказал Кане, гладя и утешая ее. – Ах, Парэ, Парэ, на что же ты надеялась?

– Но откуда тебе известно про войну на острове и про все остальное? – спросила она, утирая слезы.

– Пусть это останется нашей маленькой тайной, – отвечал он. – Я знаю, что кое-кто наведывался к тебе, и могу сказать, что кое-кто наведывался и ко мне… Сегодня ты решила, что не можешь отсиживаться больше в ущелье, и я решил так же. Что удивительного, – ведь наши сердца наполнены одной радостью и одной болью.

Парэ прижалась к нему и замерла.

– Может, останешься? – сказал Кане, поглаживая ее волосы.

– Нет, я с тобой, – возразила она. – Мы будем вместе, до конца.

– Ну, до этого еще не скоро! – бодро произнес Кане. – Боги не дадут нам погибнуть. Ты, дочь верховного жреца, дева из Дома Посвященных, должна это понимать.

– Я понимаю, – Парэ улыбнулась ему и крепко взяла Кане за руку. – Что же, пошли?

– Пойдем, и ничего не бойся, все будет хорошо.