Хасидские предания

Бубер Мартин

 

 

МУДРОСТЬ И БЛАГОЧЕСТИЕ

Мартин (Мордехай) Бубер, один из ярких мыслителей нашего столетия, родился в 1878 г. Покинув дом деда, где его жизнь проходила в своеобразной среде восточноевропейского еврейства, юноша поехал учиться в светскую гимназию во Львове, затем продолжил образование в университетах Вены и Берлина. В это время на него оказали немалое воздействие Ф. Нищие – певец спонтанных жизненных сил, отвергнувший духовные трафареты западной цивилизации, а также поздние романтики. Но особенно значимой для молодого человека стала встреча с видными представителями неокантианства. Юноша проявил интерес к мистическим учениям в различных религиозных традициях. Докторская диссертация Бубера освещала взгляды христианских мистиков эпохи Возрождения и Реформации. Еще одним истоком, питавшим философию Бубера, стало экзистенциальное наследие С. Кьеркегора.

Вхождение в европейскую культуру было сопряжено для Бубера с острым ощущением разрыва с традициями иудаизма. Став впоследствии активным участником молодого сионистского движения, он был озабочен прежде всего поднятыми им проблемами духовного воспитания и развития национальной культуры. Речь шла не столько о создании еврейской государственности, сколько об обретении евреями цельного национального мировоззрения. Бубер глубоко изучает еврейские источники, которые подарили ему встречу с хасидизмом, оказавшую радикальное воздействие на его интеллектуальное развитие.

Открыв хасидизм как форму еврейского благочестия, Бубер всю жизнь собирал и пересказывал хасидские предания, считая это занятие, о котором многие могут подумать как о простой прихоти или досужем увлечении философа, исключительно важным делом. В этих незатейливых рассказах он нашел чувство непосредственной веры и подлинный Диалог, о котором писал во всех своих философских произведениях и который, по его мнению, не мог открыться в них в полной чистоте и очевидности.

В 1923 г., когда в Германии набирало силу теоретическое изучение иудаики, Бубер принял приглашение возглавить кафедру еврейской философии во Франкфуртском университете. Вместе с религиозным философом Ф. Розенцвейгом (1886–1929) он осуществил новый перевод «Пятикнижия» на немецкий язык.

«Я и Ты», книга, сделавшая мыслителя знаменитым, совпала для него с изменением отношения к хасидской легендарной традиции: оно стало более внимательным и глубоким. Словно многоценную жемчужину обрамляют «Я и Ты», вышедшую в 1923 г., два знаменитых буберовских сборника хасидских преданий, написанных на немецком: «Великий Маггид и его последователи» (1921) и «Скрытый свет» (1924).

Драматический разрыв с Германией в 30–х гг. и переезд в Палестину стал для Бубера, по его собственным словам, «новым началом». Но на земле обетованной еще нужно было себя обрести. И Бубер снова обращается к хасидским преданиям. Подводя итог прошлым поискам и открывая новые горизонты, он составляет в 1946 г. двухтомное собрание хасидских легенд, самое полное, завершившее многолетнюю работу философа по сбору, обработке и жанровому оформлению старинных преданий. Последней работой Бубера, посвященной изучению хасидизма, стала книга «Происхождение и сущность хасидизма» (1960).

Хасидизм (от др.–ев.: хасид – благочестивый) – религиозно–мистическое течение в иудаизме, возникшее в первой половине XVIII в. среди еврейского населения Волыни, Подолии и Галиции. Начавшийся как оппозиционное движение против официального иудаизма, в частности раввината, хасидизм постепенно сблизился с ним. Для хасидизма характерны мистицизм, религиозная экзальтация, почитание цадиков (праведников, провидцев).

Идеал «благочестивого» человека, хасида, сложился в еврейском мировоззрении очень давно. Уже во II в. до н. э. обнаруживает себя национально–религиозное движение «Хасидеи» («Община благочестивых»), сыгравшее значительную роль в истории Израиля того периода. Однако наиболее тщательно «хасидут» (идеал благочестия) был разработан в средневековье в Египте и Европе, прежде всего общиной «Хасидеи ашкеназ» («Благочестивые из Германии»).

Это движение, пик которого пришелся на XII–XIII вв., было связано с именами таких знаменитых мистиков и учителей, как Шмуэль Хасид из Шпейера, Иехуда Хасид из Вормса, Элазар из Вормса. До нас дошло много разнообразных сочинений немецких хасидов, наиболее значительное из которых «Сефер хасидим» («Книга благочестивых»).

Хасидизм является наиболее важным творческим движением в немецком иудаизме, во многом сформировавшем религиозный облик еврейской общины в Германии. Порожденные им религиозные идеи сохраняли в ней жизненный дух на протяжении долгих веков. Большую роль сыграл здесь статус непререкаемого авторитета, которым обладали хасиды в глазах верующих. О Иехуде Хасиде современники, например, говорили, что «он был бы пророком, если бы жил во времена пророков».

Комплекс учений и представлений, сложившийся в среде «Хасидей ашкеназ», чрезвычайно сложен и пестр. Здесь сочетаются и спекулятивно–богословские, и мистические, и социальные, и чисто практические элементы, образуя особый тип целостного мировосприятия. Хасидизм впитал в себя различные мистические подходы и тенденции прошлых эпох, но в нем мы обнаруживаем и совершенно новые компоненты, скажем, теософическое учение о «тайне божественного единства», связанную с этим учением мистическую психологию – представление о «каввана» (святом умысле), особой медитативной устремленности при совершении молитвы; теорию о причинах Торы (то есть истинном, мистическом значении заповедей), основанную на оригинальном экзегетическом методе. Кроме того, хасидская доктрина содержит своего рода социальную философию, а также некую зачаточную теологию истории: хасиды разделяют светскую историю (связанную с грехопадением), происходящую на земле, и священный внутренний исторический процесс.

Особый отличительный характер это движение получило благодаря его самобытному представлению о благочестивом – хасиде – как воплощении религиозного идеала. Хасид превосходит интеллектуальные мерки, возвышается над ними, ибо религиозные критерии не зависят от них. Здесь мы видим совершенно иную шкалу ценностей, не имеющую никакого отношения к традиционному еврейскому почитанию ученого знатока Торы. Хотя хасиды всячески поощряли изучение Торы, облик благочестивого складывался из совершенно иных элементов, и потому в хасидских легендах того времени еврейская община города могла быть спасена от «черной смерти» неученым, но благочестивым чтецом псалмов. По «Сефер хасидим», хасид должен обладать тремя основными качествами: аскетической отрешенностью от всего мирского, совершенной душевной уравновешенностью и крайним альтруизмом, возведенным в принцип.

Аскетизм хасида связан с его отказом от обыденной жизни со всеми ее развлечениями и удовольствиями (светская беседа, игра с детьми и т. п.), воспринимаемыми как искушение. Хасид должен, не уклоняясь, встречать все оскорбления и даже позор, ибо в этом истинная добродетель праведника (один хасид говорил: «Мне не нужна честь, ибо что станет с честью после смерти человека?»). Не меньшее внимание уделялось альтруизму в той предельной его форме, которая выражена словами Мишны: «Мое – твое, а твое – твое, таков путь благочестивого». Однако хасиды придерживались еще более суровых правил и норм, чем того требовала традиция, ибо они подчинялись высшему, небесному закону (дин шамаим) и проповедовали полное самопожертвование.

Аскетический идеал религиозного иудея, совершенно лишенного тяжеловесной учености, обретает сходство с идеалом христианского монаха–аскета, а также мусульманского суфия и дзэн–буддийского монаха. Немало общего с хасидами можно найти и у византийских юродивых, и у христианских мистиков (Майстер Экхарт, Рейсбрук). По словам Гершома Шолема, «идеал монашествующего киника предстает перед нами в своем еврейском обличье под именем хасида». Хасид – это человек, который в продолжение всей своей жизни посвящает себя выполнению какой–либо религиозной заповеди, не нарушая ее ни при каких обстоятельствах. Тот же, кто колеблется изо дня в день между различными предписаниями, не может называться хасидом.

Сравнительно немногое объединяет хасидизм XIII в. с поздним хасидским движением в Польше и на Украине в XVIII в. Между ними пролегло несколько эпох в развитии еврейской мистики, во время которых сложилась богатейшая каббалистическая традиция, в полном объеме воспринятая новыми хасидами. И все же их роднит общий дух мистического морализма, вскормившего идеал немецкого благочестивого и цадика позднего хасидизма, ибо это были некие идеальные прототипы мистического образа жизни, праведники, благодаря которым стоит мир.

Религиозно–мистическое движение хасидов, изучением которого занимался Мартин Бубер, возникло в конце 30–х гг. XVIII в. в Подолии. Его появление связано с выдающейся фигурой в еврейской жизни – Израэлем бен Елиезером (ок. 1700–1769), прозванным Баал Шем Товом («Владеющим Благим Именем (Божьим)», сокращенно – БЕШТ), который, как писали тогда, «опустил небеса на землю». БЕШТ получил известность как чудотворец, каббалист–целитель, чем привлек к себе значительное число людей, в большинстве малообразованных – деревенских торговцев, мелких арендаторов, разносчиков товаров и т. п. После долгого периода странствий он обосновался в 1740 г. в Меджибоже, где вокруг него сложился кружок ближайших учеников. Город стал местом массового паломничества, и вскоре хасидское движение охватило Подолию, Волынь, Галицию, распространилось в Польше, Молдавии, Белоруссии, Закарпатье, Словакии и других регионах. К концу жизни БЕШТа уже свыше десяти тысяч его последователей, среди которых были и раввины, несли учение хасидизма во многие страны.

Учение Баал Шем Това и его учеников самым тесным образом связано с каббалистическими доктринами, главным образом Ицхака Лурии (1534–1572) и его школы. Именно из этого источника они восприняли основные концепции, видоизменив их и сделав доступными для простых людей. Основное внимание уделялось при этом практической стороне, а точнее – этическому идеалу, воплотившемуся в учении о цадиках (праведниках). По выражению Бубера, «хасидизм – это Каббала, ставшая этосом».

Баал Шем Тов учил, что весь мир образовался из Божества и есть его проявление. Бог во всем и везде. Он наполняет и самые незначительные предметы, и высокие помыслы человека, он непрерывно вмешивается во все человеческие дела. Посему к каждому человеку надо относиться как к праведнику, ибо никто не падает настолько низко, что уже не может подняться к Богу. С этим связано учение о зле как форме проявления самого Бога в мире; самостоятельного (в онтологическом смысле) зла не существует.

Цель жизни человека – это служение Богу, которое состоит в слиянии с ним, источником всякой жизни. БЕШТ говорил, что «человек должен познать самого себя как проявление Божества». Нужно стремиться к познанию божественной тайны, о которой не пишут в книгах, ибо это есть само ощущение слияния с Божеством. Достигается же последнее не путем изучения Закона (доступного лишь немногим), но «наполненной» и «устремленной» молитвой, а также соблюдением заповедей – но не формальным и мелочным их исполнением, а мистическим, когда каждый акт наполнен особой восторженностью.

Цадик полнее других осуществляет слияние с Богом и может достичь наивысшего откровения – дара пророчества, а его молитва оказывает на небесные сферы большее влияние, чем молитвы других людей. Цадик – наставник и духовный руководитель, душою своей он постоянно находится на небесах, но опускается вниз ради наставления и спасения душ людей. Своими заслугами праведник спасает людей, даже самых великих грешников, если в них все же есть божественная «искра». Всей душой должен прилепиться к праведнику простой человек, «ибо кто прославляет праведника, тот как бы изучает тайны мироздания».

Преемником БЕШТа стал его ближайший ученик, рабби Дов Бэр (Баэр) из Межирича – «Великий Маггид» (ум. 1772). Именно он детально разработал теоретическое учение хасидизма. В основе его системы лежит концепция рассеянных повсюду божественных «искр». В соответствии с каббалистическим учением Лурии, высшей целью творения считается процесс «исправления» мира (тиккун), то есть извлечения этих «искр» из их земных «оболочек» (клиппот) и постепенное вознесение их к Первоисточнику, вплоть до установления полного единства между Творцом и творением.

Особую роль в этом процессе играет именно человек. В экстатической молитве содержащиеся в материальном мире «искры» сразу возносятся через все многочисленные уровни и ступени, которые им пришлось бы пройти в ходе иных форм служения Богу. Цадик же, благодаря единению с Богом, является посредником между миром и Богом, «каналом», через который изливается на землю Божья Милость.

Наиболее самобытный характер хасидизм получил в Литве и в Белоруссии, где его развитие связано с деятельностью Шнеура Залмана из Ляд, «Старого ребе» (ум. 1813) – родоначальника династии хасидских цадиков и раввинов Шнеерсонов, продолжающейся по сей день. Именно он основал систему Хабад (аббревиатура из трех ивритских слов: мудрость, разум и знание), изложенную в его главном труде «Тания». Здесь системе БЕШТа придается более философский характер. Утверждая единство и единственность Божества, Шнеур Залман отрицал самостоятельное существование чего бы то ни было в этом мире. Весь материальный мир существует лишь условно и постоянно видоизменяется в непрерывном процессе миротворения. Миротворение – непрекращающийся акт, поскольку ничто не отделено от Бога и после своего сотворения.

Синтезируя каббалистическое учение Лурии с системой своего учителя Дов Бэра, Шнеур Залман развивает весьма оригинальный подход, при котором тайны божественной сферы предстают в обличье мистической психологии. Погружаясь в глубины собственного Я, человек проходит через все измерения мира, в своем Я он разрушает перегородки между разными сферами и, переходя границы естественного существования, открывает, что Бог есть «все во всем» и «нет ничего, кроме Бога». Каббала здесь становится инструментом психологического анализа и самопознания. В сочинениях Хабада экстатическое поклонение Богу и некое акосмическое толкование Вселенной сочетаются с размышлениями о внутренних движениях человеческой души.

Не вдаваясь в подробности психологии Хабада, стоит отметить, что Шнеур Залман придавал особое значение разуму как руководителю чувственного начала в человеке. Хорошо только то восторженное состояние, которое является результатом учения, размышления и созерцания, но не смешивается с телесным и чувственным возбуждением. Развивая учение Хаима Витала о двух душах в человеке – животной (источнике чувств) и божественной (источнике разума и духа), – он рассматривает жизнь человека как взаимодействие этих двух начал, влекущих его в разные стороны. Божественная, разумная душа одерживает верх у праведников.

Хасидизм являет собой пример практической мистики. Почти все традиционные каббалистические идеи связываются здесь с ценностями индивидуальной жизни, причем центральное место занимает концепция «двекут» – «прилепления» к Божеству. Благодаря хасидам такие понятия, как благочестие, служение Богу, любовь, набожность, смирение, милосердие, доверие, наполнялись необычайно реальным и социально значимым содержанием. Личность стала занимать место доктрины. Новый идеал религиозного лидера, цадика, отличается от традиционного идеала раввинистического иудаизма – «знатока Торы» – тем, что цадик сам «стал Торой», точнее, ее живым воплощением.

И связано это прежде всего с тем, что хасидское движение возникло и всегда оставалось в рамках ортодоксального иудаизма, являясь его твердым оплотом против разрушительных течений в еврействе, связанных с его разложением под воздействием сектантов (саббатиан, франкистов), с одной стороны, и просвещенческой мысли (движением Гаскалы) – с другой. Классический хасидизм был плодом не той или иной теории, и даже не каббалистической доктрины, но непосредственного религиозного опыта. А выражение этого опыта зачастую принимало самые парадоксальные формы. Прежде всего это касается старого парадокса одиночества и общности: тот, кто достиг высшей ступени духовного одиночества и способен пребывать наедине с Богом, одновременно является истинным центром общины, потому что достиг такого состояния, когда становится возможной подлинная общность. Жить среди заурядных людей – и быть наедине с Богом, говорить на языке мирян – и черпать жизненную силу из Первоисточника всего сущего – на это способен лишь истово верующий мистик–праведник, становящийся средоточием человеческой общности.

Возможно, именно эта миссия цадиков и побудила Мартина Бубера обратиться к изучению хасидских источников. Усматривая в хасидизме одну из высших исторических реализаций Израиля, Бубер не только собрал, перевел, истолковал и издал многочисленные тексты хасидской традиции, но и сам внутренне переменился, занимаясь этим трудом. «Иудаизм как вера, как благочестие, как хасидут открылся мне. Я постиг идею совершенного человека. И тут же почувствовал себя обязанным сообщить миру эту идею», – писал Бубер. Именно в совместной жизни хасидской общины видел он образец общности людей, где утверждается беседа между Я и Ты. В мире хасидизма возникло прозрение великого еврейского философа о диалоге–беседе. «Я несу в себе дух и кровь тех, кто создавал его [хасидизм], – писал Бубер, – и из крови и духа он обновился во мне».

«Хасидские предания» – это незамысловатые истории «простецов» из еврейских местечек Галиции и Волыни, это книга о важном, но забытом. Не только потому, что историческое время и культурная среда, породившие эти притчи, безвозвратно канули в прошлое, но и потому, что современному человеку приходится переступать через себя, чтобы вслушаться в слова темных неучей, о чем–то настойчиво говорящих ему.

Рассказывание легенд о цадиках – неотъемлемая часть хасидского образа жизни, такая же, как визиты к наставнику и постоянная восторженная радость от соблюдения заповедей, предписанных Торой. Поэтому хасидские предания – это своеобразная квинтэссенция хасидизма, явленная в чудесном ракурсе легенды, нереальной и реальной одновременно, сказочно живой, то есть живущей более интенсивно, чем это возможно в сфере исторической обыденности. Исторический хасидизм присутствует в легенде в преображенном виде, сохраняя для религиозного чувства лишь существенно важное и созвучное ему.

Хасидские предания чрезвычайно кратки, но очень динамичны. В них воплотился выбор хасидов: отгородившись от мира и избрав лишь веру в Святого Израилева, они обрекли себя на сознательное самоограничение, суровость, лаконичность. Но вера дарует радость, и поэтому веселятся хасиды, пляшут и пьют водку. Отдалившись от мира, они обрели мир (во всех тех смыслах, какие имеет это слово в русском языке).

Несмотря на ярко выраженную конфессиональную (и по стилю, и по содержанию) идентичность хасидских преданий, их архетипы уходят в неизмеримую глубину веков, что наделяет данные легенды новым аспектом вечной актуальности. Эти архетипы отразились в безбрежном море литературных памятников, возникших в разные эпохи, в разных странах и в рамках разных религиозных традиций. Сам Бубер указывал на типологическую близость хасидских преданий с «Цветочками Св. Франциска Ассизского», «Золотой Легендой» Якова Ворагинского, историями о буддийских монахах и о мусульманских суфиях.

Вспомним и о патериках, первыми из которых были «Лавсаик» Палладия Еленопольского и «Луг духовный» Иоанна Мосха, сыгравших столь важную роль в христианской культуре. Эти произведения близки и по жанру. Они представляют собой легендарные рассказы или легендарные анекдоты. Рамки здесь нестрогие: иногда рассказ разрастается до повести, иногда анекдот сжимается до короткого изречения. Гораздо важнее другое: все эти тексты воплощают непосредственные акты веры, живой, простой, искренней, бескомпромиссной. Воплощение это всегда очень лаконично и конфессионально конкретно. Именно от этого зависят форма и стилистика каждого из текстов.

Кроме того, перед нами сочинения о простецах или тех, кто «не выше простецов». «Братья мои дорогие, – говорит Св. Франциск, – возблагодарите Бога, которому угодно было устами простецов открыть сокровища божественной премудрости, ибо Бог раскрывает уста немым и дает языку простецов говорить премудро».

И Баал Шем Тов, этот хасидский божественный простец в коротком овчинном полушубке, какой носили крестьяне Прикарпатья, постоянно общается с простыми людьми, которых ценит выше книжников. А кроме того, пляшет и пьет с ними в трактирах, шутит, юродствует. И снова вспоминается Св. Франциск: «И что такое слуги Господа, как не скоморохи Его, которые должны растрогать сердца людские и подвинуть к радости духовной?»

Никакой специальной литературной формы у хасидских преданий, даже как у устного жанра, не существовало. Пересказывая их, Бубер, возможно сознательно, но скорее всего чисто интуитивно, приходит к той совершенной форме, в которую подобные рассказы о простой, чистой и идеальной вере не раз облекались в других традициях, к форме, представленной в знаменитых христианских «Изречениях отцов пустыни».

Сдержанность, краткость, отсутствие вычурности, простота и сила слова, неволшебность рассказа и чудо простой веры странным образом роднят эти памятники. Их строгая конфессиовальная выраженность, не позволяющая проникнуть сюда ничему постороннему, чуждому, превращает эти тексты в замкнутый мир, отстраненный от всего, что не существует по его правилам, но она же и роднит их в смысле жанра и, говоря шире, – придает ту важную роль, которую они играют в олицетворяемой ими культуре. Как «Изречения отцов пустыни» – очищенная христианская вера, так и хасидские предания – воплощенный хасидский путь. Они далеки друг от друга, но в симфониях своих культур у них схожие партии, как бы ни разнилась музыка.

При всей своей простоте и самоочевидности хасидские предания – памятник совсем непростой. Помимо отмеченных жанровых параллелей он все же чисто еврейский не только по содержанию, но и по традиции, восходящей к «Пиркей–Авот» («Изречениям отцов»). Не случайно фрагменты последнего часто встречаются в хасидских преданиях, иногда в аспекте полемическом, иногда просто для последующего комментария. Но в любом случае – ради сознательного диалога.

Впрочем, даже если отойти от иудейской традиции, от всех культурных параллелей и обратиться к аналогиям, то и здесь мы окажемся отнюдь не в полной пустоте. Столь значительны и архетипны лица и сюжеты представленных легенд, то и дело всплывающие и на Западе, и на Востоке, например в античном анекдоте и всякого рода «изречениях» мудрецов, полководцев, философов и других выдающихся мужей в восточных притчах, в средневековых сборниках типа «Смешных рассказов» Григория Юханнана Бар–Эбраи (Абуль–Фараджа) и в итальянских «Новеллино», вплоть до «Декамерона» Боккаччо.

Приведем любопытный пример. Ямвлих из сирийской Халкиды, основатель ведущей неоплатонической школы IV в., такой, каким его изображает Евнапий в «Жизнеописаниях философов и софистов», рядом деталей удивительно напоминает Баал Шема, основателя хасидизма: и тот и другой – загадочные родоначальники мистического движения, оба творят чудеса и связаны с божественным, пред обоими склоняются превосходящие их ученостью ученики, оба суровы, но при этом мягки и, бывает, от души веселятся. Наконец, у обоих есть своя «мистика бани», посредством которой они являют свою божественную силу.

Даже если это простые совпадения, вряд ли они случайны. Впрочем, что удивительного в похожести литературных образцов и идеалов мудрости, генетически восходящих к одному региону? Ведь сравнивают цадиков и с конфуцианскими «благородными мужами», находя множество параллелей в совершенно далеких и не связанных между собой культурах.

Но своеобразие и неповторимость хасидских преданий, пересказанных М. Бубером, явственнее всего обнаруживаются в сравнении их с книгами Агнона, другого великого еврея «галуты» XX в., также построившего свое творчество вокруг легендарного ядра, подобно тому как все еврейство строится вокруг ядра Торы. Агнон завораживающе повествователен, он сочиняет свой текст. Бубер же стремится к действенной очевидности, простоте, бескомпромиссной подлинности своего материала.

Простота хасидских преданий почти графична. Нарочитая скромность и выверенная строгость художественных приемов не допускают липших словесных красот, какой–либо пестроты и вычурности. Линии рисунка четкие и ясные, их цель – «выпрямить пути сердца человеческого», чтобы обратилось оно к Богу.

Эта простая гармония рождает странную музыку, буквально пронизывающую все хасидские легенды. Вот хасиды поют и танцуют на праздниках, вот певцы и музыканты из их числа, вот в песнопениях они славят Бога. Вот ангелы поют свою песнь. А вот обыденная речь хасидов: и там – тоже музыка. Слова одной из легенд вообще поются, а не говорятся. По–видимому, такая звучность хасидских преданий не случайна. Легенда должна звучать, чтобы быть услышанной, чтобы сердца слушателей забились в унисон с ее мелодией божественной радости и вдохновения.

Простое безыскусное слово хасидских преданий обращено, конечно, к замкнутой традиции сынов Израиля. Но не следует забывать, что первые хасиды жили в Европе и являлись современниками эпохи Просвещения. Поэтому их упрямое антипросветительство было своеобразным отзвуком и на общеевропейские процессы. В чем смысл его? В том, что служить следует Богу Живому, а не идеалу (как просветители, умеренные или революционные) или ценности (как консерваторы типа Эдмунда Бёрка).

И идеалы и ценности, выдуманные людьми, оскорбляют и унижают как Творца, так и человека, созданного по «образу и подобию», лишают человека возможности диалога с Богом, превращают его в механического одиночку. Поэтому так по–кукольному смешны и ничтожны «просвещенные» («просветленные» в ироничном смысле), фигурирующие в хасидских преданиях, поэтому так глубока и величественна безыскусная вера простецов. Что и говорить, немногие в XVIII в. в Европе говорили на подобные темы, не до них было Просвещению. Но голоса эти звучали, причем в разных традициях (вспомним, например, православное старчество). Оценив первостепенную важность этого слабого, но уже уверенного для человека XX в. голоса, звучащего для философа в хасидских легендах, М. Бубер сделал его обертоном своей мысли и своей жизни.

Хасиды менее всего приемлют концепции типа «вечной морали» или «общечеловеческих ценностей». Моральные требования и предписания, отделенные и от человека, и от Бога, – это ничто, фикция; они бессмысленны, и если люди и в самом деле начнут серьезно следовать этим извне навязываемым и внутренне чуждым им заповедям, то окажутся в мире абсурда и бессмыслицы.

Так, они будут грешить, не задумываясь и не подозревая об этом и даже считая себя праведниками.

Но, с другой стороны, как порочному человеку, потомку Адама, стать нравственным по своей собственной природе, а не по принуждению? В этом и состоит главная проблема, решаемая хасидской этикой. Впрочем, понятие «этика» – инокультурное и не совсем адекватно отражает основную направленность хасидизма как «пути праведности». Никакое рассуждение о «добром» и «худом», «справедливом» и «несправедливом» ради сознательного выбора, единственно правильного, – то есть этика как отношение человека к своему поведению, по формулировке Аристотеля, – для хасида невозможно. Этика задана здесь в Десяти заповедях, раскрываемых Торой и Талмудом. Безусловное следование им составляет нравственный императив хасидов. А чтобы человек не сомневался в своих силах следовать заповедям, другой человек должен показать ему это: живому человеку проще всего поверить в живую заповедь. Такой ожившей заповедью, «живой Торой», и становится для хасида цадик. Всем своим существом, а не только словом он учит хасида: ты тоже можешь стать добродетельным и раскрыть в себе совершенный образ и подобие, заложенные в тебе Творцом. Хасид не просто убежден, что Тора – это добро и истина; он уверен, что в его человеческих силах следовать Торе.

Хасидизм, таким образом, – одно из учений, которые, не идеализируя человека, показывают, что он и в самом деле может быть добрым. Это не просто, но только здесь человеку и имеет смысл прилагать усилия: потому что это усилия над самим собой. Мистическая этика хасидизма утверждает, что зло не только не абсолютно и указывает лишь на недостаток добра в здешнем мире, но что зло создано специально для того, чтобы быть обращенным на служение добру. Поэтому такие человеческие слабости, как гордость, суровость, высокомерие и т. д., сами по себе не являются злом; зло в том, чтобы не обращать на них внимания и не направлять их на служение добру. «В каждом слове и действии, – считают хасиды, – содержатся все десять сефирот, десять сил, изливающихся из Бога…» И задача человека – сделать свои слова и дела подобающими этим истечениям. Кроме того, «…все то, что представляется вам здесь злом, на самом деле – оказанная вам милость». В сказанном, по–видимому, кроется причина нравственного оптимизма хасидов, их настойчивого желания следовать раз и навсегда избранному пути. И еще в том, что рядом – цадик. Отношения между цадиком и хасидом – это ключ к хасидской этике. Без цадика деяния хасидов лишены нравственной опоры. Но и величие цадика без хасидов не имеет нравственного смысла. Цадик и хасиды – это общность, в которой только и возможен нравственный идеал хасидов.

Другими словами, здесь заложена идея о том, что нравственный поступок не является свершением одного человека. Нравственность не может быть индивидуалистичной, как это почти постулируется в новоевропейской этике; в хасидизме она – общее, совместное дело. Нравственность одного человека – это отражение, но не общественной среды, а нравственности другого человека, который в свою очередь отражает степень вашего совершенства. Вы ответственны, конечно, только за себя, но ваше совершенство – не только для себя, но и для другого. Пороки друг друга вы исправляете вместе, и нравственность – ваш совместный труд.

Высшая нравственность – это когда человек с Богом. Или Бог с человеком. Сокрытые во всех вещах мира божественные искры, отпавшие от Творца, нуждаются в очищении от наростов и в освобождении. Эту миссию возлагает на себя цадик. Отсюда – его безграничный альтруизм и самопожертвование, мерилом которых выступают хасиды. Без них горение цадика не излучало бы света.

Этот свет – радость хасидов. Они веселы внутренней радостью, не имеющей ничего общего с пошлым весельем людей, убежденных, что мир – это театр и что единственное удовольствие человека в этой жизни – сделать ее повеселее.

Другая сторона своеобразия хасидов, по–новому представившая значение обыденного соблюдения заповедей, – все большее, по мере нравственного развития, тождество и равноценность слова и дела, задуманного и совершенного. Нравственность – это целый человек, а не только его поведение; ограниченно нравственный человек, то есть подчиняющий этическому лишь часть себя, всегда лицемерен, даже если он чрезвычайно благочестив и добродетелен. Изобличая таких людей, цадик иногда и поюродствует, поскольку юродство, как ничто другое, ярко выявляет нравственную ущербность. Сам же цадик – живой образец целостной нравственности. Поэтому, когда хасиды рассказывают друг другу истории о своих цадиках – а это происходит всегда, когда они собираются вместе в субботу, – они совершают в том числе и нравственный акт, причем в самом что ни на есть практическом смысле.

Именно эти истории и образуют «Хасидские предания», собранные М. Бубером. Помимо собирания и пересказывания хасидских легенд, он посвятил хасидизму немало книг и статей. Но сколько бы он ни высказывался в них о смысле своего увлечения хасидизмом, причины этого по большому счету так и остаются тайной. Возможно, знакомство с «Хасидскими преданиями» в пересказе М. Бубера поможет читателю приблизиться к ее постижению, а может быть, – кто знает – и к постижению загадки своей собственной личности.

П. С. Гуревич, М. Л. Хорьков

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Один из живейших аспектов хасидского движения состоит в том, что хасиды рассказывают друг другу истории о своих духовных лидерах, «цадиким»*. Когда они присутствуют при совершении чего–нибудь великого, когда они видят нечто значительное, они чувствуют, что призваны обрести с ним связь и засвидетельствовать это перед другими людьми. Слова, используемые для описания такого опыта, – не просто слова; они обладают свойством сообщать последующим поколениям происшедшее во всей той действенности, какой обладают слова, в самих себе становящиеся действием. И поскольку эти слова служат вечному сохранению святых дел, они освящаются этими делами. Рассказывают, что Ясновидец из Люблина однажды увидел огненный столб, поднимающийся из маленькой комнаты; когда он вошел туда, то увидел там хасидов, рассказывающих друг другу истории о своих цадиким. Согласно хасидским поверьям, в цадиким изливается изначальный Божественный свет; через них он изливается затем в их деяния, а из деяний – в слова хасидов, повествующих о цадиким. Баал Шем, основатель хасидизма, говорил, что, когда хасид рассказывает что–то во славу цадиким, это равнозначно его проникновению в таинство божественной колесницы, которую лицезрел пророк Иезекииль. Один цадик из четвертого поколения, равви* Мендель из Рыманова*, друг Ясновидца, прибавлял к этому такие слова: «Ибо цадиким – это и есть колесница Бога». Но легенда – это нечто большее, чем просто отражение. Она свидетельствует о священной сущности для того, чтобы жить с нею. Чудо, когда о нем рассказывают, приобретает новую силу; сила, действовавшая когда–то и пребывающая теперь в живом слове, продолжает действовать – действовать из поколения в поколение.

Одного равви, чей дед был учеником Баал Шема, как–то попросили рассказать историю. «Историю, – ответил он, – нужно рассказывать так, чтобы она сама собой доставляла слушателям помощь». И рассказал следующее: «Мой дед был хромым. Однажды кто–то попросил его рассказать историю о его учителе. И он поведал о том, что святой Баал Шам во время молитвы обычно подпрыгивал и приплясывал. Рассказывая, мой дед поднялся; его так увлекла история, что он и сам начал прыгать и плясать, как бы изображая своего наставника. И в тот самый час он излечился от своей хромоты. Вот так нужно рассказывать истории!»

Бок о бок с устными преданиями существовала и письменная традиция, проявившаяся уже на ранних этапах хасидского движения, однако из записанных устных рассказов о первых поколениях сохранилось лишь несколько незначительных текстов. Будучи юношами, ряд цадиким записывали деяния и высказывания своих наставников, но делали они это скорее для того, чтобы пользоваться этими записями наедине с собой, а не для чтения их на публике. Так, из одного надежного источника нам известно, что равви из Бердичева, который среди всех равви был наиболее близок к простым людям, записывал все, что его учитель, Дов Баэр из Межрича, Великий Маггид*, говорил или делал, в том числе его ежедневные высказывания, затем много раз читал и перечитывал свои записи, устремляя свою душу ввысь в усилии постичь смысл каждого слова. Но его записи были утеряны, и вообще из подобных заметок сохранились очень немногие.

Большинство легенд, представляющих собой поздние формы мифа, развивались в литературах мира в эпохи, когда уже существовала письменная литература: или наряду с устной традицией, или даже главенствуя над ней. В первом случае письменная литература оказывала некоторое влияние на форму легенды, во втором – полностью определяла ее. Так, со временем превратились в литературу буддийские легенды и индийские сказки, точно так же, как и легенды о Святом Франциске, и итальянские новеллино, хотя наряду с этим они продолжали передаваться из уст в уста.

Иначе обстояло дело с хасидскими легендами. Евреи диаспоры* из поколения в поколение передавали легенды устно, и вплоть до нашего времени они не облекались ни в какую литературную форму. Хасиды просто не могли выстраивать предания, которые они рассказывали во славу своих цадиким, по образцу какой–либо уже существующей литературной формы или изобретать собственную форму, не могли они и целиком адаптировать свои рассказы к стилю других легенд. Внутренний ритм хасидов часто бывает столь страстным, столь порывистым по сравнению с застывшей формой таких легенд, что она не в состоянии передать все богатство того, что хасиды намереваются сказать. Так что хасидим никогда не придавали своим легендам изысканную литературную форму; за рядом исключений, они не являются ни произведением одного автора, ни определенным жанром народного творчества; хасидские предания всегда оставались неоформленными. Но благодаря священному элементу, который они в себе несут, то есть фактам жизни цадиким и восторженной радости хасидим, эти легенды подобны драгоценному металлу, хотя зачастую и не слишком очищенному, но с примесью шлаков.

На примере легенд о Баал Шеме можно проследить, как именно формируется в хасидизме легендарная традиция. Уже при жизни цадика среди членов его семьи и учеников ходили истории, повествовавшие о его величии. После его смерти они переросли в предания, четверть века спустя ставшие составной частью ряда книг: из семейных историй появились легенды, которые включил в свою книгу «Знамя Эфраима» равви Моше Хаим Эфраим, внук Баал Шема, которого учил сам дед, а легенды, ходившие в среде учеников, были примерно в то же время опубликованы в виде первого собрания изречений Баал Шема под названием «Венец Благого Имени». Однако прошло еще двадцать лет, прежде чем появилась на свет первая легендарная биография Баал Шема, имевшая заголовок «Во славу Баал Шем Това». Каждый сюжет в ней восходит к кому–либо из ближайшего окружения Баал Шема, к его друзьям и ученикам. Но наряду с этими существовали и другие традиции, например устные традиции семей Великого Маггида или равви Мейра Маргалиота или письменная традиция, бытовавшая в школе Кореца. Эти традиции отличались от опубликованных сборников и имели свою сферу распространения. Во второй половине XIX века отмечаются серьезные изменения в сюжетах, передаваемых устно. Они упрощаются, становятся короче, в них привносится много со стороны, и в итоге легенды превращаются в разновидность народной литературы. И только в нашу эпоху, около 1900 года, началась работа по критическому отбору и собиранию преданий о Баал Шеме. Сходные процессы характеризуют развитие всей хасидской легендарной традиции.

После исключения всего сомнительного, где невозможно было обнаружить и следа подлинных сюжетов, у нас в руках все равно осталась огромная масса по преимуществу совершенно неоформленного материала. Это были – в лучшем случае – или краткие заметки, относившиеся непонятно к каким событиям, или – к сожалению, чаще всего – совершенно необработанный и сырой материал, которому было почти невозможно придать форму легенды. В этой второй группе заметок, неважно, говорится в них слишком много или слишком мало, трудно обнаружить даже малейший намек на какую бы то ни было ясную линию повествования. По большей части они не представляют собой ни настоящих художественных произведений, ни подлинных народных легенд, но являются чем–то вроде оправы, оправы выдающихся событий, и поэтому по–своему восхитительной.

Я же, поставив себе цель дать точные портреты цадиким и описать их жизнь на основании достоверного письменного и устного материала, должен был прежде всего принимать во внимание одновременно и легенды, и историческую правду и отражать их вместе в едином повествовании. В ходе этой длительной и трудоемкой работы я обнаружил, что целесообразнее всего было начать с поиска необходимой формы (или, точнее, с отказа от всяких форм) для описанных заметок при их скудости или, наоборот, чрезмерном изобилии деталей, при их темных местах и частых отступлениях, начать с как можно более тщательной реконструкции упоминаемых в них событий, где это возможно, на основании разных вариантов одной легенды и связанных с ней материалов, а также со связного, насколько это осуществимо, соединения разных легенд. Затем я снова возвращался к заметкам, чтобы включить в окончательную версию какие–нибудь содержащиеся в них удачные обороты или фразы. С другой стороны, я посчитал непозволительным и нежелательным чрезмерно расширять эти легенды или придавать им нарочитую красочность и разнообразие, как это делали братья Гримм, когда записывали свои сказки со слов простых людей*. Только в тех немногих случаях, когда записки были слишком отрывочны, я позволял себе соединять вместе несколько фрагментов и заполнять бреши, если они возникали, близким по теме материалом.

Существуют два рода легенд, различия между которыми можно провести, опираясь на два типа повествования, лежащих в основе образующейся легенды: это легендарный рассказ и легендарный анекдот. В качестве иллюстрации можно сопоставить «Золотую легенду» с «Цветочками Св. Франциска» или классические буддийские легенды с преданиями монахов секты дзэн. Тем не менее бесформенный материал хасидских легенд может быть отнесен сразу к обеим категориям. Впрочем, большая их часть – это в основе своей все же легендарные анекдоты. Рассказы встречаются редко, да и представляют они собой скорее нечто среднее между притчей и анекдотом. Преобладание анекдота – это общая тенденция, присущая духу еврейской диаспоры, стремящемуся выразить события истории и современности каким–то особым, запоминающимся способом: события не просто замечаются и сообщаются, чтобы выделить нечто в происходящем, но они столь тщательно очищаются от шелухи ничего не значащих фактов и подаются в такой форме, что рассказ как бы сам собой достигает кульминации на самой значимой в нем фразе. Согласно учению хасидов, сама жизнь соответствует такому способу интерпретации. Цадик, вольно или невольно, выражает свои поучения в действиях, имеющих символический характер и часто сконцентрированных в каком–либо изречении, либо дополняющем события, либо помогающем их интерпретировать.

Под «рассказом» я понимаю повествование о чьей–либо судьбе, раскрываемой в единичном происшествии; под «анекдотом» – повествование о единичном происшествии, в котором раскрывается целая судьба. Легендарный анекдот идет даже дальше: в единичном событии раскрывается смысл жизни. Во всей мировой литературе я не знаю другой подобной группы легендарных анекдотов, в которой указанное их свойство присутствовало бы в такой большой степени и было бы столь самобытным и одновременно столь разнообразным, как это можно видеть в хасидских анекдотах.

Анекдот, как и рассказ, – это разновидность сжатого повествования, повествования, сконцентрированного в рамках одной, специально подчеркиваемой формы. От чрезмерного психологизма и украшательства здесь следует воздерживаться. Чем чище, «обнаженнее» такая форма, тем более адекватно она выполняет свою функцию.

Такими соображениями я руководствовался, работая с имевшимся в моем распоряжении материалом.

Между тем цадика нельзя изображать исключительно посредством совершаемых им действий, которые концентрируются затем в его изречениях об этих действиях; цадик немыслим без акта учительства, наставничества устным словом, ибо для него речь – это неотъемлемая часть его деяний. Поэтому в данной книге присутствует еще одна разновидность легенды, которую я определяю как «поучение в ответах на вопросы». Наставника, цадика, просят прокомментировать какой–нибудь стих из Писания или объяснить смысл какого–нибудь ритуала. Он отвечает и, отвечая, дает вопрошавшему гораздо больше, нежели тот способен усвоить. В текстах, с которыми я работал, эта особенность не всегда была представлена в форме беседы: зачастую вопрос прочитывался из ответа. В большинстве таких случаев я реконструировал вопросы и, таким образом, восстанавливал форму диалога. Кроме того, поскольку строгие дефиниции здесь невозможны, я отнес к этому типу легенды ряд фрагментов, где говорящий задает вопросы самому себе. Также есть несколько поучений и проповедей, которые я не рискнул отбросить вследствие их исключительной важности. Но и в этом случае из теоретических работ хасидов в данный сборник не был включен ни один фрагмент; весь представленный материал взят из народной литературы, где он служит своего рода приложением к жизнеописаниям цадиким и имеет исключительно устный, а не литературный характер.

При отборе непосредственно поучений я старался придерживаться подлинных слов текстов, с которыми работал, как бы далеко эти слова ни отстояли от требований ясности. Но во многих случаях тексты оказывались настолько темными, настолько загрязненными чужеродными элементами, что возникала настоятельная необходимость убирать целые слои постороннего материала, чтобы в конце концов добраться до подлинных изречений наставника.

В этой книге содержится менее десятой части всего собранного мной материала. Первым критерием для того, чтобы поместить в нее какое–либо из хасидских преданий, была, конечно, его значимость per se*, а также его особая важность для понимания тех или иных сторон хасидской жизни. Однако многие фрагменты, отвечавшие этому признаку, я все же не включил в сборник, поскольку они не характеризовали ни одного из тех цадиким, вокруг которых строится данная книга. А последний фактор был для меня решающим.

В итоге из многочисленных легенд, которые сохранила традиция о каждом цадике, я отобрал в первую очередь те, которые лучше всего описывали характер и образ жизни каждого цадика, а затем добавил к ним легенды, дающие представление о его жизненном пути. В одних случаях предания и высказывания, с которыми я работал, при соединении их вместе сами собой давали законченную картину жизни цадика. В других случаях оставались лакуны, которые я вынужден был заполнять своими предположениями (о чем подробнее см. во Введении). В немногих случаях мои данные оказались слишком скудными, и здесь я всегда приносил в жертву «статический» портрет человека, а не «динамическую» картину человеческой жизни.

В каждой из глав я расположил легенды в биографическом, хотя и не строго хронологическом порядке, поскольку хронологический принцип мог лишь затушевать, а не высветить тот эффект каждой биографии, который я постоянно имел в виду при составлении книги. Исходя из имевшегося у меня под рукой материала, мне было гораздо проще давать общую картину характера человека и его образа жизни, рассматривая их разнообразные элементы отдельно друг от друга и – если это было возможно – каждый из них в свете их собственного развития, пока все они не сплавлялись в своего рода внутреннюю биографию. Так, например, в главе о Баал Шеме можно наблюдать следующую последовательность:

1) душа Баал Шема;

2) приготовление к служению и откровение;

3) его восторженность и рвение;

4) его община;

5) Баал Шем и его ученики;

6) Баал Шем и его общение с разнообразными людьми;

7) сила видения;

8) святость и чудеса;

9) Святая Земля и искупление грехов;

10) до и после его смерти.

Каждый фрагмент расположен на подобающем ему месте, хотя иногда это и нарушает хронологический порядок; кроме того, там, где это представлялось уместным, к легендам прилагаются поучения.

При первом, и к тому же беглом, чтении может показаться, что в книге есть ряд повторений, хотя на самом деле это не повторения: в каждом случае, когда какой–нибудь сюжет повторяется, то его смысл или целиком меняется, или приобретает дополнительное звучание. Таково, например, постоянное упоминание о «сатанинских хасидах», то есть лжехасидах, которые присоединяются к истинным хасидим с целью разрушить их общину. Внимательный читатель без труда заметит во всех подобных случаях различия в ситуациях и в форме изложения.

Моя работа по пересказу хасидских легенд началась более сорока лет назад. Первыми книгами, ставшими плодом моей деятельности в этой области, были «Предания о равви Нахаме» (1906) и «Легенда о Баал Шеме» (1907). Затем, однако, я отказался от своего прежнего метода работы с устными преданиями на том основании, что посчитал его чересчур вольным. Моя новая концепция о целях и методах работы с легендами воплотилась в книгах «Великий Маггид и его последователи» (1921) и «Скрытый свет» (1924). Содержание этих двух книг почти полностью воспроизведено в настоящей работе, хотя большая ее часть написана уже после моего приезда в Палестину в 1938 году. Помимо всего прочего этим новым и более совершенным сборником я обязан в первую очередь воздуху земли обетованной. Наши мудрецы говорят, что в Палестине сам воздух делает человека мудрым. Меня же эта земля одарила другим: силой начать все заново. Теперь я считаю свою работу над хасидскими легендами законченной, и эта книга – своеобразный итог моего нового начала.

Иерусалим, лето 1946 года

Мартин Бубер

 

ВВЕДЕНИЕ

Цель этой книги – ввести читателя в мир легендарной реальности. Я называю ее легендарной, потому что дошедшие до нас предания, которым я здесь пытался придать определенную форму, не являются подлинными в том смысле, в каком подлинна хроника. Легенды восходят к восторженным людям, вкладывавшим в свои истории то, что они видели или считали, что видели в состоянии религиозного порыва, и это означает, что в легендах есть много событий, и на самом деле имевших место, но только увиденных с точки зрения религиозного чувства и таких, которые просто не могли произойти в реальности так, как о них рассказывают, но которые возвысившаяся в религиозном порыве душа воспринимала как реальность и поэтому отнеслась к ним именно как к реальности. Вот почему я называю легенды реальностью, реальностью опыта восторженных душ, реальностью, рождающейся в каждом чистом сердце, незамутненном хитростью и лукавством. Люди, рассказывающие легенды, говорят не о самих себе, но о том, что их волнует, и, таким образом, то, что мы узнаем из подобных повествований, – не просто факт в психологическом смысле, но также и факт жизни. Например, случается нечто, что вдохновляет душу, оказывает на нее такое–то и такое–то воздействие; указывая на это воздействие, традиция приводит нас к его причине; связь же между тем, кто вдохновляет, и тем, кто вдохновляется, – это связь между двумя лицами. Такова подлинная легенда, и такова ее реальность.

Люди, являющиеся героями собранных здесь преданий, люди, которые вдохновляют, – это цадиким. Данный термин обычно переводят как «праведники», но буквально он означает «те, которые выдержали испытание», или «удостоверенные». Цадиким являются лидерами хасидских общин. Те же, кто рассказывает о цадиким, чьи истории образуют основу легендарной традиции, кто вдохновляется, – это хасидим, «преданные», или, точнее, «те, кто хранят веру в завете», простые члены хасидских общин.

Эта книга, таким образом, стремится выразить, документально зафиксировать связь между цадиким и хасидим, и поэтому ее следует воспринимать именно как отражение и своеобразное документальное описание жизни цадиким со своими хасидим.

Сердцевина хасидского учения – это концепция жизни на основе религиозного порыва, восторженного ликования. Но данная доктрина – отнюдь не теория, существующая независимо от того, связана ли она с реальностью или нет. Она скорее теоретическое приложение к жизни, которой реально жили цадиким и хасидим, особенно во времена первых шести поколений, о которых повествует данная книга; в каждом ее томе представлено по три поколения*.

Цель, лежащая в основе всех великих религий и религиозных движений, заключается в создании особой жизни, жизни возвышенной, восторженной, которая не ограничивается никаким единичным опытом и которая поэтому должна проистекать из отношений с вечным, с тем, что выше и вне какого бы то ни было индивидуального опыта. Но поскольку контакты человека с миром и с самим собой зачастую не способствуют его пребыванию в состоянии религиозного порыва, религиозные учения указывают ему на иную форму бытия – на мир совершенства, в котором его душа тоже может стать совершенной. По сравнению с этим состоянием совершенного бытия жизнь на земле представляется или только преддверием, или просто иллюзией; перспектива же высшей жизни ставит задачу «сотворения» религиозного рвения перед лицом обманчивых внешних или внутренних опытов, сотворения страстной убежденности в том, что высшая жизнь существует и что ее постепенно усваивает или может постепенно усвоить человеческая душа при определенных условиях, когда преодолеваются пределы ее земного существования. Хотя вера в загробную жизнь является неотъемлемой частью иудаизма, тем не менее в нем всегда существовала сильная тенденция к обретению совершенства на этой земле. Великая мессианская концепция о грядущем совершенстве на земле, скорейшему наступлению которого каждый может активно помогать, не могла, несмотря на силу, которую она пробуждала в людях, придать повседневной жизни ту постоянную, неустрашимую и восторженную радость, радость Здесь и Теперь, которая может проистекать только из ощущения полноты в настоящем, а не из надежды на грядущее совершенство. Ничего не меняет и каббалистическое учение* о переселении душ, дающее каждому возможность отождествить свою душу с кем–либо из мессианского поколения людей и, таким образом, рождающее чувство сопричастности с ним. Только в мессианских движениях, всегда основанных на вере, что совершенный мир уже близко, религиозный порыв на время проникал в жизнь и целиком захватывал ее. Однако, когда последнее из таких движений, саббатианское движение*, со всеми его позднейшими проявлениями, закончилось отступничеством и отчаянием, наступила эпоха проверки жизненной силы религии и стало ясно, что впредь не тоска и печаль, но лишь восторженная радость поможет выжить народу Израиля. Развитие хасидизма показывает, что иудейская религия выдержала это испытание на прочность.

Хасидское движение вовсе не утратило веры в Мессию; оно лишь зажгло чувство ликования у своих последователей, как у «простецов», так и у образованных книжников, чувство радости от мира, каков он есть, жизни, какова она есть, от каждого часа жизни в этом мире, каким бы ни был этот час. Без убаюкивания совести или успокоения чувства разрыва между идеальной моделью человека, задуманного Творцом, и тем, что человек есть на самом деле, хасидизм показывает людям путь к Богу, обитающему вместе с ними «посреди их нечистот», путь, который может начаться при любом искушении, даже при любом грехе. Не преуменьшая обязанности, налагаемые Торой*, хасидское движение привносит в традиционные заповеди радостное их понимание; раздвигая стены, отделяющие посвященных от профанов, оно учит, что каждое профаническое действие может стать священным в зависимости от того, как оно совершается. Данное положение не имеет ничего общего с пантеизмом, разрушающим и принижающим величие всех ценностей: взаимной связи божественного и человеческого, реальности Я и Ты, не прекращающейся и на пороге вечности. Но хасидизм, кроме того, дает возможность проявиться божественному образу, искре Божией*, горящей внутри всех существ, всех вещей; он учит, как пробиться к ней, соединиться с ней, как «возвыситься» до нее и спасти ее в себе, как воссоединить ее со своей исконной сущностью. Доктрина Шехины*, которая содержится в Талмуде и пронизывает Каббалу, Шехины как Присутствия Божия в этом мире, приобретает в хасидизме новое, интимное звучание и применение. Если вы направите всю немалую силу своего религиозного рвения на судьбы Бога в мире, если вы будете делать то, что вы должны делать именно в этот момент – неважно, что конкретно, – со всей своей силой, со священным стремлением каввана*, то сможете вызвать состояние союза между Богом и Шехиной, вечностью и временем. Чтобы достичь этого, вам не обязательно быть книжником или мудрецом. Все, что действительно необходимо, – это обладать душой, неразделенной в самой себе и безраздельно устремленной к божественной цели. Сам мир, в котором вы живете, какой он есть, а не иной дает вам все возможности такой связи с Богом, Который спасет вас, какому бы из божественных аспектов мира вы себя ни вверили. Сам характер, сами качества, которыми вы обладаете, определяют ваш особый путь к Богу, вашу особую потребность в Нем. Не досадуйте, радуясь творениям и вещам мира! Но и не связывайте с ними свою радость; отстраняясь от них, спешите приблизиться к Богу. Не восставайте против ваших чувств, но дайте им возрасти и свяжите их с Богом. Не душите ваши силы, но дайте им возможность трудиться на святое дело и отдыхать святым отдохновением. Все противоречия, которыми мир терзает вас, существуют исключительно для того, чтобы вы смогли понять их внутренний смысл, и все противоположные тенденции, которые раздирают вас, дожидаются лишь того, чтобы вы изгнали их своим словом. Все снедающие вас внутренние печали желают лишь того, чтобы вылиться в конце концов в порыв вашей радости.

Но эта радость не должна быть целью, к которой вы рветесь изо всех сил. Если вы специально стремитесь «быть радостными только для Бога», то это может вас унизить. Ваша личная радость возвысит вас только тогда, когда вы не будете желать ничего, кроме чистой радости от общения с Богом – ничего, кроме самой радости.

Но как может человек, особенно «простец», к которому в первую очередь обращается хасидское движение, достичь в этой жизни состояния восторженной радости? Как в огне искушений сможет он преобразить в себе Злое Начало* в стремление к добру? Как, соблюдая заповеди по привычке, достигнет он восторженных уз с высшими мирами? Как среди творений и вещей мира взлелеет он достойным образом скрытые в них божественные искры? Как сможет осветить он священной кавваной свою повседневную жизнь? Мы знаем, что для этого необходимо лишь обладать душой, неразделенной в себе самой и безраздельно устремленной к божественной цели. Но как в хаосе земной жизни сможем мы не отвлечься от священной цели? Как сохраним единство души среди опасностей и невзгод, среди тысяч разочарований и заблуждений? И если единство утрачено, как его восстановить? Человек нуждается в совете и помощи, в возвышении и искуплении. И всего этого он желает не только для одной души, ибо, так или иначе, со сферой души тесно переплетены большие и малые заботы, боль и отчаяние самой жизни, и если на это не обращать внимания, то как можно достичь более возвышенной цели? Требуется помощник, помощник и для души, и для тела, как в небесных, так и в земных делах. Таким помощником и является цадик. Он способен исцелить как больное тело, так и больную душу, ибо знает, как они связаны друг с другом, и это знание дает ему силы воздействовать и на тело, и на душу. Именно цадик может научить, как устраивать свои дела так, чтобы душа при этом оставалась свободной; также он может научить, как укреплять свою душу, чтобы выдерживать все удары судьбы. Снова и снова цадик берет вас за руку и ведет, пока вы не сможете ходить самостоятельно. Он вовсе не избавляет вас от труда по укреплению самого себя. Он отнюдь не облегчает борьбу, которую должна вести ваша душа, чтобы осознать свое особенное назначение в этом мире. Это также касается и отношений вашей души с Богом. Цадик обязан помочь хасидим установить связь с Богом, но он не может заменить при этом самих людей и сделать за них то, что должны делать они сами. Таково учение Баал Шема и всех великих хасидим, последовавших за ним; все иные трактовки являются здесь искажением, и признаки такого искажения появились относительно недавно. Цадик укрепляет своего хасида в часы сомнения, но не вливает в него истину; он лишь помогает хасиду завоевать, отвоевать ее для себя. Цадик развивает собственную способность хасида к подлинной молитве, он учит его, как правильно произносить слова молитвы, он присоединяет к молитве ученика свою собственную молитву и таким способом вселяет в него мужество и помогает ему расправить собственные крылья. В часы нужды цадик молится за своего ученика и отдает ему всего себя, но он никогда не допускает, чтобы душа хасида рассчитывала только на него, чтобы она прекратила собственные усилия, иными словами, он никогда не допускает, чтобы прекратилось то борение души ради Бога, без которого жизнь на земле лишилась бы своей полноты. Но цадик не ограничивает свои советы и помощь только сферой человеческих страстей. Он распространяет их и на сферу отношений с Богом; но и здесь он всячески подчеркивает, что его посредничество имеет свои пределы. Ибо один человек может быть для другого только преддверием его собственной внутренней святыни.

И в хасидском учении, и в хасидских преданиях мы часто слышим о цадиким, возложивших на себя печали других людей и даже искупивших их, принеся в жертву собственные жизни. В очень немногих случаях, как, например, в случае с равви Наманом из Брацлава, когда мы читаем, что истинный цадик может совершить акт обращения к Богу за тех, кто ему близок и дорог, автор тут же добавляет, что этот акт совершается за другого для того, чтобы упростить собственное обращение хасида к Богу. Цадик помогает всем, но он никогда не снимает с другого то, что тот обязан сделать сам. Помощь цадика – это участие. Даже своей смертью он помогает хасиду: те, кто находятся рядом в момент его смерти, обретают «великое озарение».

Даже в описанных рамках цадик оказывает огромное влияние не только на веру и сознание хасида, но и на его повседневные дела и даже на сон, делая его глубоким и спокойным. С помощью цадика становятся совершенными все чувства хасида, но не за счет прямого давления со стороны цадика, а посредством того лишь, что он присутствует рядом с хасидом. Одно то, что хасид смотрит на цадика, совершенствует его зрение, то, что он слышит его, совершенствует его слух. Не поучения цадика, но сам факт его существования обеспечивает силу его воздействия на окружающих; не столько те обстоятельства, в которых цадик действует сверхъестественным образом, сколько то, что он просто находится рядом в обыденном течении дней, ничем не выделяющийся, незаметный, неведомый; не столько то, что он интеллектуальный лидер, сколько то, что он совершенное человеческое существо, живущее своей мирской жизнью, в которой и проявляется его человеческое совершенство. Как сказал однажды некий цадик: «Я постигал Тору из всех членов [тела] моего учителя». Такое влияние оказывает цадик на своих истинных учеников. Однако простого физического присутствия, конечно, недостаточно, чтобы оказать влияние на многих людей, то влияние, которое превратило хасидизм в массовое движение. Для достижения такого результата цадику необходимо было работать с людьми до тех пор, пока они были в состоянии воспринимать то, что он им давал, облекая свои поучения в доступную для людей форму; иначе говоря, цадик должен был «участвовать во множестве». Он должен был смешаться с людьми и, чтобы поднять их до уровня, где бы им стало доступно совершенство, снизойти до них со своих высот. «Если какой–то человек попал в болото, – говорил Баал Шем, – и друг хочет вытащить его оттуда, то он не должен бояться, что немного испачкается».

Один из главнейших принципов хасидизма заключается в том, что цадик и народ зависят друг от друга. Вновь и вновь предания сравнивают их отношения с отношениями между материей и формой в человеческой жизни, между телом и душой. Душа не должна хвастаться, что она священнее тела, ибо только за счет того, что она вселена в тело и действует через его члены, она может достичь собственного совершенства. Телу, с другой стороны, непозволительно хвастать тем, что оно поддерживает душу, ибо душа может оставить его, и тогда тело будет разлагаться. Таким образом, цадиким нуждаются во множестве людей, а множество людей нуждается в цадиким. Реальность хасидского учения зависит от их взаимоотношений. «Нисхождение» же цадика с «высот» – это не падение; наоборот, «если цадик служит Богу, – говорит равви Наман из Брацлава, – но опасается учить многих людей, то он подвергнется настоящему падению со своих высот.

Сам же равви Наман, наиболее духовный из всех цадиким, обладал глубоким мистическим чувством своего единства с «простецами». На это единство указывают его странные изречения за два месяца до смерти. Сначала равви Наман впал в такое духовное истощение, что заявил, что он не более чем «простец». Но когда его дух неожиданно вновь вознесся на самые вершины, равви Наман сказал, что в подобные периоды нисхождения цадик полностью смешивается с жизненной силой, которая изливается через него на всех «простецов» в мире, не только принадлежащих народу Израиля, но на всех вообще. Обратно же в него вливается жизненная сила, исходящая от «сокровищ благодарственных даров», собранных в земле Ханаана в незапамятные времена, еще до Израиля, и эти сокровища, добавил цадик, образуют ту таинственную материю, которая созвучна с душами «простецов» и делает их способными к простой вере.

Здесь мы подступаем к подлинной основе хасидизма, на которой строится совместная жизнь тех, кто вдохновляет, и тех, кто вдохновляется. Квинтэссенцией этой жизни являются отношения между цадиком и его учениками, в рамках которых разворачивается взаимодействие вдохновляющего и вдохновляемых во всей их чистоте. Учитель помогает ученикам обрести самих себя, а в час^ отдаленности они в свою очередь также помогают своему учителю вновь обрести самого себя. Учитель зажигает души учеников, и они, окружая его, освещают жизнь учителя зажженным им светом. Ученик спрашивает и, спрашивая, неосознанно вызывает ответ, который дух учителя не смог бы создать без стимулирующего воздействия вопроса.

Иллюстрацией возвышенного назначения ученичества могут служить два «чудесных предания».

Однажды на исходе Йом–Кипура* Баал Шем пришел в сильное смятение духа, потому что луна не могла пробиться сквозь облака, а он поэтому не мог произнести благословение новой луны*, которое в этот час, час, когда Израиль подвергался смертельной опасности, должно было быть особенно действенным. Тщетно он напрягал душу, стремясь изменить к лучшему состояние неба. Тем временем его хасидим, ничего не знавшие о страданиях учителя, начали танцевать, что они делали ежегодно в это время, пребывая в радостном возбуждении от службы, совершенной их наставником, службы, подобной той, что совершал в Храме Иерусалима первосвященник. Сначала они танцевали в дальней комнате дома, где жил Баал Шем, но затем в своем восторге достигли они комнаты учителя и продолжили танец вокруг него. В конце концов они уговорили его присоединиться к ним. И тогда луна пробилась сквозь облака и засияла на небе удивительно ярким и чистым светом. Радость хасидим вызвала то, чего не могла добиться душа самого цадика даже в крайнем напряжении своих сил.

Среди учеников равви Дов Баэра, Великого Маггида, величайшего из учеников Баал Шема, равви Элимелек был человеком, сохранявшим в себе живую традицию и школу первых наставников. Однажды, когда его душа вознеслась на Небо, он узнал, что своей святостью он восстановит разоренный алтарь в святилище Небесного Иерусалима*, связанного со святилищем Иерусалима земного. Вместе с тем он узнал, что его ученики помогут ему в этом деле восстановления. Однажды, во время праздника Радования в Законе*, двое из учеников равви Элимелека отсутствовали. Это были равви Иаков Ицхак, позднее ставший Люблинским равви (Ясновидец), и равви Авраам Йошуа Хешель, позднее – равви в Апте. Небеса говорили равви Элимелеку, что Иаков Ицхак принесет в святилище Небесного Иерусалима Ковчег, а Авраам Йошуа Хешель – скрижали закона. Но ни того ни другого не было! И тогда цадик сказал своему сыну: «Восемнадцать раз я мог бы воскликнуть: «Восстань, Господи!» (как взывал в древние времена Израиль, обращаясь к Ковчегу, за которым шел в сражение), но все это будет бесполезно».

Во второй истории ученики участвуют в деятельности цадика как совершенно самостоятельные люди, в первой же – как «святая община». Последняя форма, форма коллективного действия, несомненно более важна, хотя существует и множество разнообразных преданий об индивидуальном воздействии учеников на деятельность цадика. Община хасидим, образующаяся вокруг цадика, особенно ближний круг тех, кто постоянно находится с ним или – по крайней мере – регулярно его посещает, воспринимается как мощное динамичное единство. Цадик един с этим кругом учеников как в молитвах, так и в поучениях. Они – объект его молитв, и он не молится за них только словами; он молится за них как средоточие их сил, в котором собираются лучи от пламени души их общины и истекая из которого это пламя смешивается с огнем собственной души цадика. В субботу, во время третьей трапезы*, когда наставник читает Писание и открывает тайный смысл его слов, его поучение обращено к его хасидим: они – то силовое поле, где его слова, попавшие туда, вызывают стремительный рост духа, подобно тому как упавшие в воду маленькие камешки вызывают далеко расходящиеся по воде круги. Такова подлинная трапеза! Мы сможем приблизиться к пониманию ее силы и благости, только когда поймем, что здесь все – каждый, кто до предела отдает себя другим, – объединяются в некое восторженное целое, способное образовываться только вокруг не менее восторженного центра, который, благодаря своему подлинному бытию, соединяет всю целостность вокруг себя с божественным центром всего сущего. Эта живая связь порой проявляется странным, даже гротесковым способом, но даже гротеск здесь – такой подлинный, что и он достоверно свидетельствует о подлинности стоящих за ним импульсов. Поэтому хасидизм не следует интерпретировать как некое эзотерическое движение; его следует понимать как нечто, что заряжает людей какой–то исконной жизненной силой, которая – как всякая исконная жизненная сила – иногда проявляется в довольно примитивных формах. Именно эта жизненная сила придает особую интенсивность отношениям между хасидами. Общая привязанность к цадику и святой жизни, которую они ведут, связывает хасидим друг с другом, и не только в радостные часы общих молитв или совместных трапез, но во все часы повседневной жизни. В моменты восторга они вместе пьют, поют, танцуют и рассказывают друг другу глубокомысленные и милые их сердцу чудесные истории. Но они также и помогают друг другу. За друга хасидим готовы пожертвовать своей жизнью, и эта готовность исходит из того же глубинного источника, что и их восторг. Все, что истинный хасид делает или не делает, является зеркалом его убежденности в том, что, несмотря на невыносимые страдания, которые люди должны терпеть, основа жизни – это священная радость и что всегда и везде каждый может достичь этой радости – каждый, кто полностью посвятит себя этому.

В современном хасидизме существует множество искривлений, появившихся на более поздних этапах этого движения. Наряду с восторженной любовью к цадику мы видим и некую грубую форму преданности со стороны тех, кто относится к цадику как к великому магу, к тому, кто близок небесам и обладает способностью исправлять все неправильное, кто облегчает хасидим работу над собственной душой и обеспечивает им желанный покой в загробном мире. Хотя хасидов одного цадика часто объединяет чувство подлинного братства, они порой сторонятся последователей других цадиким, а иногда даже относятся к ним враждебно. Подобный контраст можно наблюдать также между свободной религиозной жизнью хасидим в хасидской общине и их твердолобым оппортунизмом по отношению к государственным властям. Иногда грубый предрассудок уживается здесь бок о бок с целомудренной фантазией восторженного духа, измельчая его глубины, а иногда проявляется и чистейшее мошенничество, полностью убивающее этот дух. Большинство подобных явлений знакомо нам из истории других религиозных движений, также порожденных жизненной силой народа; некоторые из них становятся понятными, когда мы вспомним о патологических условиях самой жизни в изгнании. Впрочем, я не преследую цель подробно входить во все это; я лишь стремлюсь показать то, что делает хасидизм одним из самых значимых из известных нам явлений живой и плодотворной веры и – вплоть до сегодняшнего дня – последним великим порывом воли евреев служить Богу в этом мире, посвящая Ему всю свою повседневную жизнь.

Уже на самых ранних этапах движения хасидизм распался на множество различных общин, мало общавшихся между собой; также очень рано у отдельных цадиким появились довольно сомнительные черты. Однако каждая хасидская община продолжает сохранять в себе зародыш Царства Божия, зародыш – не более, но и не менее, и часто этот зародыш живет и возрастает во плоти, что не позволяет говорить о том, что движение разлагается. Даже теперь у цадика, промотавшего духовное наследие своих предшественников, иногда бывают часы, когда его чело просветляется, словно изначальный свет касается его своими лучами.

В периоды кризиса веры, когда вера обновляется, человек, который вызывает и возглавляет это обновление, часто вовсе не является духовным человеком в обычном мирском понимании этого слова. Он – тот, кто черпает свои силы из необычного союза между духовным и телесным, между огнем небесным и земным, но именно возвышенное определяет его выстроенную из земного структуру. Жизнь такого человека – это постоянное восприятие огня и превращение его в свет. Именно в этом заключается причина его двойственного воздействия на мир: он возвращает к земному тех, кого преобладание мысли оторвало от земли, и возносит до небесных высот тех, над кем довлеет земная тяжесть.

Израэль бен–Елиезер из Мезбижа (Меджибожа), называемый Баал Шем Товом (1700–1760), основатель хасидизма, был именно таким человеком. Сперва он кажется просто одним из плеяды Баал Шемов*, «владеющих Именем», то есть тех, кто знает Имя Божие, которое обладает магической силой, способен произносить Его и с помощью этого искусства помогать приходящим к нему людям и исцелять их; это занятие является своеобразной формой магии, которую религия впитала в себя. Подлинной основой деятельности Баал Шемов были их способность упрощать внутренние связи между вещами, лежащие за пределами пространства и времени (и становящиеся явными в состоянии, которое мы обычно называем интуицией), а также их особенное, усиливающее и консолидирующее воздействие на душевный центр своих последователей, дававшее этому центру возможность преобразовать тело и всю жизнь человека, воздействие, по сравнению с которым так называемые «суггестивные способности» – не более чем его искажение. Некоторые аспекты деятельности Израэля бен–Елиезера говорят о его определенной приверженности традиции Баал Шемов, но есть и одно существенное отличие, отразившееся даже в изменении эпитета с «Баал Шем» на «Баал Шем Тов»*. Это отличие и его значение недвусмысленно прослеживаются в легендарной традиции.

Различные версии легенды рассказывают нам о том, что то ли равви Гершон, шурин Баал Шема, сначала презиравший его как невежду, а затем ставший его преданным учеником, то ли один из потомков Баал Шема однажды пришел к некоему великому равви, жившему далеко – в Палестине или в Германии – и рассказал ему о равви Израэле Баал Шеме. «Баал Шем? – удивился этот равви. – Я такого не знаю». В версии же, где фигурирует шурин Баал Шема, этот ответ звучит еще более отрицательно, ибо когда равви Гершон рассказал о Баал Шеме как о своем учителе, то получил в ответ следующее: «Баал Шем? Нет, учителя с таким именем не существует». Но когда равви Гершон, поправившись, произнес полное имя – Баал Шем Тов, равви, к которому он пришел, отреагировал на это совершенно иначе: «О! – воскликнул он. – Баал Шем Тов! Он несомненно великий учитель. Каждое утро я лицезрею его в райском храме». Этот мудрец отказался признавать значимость популярных чудотворцев, но Баал Шем Тов – это совсем другое дело, это нечто новое. Прибавление «Тов» принципиально меняет смысл и характер эпитета: «Шем Тов» – это «Благое Имя». Таким образом, Баал Шем Тов, «владеющий Благим Именем», – это человек, который, поскольку он таков, каков есть, пользуется безграничным доверием своих последователей. «Баал Шем Тов» – это великое определение, указывающее на человека, которому люди доверяют, своего рода их доверенное лицо. Вместе с тем это понятие совершенно не годится для установления какого бы то ни было сомнительного призвания и дается только достойному человеку; кроме того, помимо всего прочего оно преобразует неопределенную категорию магии в явление чисто религиозное в подлинном смысле этого слова. Таким образом, понятие «Баал Шем Тов» указывает на человека, живущего со своими последователями и для них на основе своей связи с божественным.

В одной истории равви Ицхак из Дрогобыча, один из хасидов–аскетов, первым выступивший против Баал Шема, разозлился на него, потому что услышал, что Баал Шем раздает людям амулеты с клочками бумаги, на которых написаны тайные имена Бога. При встрече он спросил об этом Баал Шема. И тогда тот открыл один из амулетов и показал равви Ицхаку, что на клочках бумаги значатся только имена самого Баал Шема и его матери: «Израэль бен–Сара». Так в руках Баал Шема амулет полностью утратил свои магические атрибуты. Он стал не более чем знаком и залогом отношений между тем, кто оказывает помощь, и тем, кто ее принимает, отношений, основанных на доверии. Баал Шем Тов помогает тем, кто в него верит. Он обладает способностью помогать людям именно потому, что в него верят. Амулет же – символ того, что в какой–то момент он оказал носящему его человеку помощь. На амулете есть его имя, и это имя свидетельствует о совершенном. Однако посредством такого залога личных отношений душа принявшего помощь «возвышается». Сила воздействия основана здесь на единстве телесного и духовного в самом Баал Шеме и, как следствие такого единства, на отношениях между ним и его хасидим, обнимающих обе сферы – сферу земного и сферу небесного.

Это проливает свет на отношения Баал Шема с «людьми духа», которых он стремится вовлечь в хасидское движение, и на тот факт, что большинство этих людей и сами желают предоставить себя в распоряжение Баал Шема. Например, согласно одной из версий известной легенды, величайший из учеников Баал Шема, подлинный основатель хасидской школы, равви Дов Баэр, Маггид (странствующий проповедник) из Межрича (Меджирече), пришел к нему, чтобы излечиться от болезни. Баал Шем облегчил Маггиду физические страдания, исцелив при этом от главного недуга – от того, что тот учил, «не вкладывая в поучения свою душу». Этот пример ясно показывает, что природа, под воздействием личности человека, который оказывает помощь, направляет дух, удалившийся от нее, обратно в свои владения, единственную сферу, в которой душа может расцветать, не чувствуя ущерба от контактов с материальным миром. И Великий Маггид, который как мыслитель намного превосходил Баал Шема, преклонился перед бесконечно редким и ценным явлением: единством огня и света в одном человеке.

Нечто похожее прослеживается и на примере другого выдающегося представителя хасидизма второго поколения, равви Иакова Иосифа из Польного (Попонного). Он не был самостоятельным мыслителем, таким, как Маггид, но умел хорошо толковать; он смог понятно изложить учение Баал Шема, «вытащившего» его из аскетического уединения и обратившего к простой жизни со своими последователями. Существует множество версий истории о том, как Баал Шем сумел одержать над ним верх, но всем им присущи две общие черты: Баал Шем не открылся ему сразу, он долго утаивал, кто он есть на самом деле (это был обычный метод Баал Шема), он рассказывал равви Иакову Иосифу истории (что он всегда любил делать), сначала рассердившие слушателя своей примитивностью и кажущимся отсутствием в них разумности, но затем заставившие его увидеть и понять, что в этих историях говорится о его собственных тайных стремлениях. И здесь, в рассказывании простых историй и притч, которые, однако, оказывают сильное личное воздействие, вновь проявляется союз между духом и природой, союз, который дает возможность образам стать символами, как это делает сам дух, обретающий в природе свою форму. То, что оба эти ученика еще могли бы сказать об учении Баал Шема и о своих отношениях с учителем, характеризуют следующие факты: Баал Шем, среди прочего, научил Маггида понимать язык птиц и деревьев, и – как рассказывал равви из Польного своему зятю – у Баал Шема была «священная привычка» разговаривать с животными. Гаон из Вильны, крупный противник хасидизма, ответственный за его запрет, человек, стремившийся бороться с хасидизмом, как «пророк Илия боролся с пророками Ваала», обвинял Баал Шема в том, что тот «совратил» Маггида из Межрича «своим магическим искусством». Но то, что казалось ему магией, на самом деле было единством небесного света и земного огня, духа и природы, единством, осуществленным в границах одной личности. Когда подобное единство воплощается в одном человеке, то такая личность становится свидетелем, подтверждающим всей своей жизнью реальность божественного союза духа и природы, обновляет с помощью этого союза мир людей, все более и более удаляющийся от единства духа и природы, и наполняет его восторженной радостью. Ибо подлинная радость происходит не от духа и не от природы, но от единства этих двух начал.

Немногие из ближайших учеников Баал Шема оказались в центре внимания легендарной традиции. Это случилось потому, что со временем сила экстатического видения, развитая у Баал Шема в высочайшей степени, измельчившись, сосредоточилась в немногих людях, ставших излюбленными героями народных легенд, тогда как о других учениках упоминают лишь отдельные, хотя и очень характерные предания. В период третьего поколения Дом Учения Великого Маггида стал центром, создавшим длительную преемственную линию цадиким, каждый из которых при этом значительно отличался друг от друга и память о которых с величайшим благоговением сохраняли и приукрашивали легенды. Помимо этого поражает полное изменение тона повествования, когда мы переходим от преданий о Баал Шеме к историям, рассказывающим о его учениках и никак не связанных с ним самим. Трое учеников, о которых в первую очередь повествуют легенды, – Маггид из Межрича, Пинхас из Кореца и Иехиэль Михал из Злочова – были прежде всего учителями: первый – это глава ведущей хасидской школы; второй обучал небольшой круг близких учеников, развивая хасидскую мудрость самостоятельно и независимо; третий оказал огромное воздействие на потомков, хотя при жизни и не занимался постоянной наставнической деятельностью. В легендах об этих трех людях главным образом говорится об их учительстве, тогда как в преданиях о Баал Шеме его поучения фигурируют как одна из функций, одна из частей его жизни. В легендах о третьем поколении происходит еще одна важная перемена: истории становятся более разнообразными и более живыми. То есть они становятся похожими на легенды о Баал Шеме, с той–лишь разницей, что во всей их пестроте чувствуется гораздо больше жизни – но ничего не говорится ни о тайне их происхождения, ни о тайне их изначального величия.

Равви Дов Баэр, Маггид из Межрича (ум. 1772) был учащим мыслителем или, вернее, его сделал таким Баал Шем, избавивший Маггида от его одиночества. После знакомства с Баал Шемом задача наставничества полностью определила глубинную основу его мышления. Знаменательно, что излюбленным сравнением Маггида является то, где говорится об отце, готовом отдать все ради сына, который хочет учиться. Маггид рассматривал мир как нечто приготовленное Богом для Своего маленького сына – человека, которого Он воспитывает с нежной заботой, чтобы сделать его способным подняться до своего Отца. В этом пункте, под влиянием основного педагогического опыта Маггида, каббалистическая концепция «сокращения» Бога в целях создания места для творения, для мира, перестает быть космогонической и входит в сферу антропологии. Именно эта идея побудила Маггида попытаться рассматривать мир с точки зрения методов Бога по воспитанию человека. Но фундаментальная предпосылка любого образования – это крепость и одновременно нежность отношений между учителем и учеником. Только тот, кто испытал это, подобно равви Баэру, может делать то, что делал Маггид, может – как рассказывает нам равви Шнеур Залман, один из самых близких учеников Маггида, – соединить милость Божью с любовью человека к Богу, суровость Бога со страхом Божьим, который испытывает человек, другими словами, превратить взаимность этих отношений в фундаментальный принцип.

Необходимо понять огромную важность собственного опыта Маггида в получении необходимого для его души обучения, чтобы оценить не только ту внимательность, с которой он подходил к каждому из своих учеников в соответствии с особенностями их характера и внутренних достоинств, но и то, что рассказывают о его манере преподавания. Говорят, что у каждого из учеников Маггида было совершенно отличное от других понимание того, что рассказывал учитель, однако Маггид отказывался высказывать свое мнение об этих интерпретациях, ибо неважно, какое именно из семидесяти лиц Торы человек постигает в истинном духе – в любом случае он все равно постигает истину. Сказанное проливает свет на еще один аспект метода Маггида: когда он учил, то не придерживался строгой системы, но высказывал отдельные суждения и рассказывал притчи, не заботясь об их связи друг с другом. Перед учениками же ставилась цель – и эта цель полностью вовлекала их в работу – поразмыслить над сказанным и попытаться обнаружить в нем возможные смысловые связи. Каждый из учеников занимался этим самостоятельно либо они делали это все вместе. Один из них заметил как–то в своем письме: «Мы постоянно размышляли над каким–нибудь высказыванием, размышляли довольно долго, держа его в памяти в чистоте и цельности, пока снова не слышали из уст учителя нечто похожее». Считалось, что таким способом Маггид пробуждает истину, укорененную в духе своих учеников, пробуждает ее, «возжигая свечи» поучений.

Но мы не поймем всего сказанного в его полноте, пока не вспомним, что Маггид всегда был возвышенным человеком, но под влиянием Баал Шема его возвышенность из аскетического уединения преобразовалась в активную жизнь, связанную с обучением учеников. С этого момента его возвышенность приняла форму наставничества. Многие из учеников Маггида свидетельствуют о возвышенном характере слов, которые он произносил. Они рассказывают, что стоило ему лишь раскрыть свои уста, как у них возникало ощущение, что Маггид не находится более в этом мире и что через него вещает само Божественное Присутствие (Шохина). Этот феномен также нельзя понять, пока мы не погрузимся в еще большие глубины, на какие только окажемся способны. Тогда нам станет ясно, что со всей страстью своей души Маггид отдал себя на служение воле Бога, цель Которого – возвысить «маленького сына» до Самого Себя. И чтобы исполнить это свое служение, Маггид считает себя, свое мышление, свое учительство не более чем сосудом, в который должна вместиться божественная истина. По его собственным словам, он «превратил свое нечто в ничто». Именно с этой точки зрения мы можем понять то воздействие, которое оказывал Маггид на своих учеников и о котором младший из них, ставший затем Ясновидцем из Люблина, писал после своей первой встречи с учителем: «Когда я приблизился к наставнику, к Маггиду, то увидел, что он лежит на кровати; но этот лежащий на кровати был не чем иным, как чистой волей, волей Высочайшего». Вот почему ученики обучались более из самого его существа, нежели из тех слов, которые он произносил.

Основатель хасидизма Баал Шем не был учителем в специальном смысле этого слова. По сравнению с ним Маггид представляет собой квинтэссенцию того, что называется учителем, и в этом заключается основа его особенного влияния. Баал Шем жил, работал, помогал другим, исцелял, .молился, проповедовал и учил. Все это, по сути, было одним и тем же, некой органической частью единой спонтанной жизни, и учительство является здесь лишь одним из многих других естественных проявлений этой всеобъемлющей жизни. Иначе обстояло дело с Маггидом. Конечно, он не был профессиональным учителем, то есть человеком, который занят одним–единственным делом. Ибо только тогда, когда мир духа пребывает в упадке, к учительству, даже в своей самой совершенной форме, начинают относиться как к профессии. В периоды же духовного подъема ученики просто живут со своим учителем, подобно тому как живут вместе с мастером подмастерья; наставник «учит» их одним своим присутствием, учит многому из того, что им необходимо и для работы, и для жизни, делая это как вольно, так и невольно. Именно такими были отношения Маггида со своими учениками. Неоднократно ученики говорили, что Маггид – это носитель учения в человеческом облике и что, обучая их, он воплощает собой Тору. Сам же Маггид, однако, считал, что воля к учительству – это просто основной способ его существования. Он влил в учеников всю свою жизненную силу, которую сам почерпнул из общения с Баал Шемом. А всю силу своего интеллекта он вложил в дело наставничества. Как и Баал Шем, Маггид не написал ни одной книги. Но если – в отличие от Баал Шема – он позволял другим записывать свои слова, то делал это намеренно, затем, чтобы передать свои поучения будущим поколениям учеников в качестве опоры для них, опоры, которая не подвержена разрушению.

Великий Маггид не основал никакого специального образовательного института. Его дух сотворил только учеников: целые поколения учеников и учеников учеников. Ни одно другое религиозное течение современности не создало столь многочисленных и разнообразных, совершенно независимых как личности религиозных лидеров за такой короткий промежуток времени.

Что касается сына Великого Маггида, равви Авраама (Ангела), умершего спустя несколько лет после кончины отца (1776), то о нем равви Пинхас из Кореца сказал как–то, что, проживи он дольше, все цадиким его поколения признали бы в нем своего учителя. В автобиографии одного современника, видевшего, как в девятый день Ава*, день памяти о разрушении Храма, равви Авраам целые сутки молился, мы читаем: «Тогда я понял, что нет ничего странного в том, что его называют Ангелом, ибо ни у кого из рожденных женщиной нет такой силы». Однако в одном, самом главном отношении, равви Авраам не может считаться учеником равви Баэра, а именно в том, что он отказался от заповедей Баал Шема: он не стал «превращать свое нечто в ничто» и вернулся на путь аскетического уединения. В связи с этим равви Авраам, в отличие от Баал Шема, мало общался с простыми людьми и, в отличие и от Баал Шема, и от Великого Маггида, столь же мало общался с учениками. Он обучал Каббале одного–единственного человека, Шнеура Залмана, который был того же возраста, что и равви Авраам. В предисловии к своей книге, изданной после его смерти, равви Авраам отмечает тот факт, что истинные учения Баал Шема и Великого Маггида «на наших глазах потемнели и обросли материальной оболочкой» по сравнению с твердостью высшего цадика, «который не может сойти на низший уровень, чтобы возвести наверх свое поколение». И в этом, и в других аспектах телесные нисхождения ведущего цадика сделали невозможной передачу учения во всей его чистоте. Таким образом, уже во втором поколении стал очевиден проблематичный характер хасидского движения, особенно в его высших проявлениях.

Равви Пинхас из Кореца (Коржеч, ум. 1791) был вторым из окружения Баал Шема, кто оказался в центре легендарной традиции. Он не доводился Баал Шему учеником в строгом смысле этого слова, поскольку, как рассказывают, всего дважды к нему приезжал, последний раз – незадолго до смерти Баал Шема. По–видимому, контакты равви Пинхаса с равви Израэлем бен–Елиезером не повлекли за собой фундаментальных изменений в его взглядах, но лишь утвердили и усилили их. Тем не менее рассказы о равви Пинхасе необходимо должны быть включены в число хасидских легенд. Хотя он и не относился к Баал Шему как к своему учителю, но и он, и его школа сообщают множество сведений о Баал Шеме и цитируют важные его высказывания, которые отсутствуют в других источниках и которые поэтому, вероятно, восходят к устной традиции. Одно из таких изречений составляет основу собственного учения равви Пинхаса: того, кто делает нам зло и ненавидит нас, мы должны «любить» как можно «больше», чтобы возместить энергию любви, недостающую в том месте мира, которое занимает этот человек. Многие другие из числа главных положений учения равви Пинхаса также берут начало в словах Баал Шема. Чтобы лучше понять характер взаимоотношений этих равви, нам следует вспомнить, что Баал Шем – насколько это можно понять из различных источников – испытывал подлинные родственные чувства к тем, у кого под его влиянием возрастала собственная жизненная активность и кто, вследствие этого, еще глубже проникал в его учение. Наиболее теплые из этих чувств Баал Шем питал к равви Пинхасу, которому на момент смерти Баал Шема было тридцать два года и которого он воспринимал скорее как своего ближайшего соратника, нежели как ученика.

Равви Лейб бен–Сара, цадик, странствовавший по земле с какой–то тайной целью, говорят, называл равви Пинхаса «мозгом мира». Действительно, равви Пинхас был мудрецом в истинном смысле этого слова. В период между Баал Шемом и его правнуком, равви Наманом из Брацлава, не было никого, равного равви Пинхасу по силе и оригинальности учения, дерзновению и живости его выражения. То, что он говорил, часто исходило из глубокого знания человеческой души и всегда было спонтанным и исполненным большого сердечного участия. В отличие от Баал Шема и Великого Маггида, об экстазах равви Пинхаса ничего не сообщается. Действительно, он отказался от экстатических состояний, а мистическое учение свел к правилу постоянного возрождения с помощью погружения в ничто, то есть к доктрине умирания и воскресения, которая тем не менее обеспечивает устойчивую жизнь в согласии со всеми существами на земле и во взаимодействии с общиной своих последователей. Круг равви Пинхаса не оказал большого влияния на внешний мир, но, как таковой, он представляет собой уникальный и бесценный феномен, ибо его члены выделялись благородством своей личной веры, рассказами об учителе, лишенными каких–либо риторических украшательств, порой полных незатейливого юмора, и своей преданной готовностью исполнить все возложенные на них обязанности, даже ценой собственной жизни.

Равви Пинхаса невозможно отделить от его самого выдающегося ученика равви Рафаэля Бершадского. Во всей истории хасидизма, богатой плодотворными отношениями между учителем и учеником, нет подобного примера столь чистой гармонии, столь полной преемственности в служении. Читая и разбирая дошедшие записи, мы с трудом понимали, что следует относить к Пинхасу, а что – к Рафаэлю, хотя у последнего все же есть ряд вполне самостоятельных изречений. Но гораздо важнее самостоятельности здесь – это та преданность, с которой ученик слил учение своего наставника со своей жизнью и даже – согласно легендарной традиции – со своей смертью, тихо, но торжественно запечатлевшей его приверженность заповеди всегда следовать истине, за которую его учитель столько лет сражался.

Равви Иехиэль Михал, маггид из Злочова (ум. ок. 1786), сначала учившийся у Баал Шема, а после его смерти – у Великого Маггида, был также уникальным человеком, не до конца понятым и вообще с трудом поддающимся пониманию. Он происходил из семьи тех аскетичных и мистически настроенных хасидим, которые с готовностью приняли новое движение и пытались занять в нем ключевые позиции, поскольку серьезность их веры, целиком определявшей их отношение к жизни, делала для этих людей особо значимой задачу обновления. Отцом Михала был равви Ицхак из Дрогобыча, критиковавший амулеты Баал Шема. Об этом равви ходило множество невероятных слухов, например, что однажды он получил благосклонность «принца леса»* или что он отправлял обратно в иной мир тех своих новорожденных детей, которые ему не нравились. (Говорят, Михал остался в живых только потому, что мать не дала отцу взглянуть на младенца прежде, чем тот дал обещание, что оставит его в живых.) Мать равви Ицхака, которую называли «пророчица Йенте», часто слышала, как хор ангелов поет «трисвятое». Чтобы понять Михала, необходимо знать ту среду, в которой он жил. Несмотря на тот факт, что его отец был близок к хасидскому движению, сам Михал стал последователем Баал Шема только после серьезных колебаний. Из того, что нам рассказывают легенды, становится ясным, что в нем жила подозрительность отца, от которой он избавился очень нескоро. Но аскетизм, присущий ему изначально, равви Михал так полностью и не преодолел.

Еще в молодости Михал стал крупным проповедником, как и его отец, и, проповедуя, разъезжал по городам. Он поражал и запугивал свою аудиторию, хотя и постоянно подчеркивал, что порицания, которые они слышат в его проповедях, обращены не только к слушателям, но и к нему самому. Баал Шем осуждал Михала за то, что он налагал на грешников очень тяжелые наказания, и, по–видимому, убеждал его стать мягче. Рассказывают, что уже после смерти Михала к одному молодому цадику пришли души и начали жаловаться на равви Михала, который стал главным судьей в небесном суде, что даже неумышленные земные прегрешения он судит очень строго, ибо, прожив жизнь в чистоте, не понимает страстей человеческих. И хотя равви Михал полностью воспринял и усвоил хасидские учения и следовал за Баал Шемом, развивая доктрины о Злом Начале как помощнике человека и о возвышении сексуальности, сам никогда не переставал быть аскетом, хотя крайние формы аскетизма и отрицал. Согласно одному сообщению, наиболее отчетливо из всех подчеркивающему разницу между возвышенным и нелепым, равви Михал никогда не грелся около печи, чтобы не дать повода для лени, никогда не наклонялся над пищей, чтобы не пробудить появление жадности, и никогда не чесался, чтобы не впасть в грех сладострастия. Но особый вклад равви Михала в подлинный хасидизм чрезвычайно важен. Наиболее замечательной его чертой является то, что Михал развил традицию тех «первых хасидим», о которых Талмуд сообщает, что они молились до тех пор, пока не достигали в самих себе состояния кавваны. Равви Михал распространил эту традицию на всю общину: чтобы сделать свою молитву представляющей всех своих хасидим, он старался объединить себя как с самым лучшим из учеников, так и с самым последним в особую единую, продолжительную и мощную цепь молитвы, и – отступая от традиции отца и от заповедей Баал Шема – он также хотел, чтобы хромые на молитве стояли, чтобы поднимали даже тех из них, которые не могли сами стоять. Это нововведение, за соблюдением которого равви Михал следил очень строго, оказало сильнейшее воздействие на последующие поколения, которые стали относиться к равви Михалу с глубоким почтением. Но уже один современный ему цадик говорил о Михале, что он был «душой душ» и в своем поколении играл такую же роль, какую равви Симеон бен–Йохай, основатель тайных учений, играл в своем.

Подобно равви Михалу, двое из пяти его сыновей фигурируют в преданиях о необычных путешествиях души на небеса. Но третий сын, равви Зев Вольф из Збаража (ум. ок. 1802), который в детстве был очень непослушным мальчиком, прославился на ином поприще. Как и его современник, равви Моше Лейб из Сасова (принадлежавший к четвертому поколению), он стал великим другом человека и земли. В отличие от отца – хотя не следует забывать, что равви Михал заставлял сыновей молиться за врагов, – равви Зев Вольф упрямо отказывался рассматривать грешников как людей, совершенно далеких от добра. Вольф одаривал своей любовью всех людей, которых встречал, и даже животных. Он считал, что человек должен любить все живое и что эта любовь не должна зависеть от того, как относится объект любви к человеку.

Среди учеников равви Михала был и равви Мордехай из Несхижа (Нисухейце, ум. 1800), которого учитель брал с собой во время одной из поездок к Великому Маггиду. Он фигурирует во многих чудесных историях; рассказывают, что даже демоны признавали его силу. Источник подобных утверждений кроется в действительной власти равви Мордехая над душами людей, несомненно происходившей из единства его собственной души. Данное единство тем не менее находило адекватное выражение не столько во власти над душами людей, сколько в единстве всей жизни равви. Должно быть, именно это единство жизни имел в виду Люблинский Ясновидец, когда говорил, что все действия равви Мордехая были на самом деле одним действием.

Согласно хасидской традиции, у Великого Маггида было триста учеников. Примерно о сорока из них сохранились довольно многочисленные свидетельства, от некоторых – также и их сочинения. Десять из учеников Великого Маггида представлены в настоящем томе, но – как и в случае с учениками Баал Шема – истории об этих десяти избранных отнюдь не охватывают действительно великие события их жизни, поскольку бытовавшие в среде простых людей легенды вообще не в состоянии дать связные биографические описания. Вот имена этих десяти учеников: Менахем Мендель из Витебска (ум. 1788), которого Маггид брал с собой к Баал Шему еще в детском возрасте; Аарон из Карлина (ум. 1772); Шмелке из Никольсбурга (ум. 1778); Мещуллам Зуся (идиш: Зише) из Ганиполя (Аннополь, ум. 1800); его младший брат Элимелек из Лиженска (Лежайск, ум. 1809); Леви Ицхак из Бердичева (ум. 1809); Шнеур Залман из Ляд (ум. 1813); Шеломо из Карлина (ум. 1792); Израэль из Кожниц (Козинице, ум. 1814); Иаков Ицхак из Люблина (ум. 1815).

Особую значимость равви Менахему Менделю в истории хасидизма придает тот факт, что он перенес хасидское движение в Палестину, куда до него, судя по всему, перебрались многие другие цадиким. Со времен Баал Шема, который, согласно легенде, повернул назад, почти дойдя до Святой Земли, «Земля Обетованная» была в центре хасидской, как, впрочем, и дохасидской, тоски по избавлению. После того как равви Менахем Мендель возглавил борьбу с противниками хасидов, он выразил свою тоску по избавлению актом путешествия в Палестину (1777) с тремястами своих хасидим. Сперва он поселился около Сафеда, древнего города каббалистов, а затем – в Тивериаде. Так, равви Менахем Мендель наделил движение местом, центральным не по расположению, но по духу, и органично связал его с былыми временами. Он сделал Святую Землю элементом новой жизни. Имея в виду именно это, внук друга Менделя, Шнеура Залмана (который не смог сопровождать Менделя в Палестину), сказал однажды, что когда Земля Израиля процветала, она обладала способностью возвышать человека, но теперь, когда она попрана и унижена, она уже не в состоянии возвышать человека; поэтому теперь человек должен возвышать Святую Землю, и единственным, кто обладал такой способностью, был равви Мендель. В одном письме из Палестины равви Мендель писал, что считает себя гонцом во дворце короля, посланным наместниками провинций, которому ни на минуту не следует забывать о материальном и духовном благосостоянии провинций. Равви Мендель всегда оставался близок к тем, кого он оставил в изгнании, и поддерживал с ними постоянный контакт, настолько тесный, что – как писал один из тех, кто уехал с ним в Палестину, – он весь был связан с ними, весь участвовал в их помышлениях, весь проявлялся в них, когда молился перед сном.

Из всех учеников именно Аарона из Карлина Маггид избрал выразителем своей воли, поскольку тот, как никто другой, знал, как воздействовать на души людей, хотя и предъявлял к ним повышенные требования. Он скончался молодым, и в проповеди на его похоронах преемник равви Аарона, равви Шеломо из Карлина, сказал, что Господь забрал его к Себе преждевременно, поскольку сила Аарона обращать людей к Богу была столь велика, что он почти лишал их свободы выбора, а это гораздо важнее. Маггид, услышав о смерти равви Аарона, сказал: «Он был нашим оружием. Что же нам теперь делать?» Равви Аарон не пытался противостоять народному характеру хасидского движения, который не просто упорно держался в школе Карлина, но и приобретал в ней довольно странные формы. Тем не менее очевидно, что он стремился создать некий элитный кружок, состоящий из людей, полностью посвятивших свою жизнь вере. Главный метод, при помощи которого равви Аарон собирался этого достичь, заключался в том, что один день в неделю он выделял для того, чтобы члены кружка проводили его в уединенном созерцании, посте и посещении бани для ритуального омовения. Однако эти упражнения не имели ничего общего с аскетизмом, который равви Аарон считал искушением, придуманным самим Сатаной. Требования равви Аарона исходили из его собственного внутреннего опыта. Его «завет» выражает всю серьезность, с которой он относился к самому себе: подготовить подобающую каввану к тому часу, когда душа отделится от тела. Друг равви Аарона, Шнеур Залман, говорил о нем, что он был воистину источником Божественной любви и что всякого, кто слышал молитву равви Аарона, наполняла любовь к Богу. Но картина станет полной только тогда, когда мы вспомним слова, которые сказал тот же Шнеур Залман после смерти равви Аарона о том великом страхе перед Богом, который он испытывал*. Его любовь была плодом его страха перед Богом, ибо только через великий страх – какой был основным чувством равви Аарона – можно достичь великой любви. Кто не испытывает этого страха, не любит по–настоящему великого и грозного Бога, но творит для себя какого–нибудь ничтожного идола. Одно из изречений правнука равви Аарона, последовавшего по стопам предка, гласит: «Страх без любви несовершенен; любовь без страха – ничто». Этот мир, в котором мы живем, является местом, где через страх можно достичь любви и где страх и любовь слиты воедино. Вот почему в другом изречении правнука равви Аарона говорится: «Этот мир – низший и в то же время – самый возвышенный из всех».

Среди учеников Великого Маггида равви Шмелке из Никольсбурга был проповедником par excellence*; не тем проповедником, который увещевает, как это делал в молодости равви Михал, но проповедником per se. Проповедь была его подлинной стихией, потому что равви Шмелке верил, что слова, вызванные в нас Богом, обладают способностью изменять людей; он никогда не отрекался от этой веры, даже перед лицом явных разочарований. Он считал проповедь действием, возвышающим молящихся до высшего уровня чистоты. В своих проповедях равви Шмелке постоянно требовал от молящихся двух вещей: во–первых, потоками своей любви они должны смыть все разделяющие их стены и объединиться в истинное собрание верующих, чтобы приготовить место для союза с Богом; во–вторых, они должны отделить свои молитвы от собственных индивидуальных воль и сосредоточить все силы своего существа на желании, чтобы Бог объединился со Своей Шехиной. Именно в таком духе равви Шмелке сам молился, именно с таким священным стремлением возносил душу до состояния экстаза; поэтому посреди молитвы он иногда забывал, что полагается говорить и делать, и начинал петь новые мелодии, до того неслыханные. Равви Шмелке оставил свою конгрегацию в Польше и уехал в Никольсбург, в Моравию, в общину, которая очень негативно относилась к хасидам. Такой человек, как равви Шмелке, не мог не вызвать там постоянных и разнообразных нападок. На многих он все же оказал сильное воздействие благодаря своему духу, всегда открытому и приветливому, однако большинство членов общины, которых он пытался отговорить от привычного им образа жизни, делали все им доступное, чтобы создать в своей общине невыносимые условия для равви Шмелке. Существует множество версий истории о том, как равви Элимелек, младший товарищ Шмелке по Дому Учения Маггида, посетил его в Никольсбурге и в грубой, но выразительной проповеди сказал бюргерам, что они – слишком плохие пациенты для такого прекрасного доктора, как равви Шмелке, так что сначала он, Элимелек, цирюльник, выпустит им немного крови*. В следующий момент равви Элимелек, внимательно посмотрев сначала на одного человека, потом на другого, поведал им все об их тайных страстях и прегрешениях. Сам равви Шмелке никогда этого не делал, потому что слабость человеческая не имела в его глазах большой важности. Главным его отношением ко всем людям, в том числе и к врагам, была любовь, необъятный поток любви, о котором он проповедовал. Дом Учения равви Шмелке в Никольсбурге со временем стал одним из главных центров хасидского движения. Равви Шмелке оказал огромное влияние на учеников и друзей, а через них – на бесчисленное множество других людей.

В противоположность равви Шмелке, равви Мешуллам Зуся, известный под именем равви Реб Зише, был особого рода праведником, жившим среди людей. В довольно поздние времена, в тесных рамках небольшого восточного гетто, в его лице вновь появился «юродивый», «дурачок Божий», специфический персонаж, известный из легенд китайских буддистов, суфийских преданий и историй про учеников Св. Франциска Ассизского. Впрочем, фигуру равви Зуси можно интерпретировать и как своеобразный восточноевропейский еврейский тип бадхана, шута, в основном встречавшегося на свадьбах, но в облике этого равви превратившегося в святого. Перед нами человек, который, вследствие своей непосредственной связи с Богом, нарушает нормы и правила социальной жизни, хотя и продолжает при этом активно участвовать в делах окружающих его людей. Он не порывает с общиной; он просто отстраняется. Его одиночество перед лицом вечного «Ты» – это не одиночество затворника, но человека, связанного с миром и преданного ему, человека, соединившего свое внутреннее «я» со всеми живыми существами. Он проводит свою жизнь среди близких и соседей, хотя и отстраненно от них, но неразрывно с ними: относясь к их грехам, как к своим собственным, радуясь за них и за все творения, пребывая в свободе, дарованной ему Богом. Но так уж устроены люди, что они не могут принять подобной позиции, препятствующей их уходу от Бога, и поэтому относятся к насмехающемуся над ними, как к «юродивому». Они заставляют его страдать. Они не удостаивают его короткого мученичества, но глумятся над ним в течение всей жизни. А «юродивый» лишь радуется этому. Но люди, даже мучающие святого, в конце концов загораются, глядя на него, самой возвышенной любовью, и именно такой любовью они любили равви Зусю.

Равви Элимелек, прозванный равви Реб Мелек, был братом равви Зуси; в юности они вместе странствовали. Год за годом они ходили по разным местам, подражая изгнанному Присутствию Божию (Шехине) и ища пробудившиеся или готовые к пробуждению души. Затем их пути разошлись. Зуся поселился на одном месте, хотя снова и снова чувствовал потребность к странствиям; даже в старости он оставался похожим на мальчика, игравшего на свистульке песню Богу*. Элимелек же стал вождем людей по призванию. Ему также был ведом вневременной мир экстаза, но присущий ему ясный и безошибочный ум научил его сторониться соблазнов экстатических состояний, соединяя жизнь духа с деятельностью организатора. Это был человек, возглавлявший одновременно хасидскую школу и хасидскую конгрегацию, и поэтому равви Элимелека следует считать подлинным преемником Великого Маггида. Хотя равви Элимелек уступает Маггиду как оригинальный мыслитель, он равен ему по своей организаторской способности и даже превосходит его своим интуитивным знанием различных типов людей, их недостатков и потребностей и тех средств, какими этим людям следует помогать. В памяти народа, оформившейся в виде легенды, он занимает место врачевателя душ, человека, обладавшего способностью изгонять демонов, чудесного советника и руководителя.

Леви Ицхак, рав* из Бердичева, самый оригинальный из учеников Маггида и наиболее близкий к людям цадик, был полной противоположностью равви Элимелека. Он был родственником равви Зуси, но ощущал себя родным всему живому на земле и неотъемлемой частью и элементом своего народа. Такая восторженность пронизывала всю его строгую подвижническую жизнь. Экстазы, как у равви Шмелке, верным последователем которого был равви Леви Ицхак, охватывали и его, превращаясь в нем в нечто даже более существенное, чем в учителе. В атмосфере необычных новых песен, которые пел равви Шмелке, все тело равви Ицхака охватывал сильный трепет, пока он не заканчивал молитву. Он любил общаться с грубыми и невежественными людьми, но даже в самом из мирских его слов присутствовал дух святости, ибо целью всего, что он говорил, было йихудим, единение с высшими мирами. Когда ему что–то не нравилось в людях, равви Ицхак бывал грубоват, но он всегда с готовностью учился у других и испытывал огромное уважение к простым людям. Даже моменты его общения с Богом были окрашены безыскусной простотой и сердечностью. Равви Ицхак обращался к Богу не просто как к милостивому заступнику за Израиль; он требовал от Него отчета, отдавал Ему приказания, даже грозил; это грубое и низкое поведение в случае с кем–нибудь другим можно было бы расценить не иначе как богохульство, но оно выглядит безупречным, когда мы имеем дело со столь уникальным человеком. В то же время равви Ицхак очень часто славил Бога и даже часто прерывал предписанную молитву, чтобы выразить свою особую к Нему нежность и привязанность.

Равви Шнеур Залман, рав Северной Белоруссии, которого называли просто «рав» или «Таниа», по названию его главной книги, собирался отправиться в Святую Землю вместе с равви Менделем из Витебска. Но Мендель уговорил его остаться – легенда повествует, что это повеление он получил во сне, – и позднее рав основал особую литовскую школу хасидизма Хабад; термин составлен из начальных букв трех высших из десяти сефирот, которые, согласно учению Каббалы, являются эманациями Бога: это Хокма – мудрость; Бина – разум; Даат – знание. Название Хабад, особо выделяющее интеллектуальные сефирот из единой взаимосвязанной структуры, подчеркивает, таким образом, отличительную особенность данной школы: разум и интеллект восстанавливаются в своих правах как путь, ведущий к Богу. Школа Хабад представляет собой попытку согласовать раввинизм и хасидизм в рамках единой системы мышления, единого метода, который неизбежно ослаблял некоторые фундаментальные концепции хасидизма. Полное разграничение сфер бытия грозило лишить хасидизм его самой прочной из основ – учения о том, что искры Божий заключены во всех вещах и творениях, во всех мыслях и побуждениях; эти искры побуждают нас освободить их из плена; с этим учением связано положение о душевно–телесной сущности человека, согласно которому человек в состоянии обратить все свои побуждения к Богу. Простого человека больше не просят преобразовать свои «посторонние мысли»; его просят отвернуться от них, и это влечет за собой отказ достичь всеобъемлющего единства. Считается, что только высшие люди не боятся контакта с силами искушения. (В этом, несомненно, Хабад перекликается с некоторыми предостережениями равви Эфраима из Садилкова, внука Баал Шема.) Но в своем стремлении показать, что человеку для спасения необходим разум, Шнеур Залман умаляет важность собственного служения, сущностно необходимого, согласно учению Баал Шема и особенно Великого Маггида, великую службу цадика как космического помощника и посредника. Вещи, неправильно употребляемые, отвергаются вместе с самим неправильным употреблением. Но несмотря на все это, особые воззрения Хабада недопустимо истолковывать как стремление к расколу. Сам рав подвергался нападкам митнагдим*, противников хасидим, не меньше, если не больше, чем другие цадиким его времени. Равви, настроенные враждебно к хасидим, устраивали против рава заговоры и неоднократно добивались его ареста. Шнеура Залмана заключили в Петропавловскую крепость в Петербурге, где подвергали длительным допросам. Его обвиняли в искажении учения Баал Шема, об истинности которого он открыто заявлял. Один цадик сказал о Хабаде – и был недалек от истины, – что это учение похоже на заряженное ружье в руках человека, который и стрелять может, и цель знает, да только у ружья нет спускового крючка, чтобы выстрелить. И все же и в этой ветви хасидского движения с ее рационализированным мистицизмом (развитию которого способствовали рациональные тенденции литовского еврейства вообще) нашли свое выражение давние стремления души народа. Реальная жизнь равви Шнеура Залмана, цадика, со своими хасидим – сердечнее и прочнее, нежели его холодная доктрина, и поэтому рав причислялся своими учениками к плеяде выдающихся людей, вновь обративших свои учения к изначальным принципам хасидизма. Несомненно, в самом раве ярко горело «пламя» хасидизма. Легенды рассказывают о нескольких случаях из его жизни, в которых ясно видна страстная личная религиозность рава; близость* его к Богу ярко выражена в его песнопениях, часть которых известна просто как «мелодии равви». Иногда они напоминают своего рода каббалистическую песнь, в других случаях вращаются вокруг слова «Татениу» (уменьшительное от слова «отец», «папа»), посредством которого обращаются к Богу. Всегда, и во время праздника, и пребывая в одиночестве, хасиды–последователи Хабада поют эти песни, выражая с их помощью свое рвение и обновляясь ими.

Наставником равви Шеломо из Карлина был Аарон из Карлина, учившийся вместе с Шеломо у Великого Маггида. Позднее Шеломо стал в Карлине преемником Аарона. У равви Шеломо молитвенное рвение было гораздо более строгим, чем у Леви Ицхака, поскольку Леви Ицхак молился ради людей, а Шеломо – ради самой молитвы. Равви Шеломо, как никто другой, воспринял всем сердцем учение Баал Шема о том, что перед началом молитвы человек должен быть готов умереть, потому что само существо молитвы требует от молящегося полной самоотдачи. Молитва была для него грандиозным и рискованным предприятием, которому необходимо отдаваться целиком, так, чтобы невозможно было думать ни о чем другом, чтобы невозможно было даже представить, что после молитвы что–либо будет. С юных лет эта способность к самоотречению сделала молитву равви Шеломо необычайно сильной. Перед тем как представить его Великому Маггиду, равви Аарон рассказал учителю о том, как накануне Иом–Кипура молодой Шеломо произносил слова «Сколь славно Имя Твое по всей земле!» так, что ни одна из падших искр Божиих не осталась невознесенной. Существует замечательная история о том, что некоторые из хасидим Тании пришли к Шеломо и впали в продолжительный экстаз, пока он произносил псалом перед тем, как благословить их. Таниа и сам высоко отзывался о Шеломо, говоря, что он «на ладонь выше мира». Но также рассказывают, что после того, как равви Мендель из Витебска уехал в Палестину и некоторые его хасидим думали присоединиться к равви Шеломо, Таниа отговорил их теми же самыми словами: «Как же вы можете отправиться к нему? Ведь вы знаете, что он – на ладонь выше мира!» – подразумевая, что, хотя экстазы Шеломо весьма похвальны, они не имеют для людей большой пользы. В этих словах кроется ключ к разгадке того, что произошло между этими двумя равви позже. В период кризиса хасидской школы в Карлине, вызванного главным образом растущим влиянием Тании, равви Шеломо решает поселиться в районе Витебска, который ранее был областью равви Менделя, но к тому времени уже попал в сферу влияния Тании; поэтому равви Шеломо пошел к нему, прося о согласии на переселение. Рав выдвинул три условия, глубоко характеризующих и Шеломо, и его самого: равви Шеломо не должен с пренебрежением относиться к книжникам; он не должен пренебрегать «естественным благочестием» (то есть благочестием без экстаза); он не должен впредь говорить, что цадику следует в первую очередь пасти свою паству (этой фразой Шеломо выражал мысль, что главная функция цадика – быть посредником). Шеломо принял два первых условия, но отказался принять третье и поэтому не стал переселяться. Позднее он снова приезжал к раву, и между ними была продолжительная дискуссия, о которой – как считают хасидим – последователи Хабада – и говорить–то не стоит из–за ее скандального характера. В период трагической для Польши войны 1792 года, во время которой Шеломо умер, он молился за Польшу, а Таниа, как и двадцать лет спутя во время войны с Наполеоном, – за Россию. Согласно традиции, считающей Шеломо из Карлина реинкарнацией первого, страдающего Мессии, который возрождается «из поколения в поколение», равви Шеломо был убит казачьей пулей во время молитвы, но и после смерти он продолжает свой молитвенный подвиг.

Самый младший из учеников Великого Маггида, равви Израэль, маггид из Кожниц, явил более благородную и более цельную форму молитвенной способности, отличавшей равви Шеломо. Легенды повествуют о том, что Баал Шем обещал одному переплетчику и его жене, что в преклонном возрасте у них родится сын, потому что в субботу они обрадовали его сердце своей радостью. Их сын, равви Израэль, был очень слабым, в течение всей жизни много болел и часто был на пороге смерти, но его молитвы обладали такой силой, что целые толпы верующих на молитве завороженно смотрели на его тщедушное тело, словно бы перед ними был прославленный генерал. Когда Великий Маггид умер, равви Израэль стал учеником равви Шмелке, затем, после смерти Шмелке, – учеником равви Элимелека, затем – учеником равви Леви Ицхака. В самом расцвете своей жизни и деятельности он все равно еще желал оставаться учеником. Когда равви Израэль цитировал слова талмудических или более поздних учителей, он произносил их имена со страхом и трепетом. Накануне Йом–Кипура к дверям его дома обычно собирались все члены общины: мужчины, женщины, дети; они стояли и со слезами и рыданиями молили об искуплении. Равви Израэль выходил к ним; плача, он падал на землю и восклицал: «Я гораздо больший грешник, чем вы все!» Так они плакали вместе, а затем вместе шли в синагогу, чтобы произнести молитву «Кол Нидре»*. Сила живой молитвы равви Израэля (о которой он однажды сказал, что ее назначение – пробуждать и возвышать «мертвые» молитвы) постоянно исходила даже от его кровати, на которой он лежал во время своих частых болезней. Люди стекались к нему отовсюду: иудеи, и простые крестьяне, и богачи, приходили к нему за благословением, заступничеством или просто чтобы взглянуть на него. Ни один цадик со времен Баал Шема не исцелил столько бесноватых, доверившихся ему, сколько равви Израэль. Легенды сообщают даже о том, что он сыграл важную роль в истории: говорят, что он предсказал триумф Наполеона, а затем и его падение; причины же победы России в войне легенды видят в силе молитв равви Израэля.

Равви Иаков Ицхак из Люблина, друг равви Израэля и его товарищ сначала по школе Великого Маггида, а затем – по школам равви Шмелке и равви Элимелека, также принимал активное участие в космической борьбе. Он прозван Ясновидцем, поскольку обладал интуицией, гораздо более сильной, чем его учитель равви Элимелек. Один из учеников Иакова Ицхака говорил: «Если мне позволено будет сказать, то замечу, что даже у равви Реб Мелека не было таких глаз, как у Люблинского Ясновидца». Иаков Ицхак был единственным цадиком, удостоенным людьми прозвища Ясновидец, которое в данном случае, правда, имеет несколько иной смысл, чем эпитет, употреблявшийся по отношению к библейским пророкам. Пророк – это уста воли Божьей. Будущую реальность он ни видит, ни предсказывает. Будущее интересует его лишь постольку, поскольку его нельзя ухватить и постичь как реальность, поскольку оно всегда сокрыто в воле Бога и также в свободных отношениях человека с божественной волей и поэтому некоторым образом зависит от внутреннего решения человека. Ясновидец же в хасидском понимании этого слова, напротив, видит будущее, видит постольку, поскольку оно присутствует как реальность в пространстве и времени; это видение выходит за рамки того, что воспринимают органы чувств, за пределы того, что может постичь разум в процессе становления на основании своего обращения к прошлому и познания настоящего через познание прошлого. Таким образом, Люблинский равви мог узнавать не только будущие события и судьбы людей, но и происхождение душ своих посетителей (которые, согласно учению о генеалогии душ, обладают своими собственными законами размножения) и их миграции. И узнавал он это, читая то, что было запечатлено у них на лбах, или даже то, что они писали ему в записках с прошениями. Бесчисленное количество людей приходило к равви Иакову Ицхаку, чтобы просветить свои души и озарить их светом его глаз. Ученики же чувствовали себя под покровом исходившего от Ясновидца обаяния в полной безопасности, настолько, что, когда сидели внутри ограды его дома, забывали об изгнании и ощущали себя словно в Иерусалимском Храме. Но сам равви никогда не забывал об изгнании. Он был полон непрерывного ожидания часа искупления; наконец. Ясновидец организовал тайные ритуалы, в которых сыграл основную роль и которые он и несколько других цадиким – среди них были Израэль из Кожниц, противник Наполеона, и Мендель из Рыманова, сторонник Наполеона, – провели с целью превращения наполеоновских войн в последнюю предмессианскую битву Гога и Магога. Все три руководителя этой мистической процедуры скончались в течение следующего года. Они хотели «ускорить наступление конца» и умерли при его приближении. Магия, которую Баал Шем всегда держал в узде, вырвалась здесь на свободу и сделала свое разрушительное дело.

Барух из Мезбижа (ум. 1811) рос и воспитывался у Великого Маггида, но большую часть жизни провел, держась в отдалении от остальных его учеников. Он был младшим из двух сыновей Одели, дочери Баал Шема. Старший брат Баруха, Эфраим, которого дед успел обучить сам, был тихим и болезненным человеком. Нам он известен только своей книгой, где цитирует и толкует поучения Баал Шема и излагает легендарные анекдоты о нем, которые – вместе с похожими записками равви Иакова Иосифа из Польного – образуют ядро легендарной биографической традиции. Помимо этого в своей книге Эфраим приводит описание собственных снов, в которых ему часто являлся Баал Шем.

Совсем иным человеком был равви Барух: полным противоречий и тем не менее необычайно цельным. Существует множество достоверных сведений о свойственных Баруху интересе к богатству и власти, гордости и любви к роскоши, но и того, что нам известно, достаточно, чтобы понять причины его столкновений с большинством видных цадиким его времени, хотя почти всегда не он был их инициатором. Но было бы ошибкой причислять его к категории позднейших, выродившихся цадиким. Многое из того, что говорил он сам и говорили о нем, доказывает, что равви Барух жил как подлинный мистик. Но форма его мистической жизни не слишком гармонировала с миром людей. Это заставило Баруха относиться к здешнему миру как к чужой стране, в которой он находится в изгнании, и считать своей обязанностью бросать этому миру постоянный вызов и все время противостоять ему. Предпочтение, отдаваемое равви Барухом Песни Песней, которую он читал с невероятным рвением и легкостью, помогает нам пролить свет на его душу. Не менее важен и тот факт, что однажды равви Барух назвал Бога и себя двумя чужаками в неведомой стране, двумя отверженными, ставшими вследствие этого близкими друзьями. Но портрет его души, проступающий из всего сказанного, будет неполным, если не сказать о том, что Барух любил интерпретировать события и случаи из собственной жизни (порой кажущиеся довольно тривиальными) как символы небесных событий и хотел, чтобы и другие люди понимали их так же. Тем не менее при более глубоком анализе становится ясно, что его намерения были далеки от того, чтобы просто прославиться. По–видимому, на самом деле равви Барух стремился к тому, о чем однажды сказал, что скорее согласится быть немым, нежели «греметь прекраснозвучием», то есть говорить для одного удовольствия слушателя, а не стремиться открыть перед ним врата истины. Нам следует согласиться с равви Израэлем из Рижина, правнуком Великого Маггида, как–то сказавшем о равви Барухе следующее: «Когда к равви Реб Баруху приходил мудрец, то мог черпать из него ковшом страх Божий, а когда к нему приходил дурак, то становился чем–то большим, чем просто дурак». И это уже не позволяет относиться к равви Баруху как к цадику, далекому от людей.

 

ИЗРАЭЛЬ БЕН–ЕЛИЕЗЕР, БААЛ ШЕМ ТОВ

 

ДРЕВО ПОЗНАНИЯ

Рассказывают, что, когда все души пребывали в душе Адама*, в час, когда он стоял у Древа Познания, душа Баал Шем Това ускользнула оттуда и не вкусила от плода Древа.

 

ШЕСТЬДЕСЯТ ГЕРОЕВ

Говорят, что душа равви Израэля бен–Елиезера отказывалась нисходить в этот низший мир, потому что страшилась огненных змиев, мерцающих в каждом поколении людей, и опасалась, что от их воздействия бодрость ее ослабнет и в конце концов она потеряет это качество. Поэтому душе равви была дана охрана из шестидесяти героев, подобных тем шестидесяти, что стояли у ложа царя Соломона*, охраняя его от ужасов ночи. Эти шестьдесят героев, которые должны были оберегать душу равви, – шестьдесят душ цадиким, учеников Баал Шема.

 

ИСПЫТАНИЕ

Рассказывают.

Равви Елиезер, отец Баал Шема, жил в деревне. Он был столь гостеприимен, что, поместив на окраинах деревни своих слуг, приказал им останавливать всех бедных странников и приглашать их к нему в дом, где давал им пищу и кров. Небеса возрадовались его деяниям, но решили испытать. Это вызвался сделать Сатана, однако пророк Илия уговорил, чтобы послали его. Приняв вид бедного странника, с мешком и посохом, в полдень в субботу он пришел в дом равви Елиезера и, войдя, поприветствовал его. Равви Елиезер не погнушался принять этого странника. Он пригласил его к столу и предоставил ему кров в своем доме. Утром, когда странник ушел, равви не произнес в его адрес ни слова укора. Тогда пророк Илия, приняв свой собственный облик, явился равви Елиезеру и обещал ему, что у него родится сын, который поможет глазам народа Израиля узреть свет.

 

СЛОВА ОТЦА

Отец Израэля скончался, когда сын был еще маленьким мальчиком. Когда он почувствовал приближение смерти, то взял сына на руки и сказал: «Я чувствую, что ты станешь светочем моим, хотя я этого и не увижу. Но, дорогой сын, помни, что во все дни твои с тобой будет Бог и благодаря этому ничто в мире тебе не будет страшно». Израэль хранил эти слова в сокровищнице своего сердца.

 

ТЩЕТНЫЕ УСИЛИЯ

После смерти отца Израэля люди, ради памяти равви Елиезера, взяли на себя заботу о его сыне. Они отправили Израэля к меламмеду*.

Мальчик учился прилежно, но то и дело убегал куда–то на несколько дней. Его искали и находили где–нибудь в лесу, одного. Такое поведение объясняли тем, что он был сиротой, за которым никто как следует не следил. Израэля вновь отсылали к меламмеду, но он снова убегал и прятался в лесах. Наконец люди поняли, что перед ними – человек великий и возвышенный, и оставили мальчика в покое.

 

ПЕРВОЕ СРАЖЕНИЕ

Когда Израэль вырос, он стал работать помощником учителя. Рано утром он ходил по домам и собирал детей; затем вел их в школу и в Дом Молитвы. Ясным и отчетливым голосом он произносил вместе с ними те слова молитвы, которые произносятся хором, такие, как «Амен, да святится великое имя Его во веки веков». Ведя детей, Израэль пел им песни и учил их петь вместе с собой. После того как он отводил их обратно по домам, Израэль, по своему обыкновению, уходил в поля и леса.

Хасидим говорят, что Силы Небесные каждое утро радуются тем песням, которые в их честь поют люди, так же, как они когда–то радовались песне левитов в Храме Иерусалима. Часы, когда обитатели Небес собираются вместе, чтобы послушать песнопения смертных, – это и есть часы молитвы. Но и Сатана не дремлет. Ему хорошо известно, какими способами можно установить свою власть на земле. Так, он выбирает какого–нибудь колдуна, входит в его тело, и тот становится оборотнем.

Однажды, когда Израэль с несколькими из своих подопечных шел по лесу и пел, их напугал такой оборотень. Дети, увидев чудовище, с криками разбежались кто куда. Некоторые из них даже заболели от такого потрясения, так что, когда дети пришли домой, родители решили больше не доверять их Израэлю. Но тот помнил предсмертные слова отца. Он пошел по домам, обещая людям защитить их детей, и уговаривал их снова довериться ему, пока те не согласились. И вот однажды, когда Израэль опять повел детей через лес, он захватил с собой крепкую палку и, когда оборотень опять напал на них, так ударил его промеж глаз, что тот сразу свалился. А на следующий день колдун был найден мертвым в своей постели.

 

ЗАКЛИНАНИЕ

После этого Израэль стал прислужником в Доме Учения*. Он должен был присутствовать там днем и ночью. Израэль чувствовал, что Небесам угодно, чтобы его рвение и усердие в служении Господу до времени оставалось в тайне, поэтому он сделал своей привычкой спать, когда другие люди, служившие в Доме Учения, бодрствовали, а молиться и изучать Тору, когда те спали. И все стали думать, что Израэль дни и ночи напролет только и делает, что спит. Между тем хасидим рассказывают о многих чудесах, случившихся в те дни.

До Баал Шем Това, рассказывают хасидим, жил некий чудотворец по имени Адам. Никто не знает, где он жил, но скорее всего – в Вене, столице империи. Как и многих чудотворцев до него, Адама называли Баал Шемом, то есть «владеющим Именем Божиим», потому что он знал тайну полного имени Господа и мог, произнося это Имя, творить чудеса и лечить недуги людей, как телесные, так и душевные. Когда этот человек понял, что скоро умрет, он еще не знал, кому оставит древние письмена, благодаря которым он постиг тайну Божьего Имени, письмена, начертанные еще рукой патриарха Авраама. Хотя единственный сын Адама был человеком ученым и глубоко верующим, он все же не подходил для такого наследства. И тогда Адам во сне спросил Небеса, что он должен делать, и получил ответ, что письмена необходимо передать в город Окуп равви Израэлю бен–Елиезеру, которому только что исполнилось четырнадцать лет. На смертном одре Адам велел своему сыну выполнить это.

Когда сын Адама приехал в Окуп, ему сначала было трудно поверить, что какой–то прислужник в Доме Учения, которого считали глупым и необразованным, может быть человеком, которого он разыскивает. Он остался с юношей в Доме Учения, поближе узнал его и понял, что Израэль скрывает от мира свой истинный характер и способности. Тогда сын Адама сказал, кто он и зачем пришел, передал Израэлю письмена и сказал, что поможет ему постичь их, если юноша станет его слугой. Израэль согласился с тем условием, что их договор останется в секрете и что он какое–то время будет служить пришельцу. Сын Адама снял небольшой уединенный домик за городом, а люди были только рады тому, что Израэль уйдет туда и станет там слугой. Они думали, что столь набожный и ученый человек заботится о юноше ради памяти его отца.

Однажды сын равви Адама стал просить Израэля прочесть с ним заклинание, помогающее вызвать Принца Торы*, так, как это было предписано в переданных юноше письменах. Они хотели спросить Принца Торы о некоторых трудных местах Писания. Израэль сперва стал отказываться, потому что решил, что это слишком непосильное дело, но в конце концов поддался уговорам и согласился. Они постились от субботы до субботы, очистились в бане, и – на исходе субботы – выполнили предписанные письменами ритуалы. Но из–за того, что душа сына Адама не обрела полного сосредоточения, произошла ошибка: вместо Принца Торы явился Принц Огня, который сразу же захотел сжечь весь город. И только благодаря усилиям Израэля город был спасен.

Спустя некоторое время сын Адама стал уговаривать юношу предпринять еще одну попытку. Израэль упорно не соглашался вновь предпринимать то, что, очевидно, не было угодно Небесам. Но когда сын Адама призвал юношу именем своего отца, завещавшего Израэлю чудесные писания, тому не оставалось ничего другого, как согласиться. И снова они постились от субботы до субботы. Снова очищались в бане. Снова на исходе субботы выполнили предписанные письменами ритуалы. И вдруг неожиданно юноша вскричал, что ангел предписывает им бодрствовать всю ночь и не смыкая глаз напряженно вглядываться до рассвета в темноту. В противном случае они умрут. И вот уже перед рассветом сын равви Адама не смог больше бороться со сном. Он повалился и заснул. Израэль тщетно пытался его разбудить. Так умер сын равви Адама; его похоронили с большими почестями.

 

ЖЕНИТЬБА

Молодой Израэль бен–Елиезер был помощником учителя в маленькой общине недалеко от города Броди. Никто о нем ничего толком не знал, однако дети, которых он учил, были такими счастливыми и выказывали такое рвение в учении, что и отцы стали восхищаться молодым Израэлем. Немедленно распространился слух о том, что он очень мудр, и люди стали приходить к нему за советом. Когда возникал какой–нибудь спор, посредником для его разрешения звали молодого помощника учителя, и он делал это столь хорошо, что обе стороны, и истец, и ответчик, оставались довольны, более того – приходили в неописуемый восторг.

В то время жил в Броди известный ученый муж, равви Гершон из Китова. Его отец, равви Эфраим, однажды затеял тяжбу с неким человеком из той общины, где учительствовал Баал Шем. Равви Эфраим считал, что для разрешения тяжбы им необходимо отправиться в Броди и предстать на суд Торы*. Но его противник в ответ постоянно говорил о мудрости и справедливости молодого учителя, так что равви Эфраим в конце концов решил пойти к молодому Израэлю. И когда он вошел к учителю в дом и взглянул на него, то был поражен, потому что увидел, как изо лба Израэля исходит сияние. Знак этот равви Эфраим уже видел однажды (и с тех пор никогда его не забывал): такое же сияние исходило изо лба его собственной дочери, когда она только что родилась и повивальная бабка показывала отцу новорожденную девочку. Равви Эфраим опустил взор, его язык словно оцепенел, и он долго не мог изложить свою просьбу. Когда он вновь поднял глаза, сияние исчезло. Тогда равви Эфраим смог говорить. Израэль выслушал его, задал вопросы, выслушал ответы и, наконец, произнес решение. Тут же в сердцах спорщиков воцарился мир, и им казалось, что они удостоились лицезреть само сияние справедливости.

Спустя какое–то время равви Эфраим снова приехал к Баал Шему и просил его взять в жены свою дочь. Израэль согласился, но настоял на двух условиях: их соглашение до времени будет тайным, а в брачном договоре, который они составят, не будет упомянуто о его образовании; должно стоять только имя: «Израэль бен–Елиезер», ибо, добавил Баал Шем, «мужем своей дочери ты желаешь видеть меня, а не мое знание». Равви Эфраим принял эти условия, и все было сделано, как хотел Израэль.

Вернувшись из этой поездки домой, равви Эфраим внезапно почувствовал себя больным и через несколько часов скончался. Его сын, равви Гершон из Китова, как подобает похоронил отца. Разбирая его бумаги, равви Гершон обнаружил брачный договор, согласно которому его сестра была обещана в жены человеку, который, как казалось, не был учен и происходил из безвестного рода, поскольку рядом с именем не были указаны ни его образование, ни его род. Не был упомянут даже город, где этот человек живет. Равви Гершон немедленно сообщил об этом странном договоре сестре, которая, не раздумывая, ответила, что на то была воля отца и поэтому только этот брак и никакой иной будет для нее самым лучшим.

Израэль же тем временем ждал, покуда закончится учебный год. Родители учеников не хотели его отпускать, но ему удалось уговорить их отпустить его. Сняв учительское платье, Израэль облачился в короткий овчинный полушубок, опоясался широким кожаным ремнем и стал похож на крестьянина, а для пущей убедительности он перенял также крестьянскую речь и повадки. В таком виде он пришел в Броди в дом равви Гершона и встал в дверях. Книжник, занятый сравнением нескольких комментариев к одному трудному месту в Талмуде, приказал дать денег Израэлю, который показался ему жалким странником, но тот ответил, что ему нужно поговорить с равви Гершоном о чем–то важном. Они вышли в боковую комнату, и тогда Израэль сказал, что пришел за женой. Едва сдерживаясь, Гершон позвал сестру, чтобы она взглянула на человека, которого отец избрал ей в мужья. Но та лишь промолвила: «Если так решил отец, то это угодно Богу», – и сказала, чтобы готовили свадьбу. Перед тем как удалиться в брачные покои, Баал Шем открыл жене свой секрет, а та обещала, что не выдаст его, что бы ни случилось.

Израэль сказал ей также, что впереди их ждут великая бедность и большие испытания. Но жена на это лишь ответила, что пусть все будет так, как будет.

После свадьбы равви Гершон день за днем пытался обучить своего невежественного зятя Торе, но тот не мог запомнить ни единого слова. Наконец равви Гершон сказал сестре: «Мне стыдно за твоего мужа. Будет лучше, если ты с ним разведешься. Но если ты не хочешь, я куплю вам коней и повозку и ты поедешь с ним, куда пожелаешь». Женщина с радостью выбрала второе.

Они ехали до тех пор, покуда не прибыли в один маленький городок у подножия Карпат, где женщина решила остаться. Израэль ушел в горы, построил там себе хижину, стал добывать глину и делать из нее кирпичи. Два–три раза в неделю жена приходила к нему, помогала укладывать кирпичи на тележку, везла их в город, где продавала. Когда Израэля начинал мучить голод, он вырывал маленькую ямку, клал туда муку, доливал воды, замешивал, затем сушил на солнце и так получал хлеб.

 

ГОРА–СПАСИТЕЛЬНИЦА

Рассказывают.

Вершины гор, на прекрасных склонах которых жил Израэль бен–Елиезер, круты и неприступны. В часы созерцания он любил забираться на них и долго стоять где–нибудь в уединении. Однажды Баал Шем так глубоко погрузился в свои размышления, что забыл о том, что стоит на краю пропасти, и занес над обрывом ногу. В ту же минуту соседняя гора сошла со своего места, придвинулась вплотную к той, на которой стоял Баал Шем, и он мог спокойно продолжать свой путь.

 

РАЗБОЙНИКИ

Рассказывают.

Банда разбойников, обитавшая на востоке Карпат, постоянно наблюдала чудеса, происходившие при появлении Баал Шема. И вот однажды они пришли к нему и велели следовать с ними в Землю Израиля, но особым путем – через пещеры и ходы в земле, потому что они слышали (неизвестно откуда), что Баал Шем давно хочет отправиться в Израиль. И вот он последовал с разбойниками, впрочем, не без неохоты. Ущелье, по которому они шли, было сырым и топким. Через него вела лишь одна узенькая тропинка, по которой и шли путешественники друг за другом, след в след. Время от времени, однако, встречались заболоченные места, которые приходилось заваливать камнями. Разбойники шли первыми, Баал Шем – за ними. Вдруг он увидел пламенный меч*, запрещавший ему следовать дальше. Тогда Баал Шем повернулся и пошел домой.

 

ПРЕПОНЫ ДЛЯ БЛАЖЕНСТВА

Баал Шем однажды спросил своего ученика, равви Мейра Маргалиота: «Мейр, помнишь ли ты ту субботу, когда начал изучать Пятикнижие? Большая комната в доме твоего отца была полна гостей. Они подняли тебя на стол, и ты читал им то, что выучил за день».

Равви Мейр ответил: «Конечно, помню. Но неожиданно мать бросилась ко мне и сняла со стола как раз на середине того, что я произносил. Отец возмутился, но она указала ему на человека, стоявшего в двери. Он был одет в короткий полушубок, какие носят крестьяне, и как–то странно на меня смотрел. Все поняли, что мать испугалась дурного глаза. Даже когда этот человек ушел, она то и дело продолжала поглядывать на дверь».

«Так это был я, – сказал Баал Шем. – В те минуты твою душу мог бы озарить великий свет. Но страх людской воздвиг крепкие стены, и свет не смог к тебе пробиться».

 

ПЕРВЫЙ

Когда равви Израэль бен–Елиезер работал ритуальным убойщиком скота в селении Кошиловиц, он никому не открывался, и все считали его простым мясником. В то время равом в соседнем городе Ясловице был равви Зеви Гирш Маргалиот. У него было два сына, Ицхак Дов Баэр и Мейр. Ицхаку тогда исполнилось семнадцать, а его брату – одиннадцать. Неожиданно обоих мальчиков охватило непреодолимое желание посетить убойщика скота в Кошиловице. В своем желании они не видели никакого смысла, и, хотя каждый рассказал брату о том, что чувствует, мальчики не понимали, что происходит; однако они решили никому не рассказывать о том, что случилось, даже отцу.

И вот однажды братья покинули дом и отправились к Баал Шему. О чем они говорили при встрече, ни равви, ни ученики никогда не рассказывали. Братья решили остаться у Баал Шема. Дома же их искали. Осматривали и город и окрестности. В Кошиловице тоже прошлись по всем домам. Наконец мальчиков нашли и отправили домой. Отец был так рад их возвращению, что несколько дней не задавал им никаких вопросов. Но в конце концов он все же очень деликатно спросил их, что такого замечательного они нашли в убойщике скота из Кошиловица. «Об этом невозможно рассказать, – ответили братья. – Но поверь нам, этот человек мудрее и преданнее Богу, чем весь мир».

Позднее, когда Баал Шем стал знаменит, братья крепко привязались к нему и ежегодно его навещали.

 

ШАУЛ и ИВАН

Рассказывают.

Однажды, когда равви Мейр Маргалиот, автор книги «Просветитель путей», приехал со своим семилетним сыном в гости к Баал Шему, хозяин уговорил его оставить мальчика на какое–то время у него. Так маленький Шаул остался в доме у Баал Шема. Вскоре Баал Шем, взяв мальчика и своих учеников, отправился в путешествие. Как–то он остановил свою повозку у деревенского постоялого двора, куда затем вошел со своими спутниками. Внутри играли на скрипке; крестьяне и крестьянки танцевали. «Что–то ваша скрипка плохо играет, – сказал Баал Шем. – Пусть лучше мальчик, что со мной, споет вам, а вы спляшите».

Крестьяне согласились. Мальчика поставили на стол, и своим серебряным голосом он запел хасидскую плясовую песню без слов, под которую ноги у крестьян задвигались сами. В бешеном темпе, безумные от счастья, они плясали вокруг стола. Затем один из них, некий юноша, вышел вперед и спросил мальчика: «Как тебя зовут?» «Шаул», – ответил тот. «Спой еще». Мальчик запел другую песню, а юноша пустился в пляс под нее. И вот посреди танца он стал повторять: «Ты – Шаул, я – Иван! Ты – Шаул, я – Иван!» Наплясавшись вволю, крестьяне угостили Баал Шема и его учеников водкой, и все вместе пили.

Спустя тридцать лет равви Шаул, ставший богатым торговцем и знатоком Талмуда, ехал куда–то по своим делам. Неожиданно на него напали разбойники, отняли все деньги и собирались убить. Он молил их сжалиться над ним, они послушались и взяли его с собой в свой стан. Атаман разбойников, увидев равви Шаула, внимательно на него посмотрел. «Как тебя зовут?» – спросил он. «Шаул», – ответил равви. «Ты – Шаул, я – Иван», – вдруг сказал атаман разбойников и повелел своим людям вернуть равви Шаулу деньги и повозку.

 

КРЕСТЬЯНИН И ИСТОЧНИК

Рассказывают.

Когда равви Израэль бен–Елиезер жил в селении Кошиловиц, он часто купался в источнике неподалеку от селения. Когда источник замерзал, Баал Шем делал в нем полынью и купался в ней. Однажды крестьянин, дом которого был около источника, увидел, что во время купания нога равви примерзла ко льду, и тот, отдергивая ее, содрал кожу до крови. Тогда крестьянин вышел и постелил соломы, чтобы Баал Шем мог впредь купаться спокойно. Однажды равви Израэль спросил этого крестьянина: «Чего бы тебе больше хотелось: стать богатым, умереть старым или получить власть?» Крестьянин ответил, что ему нравятся все три вещи. Тогда Баал Шем построил ему рядом с источником баню. Вскоре разнесся слух, что больная жена крестьянина искупалась в источнике и стала здоровой. Слава этой целительной воды распространялась все шире и шире, покуда о ней не прослышали врачи, которые пожаловались властям, и те закрыли баню. Но к тому времени крестьянин, который владел баней, уже достаточно разбогател за счет ее посетителей, и местные жители выбрали его своим старостой. Он продолжал купаться в источнике каждый день и дожил до глубокой старости.

Когда равви Элимелек из Лиженска однажды сказал, что пост больше не является служением, его спросили: «А разве Баал Шел Тов не постился очень часто?»

Равви Элимелек ответил: «Когда Баал Шем был молодым, он обычно на исходе субботы брал шесть хлебов и кувшин с водой и уединялся на целую неделю. В пятницу, когда он собирался домой, то поднимал свой мешок и, замечая его тяжесть, открывал и находил все шесть хлебов нетронутыми. Это его всегда очень удивляло. Только такой пост и можно считать постом!»

 

СТУК В ОКНО

Случилось как–то во дни юности Баал Шема, что в пятницу у него в доме не нашлось ничего для того, чтобы можно было приготовиться к встрече субботы: ни гроша, ни крошки хлеба. Поэтому он пошел, постучался в окно к богачу и сказал: «У меня нет ничего, чтобы встретить субботу». И быстро побежал прочь от того места. Богач, не знавший Баал Шема, догнал его и спросил: «Если тебе нужна помощь, то почему ты убегаешь?» Баал Шем улыбнулся и ответил: «Из Гемары* мы знаем, что каждый человек рождается со своим запасом жизненных сил, который уменьшается из–за грехов. Поэтому чем тяжелее бремя грехов, тем большее усилие необходимо приложить, чтобы раздобыть необходимые средства к существованию. Сегодня я почувствовал какую–то тяжесть в ногах. Так было до тех пор, покуда ты не дал мне возможность немного пробежаться – именно это я сейчас и делаю. Оказывается, я нуждался только в этом».

 

ПРИЗЫВ

Когда Небеса открыли Баал Шему, что он станет вождем Израиля, он пошел к жене и сказал ей: «Ты должна знать, что я избран Небесами быть вождем Израиля». Жена спросила: «А что мы теперь должны делать?» Равви ответил: «Нам следует поститься». Они постились три дня и три ночи без перерыва и все время лежали распростертыми на земле. На третий день к вечеру Баал Шем услышал глас с Небес: «Сын Мой, встань и веди народ!» Баал Шем поднялся и сказал сам себе: «Если на то воля Небес, чтобы я был вождем Израиля, то мне следует нести это бремя одному».

 

БААЛ ШЕМ ОТКРЫВАЕТСЯ

Рассказывают.

Израэль бен–Елиезер работал помощником учителя, прислужником в Доме Учения, учителем детей, ритуальным убойщиком скота и даже какое–то время извозчиком у своего шурина. Наконец он арендовал участок земли в одном селении на реке Прут: там был постоялый двор с комнатами для проезжающих. Неподалеку за рекой, если идти через брод, в горах была вырубленная кем–то пещера. В ней Баал Шем проводил целые недели в размышлениях. Когда на постоялый двор кто–то приезжал, жена Израэля выходила и звала его; Баал Шем сразу же отзывался и выходил встречать гостя. Субботы, облачившись в подобающие одежды, он проводил дома.

Однажды – это было во вторник – ехал к своему учителю в Броди ученик равви Гершона, шурина Баал Шема. Его путь лежал через селение на Пруте. Там он решил остановиться на постоялом дворе. Встретившая его женщина позвала мужа, и тот пришел и служил гостю за обедом. После обеда гость сразу сказал: «Израэль, запряги лошадей. Мне нужно ехать».

Баал Шем запряг лошадей, сообщил, что повозка готова, и добавил при этом: «А не хотите ли провести здесь субботу?» Гость лишь улыбнулся: слова показались ему глупыми. Но в пути, не проехав и полмили, у его повозки сломалась ось.

Ученик равви Гершона понял, что на починку оси потребуется много времени, и поэтому ему не оставалось ничего другого, как вернуться на постоялый двор и заночевать там. Но в течение всей среды и всего четверга с ним постоянно случались какие–то неприятности, мешавшие ему отправиться в путь, так что в конце концов у него не осталось другого выбора, кроме как провести субботу на постоялом дворе. А в пятницу с утра на гостя нашли печаль и уныние. Кроме того, к своему удивлению, он обнаружил, что жена содержателя постоялого двора готовит к субботе двенадцать хлебов. Гость спросил женщину, зачем столько нужно. Та ответила: «Хотя мой муж человек неученый, но праведный, так что в его доме я делаю все так, как делала в доме брата». – «А есть ли у вас баня?» – спросил гость. – «Конечно, есть», – отвечала хозяйка. «Но для чего она вам?» – продолжал допытываться гость.

Женщина ответила: «Хотя мой муж человек неученый, но праведный, поэтому он ходит в баню каждый день».

В полдень, когда подошло время молитвы, гость спросил хозяйку, где ее муж. «На лугу, с овцами и коровами», – отвечала та. Поэтому гость был вынужден произносить дневную молитву в одиночестве. То же случилось и во время вечерней молитвы, и во время встречи субботы, потому что хозяин все не приходил домой. Все это время он оставался в пещере и молился там. Однако, придя домой, Баал Шем снова стал вести себя как крестьянин. Увидев гостя, он поприветствовал его, как это делают простые люди.

«Вот видишь, – сказал он после. – Все же ты проводишь субботу здесь». Затем Баал Шем встал на молитву и – чтобы раньше времени не открывать себя – попросил гостя произнести благословение над вином. Затем они сели за трапезу. После трапезы Баал Шем попросил гостя сказать слова поучения. Чтобы не слишком напрягаться перед простоватым хозяином, ученик равви Гершона просто вкратце, сухо и без всякой охоты пересказал главу из Писания, предназначенную для чтения на той неделе, а именно главу о рабстве в Египте детей Израиля.

В ту ночь, накануне тридцатишестилетия Баал Шема, Небеса сообщили ему, что пришло время открыться.

Гость же посреди ночи проснулся и через дверную щель увидел великий свет, полыхавший в очаге. Он сразу выбежал из комнаты, потому что подумал, что это хозяева втайне разожгли огонь. Но, выбежав, гость увидел, что то, что он принял за огонь в очаге, на самом деле было Великим светом. Этот чудесный свет, исходя от очага, наполнял весь дом. Гость так поразился, что потерял сознание. Когда Баал Шем помог ему прийти в себя, гость сказал: «Человеку не следует смотреть на то, что не для него».

Утром Баал Шем сходил в пещеру в чистых субботних одеждах, затем вернулся домой, возвел очи к небу, стал ходить вокруг дома и с сияющим лицом петь: «Я приготовлю трапезу в субботу утром!» Затем он произнес великий Киддуш* так, как делал обычно, с необыкновенной силой взывая к Богу. За столом он вновь попросил гостя сказать слова поучения, но тот был так смущен ночным происшествием, что смог вымолвить лишь несколько слов, объясняющих одно место из Писания. «Я слышал другое толкование этого места», – произнес Баал Шем.

Дневную молитву они прочитали вместе. А затем Баал Шем сам стал произносить слова поучения, раскрывая такие тайны Писания, о которых никто до него ничего не слышал. Вечернюю молитву они тоже произнесли вместе, и вместе же – слова благословения, отделяющие субботу от прочих дней.

Когда ученик равви Гершона прибыл в Броди, он, не заходя к своему учителю, пошел в общину «великих хасидим» этого города, то есть тех, кто когда–либо бывал у Баал Шема, рассказал, что с ним случилось, и добавил: «Великий светоч обосновался рядом с вами. Было бы очень хорошо, если вы попросите его приехать сюда, в город». Тогда они поехали к Баал Шему и нашли его на опушке леса, окружавшего селение, где он жил. Хасидим сплели ему кресло из лозы, усадили на него, взяли учителя за руки, и Баал Шем говорил им слова поучения.

 

ОНИ САМИ

Говорил Баал Шем: «Сказано: «Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Якова», а не «Бог Авраама, Исаака и Якова», ибо Исаак и Яков не пользовались тем, что сделал до них Авраам. Они сами искали связи с Творцом и служили Ему».

 

СОВЕРШЕНСТВО ТОРЫ

Толкуя стих «Закон Господа совершенен», Баал Шем сказал: «Он вполне совершенен. Совершенен настолько, что покуда никому не удалось изменить его даже на йоту».

 

ФОРМА

Хасидим рассказывают.

Равви Дов Баэр, маггид из Межрича, молил Небеса показать ему человека, вся плоть которого была бы совершенно святой. Ему указали на тело Баал Шема, и маггид узнал, что по жилам этого человека течет огонь, а не кровь. Во всем теле не было ни капли материи, все оно было огненным.

 

ТРЕПЕТ

Однажды в новолуние, во время утренней молитвы, Баал Шем собирался встать на место чтеца, ибо по обыкновению он занимал это место, когда начиналось чтение псалмов. Неожиданно его объял трепет, который все возрастал и возрастал. Все знали, что перед молитвой Баал Шем часто трепетал, но, как правило, внешне это выражалось лишь как небольшая судорога. На сей раз, однако, его сильно трясло. И когда один чтец закончил и Баал Шем собирался занять его место, всем стало заметно, в каком он состоянии. Один из учеников подошел к нему и взглянул в лицо; оно полыхало, словно факел, глаза были широко раскрыты и смотрели, как у умирающего. Подошел другой ученик; вдвоем они взяли учителя под руки и подвели к амвону. Так Баал Шем стоял у амвона, читал псалмы и трепетал. Прочитав псалмы, он сказал: «Каддиш»*, но не сошел со своего места, а продолжал стоять, объятый сильным трепетом. Все стояли и ждали, покуда он перестанет трястись, и только когда сильный трепет оставил Баал Шема, приступили к чтению Писания.

Рассказывал маггид из Межрича: «Однажды – это было в какой–то праздник – Баал Шем молился перед амвоном с большим усердием, громко выкрикивая слова молитвы. Я тогда болел, и мне его голос очень мешал, поэтому я ушел в маленькую комнатку и молился там наедине с собой. Перед праздничной службой туда зашел Баал Шем, чтобы переодеться. Взглянув на него, я понял, что он теперь не здесь, а в каком–то ином мире. Когда Баал Шем облачался в праздничные одежды, плечи его тряслись, и я решил помочь ему одеться и разгладить складки. Но как только я прикоснулся к равви, меня тоже охватил трепет. Чтобы удержаться на ногах, я ухватился за стол, но и стол тоже начал трястись. Одевшись, Баал Шем вышел из комнатки. А я еще долго стоял, объятый трепетом, моля Бога избавить меня от этой напасти».

Рассказывал равви Иаков Иосиф из Польного: «В комнате, где молился Баал Шем, стоял большой сосуд с водой. Все то время, что он молился, я видел, что вода в сосуде дрожала».

Рассказывал и другой ученик: «Однажды во время поездки Баал Шем молился у восточной стены дома, а у западной стены этого же дома стояли открытые сосуды с зерном. И вот я увидел, что зерно в сосудах дрожит».

 

КОГДА СУББОТА БЛИЗКО

Ученики одного цадика, который в свою очередь был учеником Баал Шема, сидели как–то накануне субботы и рассказывали истории о чудесных деяниях Баал Шем Това. Цадик же находился в соседней комнате и все слышал. Неожиданно он распахнул дверь и сказал: «Что у вас за тяга к чудесам! Рассказывайте–ка лучше о страхе Божием, который всегда испытывал Баал Шем! Например, каждую неделю накануне субботы, ближе к полуночи, его сердце начинало биться так сильно, что все, кто с ним был, могли это слышать».

 

БАХРОМА

Некий цадик рассказывал.

Бахрома на молитвенных одеяниях* святого Баал Шем Това обладала собственной жизнью и собственной душой. Она могла двигаться, когда он спокойно стоял, ибо святостью своих дел Баал Шем Тов наделил ее жизнью и душой.

 

К СВОЕМУ ТЕЛУ

Баал Шем говорил своему телу: «Удивляюсь я, тело, что ты еще не рассыпалось на кусочки от страха перед своим Творцом!»

 

ДЛЯ ТЕБЯ

Однажды посреди молитвы Баал Шем произнес слова из Песни Песней: «Я принадлежу возлюбленному моему…»* Затем добавил: «Все, что во мне, – все для Тебя одного».

Ученики спросили его: «Но ведь равви и для нас произносит слова поучения?» Баал Шем ответил: «Они сами льются, как из переполненного сосуда».

 

УСТА

Говорил Баал Шем: «Когда мой дух целиком возносится к Богу, я позволяю своим устам говорить все, что угодно, потому что в такие моменты любые слова все равно исходят с Небес».

 

КАК ПРОРОК АХИЯ*

[53]

УЧИЛ БААЛ ШЕМА

Рассказывал рав из Польного: «Сначала Баал Шем не знал, как следует разговаривать с народом, потому что все его устремления были обращены к Богу, и поэтому, выходя к людям, он всегда говорил тихо, как бы сам с собой. Но затем посланец Божий, пророк Ахия, явился Баал Шему и научил его, какие псалмы следует читать каждый день. Но, главное, он научил Баал Шема, как говорить с народом и в то же время целиком устремляться к Богу».

 

ДЕНЬГИ, ЧТО ОСТАЛИСЬ В ДОМЕ

Баал Шем никогда не оставлял в своем доме деньги на ночь. Возвращаясь из путешествия, он сразу же оплачивал все долги, которые накапливались за время его отсутствия, а оставшиеся деньги раздавал нуждающимся.

Однажды он приехал из путешествия с большой суммой денег; заплатил долги, а остаток раздал. Жена между тем украдкой взяла немного из этих денег, поскольку сочла невозможным жить в течение многих дней в кредит. Вечером Баал Шем почувствовал, что что–то мешает его молитве. Он пошел домой и сказал: «Кто взял деньги?» Жена призналась, что это сделала она. Тогда Баал Шем забрал у нее деньги и в тот же вечер раздал их нищим.

 

ПОЗНАНИЕ

Говорил Баал Шем: «Когда я восхожу на высшую ступень познания, я знаю, что еще не усвоил ни одной буквы Писания и не сделал ни одного шага в служении Господу».

 

БАНЯ

Говорил Баал Шем: «Я всем обязан бане. Купаться лучше, нежели умерщвлять плоть. Умерщвление плоти ослабляет силу, необходимую для служения Богу и наставничества, а баня эту силу увеличивает».

 

ПРОТИВ УМЕРЩВЛЕНИЯ ПЛОТИ

Равви Барух, внук Баал Шема, рассказывал: «Однажды спросили моего деда, Баал Шем Това: «В чем сущность служения? Нам известно, что в прежние времена жили подвижники, которые постились от субботы до субботы. А ты с ними в разногласии, ибо говоришь, что тому, кто умерщвляет плоть, воздается как грешнику, ибо он мучил свою душу. Так скажи же нам, в чем сущность служения?»

Баал Шем Тов ответил: «Я пришел в этот мир, чтобы показать иной путь служения, а именно что человек должен стремиться обрести три вида любви: любовь к Богу, любовь к Израилю и любовь к Торе. А для этого вовсе не обязательно умерщвлять плоть».

 

ВНЕ ГРЯДУЩЕГО МИРА

Однажды дух Баал Шема пребывал в столь угнетенном состоянии, что ему показалось, будто ему нет места в грядущем мире. Тогда он сказал сам себе: «Если я люблю Бога, зачем мне грядущий мир?!»

 

ХАСИДСКИЙ ТАНЕЦ

Во время праздника Симхат Тора, дня Радования в Законе, ученики Баал Шема устроили в его доме пиршество. Они плясали и пили вино и снова и снова бегали за вином в погреб. Через несколько часов жена Баал Шема пришла к нему в комнату и сказала: «Если они не прекратят пить, у нас не останется вина для ритуалов субботы, для Киддуша и Хавдалы*».

Баал Шем засмеялся и ответил: «Ты права. Пойди и скажи им, чтобы они прекратили».

Когда же она открыла дверь в большую комнату, то увидела следующее: ученики танцевали по кругу, а вокруг этого круга танцующих сияло кольцо голубого пламени. И тогда она сама взяла один кувшин в правую руку, а другой кувшин – в левую, ибо слуги тоже пустились в пляс, и спустилась в погреб. Вскоре она вернулась оттуда, неся полные, до краев, кувшины с вином.

 

НАСТАВНИК ТОЖЕ ПЛЯШЕТ

Однажды вечером в праздник Симхат Тора сам Баал Шем танцевал вместе со своими учениками. Он взял в руки свиток Торы и пустился в пляс вместе с ним. Затем он отложил свиток в сторону и стал танцевать без него. В этот момент один из учеников, лучше всех понимавший жесты учителя, сказал своим товарищам: «Ныне наш наставник отложил в сторону видимые, воспринимаемые чувствами учения и облекся в учения духовные».

 

ГЛУХОЙ

Равви Моше Хаим Эфраим, внук Баал Шема, рассказывал: «Вот что слышал я от своего деда. Однажды некий скрипач играл столь сладостно, что все, кто его слушал, стали танцевать и все проходившие мимо сразу пускались в пляс. И был там один глухой, ничего не знавший о музыке, и для него все, что он видел, казалось полным безумием: он подумал, что все они или спятили, или просто дурно себя ведут».

 

СИЛА ОБЩИНЫ

Рассказывают.

Как–то ночью на исходе праздника Йом–Кипур луна скрылась за облаками, и Баал Шем не мог выйти и произнести благословение новой луны. Это очень тяготило его дух; его охватило чувство, которое не раз охватывало и прежде, что судьба слишком грандиозна и неизмерима, чтобы она хоть как–то зависела от движения его губ. Тщетно он сосредоточивал свою внутреннюю энергию, стремясь зажечь свет планеты, помочь ему пробиться сквозь тяжкую завесу облаков: кого бы он ни посылал смотреть на небо, всякий возвращался и говорил ему, что облаков становится все больше и больше. Наконец Баал Шем совсем утратил надежду.

Тем временем хасидим, ничего не знавшие о страданиях Баал Шема, собрались в том же доме в другой комнате и стали танцевать, ибо в эту ночь именно так решили они отметить охватившую их радость от искупления целого года и от пастырской службы их цадика. Их священное наслаждение все росло и росло, и тут, продолжая танцевать, они ненароком ввалились в комнату Баал Шема. Безумные от переполнявшего их счастья, хасидим подняли впавшего в уныние цадика за руки и вовлекли его в свой круг. В этот момент кому–то пришло в голову выйти наружу; вскоре он позвал туда и всех остальных: ночь вдруг стала светлой, и ярче, чем когда–либо прежде, с чистого неба сияла луна.

 

ПТИЧЬЕ ГНЕЗДО

Как–то Баал Шем стоял в синагоге и долго молился. Все его ученики уже закончили молитву, а он все продолжал, не обращая на них никакого внимания. Ученики долго ждали его, но, так и не дождавшись, пошли домой. Через несколько часов, выполнив все свои необходимые дела, они возвратились в синагогу и нашли там своего учителя, все еще погруженного в глубокую молитву. Позднее Баал Шем говорил им: «Уйдя и оставив меня в одиночестве, вы дали мне возможность пережить боль разрыва. Это как в притче, которую я вам расскажу.

Вы знаете, что есть птицы, улетающие осенью в теплые края. И вот однажды люди в одной из этих теплых стран видят некую красивую птицу, переливающуюся всеми цветами радуги, летящую по небу в центре птичьей стаи. Глаза человеческие никогда не видели птицы прекраснее. И вот эта птица садится на вершину самого высокого дерева и вьет там, среди листьев, себе гнездо. Когда о птице слышит царь той страны, он повелевает принести ему эту птицу вместе с гнездом. Царь приказывает своим людям встать друг на друга и, сделав таким образом лестницу, забраться на дерево. Итак, каждый из них становился на плечи другому, покуда им не удалось взгромоздиться на высоту гнезда. Строительство этой живой лестницы заняло много времени, и в конце концов те, кто стоял ближе к земле, утратили терпение; они дернулись, и вся лестница рухнула».

 

ОБРАЩЕНИЕ К СОБЕСЕДНИКУ

Каждый вечер после молитвы Баал Шем удалялся в свою комнату. Там у него горело две свечи, а на столе, среди прочих книг, лежала таинственная «Книга Творения»*. В этот момент все, кто нуждались в его совете, входили в его комнату, и Баал Шем беседовал с ними до одиннадцатого часа.

Как–то вечером, когда люди от него вышли, один из них сказал другому, сколь благостны были слова Баал Шема, обращенные к нему, и как много они ему дали. Но другой человек сказал первому, чтобы он не говорил вздор, потому что с того времени, как они все вместе вошли к учителю, Баал Шем не говорил ни с кем, кроме него. Третий, слышавший их разговор, посмеялся над этими двумя, сказав, что оба они ошибаются, потому что равви весь вечер провел с ним в задушевных разговорах. Но вслед за тем о том же самом стали говорить и четвертый, и пятый, и все остальные. И вдруг они неожиданно замолчали.

 

ВЕРА

Равви Давид Лейкес, ученик Баал Шем Това, спросил хасидим своего зятя, равви Мотела из Чернобыля, вышедших встречать его, когда он пришел к ним в город: «Кто вы?»

Те ответили: «Мы – хасидим равви Мотела из Чернобыля». Тогда равви Давид спросил: «Тверда ли ваша вера в учителя?» Хасидим не ответили, ибо кто решится сказать, что вера его тверда.

«Я расскажу вам, – сказал равви, – что такое вера. Однажды в субботу, как это не раз бывало, третья трапеза у Баал Шема затянулась до позднего вечера. Затем мы благословили трапезу стоя, сразу же прочли вечернюю молитву, совершили Хавдалу и сели за трапезу проводов субботы*. Все мы были бедны, и не было у нас ни гроша, тем более в субботу. Однако когда после трапезы проводов субботы святой Баал Шем Тов сказал мне: «Давид, дай на медовый напиток!» – и я сунул руку в карман, хотя и знал, что там ничего нет, то нашел золотой, который и дал на медовый напиток».

 

РАССКАЗЧИК

Существует множество версий истории о том, как у Баал Шема появился ученик равви Иаков Иосиф, который впоследствии стал равом в Польном и во многих книгах изложил поучения своего наставника. Среди этих версий есть и истории о чудесах – даже о воскресении мертвых. Ниже я помещаю их общий свод, в котором недостающие места одних версий дополнены выдержками из Других.

Когда равви Иаков Иосиф был равом в Царигроде и еще не встал на хасидский путь, однажды летним утром, в час, когда на пастбище выгоняют скот, в его город пришел никому не известный человек и остановился на рыночной площади. Он окликнул первого встречного, гнавшего свою корову на луг, и начал рассказывать ему историю, которая так понравилась слушателю, что он не захотел уходить. Другой человек, проходя мимо, уловил несколько слов из этой истории; он хотел было пройти мимо, но не смог; он остановился и стал слушать рассказчика. Вскоре вокруг пришельца образовалась большая толпа, которая все росла и росла. Тут же поодаль стоял и служитель из синагоги, который шел открыть двери в Доме Молитвы, поскольку летом рав всегда молился в восемь часов утра, и к этому времени двери должны были быть открытыми. И вот в восемь часов рав подошел к Дому Молитвы и увидел, что он закрыт. Хорошо известно, что он был человек вспыльчивый; сильно рассердившись, он уже хотел броситься искать служителя. И в эту минуту служитель подошел к синагоге и оказался прямо перед равом, потому что Баал Шем – а рассказчиком был именно он – дал служителю знак, чтобы он быстрее шел открывать Дом Молитвы. Рав отругал его и спросил, почему он забыл свою обязанность и отчего люди, обычно к этому времени собиравшиеся на молитву, до сих пор не пришли. Служитель ответил, что все те люди, как и он, уже шли в Дом Молитвы, но неожиданно были остановлены удивительным рассказчиком. Рассерженный рав вынужден был читать утреннюю молитву в одиночестве. Затем он приказал служителю пойти на рыночную площадь и привести к нему незнакомца. «Уж я задам ему!» – сказал рав.

Тем временем Баал Шем закончил свою историю и пошел на постоялый двор. Там его застал служитель синагоги и передал послание. Баал Шем сразу же последовал за ним, на ходу покуривая трубку, и в таком виде он предстал перед равом. «Что ты себе позволяешь! – закричал возмущенный рав. – Ты не даешь людям совершать молитву!»

«Равви, – сказал спокойно Баал Шем, – тебе не следовало из–за этого впадать в гнев. Позволь–ка лучше я расскажу и тебе историю».

«Что ты себе позволяешь!» – хотел снова произнести рав, но затем он в первый раз взглянул вблизи на этого человека. Но, не в силах смотреть, сразу же отвел глаза, а слова, которые он уже собирался сказать, застряли у рава в горле. И Баал Шем начал рассказывать свою историю, а рав вынужден был слушать ее, как слушали все другие.

«Как–то я ехал на тройке, – рассказывал Баал Шем. – Один мой конь был гнедой, другой – пегий, третий – серый. И никто из них не мог ржать. По дороге я встретил крестьянина, который подошел ко мне и сказал: «Ослабь вожжи!» Я ослабил вожжи, и все три коня разом заржали». Рав молчал и не мог произнести ни слова из–за охватившего его сильного чувства. «Три коня, – продолжал Баал Шем, – гнедой, пегий и серый, не могли ржать. Простой крестьянин знал, что нужно делать – ослабить вожжи; и кони заржали». Рав опустил голову и молчал. «Крестьянин дал хороший совет, – сказал Баал Шем. – Ты понял?»

«Я понял, равви», – ответил рав и заплакал. Он все плакал и плакал, понимая, что до этого момента даже не знал, что значит по–настоящему плакать.

«Тебе следует воспрянуть духом», – сказал Баал Шем. Рав поднял глаза, чтобы взглянуть на него, но он уже исчез.

Каждый месяц равви Иаков Иосиф обычно постился по целой неделе, от субботы до субботы. Поскольку он всегда принимал пищу в своей комнате, то никто об этом не знал, кроме племянницы, которая готовила ему еду. В месяц после его встречи с Баал Шемом равви Иаков Иосиф постился как всегда, потому что не мог и помыслить, чтобы данное ему повеление воспрянуть духом можно было исполнить без умерщвления плоти. Баал Шем тем временем был в поездке; неожиданно он почувствовал: если рав из Цар^грода продолжит делать то, что он делает сейчас, то тронется умом. И тогда он погнал коней так быстро, что один из них упал и повредил ногу. Когда Баал Шем вошел в комнату рава, он сказал: «Мой серый конь повредил ногу, потому что я торопился сюда. Прекрати делать то, что ты сейчас делаешь, и прикажи, чтобы тебе принесли поесть». Раву принесли пищу, и он поел. «Твое занятие, – сказал Баал Шем, – печально и уныло. Но Божественное Присутствие не нисходит на того, кто печалится в заповедях; оно нисходит на того, кто в заповедях радуется».

Месяц спустя рав сидел за книгой в Мезбиже в «Клаусе»* Баал Шема. Вдруг вошел какой–то человек и стал беседовать с ним. «Откуда ты?» – спросил незнакомец. «Из Царигрода», – отвечал рав. «А на что ты живешь?» – «Я рав в своем городе», – сказал равви Иаков Иосиф. «А что ты делаешь еще? – не унимался незнакомец. – Достаточно ли у тебя средств, или тебе постоянно приходится затягивать пояс потуже?» Рав же не хотел более продолжать этот пустой разговор. «Ты отвлекаешь меня от моих занятий», – сказал он сердито. «Если ты раздражаешься, – сказал незнакомец, – то мешаешь Богу устраивать твои дела». – «Я не понимаю, о чем ты говоришь», – сказал рав. «Каждый, – произнес незнакомец, – устраивает свои дела на том месте, на которое его поставил Бог. Но что такое жизнь в Боге? Сказано: «И ты, святый, утверди свой трон на восхвалениях Израиля». Вот что такое жизнь в Боге! Если встречаются два иудея и один спрашивает другого, на что он живет, тот отвечает: «Хвала Богу, я делаю то–то и то–то». И хвала его – это жизнь в Боге. Но ты, не желающий ни с кем разговаривать, ты, желающий только учиться, урезывешь свою возможность жить в Боге». Рав был поражен. Он хотел ответить, но незнакомец исчез. Тогда рав вернулся к книге, но не смог продолжать свои занятия. Он закрыл книгу и пошел в комнату к Баал Шему. «Ну, рав из Царигрода, – сказал тот, увидев его, – Илия наставил тебя?»

По возвращении домой рав пригласил учеников на третью трапезу в субботу, как это принято среди хасидим. Некоторые пришли, но большинство отказалось, ибо сочло, что не смеет этот шарлатан причислять себя к хасидим! Их недовольство равом росло все больше и больше, и в конце концов его изгнали из города. Они не дали ему возможности задержаться в своем доме хотя бы на день, а поскольку была пятница, то рав вынужден был проводить субботу в маленьком селении недалеко от города. Тем временем Баал Шем путешествовал с некоторыми из своих близких учеников. В ту самую пятницу он был недалеко от селения, где укрылся рав. «Давайте проведем субботу с равом Царигрода и порадуем его сердце», – сказал Баал Шем. Так они и сделали.

Вскоре после этого случая равви Иаков Иосиф стал равом в городе Рашкове. Он объявил повсюду, что вернет все деньги, полученные им в качестве пени от кого бы то ни было. Людей же, когда–либо плативших ему, оказалось множесто, и Иаков Иосиф в конце концов раздал все деньги, которые у него были. С того времени он любил повторять: «Мучительны и печальны корни всех сил зла!»

 

СЕМЬДЕСЯТ ЯЗЫКОВ

Равви Лейб бен–Сара, тайный цадик*, рассказывал: «Однажды в субботу я был у Баал Шем Това. Вечером его великие ученики собрались вместе за третьей трапезой и, ожидая прихода учителя, стали обсуждать одно место из Талмуда, о котором хотели спросить Баал Шема. Место это таково: «Пришел Гавриил и научил Иосифа семидесяти языкам». Они не могли понять этого, ибо разве любой язык не состоит из бесконечного числа слов? А если так, то как могла память одного человека запомнить их все за одну ночь, как сказано в отрывке? Наконец решили, что равви Гершон из Китова, шурин Баал Шема, непременно попросит его разъяснить это место.

Когда Баал Шем Тов вошел и сел во главе стола, равви Гершон задал ему свой вопрос. Баал Шем начал произносить слова поучения, но они, казалось, не имели никакого отношения к тому, о чем его спросили, и ученики были не в состоянии усмотреть в них ответ. И тут неожиданно случилось нечто невиданное и неслыханное. Равви Иаков Иосиф вдруг ударил по столу и воскликнул: «Турецкий!», потом, через некоторое время: «Татарский!», потом опять: «Греческий!», и так он называл язык за языком. Постепенно его товарищи стали понимать: в словах учителя, посвященных, казалось, совершенно другим вещам, он распознал исток и суть каждого языка – а кто научил распознавать исток и суть языка, научил тебя и самому языку».

 

БИТВА С АМАЛИКОМ

Однажды равви Пинхас из Кореца засомневался в своей вере в Бога и не смог придумать никакого другого способа помочь себе, кроме как отправиться к Баал Шему. И тут он услышал, что сам Баал Шем приехал в Корец. Вне себя от счастья равви Пинхас помчался на постоялый двор. Там он увидел, что вокруг Баал Шема собралась группа хасидим и наставник объяснял им стих, повествующий о том, как Моисей простирал руки в час битвы с Амаликом. «Порой случается, – говорил Баал Шем, – что у человека появляется сомнение в собственной вере. Средство от такой напасти – постоянно молить Бога о том, чтобы Он усилил веру. Ибо подлинная опасность, которую нес с собой напавший на Израиль Амалик, состояла в том, что своим успешным вторжением он мог охладить веру Израиля. Вот почему Моисей в тот момент учил молить Бога о том, чтобы Он усилил веру, воздев к Небесам свои руки, ставшие тогда словно символами истины и веры; и только это и надлежит делать в час битвы с силами зла». Равви Пинхас слушал эти слова и, слушая, стал про себя молиться, и во время молитвы он почувствовал, что его вера укрепилась.

 

СЛОВА ПРОКЛЯТИЙ

Когда равви Нахум из Чернобыля был еще молодым, он однажды проводил с Баал Шемом субботу, когда читают большой отрывок проклятий из Писания*, чтение которого сопровождается упоминанием «Субботы благословенной», чтобы отвратить действие зловещих слов проклятий. В ту субботу равви Нахума вызвали в синагогу помогать при чтении Торы: он должен был помогать при чтении отрывка проклятий. Узнав, в чтении какого фрагмента ему надлежит принимать участие, он весьма опечалился. Отрывок проклятий читал сам Баал Шем, а читал он обычно очень тихо. Но перед началом чтения равви Нахум почувствовал слабость; его охватили всевозможные боли, какие только можно себе представить. Однако, когда Баал Шем приступил к чтению, равви Нахум почувствовал, что боли постепенно оставляют его члены: после каждого прочитанного стиха одна из болей исчезала. Когда же чтение закончилось, равви Нахум избавился от всех своих недугов и почувствовал себя бодрым и здоровым.

 

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ

Равви Иехиэль Михал, позднее ставший маггидом из Злочова, в молодости очень хотел встретиться с Баал Шемом, но колебался, становиться ли ему его учеником или нет. И вот однажды цадик взял его с собой в одну из поездок. Когда они ехали, им вдруг стало ясно, что они едут не по той дороге. «Что, равви, – сказал Михал, – ты не знаешь дороги?»

«Я узнаю ее, когда наступит время», – ответил Баал Шем, и они свернули на другую дорогу; но и она оказалась неверной. «Что, равви, – снова сказал Михал, – ты совсем заблудился?»

«Сказано, – спокойно ответил Баал Шем, – что Бог «исполнит желания их, ибо убоялись Его». Так и твое желание Он исполняет, дав тебе возможность посмеяться надо мной».

Эти слова пронзили сердце юного Михала, и без дальнейших рассуждений и колебаний он со всей душой отдал себя в ученики такому наставнику.

 

ПЕВЕЦ БААЛ ШЕМ ТОВА

Один из учеников Баал Шема как–то спросил его: «Чем я буду заниматься в жизни?» – «Ты станешь певцом», – ответил наставник. «Но я не могу петь!» – возразил ученик. «Ничего, я привяжу тебя к музыке», – сказал цадик.

Этот человек стал непревзойденным певцом, и все называли его «певцом Баал Шем Това».

Многие годы спустя он и еще один певец, бас, всегда с ним путешествовавший, приехали в Лиженск и зашли к равви Элимелеку, ученику учеников Баал Шем Това. Довольно долго равви и его сын Элиазар не могли решиться пригласить этих двух певцов спеть в субботу в хоре в синагоге, ибо равви Элимелек опасался, что своим искусством они могут поколебать умы молящихся. Но равви Элиазар убеждал отца, что вследствие святости Баал Шем Това было бы несправедливо не оказать достойной чести его певцу; в конце концов они решили, что певец Баал Шема будет петь в субботу. И когда в субботу он начал в синагоге свою песню, равви Элимелек почувствовал, что его всего охватывает неописуемый восторг, такой сильный, что он чуть не лишился рассудка; поэтому он вынужден был прекратить пение. Однако весь остаток субботы певца он от себя не отпускал, оказывая ему всяческую честь и уважение.

По завершении субботы равви пригласил певца к себе домой и попросил его рассказать ему какую–нибудь историю о святом Баал Шем Тове, светоче Израилеве. На такую просьбу глаза певца зажглись новой жизнью, и ясно было, что не меньше оживились его уста и его сердце. Он начал рассказывать, и теперь, поскольку ему не дозволялось петь, весь восторг своего сердца, с которым он обычно исполнял свои песни, певец вложил в свои слова. Он говорил, словно пел хвалебную песнь, о том, что учитель никогда не читал вслух ни одного стиха Писания, покуда не лицезрел ангела этого стиха и не слышал от него истинное значение слов стиха. Говорил певец и о тех часах, когда душа учителя восходила на Небеса, а его тело, будто мертвое, оставалось на земле, и о том, что душа Баал Шема беседовала на Небесах, с кем желала: с Моисеем, верным пастырем, и с Мессией, и была вопрошаема, и отвечала небесным собеседникам. Говорил певец и о том, что учитель мог с каждой тварью земной говорить на ее языке, и с каждым небесным существом – также на его языке. Говорил певец и о том, что как только учитель видел какую–нибудь утварь, то сразу узнавал и характер сделавшего ее человека, и о чем этот человек думал, когда ее делал. И в завершение всего певец, встав, засвидетельствовал, что однажды он и другие ученики получили всю Тору через уста наставника точно так же, как когда–то Израиль получил ее на горе Синай в раскатах грома, и что глас Божий не смолк еще на земле, но звучит до сих пор, и что его можно услышать.

Через какое–то время после поездки в Лиженск певец Баал Шем Това слег и вскоре умер. Тридцать дней спустя после его смерти, в пятницу, другой певец, бас, придя из бани, сказал жене умершего: «Созови скорей Святое Братство* на мои похороны, ибо мужу твоему на Небесах повелели петь во славу прихода субботы, а он не хочет этого делать без меня». С этими словами он лег и умер.

 

НЕПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ

Рассказывают.

Когда равви Вольф Кицес покидал своего учителя, чтобы отправиться в Святую Землю, Баал Шем протянул указательный палец, коснулся его уст и сказал: «Заботься о своих словах и смотри, чтобы всегда отвечать правильно!» Более он ничего не сказал.

Корабль, на котором плыл ученик Баал Шема, сбился с пути из–за разыгравшейся бури и пристал к какой–то неведомой пустынной земле. Шторм утих, но корабль сильно пострадал и не мог отправиться в путь немедленно. Некоторые из пассажиров, среди них и равви Вольф, сошли на берег, чтобы исследовать незнакомую местность. Они вскоре вернулись, только равви Вольф, увлекшись, шел все дальше и дальше от побережья и наконец наткнулся на большой дом в старинном стиле, выглядевший так, словно в нем никто никогда не жил. Только тогда он сообразил, что на корабле не могут его так долго ждать. Но не успел равви Вольф решить, как поскорей добраться до берега, на пороге старинного дома появился человек, облаченный в льняные одежды. Это был старец с седыми волосами, но на вид еще очень крепкий и полный сил. «Не бойся, равви Вольф, – произнес он. – Останься с нами на субботу, а утром сможешь продолжать свой путь». Словно во сне равви Вольф последовал за старцем. Они омылись в бане, помолились в сообществе десяти других высоких и величественных старцев, а затем все вместе сели за трапезу. Эта суббота была похожа на чудный сон. На следующее утро старец проводил равви Вольфа на берег, у которого стоял на якоре его корабль, и благословил его на дорогу. И только равви Вольф собрался поставить ногу на трап, старец спросил его: «Скажи мне, равви Вольф, как поживает народ Израиля в твоей стране?»

«Господь не покидает их», – быстро проговорил равви Вольф и взошел на корабль. И только в открытом море он задумался над тем, что сказал. Он вспомнил слова своего учителя, и угрызения совести охватили его с такой силой, что он не смог продолжать путь в Святую Землю, но решил вернуться домой. Он спросил у одного из корабельщиков, как ему поскорее это сделать, и получил ответ, что судно и так идет домой.

Когда равви Вольф пришел к Баал Шему, наставник посмотрел на него строго, но не сердито, и произнес: «Как плохо ты ответил отцу нашему Аврааму! День за днем он вопрошает Бога: «Как там мои дети?» И Бог отвечает: «Я не покидаю их». О, если бы ты поведал ему еще о наших муках в изгнании!»

 

ТОПОР

Однажды Баал Шем поручил своему ученику, равви Вольфу Кицесу, выучить кавванот для исполнения на бараньем роге*, так чтобы на Новый год* он смог хорошо сыграть соответствующую мелодию. Равви Вольф учил кавванот со всей тщательностью, а для большей надежности отмечал все ошибки на листе бумаги, который держал за пазухой. Однако, когда все ошибки были отмечены, равви Вольф потерял этот лист, но не заметил этого. Говорят, что лист пропал не без помощи Баал Шема. Когда же наступило время трубить в рог, равви Вольф стал искать свой листок и не нашел его. Он пытался вспомнить кавванот, но, как ни странно, забыл все. Тогда он стал плакать и рыдать и так создал нужную мелодию без всяких специальных кавванот. Позднее Баал Шем говорил ему: «Во дворце царя много залов, и к дверям от них – много ключей, но топор сильнее их всех, и ни один замок не устоит перед ним. Разве могут сравниться все кавванот с одним подлинным плачем, идущим от сердца!»

 

СЛОВО УЧЕНИКА

Однажды в пятницу, в час, когда цадик исследовал свою душу, весь мир стал черным в глазах Баал Шема и в нем готова была умереть последняя искра жизни. В таком состоянии застал его один из учеников. «Наставник и учитель мой!» – произнес он, но тут голос его задрожал, и он не смог больше вымолвить ни слова. И тогда новые силы влились в сердце Баал Шема, и огонь жизни снова разгорелся в нем.

 

РЯДОМ и ВДАЛИ

Ученик спросил Баал Шема: «Почему бывает так, что тот, кто прилепляется к Богу и знает, что близок к Нему, иногда испытывает чувство разрыва и удаления?»

Баал Шем объяснил: «Когда отец учит своего маленького сына ходить, он становится перед ним и простирает свои руки по обе стороны от малыша, чтобы тот не упал, и мальчик идет к отцу, поддерживаемый его руками. Но когда он подходит к нему почти вплотную, отец отходит от него и убирает свои руки, и так происходит не один раз. Только так ребенок может научиться ходить».

 

МОЛИТВА В ПОЛЕ

Некий хасид, ехавший в Мезбиж, чтобы провести Йом–Кипур рядом с Баал Шемом, вынужден был по какой–то причине прервать свое путешествие. Когда наступила ночь и на небе стали видны звезды, до Мезбижа оставалось еще далеко, и, к своему великому огорчению, хасид был вынужден совершать молитву один в чистом поле. Когда после праздника он приехал в Мезбиж, Баал Шем принял его особенно тепло и радушно. «Твоя молитва, – сказал он, – превзошла все молитвы, произнесенные когда–либо на том поле».

 

УЧЕНЫЕ

Моше Хаим Эфраим, внук Баал Шема, в юности посвятил всего себя учению и стал таким великим ученым, что в конце концов понемногу отошел от хасидского образа жизни. У его деда, Баал Шема, была привычка часто гулять с внуком по городу, и Эфраим ходил с ним, хотя и с некоторой долей неудовольствия, потому что ему было жаль потерянного времени, которое он мог бы посвятить своим занятиям.

Однажды они встретили человека из другого города. Баал Шем разговорился с ним и спросил о ком–то, кто жил в том же городе. «О, это великий ученый!» – произнес в ответ человек.

«Я завидую его учености, – сказал Баал Шем. – Но что делать: у меня нет времени учиться, потому что я обязан служить своему Творцу». С этого часа Эфраим вернулся к хасидскому образу жизни, которому посвятил всего себя.

 

ПРЕДЕЛЫ СОВЕТА

Ученики Баал Шема однажды услышали, что некто имеет репутацию весьма ученого человека. Кое–кто из них захотел пойти к нему и посмотреть, чему он может научить. Наставник позволил им пойти, но прежде они его спросили: «А как мы узнаем, истинный ли он цадик?»

Баал Шем ответил так: «Попросите его дать вам совет о том, что следует делать, чтобы во время молитвы и учения вас не тревожили нечистые помыслы. Если он даст вам совет, то вы поймете, что он не принадлежит к великим учителям. Ибо таково служение человека в этом мире до самого его смертного часа – все время бороться с чуждыми помыслами и все время возвышать себя и уподобляться природе Божественного Имени».

 

ЗАПИСИ

Один ученик тайно записывал все поучения, которые он слышал от Баал Шема. Однажды Баал Шем увидел, что по его дому ходит демон с книгой в руках. Равви спросил его: «Что это за книга у тебя?» – «Это книга, – отвечал демон, – которую ты сочинил».

Так Баал Шем узнал, что один из его учеников тайно записывает все, что он говорит. Он собрал всех учеников и спросил: «Кто из вас записывает то, чему я вас учу?» Ученик, ведший записи, признался и отдал их учителю. Баал Шем долго изучал их страницу за страницей, а потом сказал: «Во всем этом нет ни единого сказанного мною слова. Ты не слушал меня ради Небес, поэтому тебя обволокли силы зла и твои уши слышали то, чего я не говорил».

 

У ДРЕВА ЖИЗНИ

Баал Шем рассказывал: «Однажды я шел в рай и со мной было много людей. Чем ближе я подходил к райскому саду, тем меньше становилось шедших со мною людей. Когда я прошел весь рай, со мной осталось лишь несколько человек. Когда же я встал у Древа Жизни и огляделся, то вокруг не было никого».

 

ПРОПОВЕДЬ

Однажды после общей молитвы Баал Шема попросили прочитать проповедь. Он начал, но посреди проповеди его объял трепет, как это с ним иногда случалось во время молитвы. Баал Шем остановился и сказал: «О, Владыка миров! Тебе ведомо, что я говорю не ради того, чтобы возвеличить себя…» Тут он снова остановился, и затем из его уст полились такие слова: «Многое я знаю, многое могу, но нет никого, кому бы я мог открыть это». Более он ничего не сказал.

 

КАК САРАНЧА

Равви Михал из Злочова рассказывал: «Однажды, когда мы ехали с нашим учителем, равви Израэлем Баал Шем Товом, Светочем Семи Дней*, и остановились, равви ушел в лес, где хотел прочесть послеполуденную молитву*. Вдруг мы увидели, как он прислонил голову к дереву и заплакал. Спустя какое–то время мы спросили, что с ним случилось. Баал Шем ответил: «Когда я целиком погрузился в дух, то увидел, что в поколениях, которые будут жить перед пришествием Мессии, хасидские равви размножатся, как саранча, и именно они отсрочат время воздаяния, ибо вызовут разделение в сердцах и породят беспричинную ненависть».

 

БЛАЖЕН НАРОД

Толкуя стих псалма: «Блажен народ, знающий трубный зов! Они ходят во свете лица Твоего, Господи»*, Баал Шем сказал: «Когда люди не зависят от героев, но сами, заслышав трубный зов, идут на битву, то они будут ходить во свете лица Твоего, Господи».

 

ПРОСТОТА

Однажды Баал Шем сказал своим ученикам: «Теперь, когда я преодолел так много ступеней в служении Богу, я позволяю себе удалиться от них всех и, держась простой веры, приготовить из себя сосуд для Господа. Сказано: «Простец верит каждому слову», но также сказано: «Господь хранит простеца».

 

ЧУЛОЧНИК

Как–то, путешествуя, Баал Шем остановился в маленьком городке, название которого предание не сохранило. Однажды утром, перед молитвой, он, как обычно, сидел, курил трубку и смотрел в окно. Мимо прошел человек. В руке он нес молитвенное одеяние и ступал так устремленно и торжественно, словно намеревался войти во врата Неба. Баал Шем спросил у своего ученика, у которого он остановился, что это за человек. Ученик сказал, что это один чулочник, который каждый день ходит в Дом Молитвы, будь то летом или зимой, и произносит свою молитву даже тогда, когда нет необходимого собрания из десяти человек. Баал Шем захотел, чтобы чулочник свернул и зашел к нему, но ученик сказал: «Этот глупец никогда не остановится и не свернет со своего пути, даже если его позовет сам император».

После молитвы Баал Шем послал к чулочнику сказать, что хотел бы заказать у него четыре пары чулок. Вскоре заказ был готов, и мастер принес его Баал Шему. Чулки были очень добротными, из превосходной шерсти. «Сколько ты хочешь за пару?» – спросил равви Израэль. «Полтора гульдена». – «Полагаю, хватит и одного». – «Что ж, пусть будет один», – согласился чулочник.

Баал Шем заплатил ему. Затем стал расспрашивать: «Как ты проводишь свои дни?» – «Делаю чулки». – «А как ты их делаешь?» – «Сначала я изготавливаю сорок или пятьдесят пар. Затем помещаю их в форму, ставлю в теплую воду и кладу под пресс, покуда они не станут такими, какими должны быть». – «А как ты их продаешь?» – «Я почти не выхожу из дома. Купцы сами приходят ко мне и покупают. Также они привозят хорошую шерсть, которую специально для меня приобретают, и я им за это плачу. Теперь же я вышел из дома только ради равви». – «А что ты делаешь утром, перед тем, как отправиться на молитву?»

– «Тоже делаю чулки». – «А какие псалмы ты поешь за работой?» – «Когда работаю, я пою те псалмы, которые знаю наизусть».

Когда чулочник ушел, Баал Шем сказал своим ученикам: «Сегодня вы лицезрели краеугольный камень, на котором держится весь Храм до прихода Мессии».

 

МОЛИТВА ЗАНЯТОГО ЧЕЛОВЕКА

Говорил Баал Шем: «Представьте себе человека, который целый день бегает по улицам и рынкам. Он даже забывает, что существует Творец мира. Только когда наступает время послеполуденной молитвы, он вспоминает: «Я должен помолиться». И тогда из самых глубин сердца из него исходит вздох раскаяния, что целый день он провел в тщете и суете. Так он стоит посреди улицы и молится. В этот момент Бог радуется, очень радуется за него, и молитва этого человека достигает Небес».

 

МАЛЕНЬКАЯ СВИСТУЛЬКА

У одного поселянина, который многие годы в Дни Благоговения* приходил в синагогу к Баал Шему, был сын, столь скудоумный, что он не мог даже различать буквы и поэтому не понимал смысла священных слов. В Дни Благоговения отец не брал его с собой в город, потому что сын все равно ничего не понимал. Но когда ему исполнилось тринадцать лет и он вошел в возраст Закона, отец взял его с собой на праздник Йом–Кипур, опасаясь, что в его отсутствие сын в день поста будет есть, как в обычный день, потому что тот не ведал никаких правил.

У мальчика была маленькая свистулька, в которую он обычно свистел, когда сидел на лугу и пас овец и телят. Свистульку эту он всегда носил с собой в кармане рубашки; отец о ней ничего не знал. Во время праздника мальчик в течение многих часов стоял в синагоге и молчал. Но когда началась дополнительная служба*, он сказал: «Отец, у меня есть маленькая свистулька. Я хочу в нее посвистеть». Отец заволновался и запретил ему это делать, и мальчик сдержался. Но когда началась послеполуденная служба, сын снова стал просить: «Отец, можно мне посвистеть в свистульку?» Отец рассердился и сказал: «Где она у тебя?» Когда мальчик показал, отец засунул ему в карман свою руку, чтобы сын не смог достать свистульку. Однако, когда началась завершающая молитва, мальчик вырвал карман из–под руки отца, достал свистульку и тихо засвистел. Все были поражены и смущены. Но Баал Шем невозмутимо продолжал произносить слова молитвы, причем гораздо бойчее и легче, чем обычно. Позднее он сказал: «Этот мальчик облегчил мне молитву».

 

ДВОРНИК

Однажды, перед Новым годом, Баал Шем приехал в некий город и спросил, кто здесь читает молитвы в Дни Благоговения. Ему ответили, что это делает рав города. «А как он читает молитвы?» – поинтересовался Баал Шем.

«В День Искупления (Йом–Кипур), – сказали ему, – он читает молитвы покаяния в грехах самым сладостным тоном».

Баал Шем послал за равом и, когда тот пришел, спросил, в чем причина такого странного способа покаяния. Рав ответил: «Последний из слуг царя, тот, обязанность которого – подметать перед дворцом, когда работает, поет радостные песни, ибо сознает, что делает работу, которая обрадует царя». Сказал тогда Баал Шем: «Позволь и мне побыть с вами».

 

В ЧАС СОМНЕНИЯ

Рассказывают.

В городе Сатанове жил некий книжник, который без конца размышлял о том, почему существует то, что существует, и почему вообще что–то существует. Однажды в пятницу, после молитвы, он остался в Доме Учения (Бет–мидраше), чтобы заняться своими размышлениями; но мысли его запутались, и он, как ни пытался привести их в порядок, не мог этого сделать. Святой Баал Шем Тов почувствовал это издалека; он сел в повозку и, благодаря своей чудесной силе, в одно мгновение достиг Дома Учения в Сатанове, где сидел тот человек, мучаясь неразрешимыми вопросами. Баал Шем сказал ему: «Ты допытываешься, есть ли Бог, а я вот глуп, а верую». То, что нашелся человек, знавший о его тайных муках, взволновало сердце усомнившегося книжника, и оно открылось для Великого Таинства.

 

ВЕЛИКОЕ ЧУДО

Некий натуралист приехал издалека, чтобы увидеть Баал Шема. При встрече он сказал: «Мои исследования показывают, что в соответствии с законами природы Красное море должно было расступиться в тот самый час, когда его пересекали дети Израиля. Так где же здесь чудо?»

Баал Шем ответил: «Разве ты не знаешь, что природа сотворена Богом. И сотворил Он ее так, что в тот самый час, –когда дети Израиля пересекали Красное море, волны его должны были расступиться. Это и есть великое чудо!»

 

ИСТИНА

Говорил Баал Шем: «Что означают слова людей, что Истина шествует по всему миру? Они означают, что она не стоит на месте, что она – вечный странник».

 

ТОМУ, КТО МНОГО УВЕЩАЕТ

Баал Шем сказал эти слова одному цадику, который любил произносить проповеди и увещания: «Что ты знаешь об увещании! Во все дни своей жизни ты не ведал греха и мало общался с людьми, окружающими тебя. Поэтому что ты можешь знать о прегрешениях!»

 

С ГРЕШНИКАМИ

Говорил Баал Шем: «Я позволяю грешникам приближаться ко мне, если они не горды. А книжников и безгрешных людей я до себя не допускаю, если они горды. Потому что с грешником, знающим, что он грешник, и поэтому ни во что себя не ставящим, – с ним Бог, ибо Он «пребывает с ними посреди нечистот их». Но о гордящихся тем, что их не касается грех, Бог, как мы знаем из Гемары, говорит: «В мире нет такого места, где бы Я был с ними».

 

ЛЮБОВЬ

Баал Шем говорил одному из своих учеников: «Презреннейший из презренных, которого ты только способен себе представить, дороже мне, чем тебе – единственный сын».

 

ФАЛЬШИВОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО

Рассказывают.

Во дни Баал Шема в соседнем с ним городе жил один гостеприимный богач. Каждому бедному страннику он давал пищу, питье и денег в придачу. Но при этом он желал непременно слышать от всех, кому благодетельствовал, слова восхваления в свой адрес; однако, если эти слова не выглядели естественно, он отвергал их, и, если восхваления казались чересчур длинными или слишком короткими, он высказывал в адрес гостей язвительные замечания.

Как–то Баал Шем поручил одному из своих учеников, равви Вольфу Кицесу, съездить куда–то по делам и сказал, чтобы по дороге он заехал к тому богачу. Равви Вольф заехал и был хорошо принят и богато одарен, однако в ответ произнес лишь несколько слов благодарности, да и то как–то рассеянно. Наконец богач сказал: «Разве ты не считаешь, что именно таким и должно быть гостеприимство?»

«Кто знает…» – ответил равви Вольф. Больше богач не смог добиться от него ни одного слова. На ночь хозяин, по своему обычаю, лег вместе с гостями, потому что перед тем, как уснуть, он любил болтать с ними и выслушивать от них что–нибудь приятное о себе. Когда богач задремал, равви Вольф коснулся мизинцем его плеча. И богачу приснилось, что его пригласили к царю и он пил с ним чай. Но вдруг царь упал и умер, и богача обвинили в том, что он отравил царя, и посадили в тюрьму. Потом в тюрьме случился пожар, и богачу удалось бежать; в итоге он очутился в какой–то далекой стране. Потом богач стал водоносом, но это была очень тяжелая работа, дававшая скудный заработок, поэтому он уехал в другую страну, где воды было мало и она стоила дороже. Но был там странный закон, согласно которому деньги платили только тогда, когда ведра были наполнены до краев, а ходить с полными ведрами и не расплескать их – очень тяжело. Однажды, идя осторожно, медленно, шаг за шагом, он все–таки упал и сломал обе ноги; так он лежал, вспоминал свою прошлую жизнь и плакал. В этот момент равви Вольф снова коснулся мизинцем плеча спящего хозяина дома; тот проснулся и сказал: «Возьми меня с собой к своему учителю».

Баал Шем встретил богача с улыбкой. «Хотел бы ты знать, чего стоит все твое гостеприимство? – спросил он. – Не более чем полное ничтожество».

Тут пробудилось сердце этого богача и обратилось к Господу, а Баал Шем наставил его в том, как возвышать свою душу.

 

ПЕРЕПОЛНЕННЫЙ ДОМ МОЛИТВЫ

Однажды Баал Шем остановился на пороге одной синагоги и отказался в нее входить. «Я не могу сюда войти, – сказал он. – Это место переполнено поучениями и молитвами от одной стены до другой и от пола до самого потолка. Где же я найду здесь для себя место?» А когда он увидел, что все, кто были вокруг, удивленно смотрели на него и не знали, что думать, то сказал: «Слова из уст тех, кто здесь молится и произносит поучения, не исходят из их сердец и поэтому не могут вознестись на Небо, а остаются и заполняют Дом Молитвы от одной стены до другой и от пола до самого потолка».

 

КУВШИН

Однажды Баал Шем сказал своим ученикам: «Так же, как сила корня видна по листу, сила человека видна по посуде, которую он делает; характер и поведение человека можно измерить его делами». Затем взгляд Баал Шема упал на прекрасный пивной кувшин, стоявший перед ним. Он взял его и сказал: «Видно ли вам по этому кувшину, что у сделавшего его человека нет ног?»

Когда Баал Шем закончил свою речь, кто–то из учеников поднял кувшин и поставил его на скамью. Но кувшин не смог на ней устоять, и, упав, разбился вдребезги.

 

В ИЗМЕНЧИВОМ МИРЕ

Во дни Баал Шема жил некий человек, жестоко умерщвлявший свою плоть, чтобы обрести святой дух. Однажды Баал Шем сказал о нем так: «В этом изменчивом мире над ним смеются.

Его награждают все более и более высокими эпитетами, но делают это лишь затем, чтобы позабавиться. Если он не даст мне возможность помочь ему, то будет потерян».

 

МАЛЕНЬКАЯ РУКА

Равви Наман из Брацлава передал нам такие слова своего великого прадеда, Баал Шем Това: «Увы! Мир полон великих светочей и таинств, но человек закрывает их от себя одной маленькой рукой».

 

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ДНЕСТР

Рассказывал некий цадик.

Когда наставник был еще маленьким мальчиком, пророк Ахия Шилонит явился ему и обучил его мудрому ведению священных Имен*. А поскольку учитель был еще очень молод, ему захотелось сразу испытать, что он способен теперь совершить. Поэтому он опустил свой пояс в Днестр там, где течение было наиболее сильным, произнес священное Имя и пересек реку, держась руками за пояс. После этого много дней он каялся, стремясь вытравить из души гордость за совершенное, и в конце концов ему удалось это сделать. Но однажды ему снова пришлось пересекать Днестр в том месте, где течение было наиболее сильным, и на сей раз уже не по своей воле, поскольку его преследовала толпа людей, ненавидящих евреев и желавших его смерти. Он снова погрузил свой пояс в воды реки и пересек ее, но при этом не прибегал ни к помощи священного Имени, ни к чему–либо еще, но шел через реку, уповая лишь на свою веру в Бога Израилева.

 

СОСУЛЬКА

Рассказывал некий цадик.

Однажды зимним днем я шел с наставником в баню. Было так холодно, что все кругом заледенело, а с крыш свисали сосульки. Мы вошли в баню, и, как только учитель произнес священные слова Единения*, вода в бане нагрелась. Баал Шем сидел в воде очень долго: за это время сгорела и начала расплываться свеча. «Равви, – сказал я, – свеча уже сгорела и расплывается».

«Глупец! – отвечал Баал Шем. – Возьми с крыши сосульку и зажги ее. Тот, кто говорит маслу загореться – и оно загорается*, скажет это и сосульке, и она станет свечой». Сосулька горела довольно долго: идя домой, я еще освещал ею путь. Но когда я оказался дома и посмотрел на сосульку, в руке у меня осталось лишь несколько капелек воды.

 

БОЖЬИ ТВАРИ

Рассказывают.

Однажды Баал Шем был вынужден встречать субботу в чистом поле. Неподалеку паслось стадо овец. Когда Баал Шем стал петь гимн приветствия наступающей субботе, овцы поднялись на задние ноги и стояли так, покуда наставник не закончил. Ибо, слушая молитвы Баал Шема, всякая тварь Божья принимала то изначальное положение, в котором она стояла перед троном Господа.

 

ПРИХОД

Ученики Баал Шема могли всегда по лицу наставника узнать, присутствуют ли среди них Семь Пастырей* или хотя бы один из них. Однажды, во время трапезы новолуния, они взглянули на учителя и поняли, что к ним пришел один из Семи Пастырей. Позднее они спросили Баал Шема, кем именно был этот гость. Тот ответил: «Когда я произносил благословение над хлебами, я размышлял о таинстве трапезы и целиком погрузился в эти мысли. И тогда Моисей, наш учитель, да пребудет с ним мир, явился ко мне и сказал: «Приветствую тебя, ибо сейчас ты размышлял о том же таинстве, о котором размышлял и я, сидя за трапезой у своего тестя Иофора*».

 

ДИСПУТ

Рассказывают.

Как–то Баал Шем восседал за столом в окружении своих учеников. Среди них был равви Наман из Городенки, сын которого взял в жены внучку Баал Шема, и от их брака родился другой Наман – равви Наман из Брацлава.

Баал Шем сказал: «Пришло время узнать вам более глубокий смысл бани погружения*». Немного помедлив, он затем в подобающих словах выстроил перед учениками все здание учения об этом предмете. Сдалав это, Баал Шем запрокинул голову, и лицо его осветилось тем сиянием, которое указывало ученикам, что душа учителя пребывает в высших мирах. Тело же наставника было совершенно недвижимо. Сердца учеников затрепетали, они поднялись со своих мест и во все глаза взирали на учителя, ибо это был один из тех моментов, когда им предоставлялась возможность увидеть, кем на самом деле является их наставник. Равви Наман тоже захотел встать вместе с остальными, но не смог. Его одолел сон. Он, правда, пытался его побороть, но безуспешно.

Во сне равви Наман оказался в каком–то городе, где по улицам шагали великаны. Все они шли к одному огромному зданию. Равви Наман пошел с ними и дошел до ворот. Дальше он идти не смог, потому что в здании столпилось много людей. Но со своего места он мог слышать голос неведомого учителя, которого не видел, но слышал хорошо, потому что тот говорил ясно и отчетливо. Учитель говорил о бане погружения и о всех ее тайных значениях. К концу речи становилось все яснее и яснее, что он излагал учение, отличное от традиционного, принадлежащего Ари*, святому «льву» – равви Ицхаку Луриа, а в конце выступления неведомый учитель сказал об этом прямо. Неожи дано толпы людей расступились. В дверях появился сам Ари. Он быстро пошел к кафедре, чуть не сбив с ног равви Намана. В этот момент толпы людей снова сомкнулись, и равви Наман очутился прямо перед кафедрой. Он взглянул на неведомого учителя и сразу узнал в нем своего наставника, которого не мог признать по голосу. Теперь же на глазах равви Намана разгорелся диспут. «Лев» и Баал Шем Тов приводили множество разнообразных цитат из священной «Книги Великолепия» («Зохар»)*, давая им разные интерпретации. Разногласия были то больше, то меньше, и наконец эти два человека, разгоревшись, как два больших пламени, слились в один костер, возвышавшийся до средоточия Небес. И не было никакой возможности решить, кто из участников диспута прав. Наконец они решили обратиться за помощью к Небесам. Вместе они совершили ритуал, вознесший их к Небу. Что там с ними было, превосходит границы всякого понимания, присущего временной жизни, но, когда они вернулись, Ари сказал: «Решение было принято в пользу слов, высказанных Баал Шем Товом». И тут равви Наман проснулся. Открыв глаза, он увидел, как учитель наклонил голову, которая была запрокинута, и сказал ему: «Тебя я избрал сопровождать меня и быть мне свидетелем».

 

ПО ОБРАЗУ БОЖИЮ

Однажды Баал Шем призвал к себе Саммаэля*, владыку демонов, по какому–то важному делу. Владыка демонов зарычал на него: «Как посмел ты вызвать меня! До этого меня вызывали всего три раза: к Древу Познания, при создании золотого тельца и в час разрушения Иерусалима».

Баал Шем повелел ученикам показать свои лбы, и на каждом из них Саммаэль увидел знак образа Божия, по которому был сотворен человек. Поэтому он исполнил все, о чем Баал Шем попросил его. Но перед тем как покинуть Баал Шема и его учеников, Саммаэль обратился к ним с просьбой: «Сыновья Бога Живого, позвольте мне еще немного побыть с вами и посмотреть на ваши лбы».

 

ЧУДЕСНАЯ БАНЯ

Рассказывают.

Однажды Баал Шем повелел равви Цви, писцу, надписать на филактериях* стихи из Писания и специально объяснил ему, каким должно быть при этом состояние души. Затем он сказал:

«А теперь я покажу тебе филактерии Господа миров». Они пошли в дремучий лес. Один из учеников Баал Шема, равви Вольф Кицес, понял, куда они пошли, отправился за ними и спрятался в том же лесу. И он слышал, как Баал Шем воскликнул: «Баня Израиля – Господь!»* Неожиданно равви Вольф увидел баню в месте, до того совершенно пустом. Но в этот самый момент Баал Шем сказал равви Цви: «Тут кто–то прячется». Он быстро нашел равви Вольфа и сказал, чтобы тот уходил. Так что никто не знает, что произошло потом.

 

ВОЗДЕЙСТВИЕ РАЗНОПЛЕМЕННОГО МНОЖЕСТВА

Говорил Баал Шем: «Эрев Рав*, разноплеменное множество, не дало Моисею достичь степени ангела».

 

ИСКУШЕНИЕ

Рассказывают.

Саббатай Цви*, давно умерший лжемессия, однажды явился Баал Шему и умолял снять с него грехи. Ибо хорошо известно, что искупление совершается через связь человека с человеком, ума – с умом, души – с душой. Поэтому Баал Шем начал связывать свое существо с существом пришельца, но делал это медленно и осторожно, потому что боялся, что может ему повредить. Однажды, когда Баал Шем спал, к нему снова явился Саббатай Цви и стал соблазнять, говоря, что Баал Шему необходимо стать тем, кем был он, Саббатай Цви. Поэтому Баал Шем выгнал его вон, сделав это с той же решимостью, с какой он сходил в самые глубины ада.

С тех пор, когда Баал Шем говорил о Саббатае Цви, он всегда повторял: «Искра Божия была в нем, но Сатана поймал его в ловушку гордыни».

 

ВЫНУЖДЕННАЯ ОСТАНОВКА

Рассказывают.

Со своей дочерью Оделью и равви Цви, писцом, Баал Шем направлялся в Святую Землю, чтобы там подготовить себя к часу освобождения*. Но Небеса вынудили его сделать в пути остановку. На пути из Стамбула в Землю Израиля корабль остановился у какого–то острова. Баал Шем и его спутники сошли на берег, но когда они захотели вернуться на корабль, то заблудились и попали в руки разбойников. Тогда равви Цви сказал Баал Шему: «Почему молчишь? Сделай, что ты делаешь обычно в таких случаях, и мы освободимся».

Но Баал Шем ответил: «Мне теперь ничего не известно. Я утратил все знания. Так что придется тебе припомнить что–нибудь из того, чему я учил, и тем постараться освежить мою память».

Однако и равви Цви сказал: «И мне теперь ничего не известно! Единственное, что я помню – это алфавит».

«Так чего же ты ждешь? – воскликнул Баал Шем. – Читай его!» И писец стал читать буквы алфавита, и произносил он их с таким рвением, какое обычно вкладывал в молитвы. Тут зазвонил колокол, и явился какой–то старый капитан с солдатами, который освободил Баал Шема и его спутников, не сказав ни слова. Он взял их на свой корабль и отвез обратно в Стамбул, и все это опять не сказав ни слова. Когда пассажиры сошли на берег – а было это в седьмой день Пасхи*, – корабль вместе с командой исчез. И тогда Баал Шем понял, что тот, кто его спас, был пророк Илия*, а также он понял, что ему не следует продолжать путешествие. Поэтому он сразу вернулся домой.

Также рассказывают.

Во время праздника Пасхи, когда Баал Шем и его спутники сели в Стамбуле на корабль. Небеса открыли ему, что ему следует сойти на берег и ехать домой. Но Баал Шем в душе своей отказался выполнить это и решил во что бы то ни стало плыть дальше. И тогда он утратил все достигнутые духовные степени и лишился способности учить людей и молиться. Когда Баал Шем взглянул на книгу, то осознал, что больше не понимает написанного в ней. Но в душе своей он сказал: «Ну и что с того! Явлюсь в Святую Землю неотесанным простецом». И тут разыгрался сильный шторм и огромная волна обрушилась на корабль и унесла в море Одель, дочь Баал Шема. В этот момент к Баал Шему явился Сатана и стал ему говорить обычные свои речи. Но Баал Шем воскликнул: «Слушай, Израиль!» – и, отвернувшись от Сатаны, сказал: «Владыка миров, я возвращаюсь домой». И сразу же по воздуху примчался учитель Баал Шема пророк Ахия Шилонит; он достал из моря Одель и через облака унес их всех обратно в Стамбул.

 

ВОСТРУБИ В БОЛЬШОЙ РОГ!

Некий цадик рассказывал.

У Святого Общества* был маленький домик за городом, где, выслушав поучение из уст Баал Шем Това, его ученики собирались, чтобы побеседовать об услышанном. Я знал это место, но не решался пойти туда ни вместе с ними, ни после них, потому что был еще очень молод.

Однажды, в тот год, когда я жил в доме Баал Шем Това, в первый день Нового года, сразу после благословения пищи, святой Баал Шем произносил поучение на слова: «Воструби в Большой Рог о нашем освобождении!» Закончив поучение, он удалился в свою комнату и заперся там. Ученики ушли в свой домик за городом. Я же остался один. Вдруг мне стало казаться, что сегодня придет Мессия, и с каждой минутой я убеждался в этом все более и более. Вот, думал я, сейчас он идет по дороге; вот он уже входит в город, и некому его встретить. Эта картина, возникшая в моей душе, показалась мне такой очевидной истиной, что я не нашел ничего лучшего, как тут же побежать к ученикам и обо всем им рассказать. Я бежал по городу, и люди пытались остановить меня, чтобы выяснить, куда я так тороплюсь. Но я бежал, не останавливаясь, покуда не оказался в домике, где собрались ученики. И вот я увидел, что все они сидят за большим столом и никто из них не в состоянии вымолвить ни слова. Потом я узнал, что каждому из них ясно представилось, что сейчас придет Мессия. Но тогда я не знал, что делать, и тоже сел с ними за стол. Так мы сидели вокруг большого стола, покуда на небе не появились звезды второй ночи Нового года. Лишь тогда нас оставила мысль о Мессии и мы вернулись в город.

 

ТРЕТЬЯ НЕУДАЧА

Рассказывают.

Когда количество отступников, последователей Якоба Франка*, лже–Мессии, стало возрастать. Небеса открыли Баал Шему, что их нечистая сила сделалась сильнее его святой силы и что, если он хочет их превозмочь, он должен взять себе в помощники равви Моше Пастуха*. Не медля ни минуты, Баал Шем отправился в город, на который ему указали свыше. Когда он спросил там о равви Моше Пастухе, ему ответили, что человек с таким именем – не равви, а пастух, пасущий стада на холмах за городом. Там его и нашел Баал Шем. Овцы разбрелись по склонам, а пастух, к которому Баал Шем подошел незаметно, стоял на краю какой–то ямы. Заметив подошедшего человека, он сказал: «Господин мой, чем я могу тебе услужить? Если у тебя есть стада овец, я буду пасти их бесплатно. Так что я могу для тебя сделать?» И тут он начал прыгать через яму. С невероятным рвением он все прыгал и прыгал, кувыркался и восклицал: «Я прыгаю из любви к Богу! Я прыгаю из любви к Богу!» И Баал Шем понял, что служение этого пастуха намного превосходит его собственное.

Когда пастух остановился, Баал Шем приблизился к нему и сказал: «Мне нужно с тобой поговорить». – «Я работаю за плату, – ответил пастух, – и не могу терять попусту время». – «Но только что ты тратил время на то, что прыгал через яму!» – напомнил Баал Шем. «Да. Это так, – отвечал пастух. – Я позволяю себе это делать из любви к Богу». – «То, что я хочу тебе предложить, – это тоже занятие из любви к Богу», – сказал цадик. Тогда пастух дал ему возможность высказаться и внимательно выслушал, и душа его в это время воспламенилась так же, как и при прыжках через яму. Он заставил Баал Шема рассказать все, начиная с разрушения Храма, и тот поведал, как два раза прежде, в часы великой напасти, когда гибли тысячи преданных Святому Имени, в эти часы делалась великая работа, но в ряды преданных пробирался Сатана, и вся работа пропадала. «Теперь же наступает третье такое время», – закончил свой рассказ Баал Шем.

«Да! – воскликнул пастух. – Так освободим же Божественное Присутствие из изгнания!» – «А есть ли здесь где–нибудь поблизости место, где мы могли бы искупаться?» – спросил Баал Шем. «Там, у подножия горы, бьет источник», – ответил пастух и быстро зашагал вниз по склону. Цадик едва поспевал за ним. Когда они оба погрузились в воду, Баал Шем в двух словах поведал пастуху, в чем будет состоять их работа.

Тем временем на Небесах распространился слух, что люди очень хотят приблизить час спасения. Силы Небесные решили помешать этому плану: Сатана усилился и стал активно действовать. Город, где жил пастух, был поражен огнем, и тревога разнеслась по всем окрестным холмам. А пастух побежал к овцам. «Куда ты бежишь и зачем?» – спросил Баал Шем.

Пастух ответил: «Владельцы стад, должно быть, услышали, что я оставил овец без присмотра. Как бы они не пришли и не спросили, что с их овцами».

Баал Шем был не в силах его удержать. Он понял, кем был этот пастух.

 

ПЕРЕД ПРИШЕСТВИЕМ МЕССИИ

Говорил Баал Шем Тов: «Перед пришествием Мессии будет великое изобилие в мире. Евреи станут богатыми. В привычку у них войдет украшать свои дома роскошными вещами. Они отвыкнут довольствоваться малым. Затем наступят худые годы, нужда и бедность и мир оскудеет. Евреи, потребности которых безмерно возросли, не смогут их удовлетворить. Так начнутся страдания перед пришествием Мессии».

 

ПОСЛЕ СМЕРТИ ЖЕНЫ

Рассказывал некий цадик.

Баал Шем Тов верил, что, подобно Илие, он вознесется во время грозы на Небо. Когда же умерла его жена, он сказал: «Я думал, что, подобно Илие, вознесусь во время грозы на Небо. Но теперь у меня только полтела, и вознесение стало невозможным».

 

УПУЩЕНИЕ

Рассказывают.

Равви Пинхас из Кореца приехал к Баал Шему на праздник Пасхи и увидел, что учитель очень утомлен.

Накануне заключительного дня праздника душу равви Пинхаса раздирал мучительный вопрос: следует или не следует ему идти в баню погружения. Он решил не идти.

В заключительный день Пасхи равви Пинхас во время молитв почувствовал, что Баал Шему суждено скоро умереть, потому что он совершенно истощился, сражаясь с ордами отступников. Равви Пинхас хотел целиком сконцентрироваться на молитве и полностью устремиться в горний мир, но заметил, что у него ничего не получается. Тогда его охватило глубокое раскаяние, что он не сходил в баню погружения.

После молитвы Баал Шем спросил равви Пинхаса: «Был ли ты вчера в бане погружения?» Тот ответил: «Нет». Тогда Баал Шем сказал: «Это бывает. Ничего страшного».

 

КОНЧИНА БААЛ ШЕМА

После Пасхи Баал Шем заболел. Однако он еще продолжал читать молитвы в синагоге, покуда хватало сил.

Он не посылал в другие города за своими учениками, чьи молитвы были действенными благодаря их рвению, а тех учеников, что были с ним в Мезбиже, отправил из города. Один равви Пинхас не захотел уехать.

Накануне праздника Недель (Шавуот)*, как это бывало ежегодно, собрались верующие, чтобы провести ночь в изучении закона. Баал Шем напомнил им об откровении на Горе Синай.

Утром Баал Шем послал все–таки за своими близкими друзьями. Сначала он призвал двух из них и попросил их позаботиться о своем теле и о похоронах. На своем теле он показал им также, как душа, член за членом, будет уходить из него, и наставил их в том, как им следует применять в данном случае знания, полученные при работе с другими больными, ибо эти двое были членами Святого Братства, отвечавшими за заботу об умирающих и за их похороны.

Затем Баал Шем собрал требуемых для молитвы десять человек. Он попросил дать ему молитвенник, сказав при этом: «Я хочу послужить моему Господу еще немного».

После молитвы равви Наман из Городенки отправился в синагогу, чтобы помолиться там за учителя. Баал Шем при этом сказал: «Он напрасно стучится во врата Небес. Он не может открыть их так, как привык открывать земные двери».

Затем, когда слуга зачем–то зашел в комнату к Баал Шему, он услышал, как умирающий сказал: «Я даю тебе те два часа», и подумал, что Баал Шем говорит о том, чтобы ангел смерти не тревожил его два часа, но равви Пинхас, правильно понявший смысл этих слов, сказал: «Он проживет на два часа дольше. Также он говорит о том, что хотел бы за эти два часа принести Господу какой–то дар. То будет истинная жертва его души».

Затем, как это бывало каждый год, к Баал Шему пришли люди из города, и он говорил им слова поучения.

Некоторое время спустя Баал Шем сказал стоявшим вокруг него ученикам: «Я не печалюсь о своем уходе, ибо знаю: я вошел через одну дверь, а ухожу через другую». Затем он снова заговорил и сказал: «Теперь мне известно, для чего я был сотворен».

Он сел на кровать и сказал ученикам в немногих словах поучение о «столпе», с помощью которого души после смерти восходят из рая в высший рай, к Древу Жизни, и напомнил им стих из Книги Есфирь: «Тогда девица входила к царю»*. Также он сказал: «Я, конечно, вернусь, но в ином облике».

Затем он произнес слова молитвы: «Да пребудет с нами милость Господа, Бога нашего», – и упал на кровать. Несколько раз он снова поднимался и что–то шептал. Ученики знали, что Баал Шем всегда так поступал, когда внушал своей душе быть мужественной. А порой он лежал тихо и неподвижно, и ученики не слышали от него ни единого слова. Затем Баал Шем повелел накрыть себя простыней. Но и тогда ученики продолжали слышать его шепот: «Бог мой, Господь всех миров!» Потом они услышали стих псалма: «Да не приидет на меня ступня гордыни». Позднее те, кого Баал Шем просил позаботиться о его теле, рассказывали, что видели, как его душа покидает тело: она была похожа на голубое пламя.

 

РЕКА И ОГОНЬ

Рассказывают.

Одна женщина, жившая в деревне недалеко от Мезбижа, часто приходила в дом Баал Шема и приносила дары: рыбу, птицу, масло и муку. Ее путь пролегал через маленькую речку. Однажды эта речка разлилась и вышла из берегов, и когда женщина попыталась ее перейти, то утонула. Баал Шем сильно горевал об этой доброй женщине. В своем горе он проклял реку, и она пересохла. Но принц реки пожаловался на Баал Шема Небесам. Было решено, что в определенное время русло реки снова наполнится водой на несколько часов, и, когда в этот момент один из учеников Баал Шема попытается пересечь реку, ему никто не сможет помочь, кроме самого Баал Шема.

Много лет спустя после смерти наставника его сын ночью сбился с дороги и оказался у той реки, которую сразу не узнал, потому что из пересохшей она стала полноводной. Он попытался перейти ее, но его подхватило волной и понесло. Вдруг на берегу он увидел огонь, осветивший реку и ее берега. Тогда сын Баал Шема напряг все свои силы и, справившись с течением, достиг берега. Этим огнем был сам Баал Шем.

 

ОГНЕННАЯ ГОРА

Равви Цви, сын Баал Шема, рассказывал следующее: «Какое–то время спустя после смерти отца я видел его в виде огненной горы, от которой разлеталось бесконечное число искр. Я спросил его: «Почему ты явился в виде огненной горы?» – «Потому что в таком виде я служил Богу», – отвечал он».

 

ВНУТРИ СТЕН

Рассказывал некий цадик.

Однажды во сне я очутился в высшем раю. Там я увидел стены вышнего Иерусалима, и они лежали в руинах. По этим руинам, разбросанным повсюду внутри стен рая, беспрерывно ходил какой–то человек. Я спросил: «Кто это?» Мне ответили: «Это равви Израэль Баал Шем Тов, который поклялся не уходить отсюда до тех пор, покуда не будет восстановлен Храм».

 

«ОН БУДЕТ»

Равви Нахум из Чернобыля, которому в юности посчастливилось видеть Баал Шема, говорил: «Сказано: «Восходит солнце, и заходит солнце…» – «Род проходит, и род приходит…»* Но что касается Баал Шема, чьи заслуги перед Богом охраняют нас, – не было никого подобного ему до него и не будет никого подобного ему после него до пришествия Мессии, и когда Мессия придет, он будет». Три раза повторил равви Нахум эти слова: «Он будет».

 

ЕСЛИ

Равви Лейб бен–Сара, тайный цадик, однажды сказал каким–то людям, рассуждавшим о Баал Шеме: «Вы хотите знать о Баал Шем Тове? Говорю вам: если бы он жил во времена пророков, он бы стал пророком, и если бы он жил во времена патриархов, он бы стал патриархом, так что помимо слов «Бог Авраама, Исаака и Иакова» можно было бы говорить: «Бог Израэля».

 

БАРУХ ИЗ МЕЗБИЖА

 

Некий старик однажды спросил Баал Шема: «О словах Писания, повествующих о том, что Авраам видел троих людей, стоящих перед ним, священная «Книга Великолепия» («Зохар») говорит, что этими тремя были Авраам, Исаак и Иаков. Но как мог Авраам лицезреть Авраама, стоящего перед ним?»

Барух, которому тогда было три года, внук Баал Шема, был рядом и слышал вопрос. Он сказал: «Дедушка, какую глупость говорит этот старик! Авраам, Исаак и Иаков – это, несомненно, качества, которые, как известно каждому, были присущи тем праотцам: милосердие, суровость и слава»*.

 

МАЛЕНЬКАЯ СЕСТРА

После смерти деда, Баал Шем Това, маленький Барух был взят в дом равви Пинхаса из Кореца. Он был очень скрытным и сторонился людей и, даже став взрослым, долго не мог произносить на публике слова поучения.

Однажды, накануне субботы, равви Пинхас взял Баруха с собой в баню. Возвратившись домой, они вместе выпили меда. Когда же равви увидел, что в юноше (в предчувствии субботы) начинает возрастать внутренний сердечный свет, он попросил его произнести какие–нибудь слова поучения. Барух сказал: «В Песни Песней сказано: «Есть у нас сестра, которая еще мала»*. Речь идет о мудрости, о которой сказано в Притчах: «Скажи мудрости: «Ты сестра моя!»* Так и моя мудрость мала. Далее в Песни Песней читаем: «И сосцов нет у нее»*. Так и у моей маленькой сестры–мудрости нет сосцов, чтобы питать других; лишилась она и учителя, от которого могла научиться. И еще сказано в Песни Песней: «Что нам будет делать с сестрою нашею, когда будут свататься за нее?»* И что буду я делать со своей маленькой мудростью, когда скажу все, что полагается произносить при поучении?»

 

В ДОМЕ ТЕСТЯ

После свадьбы равви Барух жил в доме своего тестя. Два других зятя, которые были весьма учеными людьми, постоянно жаловались, что Барух сторонится их и вообще избегает всех людей; когда они сидят за книгами, он спит, а когда просыпается, то занимается всякими глупостями. Наконец тесть решил отвезти всех троих к маггиду в Межрич, чтобы он разобрался в этом деле. По дороге в Межрич Барух сидел на козлах рядом с извозчиком. Когда они подошли к порогу дома, где жил маггид, войти разрешили только Баруху. Остальные ждали на улице, покуда маггид не позволил им войти. Он сказал им: «Барух ведет себя очень хорошо, а то, что вам представляется праздностью, вызвано необходимостью постоянно заниматься возвышенным и влиять на него». По дороге домой Баруху уступили лучшее в повозке место.

 

ПРИГОТОВЛЕНИЕ

Когда равви Барух сжигал накануне Пасхи квашеное* и развеивал пепел, он произносил принятые при этом слова и давал им свое толкование: «Всякое квашеное, что осталось у меня» – это все страсти, что бурлят во мне; «которое я вижу и не вижу» – даже если мне кажется, что я всего себя исследовал, возможно, остается еще что–то, что я в себе не исследовал; «которое я сжег и не сжег» – Злое Начало во мне пытается убедить меня в том, что я все в себе сжег, но я вижу, что сжег не все, и поэтому я молю Тебя, Боже: «Преврати его в ничто, в прах земной».

 

К САМОМУ СЕБЕ

Когда Барух однажды дошел до слов псалма, гласящих: «Я не дам сна глазам моим, ни дремоты векам моим, покуда не обрету места Господу», – он остановился и сказал самому себе: «Покуда не обрету самого себя и не сделаю себя местом, годным для обитания Божественного Присутствия (Шохины)».

 

СДЕЛАЙ НАС СВЯТЫМИ

Однажды, когда равви Барух произносил молитву и дошел до слов: «Святый наш, Святый Иакова», он обратился к Богу с интонацией, с какой обращается к отцу ребенок, желающий у него что–либо выпросить, и сказал: «Святый наш, сделай нас святыми, ибо Ты – «Святый Иакова»: когда Ты захотел. Ты сделал его святым».

 

ДВА СТРАННИКА

В сто девятнадцатом псалме псалмопевец обращается к Богу с такими словами: «Странник я на земле; не скрывай от меня заповедей Твоих!»*

Размышляя об этом стихе, равви Барух сказал: «Тот, кого странствия уводят далеко и кто приходит в чужую для него страну, не может сойтись с людьми, там живущими, и не умеет он сними говорить. Но если встречается ему другой странник, хотя бы даже пришедший из другого места, то они сходятся, и живут вместе, и доверяются друг другу. Не будь они оба странниками, то не сблизились бы. И вот смысл сказанного псалмопевцем: Ты, как и я, – скиталец на этой земле, и нет на ней места, достойного Тебя. Поэтому не скрывай от меня заповедей Твоих, чтобы я стал близок Тебе».

 

БЛАГОСЛОВЕН СКАЗАВШИЙ

Спросили равви Баруха: «Почему сказано: «Благословен Тот, Кто сказал, и появился мир», а не «Благословен Тот, Кто сотворил мир»?»

Равви ответил: «Мы славим Бога, потому что он сотворил наш мир словом, а не мыслью, как иные миры. Бог судит цадиким за любую дурную мысль, которую они носят в ребе. Но как бы существовало множество людей этого мира, если бы Господь судил их также лишь за дурные мысли, а не за слова и дела?»

 

В СЕБЕ САМОМ

Равви Барух так толковал слова «Изречений отцов» («Пиркей–Авот»)* «не будь нечестивым в себе самом»: «У каждого человека есть предназначение исправить что–нибудь в этом мире. Мир нуждается в каждом человеке. Но есть такие, которые уединяются в своих комнатах, и учатся там все время, и не выходят поговорить с людьми. Именно они и названы нечестивыми. Ибо если они поговорили с людьми, то исправили бы нечто, что им предназначено исправить. Вот что означают слова «не будь нечестивым в себе самом»: уединившись и не выходя к людям, не стань нечестивым вследствие уединения».

 

ДАРЫ

Когда, произнося молитву, равви Барух дошел до слов: «Да не потребуются нам дары плоти и крови, да не будем мы брать в долг, но да получим мы все дары из Твоей полной, открытой и святой руки», он повторил эти слова трижды с огромным рвением. Когда он закончил, дочь спросила его: «Отец, отчего ты молился с таким рвением, словно можешь обходиться без даров, приносимых тебе людьми? Единственный источник твоего существования – это то, что дают тебе по своему желанию приходящие к тебе люди в знак признательности».

«Дочь моя, – отвечал Барух, – тебе следует знать, что есть три способа одаривать цадика. Некоторые люди говорят сами себе: «Дам ему что–нибудь. Ибо я человек, который всегда одаривает цадика». Слова «да не потребуются нам дары плоти и крови…» относятся к таким людям. Другие думают: «Если я дам что–нибудь этому благочестивому человеку, это зачтется мне в иной жизни». Эти люди хотят, чтобы им воздали за их дар Небеса. Они дают «в долг». Но есть немногие, которым ведомо: «Бог вложил эти деньги в мою руку, чтобы я отдал их цадику, а я всего лишь Его посланник». Они–то и служат Его «полной и открытой руке».

 

СЛАДОСТИ

Накануне Йом–Кипура, за трапезой, предшествующей посту, равви Барух раздавал своим хасидим сладости, говоря: «Я люблю вас великой любовью и все благое, что вижу в мире, отдаю вам. Помните, что сказано в псалме: «Вкусите и увидите, что благ Господь». Так вкусите – в самом мирском смысле слова – и увидите: где есть что–либо благое, в нем – Господь». После этих слов равви Барух воспел: «Сколь благ Бог наш, сколь честен удел наш».

 

ПРАВИЛЬНОЕ СЛУЖЕНИЕ

Ученики равви Баруха спросили его: «Когда через Моисея Бог повелел Аарону изготовить семисвечный светильник* и зажечь его, Писание просто говорит: «Аарон так и сделал»*. Раши* считает, что это сказано в похвалу Аарону, потому что он не уклонился от того, что ему сказали сделать. Как нам следует понимать это? Разве Аарона, избранного Богом, следует считать достойным похвалы только за то, что он не уклонился от повеления Бога?»

Равви Барух ответил: «Если праведник собирается послужить Богу правильно, он должен быть человеком, который независимо от того, какой огонь он чувствует внутри себя, не позволяет пламени выходить за пределы сосуда, в котором оно горит, но совершает все необходимые действия так, как это полагается. Разве называем мы святым слугой Божиим того, кто, наполняя светильники в синагоге, был так охвачен рвением, что разлил масло? Вот почему следует считать похвалой, когда мы слышим об Аароне, что – хотя он служил Творцу всеми силами своей души – он сделал семисвечный светильник так, как ему было предписано, и зажег его».

 

КАК СЛЕДУЕТ УЧИТЬСЯ

Ученики равви Баруха спросили его: «Как возможно человеку изучить Талмуд правильно? Ибо видим, что Абаййи говорит одно, а Раба – другое*, как если бы первый из них жил в одном мире, а второй – в другом. Как возможно одновременно понимать и то, и это?»

Цадик ответил: «Кто хочет постичь слова Абаййи, должен соединить свою душу с душой Абаййи; тогда он поймет истинное значение его слов, словно бы сам Абаййи скажет ему их. После этого, если он хочет постичь слова Рабы, пусть соединит свою душу с душой Рабы. Именно это означают слова Талмуда: «Когда произносится слово от имени сказавшего его, уста сказавшего шевелятся и в могиле». Уста произносящего слово движутся так же, как и уста учителя, давно умершего».

 

ПЯТИДЕСЯТЫЕ ВРАТА*

[102]

Втайне от учителя один ученик равви Баруха решил исследовать Божественную природу. Размышляя, он погружался в свои мысли все глубже и глубже, покуда его не охватили сомнения, и все, что до этого казалось ему определенным, стало неопределенным. Когда равви Барух заметил, что юноша больше не приходит к нему, он сам отправился в город, где жил ученик, неожиданно для того вошел в его комнату и сказал: «Знаю я, что у тебя на сердце. Ты прошел через пятьдесят врат разума. Ты задавал себе вопрос, размышлял и отвечал на него – и так открывал одни врата; затем переходил к новому вопросу. И снова исследовал, находил решение, открывал следующие врата. После этого ставил еще вопрос. Так ты проникал, все глубже и глубже, покуда не открыл пятидесятые врата. Там ты обнаружил вопрос, ответ на который не находил еще ни один человек, ибо, если бы такой человек все же нашелся, он бы навсегда утратил свободу выбора. И если ты желаешь исследовать дальше, то неминуемо провалишься в пропасть».

«Так что же, я должен пройти весь путь назад, к самому началу?» – спросил ученик.

«Если отвернешься от этого вопроса, тебе не нужно будет возвращаться назад, – сказал равви Барух. – Ты останешься за последними вратами и будешь стоять в вере».

 

БЛАГОДАРИТЬ ЗАРАНЕЕ

Как–то накануне субботы равви Барух расхаживал по дому, как всегда приветствуя мир и ангелов мира. Затем остановился и стал читать молитву: «Господь миров, Господь всех душ, Господь мира». Дойдя до слов: «Я благодарю Тебя, Господь мой Бог, Бог отцов моих, за все милости, оказанные мне в прошлом, и за те, что Ты окажешь мне в будущем», он остановился и какое–то время стоял молча. Затем произнес: «Почему я должен благодарить заранее за будущие милости? Когда милость будет мне оказана, тогда я и поблагодарю». Но тут же он воскликнул: «Наверное, когда наступит время, в которое Ты окажешь мне милости, я не смогу поблагодарить Тебя достойным образом. Поэтому мне следует благодарить уже теперь». Сказав так, равви Барух заплакал.

Равви Моше из Саврана, ученик Баруха, стоял в той же комнате в углу и слышал, что говорил наставник. Когда он увидел, что тот плачет, то подошел к Баруху и спросил: «Почему ты плачена? Твой вопрос был хорош и твой ответ был хорош!» Равви Барух ответил: «Я заплакал, потому что вдруг подумал: какое я понесу наказание за то, что не был готов поблагодарить Бога сразу?»

 

ВЕЛИКОЕ ДЕЛО

Равви Барух сказал: «Великое дело Илии состоит не в том, что он творил чудеса, но в том, что, когда с Небес сошел огонь, уже никто не говорил ни о каких чудесах, но все восклицали: «Господь есть Бог!»

 

ВСЕ – ЭТО ЧУДО

Спросили равви Баруха: «В одном гимне Бог назван «Творцом снадобий, вызывающих благоговейные похвалы. Господом чудес». Почему? Почему снадобья не стоят после чудес, а предшествуют им?» Цадик ответил: «Бог не хочет, чтобы Его хвалили как Господа сверхъестественных чудес. Поэтому здесь, в этом гимне, посредством упоминания снадобий Природа предшествует чудесам и стоит на первом месте. Но истина в том, что все – это чудо».

 

ЛЕКАРСТВО

Как–то равви Барух был в городе и купил там лекарство для своей больной дочери. Слуга поставил это лекарство на подоконник в комнате Баруха на постоялом дворе. В какой–то момент Барух стал ходить по комнате и глядеть на пузырьки с лекарствами, говоря: «Если на то Божья воля, чтобы моя дочь Райцель выздоровела, она не нуждается в лекарстве. Однако, если бы Бог сделал свою способность творить чудеса явной для всех людей, то ни у кого бы из них не было больше свободы выбора: каждый бы узнал Бога. Но Бог хочет, чтобы у людей был выбор, поэтому Он облек свои деяния в законы Природы. Поэтому Он сотворил целебные травы». Затем равви Барух, продолжая ходить по комнате, задал себе вопрос: «Но почему больному все же дают именно лекарства?» И ответил: «Искры», что отпали от изначального единства миров, облачившись в «раковины», проникли в камни, растения и животных – все они восходят обратно к своему источнику по благословению праведника, который работает с ними, использует их и употребляет их в своей святости. Но как смогут спастись те искры, что попали в горькие лекарства и целебные травы? Чтобы они не остались навсегда в изгнании, Бог предназначил их для больных людей: каждому – те искры, которые соответствуют корню его души. Таким образом, больные – это врачи, исцеляющие лекарства».

 

ВИДЕНИЕ

Когда равви Шеломо из Карлина, сын которого был женат на дочери равви Баруха, приехал однажды к Баруху в гости и уже был на пороге его дома, он, открыв дверь, сразу же ее закрыл перед собой. Некоторое время спустя повторилось то же самое. Когда равви Шеломо спросили, что происходит, он ответил: «Барух стоит у окна и смотрит на нас. А рядом с ним стоит святой Баал Шем Тов и гладит его по голове».

 

СПОР

Равви Моше из Людмира, сын равви Шеломо из Карлина, однажды был приглашен к равви Баруху вместе со своим маленьким сыном. Войдя в комнату, они увидели, что цадик спорит с женой. На гостей он даже не обратил внимание. Мальчик смутился, потому что отцу не оказали должного уважения. Равви Моше, заметив состояние сына, сказал ему: «Сын мой, верь мне! То, что ты сейчас слышал, – это был спор между Богом и Его Присутствием (Шехиной) о судьбе мира».

 

КРАСНОРЕЧИЕ

Однажды в субботу некий ученый муж был гостем за столом равви Баруха. Он сказал: «Позволь послушать твои поучения, равви. Ты говоришь так красиво!» Внук Баал Шема ответил: «Чем говорить так красиво, я предпочел бы быть глухим».

 

ЖЕНИХУ

Равви Барух сказал эти слова жениху перед тем, как тот вступил в брачный чертог: «Сказано: «Как жених радуется о невесте, так Бог твой возрадуется о тебе»*. В тебе, жених, возрадуется Бог; божественная часть твоя возрадуется о невесте».

 

РАДОСТЬ В СУББОТУ

Однажды у равви Баруха остановился почетный гость из Земли Израилевой. Этот гость был из числа тех, кто все время оплакивает участь Сиона и Иерусалима и ни на секунду не забывает свою печаль. Накануне субботы равви Барух в своей обычной манере запел песнь «Он, Кто благословляет день седьмой…». Дойдя до слов «Возлюбленный Господа, ты, ожидающий восстановления Ариелева*», он посмотрел на гостя, сидевшего рядом, как всегда, в горе и печали. Барух прервал песнь и неистово и радостно ударил по лицу пораженного гостя, воскликнув при этом: «Возлюбленный Господа, ты, ожидающий восстановления Ариелева, в этот священный день субботы будь радостен и счастлив!» Только после этого равви Барух допел песнь до конца.

 

ЗАБЫВАНИЕ

У одного ученого мужа из Литвы, гордого своими познаниями, была дурная привычка прерывать проповеди равви Леви Ицхака из Бердичева и придираться к нему по мелочам. Цадик неоднократно приглашал его к себе домой, чтобы там обсудить все спорные моменты, но «литовец»* не приходил, продолжая являться в синагогу, где каждый раз во время проповеди прерывал равви. Рассказали об этом равви Баруху. «Если он придет ко мне, – сказал Барух, – то не сможет и рта раскрыть».

Эти слова передали ученому мужу. «Что по преимуществу читает этот равви?» – спросил он. «Книгу Великолепия» («Зохар»), – ответили ему. Тогда ученый муж выбрал труднейший отрывок из Зохара и пошел в Мезбиж спросить о нем равви Баруха. Войдя в комнату равви, он увидел лежащий на столе Зохар, открытый на том самом месте, которое он выбрал для вопроса. «Что за странное совпадение?» – подумал ученый муж и стал подыскивать в памяти другой трудный отрывок, чтобы с его помощью сбить с толку равви. Но цадик опередил его: «Начитан ли ты в Талмуде?» – спросил он. «Да, и очень хорошо», – ответил гость улыбнувшись. «В Талмуде, – сказал равви Барух, – сказано, что когда ребенок пребывает во чреве матери, над головой его загорается свет и он познает всю Тору, но когда наступает время и он выходит на белый свет, ангел шлепает его по губам, и поэтому ребенок забывает все, что познал. Как мы должны понимать это? Почему он постигает все только затем, чтобы забыть?» «Литовец» не мог вымолвить ни слова. Равви Барух продолжал: «Что ж, я сам отвечу на этот вопрос. На первый взгляд неясно, зачем Бог сотворил забывчивость. Но смысл этого в следующем: если бы не было забывчивости, то человек постоянно бы думал о смерти. Он бы не строил дома, ничем бы не занимался. Вот почему Бог вложил в человека забывчивость. Одному ангелу Он повелел учить ребенка всему так, чтобы тот ничего не забыл, а другому повелел шлепать его по губам и делать забывчивым. Когда же второй ангел этого не делает, я его заменяю. А теперь твоя очередь: прочти мне весь этот отрывок из Талмуда». Человек из Литвы попытался было сделать это, но запнулся и не смог вымолвить ни единого слова. Он ушел из дома равви, позабыв все, что знал. Он превратился в простеца! Вскоре «литовец» стал прислужником при синагоге в Бердичеве.

 

БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЛУНЫ

Как–то зимой темные облачные ночи шли одна за другой. Луны не было видно, и равви Барух не мог произнести благословение. В одну из таких ночей он то и дело посылал глядеть на небо, но каждый раз ему говорили, что оно черным–черно и с него валит густой снег. Наконец Барух сказал: «Если бы я вел себя подобающим образом, луна, несомненно, появилась бы! Но теперь мне следует покаяться. А поскольку я теперь не силен сделать даже это, то мне следует, по крайней мере, признаться в своих грехах». И с уст равви Баруха с такой силой сошла исповедь, что все присутствовавшие были потрясены: сердца их содрогнулись и они обратились к Богу. И тут кто–то вошел и сказал: «Снег прекратился, и луну стало видно». Равви Барух сразу же оделся и вышел. Облака рассеялись, среди сияющих звезд блистала луна. И равви произнес свое благословение.

 

ИГРА В ПРЯТКИ

Внук равви Баруха Иехиэль как–то играл с одним мальчиком в прятки. Он хорошо спрятался и ждал, покуда приятель его найдет. Подождав довольно долго, он вылез из своего укрытия, но другого мальчика нигде не было видно. Иехиэль понял, что тот не искал его с самого начала. Заплакав, он побежал к деду и пожаловался на своего товарища. И тогда на глазах равви Баруха тоже выступили слезы, и он сказал: «Бог говорит то же самое: «Я укрылся, но никто не хочет искать Меня».

 

ДВА ФИТИЛЯ

У другого внука равви Баруха, Израэля, появилась привычка громко плакать во время молитвы. Однажды дед сказал ему: «Дитя мое, знаешь ли ты разницу между фитилем из хлопка и фитилем из льна? Первый горит спокойно, а второй шипит и брызгает! Верь мне, что во время молитвы одного простого, но истинного жеста, даже если это всего лишь движение пальца на ноге, вполне достаточно».

 

ДВОЙСТВЕННОСТЬ МИРА

Равви Барух однажды сказал: «Сколь хорош и прекрасен этот мир, если мы не теряем в нем наших сердец, и сколь он мрачен, если теряем!»

 

ДОВ БАЭР ИЗ МЕЖРИЧА, ВЕЛИКИЙ МАГГИД

 

СЕМЕЙНОЕ ДРЕВО

Когда равви Баэру было пять лет, в доме его отца случился пожар. Слыша, как плачет и убивается мать, он спросил: «Мама, следует ли нам так горевать о потере дома?»

«Я плачу не о доме, – ответила мать, – а о том, что сгорело наше семейное древо. Его корни восходили к равви Иоханану*, изготовителю сандалий, одному из учителей в Талмуде».

«Так вот в чем дело! – воскликнул сын. – Тогда я создам новое семейное древо, которое будет начинаться с меня».

 

ПРОКЛЯТИЕ

Когда равви Баэр был молодым, он и его жена жили в великой бедности. Они поселились в убогой глинобитной хижине за городом, за которую не нужно было платить. Там его жена произвела на свет сына. Она была кроткой и никогда ни на что не жаловалась. Но однажды, когда одна женщина средних лет попросила у нее денег, чтобы купить своему сыну ромашковый чай, а у той не оказалось ни гроша и она ничего не дала, жена зароптала: «Вот что дает нам твое служение!»

Маггид услышал эти слова и сказал ей: «Что ж, я пойду и прокляну народ Израиля, потому что он обрек нас на бедность». Он вышел, встал около дверей, возвел очи к Небесам и произнес: «О дети Израиля! Да ниспошлет вам Бог изобильные блага!» Затем он вернулся в дом. Когда маггид услышал, что его жена зароптала во второй раз, он сказал: «Теперь я их на самом деле прокляну!» И снова вышел, поднял голову и произнес: «Да ниспошлет Бог все блага детям Израиля – но при условии, что они отдадут свои деньги колючкам и камням!»

 

ТОСКА

Однажды жена маггида укачивала голодного ребенка, который был настолько слаб, что не мог даже плакать. Тогда – первый раз в жизни – маггид затосковал. И сразу раздался голос, сказавший ему: «Ты лишен своей доли в грядущем мире».

«Что ж, – сказал маггид, – я получил по заслугам. Теперь я могу начать служить совершенно серьезно».

 

НАКАЗАНИЕ

Когда маггид узнал, что стал широко известен, он обратился с молитвой к Богу и просил объяснить, за какой грех он несет такое наказание.

 

ЧТО ПОНЯЛ МАГГИД

Равви Баэр был проницательным книжником, равно постигшим и хитросплетения Гемары, и глубины Каббалы. Он неоднократно слышал о Баал Шеме и наконец решил пойти к нему, чтобы своими глазами увидеть, так ли велика его мудрость, как о ней рассказывали.

Когда он пришел в дом к учителю, то, стоя, поприветствовал его, а затем, даже не взглянув на учителя, стал ждать, какие поучения сойдут с его уст, чтобы оценить степень их глубины и мудрости. Но Баал Шем рассказал ему лишь о том, что однажды он много дней ехал по пустынной местности и у него не было хлеба, чтобы накормить возницу. Но вот им случайно попался какой–то крестьянин и продал хлеба сколько было нужно. Сказав это, Баал Шем отпустил своего гостя.

На следующий вечер маггид снова пришел к Баал Шему, думая, что теперь он наконец услышит что–нибудь из его поучений. Но Баал Шем рассказал ему лишь о том, как однажды, когда он был в дороге, у него не было сена, чтобы накормить лошадей. Но вот попался какой–то крестьянин, и лошади были накормлены. Маггид же не понимал, к чему нужны такие истории. Он решил, что вряд ли ему стоит ждать, когда этот человек произнесет какие–нибудь мудрые слова.

Вернувшись на постоялый двор, маггид приказал слуге готовиться к возвращению домой; они собирались отправиться, как только из–за облаков появится луна. К полуночи луна появилась. В это время от Баал Шема пришел человек с посланием, в котором говорилось, что Баал Шем просит прийти маггида к себе. Тот, не мешкая, пришел. Баал Шем принял его в своей комнате. «Сведущ ли ты в каббале?» – спросил он. Маггид сказал, что да. «Тогда возьми эту книгу, «Древо Жизни»*, открой и читай». Маггид стал читать. «Теперь обдумай прочитанное». Маггид обдумал. «Теперь объясни смысл». Маггид стал объяснять этот отрывок, в котором говорилось о природе ангелов. «Ты не обладаешь истинным знанием», – сказал Баал Шем. «Поднимись». Маггид встал. Баал Шем встал напротив него и стал читать тот же отрывок. Тут же на глазах равви Баэра комнату объяли языки огня, в сиянии которого он различил ангелов. Но скоро он не выдержал, и чувства оставили его. Когда маггид пришел в себя, в комнате все было по–прежнему. Пред ним стоял Баал Шем, который сказал: «Ты хорошо объяснил прочитанное, но до истины не добрался, потому что в твоих знаниях нет твоей души».

Когда равви Баэр вернулся на постоялый двор, то приказал, чтобы слуга возвращался домой один. Сам же он остался в Мезбиже, городе Баал Шема.

Однажды при встрече Баал Шем благословил своего ученика, равви Баэра. Затем он сам наклонил голову, чтобы принять благословение. Но равви Баэр не решился и отдернул руку. Тогда Баал Шем сам взял его руку и возложил себе на голову.

 

ПРЕЕМСТВО

Незадолго перед смертью Баал Шема ученики спросили его, кто станет их наставником вместо него. Цадик ответил: «Тот, кто сможет научить вас, как смирять гордыню, тот и будет моим преемником».

Когда Баал Шем умер, его ученики первым делом спросили равви Баэра: «Как смирять гордыню?»

Тот ответил: «Гордыня – от Бога, ибо сказано: «Господь царствует; Он облечен гордостью». Поэтому невозможно дать совет, как смирить гордыню. Мы должны сражаться с ней все дни нашей жизни». Так ученики узнали, что именно Баэр является преемником Баал Шема.

 

ВИЗИТ

Равви Иаков Иосиф из Польного был другим выдающимся учеником Баал Шема. Именно он изложил письменно учение наставника. После смерти Баал Шема Иаков Иосиф какое–то время жил в Межриче, и как раз тогда маггид однажды пригласил быть его гостем в субботу. Равви из Польного сказал на это Дов Баэру: «В субботу я веду себя как простой отец семейства. После обеда я ложусь отдыхать. Я не растягиваю время трапезы, подобно тебе, у которого так много учеников и который привык читать им за столом Тору».

«В субботу, – отвечал маггид, – я с учениками буду в двух комнатах, расположенных через двор от дома, а дом предоставлю тебе, чтобы ты мог делать то, что привык у себя дома». Таким образом, равви из Польного и его ученик равви Моше, сопровождавший Иакова Иосифа, остались в субботу в доме маггида. Накануне субботы они вместе откушали, и после этого равви Иаков Иосиф отправился спать. Моше же очень хотелось присутствовать за столом маггида, ибо он признавал в нем вождя поколения, но боялся, как бы его учитель не проснулся и не заметил его отсутствия.

За вечерней трапезой в субботу, «третьей священной трапезой», равви из Польного сказал своему ученику: «Пойдем к маггиду и послушаем немного». Пересекая двор, они слышали голос маггида, произносящего поучения, но когда они подошли к двери, голос стих. Равви Иаков Иосиф вернулся на двор и тогда вновь услышал голос маггида. Снова он подошел к двери и встал на пороге, и снова голос маггида смолк. Когда то же самое произошло и в третий раз, равви из Польного стал быстро ходить по двору, прижав руку к сердцу, и говорить: «Что же нам делать? В день, когда умер наш наставник, Божественное Присутствие (Шехина) собрало свою котомку и ушло в Межрич!» Больше он не предпринимал попыток пойти за стол к маггиду. По окончании субботы равви Иаков Иосиф сердечно поблагодарил маггида за прием и отправился с учеником к себе домой.

 

ПАЛЬМА И КЕДР

«Праведник [цадик] цветет, как пальма, возвышается, подобно кедру на Ливане»*. Объясняя этот стих псалма, маггид из Межрича сказал: «Есть два рода цадиким. Одни проводят свою жизнь среди людей. Они учат их и беспокоятся о них. Другие же заботятся лишь о своем совершенстве. Первые приносят богатые плоды, подобно пальме; вторые напоминают кедр: они возвышенны, но плод их невелик».

 

БЛИЗОСТЬ

Некий ученик рассказывал.

Когда бы мы ни приезжали к нашему учителю, как только мы въезжали в город, все наши желания исполнялись. Если же случалось, что у кого–то какое–то из желаний оставалось, то оно исполнялось, как только мы входили в дом маггида. Но если и после этого оставался еще кто–то, чья душа была охвачена каким–нибудь желанием, то он успокаивался при одном взгляде на маггида.

 

ВПЕЧАТЛЕНИЕ

Однажды приехали к маггиду несколько учеников. «Мы не задержимся долго, – решили они, – только взглянем на учителя». И сказали вознице, чтобы он ждал их около дома. Маггид же рассказал им историю из двадцати четырех слов. Ученики выслушали, попрощались и, выйдя, сказали вознице: «Поезжай тихо. Мы пойдем следом». Шли они за повозкой и беседовали об истории, которую услышали. Так шли они весь остаток дня и всю ночь. На рассвете возница остановил свою повозку, обернулся и упрекнул говоривших: «Мало того что вчера вы забыли совершить дневную и вечернюю молитвы, так вы еще хотите пропустить и утреннюю?» Ему пришлось повторить свои слова четыре раза, прежде чем его услышали.

 

В ДОМЕ МАГГИДА

Говорил равви Шнеур Залман: «О пророчества! О чудеса! В доме моего учителя, святого маггида, в ведрах лежал дух святости, а на скамьях – чудеса. Только ни у кого не было времени поднять их».

 

УЧИТЕЛЬСТВО

Однажды, накануне Шавуота, праздника Откровения, равви из Рижина сидел за столом перед учениками и молчал, не говоря ни слова из тех поучений, которые он обычно произносил в этот час. Молчал и плакал. То же самое было и в первый, и во второй вечер праздника. Но потом, помолившись, он все же сказал:

«Много дней тому назад, когда мой предок, святой маггид, вот так же учил за столом, ученики, идя от него домой, заспорили о словах учителя, и каждый приводил их по–разному, уверяя, что слышал их именно так, а не иначе, так что сказанное одним полностью противоречило тому, что говорили другие. Не было никакой возможности прояснить этот вопрос. Тогда они пошли к маггиду. Но тот лишь повторил им традиционное изречение: «И то, и это – слова Бога живого»*. Но когда ученики задумались над этими словами, они наконец–то поняли смысл противоречия. Ибо в истоке своем Тора едина; в мирах же она являет себя в семидесяти обликах. Но если человек внимательно вглядывается хотя бы в один из этих обликов, он больше не нуждается в словах или поучениях, ибо с ним теперь говорят черты того вечного облика».

 

В ИЗГНАНИИ

Говорил маггид из Межрича: «Теперь, в изгнании, дух святости нисходит на нас гораздо легче, чем во времена, когда стоял Храм.

Одного царя изгнали из его страны, и он был вынужден скитаться. Странствуя, он зашел в дом бедняков, где нашел скромную пищу и кров, но был принят по–царски. Поэтому сердце царя просияло и он сошелся с хозяином дома так тесно, как сходился при дворе лишь с самыми близкими к нему людьми. Теперь, в изгнании, так же поступает и Бог».

 

ОТЦОВСТВО БОГА

Объясняя стих Писания «Но когда ты взыщешь там Господа, Бога твоего, то найдешь Его»*, маггид из Межрича сказал: «Ты должен взывать к Богу, называя Его Отцом, до тех пор, пока и в самом деле не станешь Ему сыном».

 

ПРОМЕЖУТОЧНАЯ СТАДИЯ

Говорил маггид из Межрича: «Ничто в мире не может превратиться из одной реальности в другую, прежде чем сначала не превратится в ничто, то есть в реальность промежуточной стадии. Эта стадия – небытие, и никто не может ее достичь, ибо это означало бы достижение небытия существовавшего до творения. Но только пройдя эту стадию, может возникнуть новое творение, из яйца может возникнуть цыпленок. Момент, когда уже нет яйца, но еще нет цыпленка – это и есть небытие. Философия учит, что ничто – это первичное состояние, которого никто не может достичь, ибо оно предшествует творению; его называют хаосом. Оно подобно прорастающему зерну. Зерно не начинает прорастать, покуда не разбухнет в земле и не утратит свои качества как зерно; происходит это для того, чтобы оно могло достичь стадии небытия, предшествующей новому творению. Эту стадию называют мудростью или мыслью, которая не может сделаться явной. Затем эта мысль создает новое творение, ибо сказано: «В мудрости сотворил Ты всех их».

 

ПОСЛЕДНЕЕ ЧУДО

Говорил маггид из Межрича: «Творение Небес и земли – это развертывание Нечто из Ничто, нисхождение высшего к низшему. Но цадиким, своим подвижничеством извлекшие себя из телесного мира и не занятые ничем, кроме помышлений о Боге, доподлинно видят, понимают, представляют мир, еще пребывавший в состоянии небытия, предшествовавшего творению. Они превращают Нечто обратно в Ничто. И это еще большее чудо, ибо оно начинается с самого низа. Ибо сказано в Талмуде: «Грандиознее первого чуда – чудо последнее».

 

УМЕЛЫЙ ВОР

Говорил маггид из Межрича: «У каждого замка есть ключ, проникающий в него и открывающий его. Но есть и умелые воры, знающие, как открывать замки без ключей. Они взламывают замок. Так и в каждую тайну в этом мире можно проникнуть посредством особого рода размышления, приложимого только к этой тайне. Но Бог любит вора, взламывающего замок тайны; я говорю о человеке, взламывающем для Бога свое сердце».

 

ДЕСЯТЬ ПРИНЦИПОВ

Говорил маггид равви Зусе, своему ученику: «Я не способен научить тебя десяти принципам служения. Но маленький ребенок и вор смогут показать тебе, в чем они состоят. От маленького ребенка ты можешь научиться трем вещам: Он радостен без всяких причин;

Он каждую минуту чем–то занят; Когда ему что–то нужно, он смело это требует. Вор же может научить тебя семи вещам: Он занимается своим ремеслом ночью; Если он не успевает сделать свое дело в первую ночь, то занимается им во вторую;

Он и те, кто с ним работает, преданы друг другу; Он рискует своей жизнью ради незначительных доходов; То, что он приобретает, имеет для него столь малую ценность, что он сбывает это за малые деньги; Он терпит лишения и трудности, но они ничего для него не значат; Он любит свое занятие и не променяет его ни на какое другое».

 

РАВВИ И АНГЕЛ

Когда равви Шмелке, рав из Никольсбурга, и его брат равви Пинхас, рав Франкфурта–на–Майне, в первый раз (это было в пятницу) приехали к Великому Маггиду, они были глубоко разочарованы. Они ожидали хорошего продолжительного приема, но маггид оставил их, едва поздоровавшись, и посвятил всего себя приготовлению к встрече другого, более почетного гостя – субботы. За тремя субботними трапезами они с нетерпением ожидали его ученых и глубокомысленных речей. Но маггид сказал за каждой трапезой лишь несколько слов, совершенно не выказав при этом никакой силы мысли. За третьей же трапезой он вообще не говорил как учитель, который обращается к ученикам, жаждущим поучений, но как добрый отец, который ведет себя за столом со своими сыновьями немного более торжественно, чем обычно. Поэтому на следующий день гости равви Баэра решили от него уехать и, чтобы проститься с его учениками, зашли в Дом Учения. Там они увидели человека, с которым ранее не встречались, – равви Зусю. Когда они вошли, он долго на них смотрел, сначала на одного, затем – на другого. Затем Зуся уперся глазами в пол и, не поздоровавшись и без всякого предварительного вступления, произнес: «У Малахии сказано: «Ибо уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его, потому что он вестник [ангел] Господа Саваофа»*. Наши мудрецы толкуют эти слова так: «Если равви похож на ангела, вы будете взыскать поучений от уст его». Как нам следует понимать это? Разве видел кто–нибудь из нас когда–либо ангела, чтобы мы могли сравнить с ним равви? Но понимать сказанное следует так: вы никогда не видели ангела, однако, если бы он стоял перед вами, вы бы не задавали ему вопросов, не испытывали бы его, не требовали бы от него знамения, но верили бы и знали, что он – ангел. Так же и с истинным цадиком: тот, кто чувствует его, как чувствовал бы ангела, будет взыскать поучений от уст его».

Прежде чем равви Зуся закончил, братья в сердцах своих уже стали учениками маггида.

 

СНЕЖОК

Прежде чем маггид приступил к обучению двух братьев, Шмелке и Пинхаса, он рассказал им, как следует себя вести в течение дня, от момента пробуждения до отхода ко сну. В своих наставлениях маггид учел все их привычки, что–то подправив или изменив, словно он знал их всю свою жизнь. В заключение он сказал: «Прежде чем вечером лечь спать, вспомните все, что вы сделали за день. Но учтите: когда человек разбирает часы прожитой жизни и видит, что не провел в праздности ни одной минуты, его сердце начинает переполняться гордостью – и тогда на Небесах берут все добрые дела этого человека, лепят из них снежок и бросают в бездну».

 

ТЕЛО И ДУША

Когда равви Шмелке первый раз встретился с маггидом, то по возвращении его спросили, что дала ему эта встреча. Равви ответил: «Раньше я смирял свое тело, чтобы оно могло стать достойным продолжением души. Теперь же я увидел и понял, что душа сама может быть достойным продолжением тела, что ей нет никакой необходимости отделяться от него. Ибо сказано в священной Торе: «И поставлю жилище Мое среди вас, и душа Моя не возгнушается вами». Поэтому и душа да не возгнушается телом».

 

НА СВОЕМ МЕСТЕ

Как–то равви Михал из Злочова приехал к Великому Маггиду со своим маленьким сыном Ицхаком. Маггид пригласил их к себе в комнату, а сам вышел, и покуда его не было, мальчик взял со стола табакерку, осмотрел ее со всех сторон и положил обратно. Когда маггид вошел в комнату, он с порога посмотрел на Ицхака и сказал ему: «Каждая вещь обладает своим местом; любая перемена места имеет свой смысл. Если кто–то этого не знает, не должен ничего переставлять».

 

УЧИТЬ ТОРЕ И БЫТЬ ТОРОЙ

Равви Лейб бен–Сара, тайный цадик, странствовавший по земле следуя течению рек и стремившийся спасти души живых и умерших людей, говорил так: «Я ходил к маггиду не для того, чтобы послушать из его уст Тору, но для того, чтобы только посмотреть, как он расшнуровывает свои башмаки и зашнуровывает их вновь».

 

КАК УЧИТЬ ТОРЕ

Однажды маггид сказал своим ученикам: «Я расскажу вам, как учить Торе наилучшим образом. Вам не следует быть уверенными в себе. Вы должны стать просто ухом, слушающим, что говорит в вас вселенная Божьего слова. Но как только вы начнете слышать в себе только самих себя, немедленно остановитесь».

 

СПОР ИСТОПНИКОВ

Великий Маггид брал к себе в ученики только избранных людей. Их он уподоблял благородным свечам, которые нуждаются только в том, чтобы их зажгли и чтобы они загорелись чистым пламенем. Многих книжников маггид отвергал, потому что, как он сам говорил, его путь для них не подходит. Но некоторые молодые люди, которых он не счел достойными быть его учениками, все равно оставались у маггида и прислуживали ему и его ученикам. Их называли «истопниками», потому что в число их обязанностей входило топить печи.

Как–то вечером один из учеников маггида, Шнеур Залман, ставший потом равом Северной Белоруссии, уже засыпая, услышал, как трое молодых людей из числа «истопников» разводят в соседней комнате огонь в печи. Они вели разговор о жертвоприношении Исаака. Один из них сказал: «Почему люди так восхищаются Авраамом? Кто бы ни сделал того же, что и он, если бы Сам Бог призвал его! Вспомните всех тех, кто отдал свои жизни даже без Божия повеления, единственно во славу Его Имени! Что вы думаете об этом?»

Другой сказал: «Я думаю об этом так. Дети Израиля обладают наследием святых отцов, поэтому для них нет особой добродетели в том, что они отдают то, чем богаты сверх меры. Но Авраам был сыном идолопоклонника».

Первый из истопников возразил: «А как насчет того, что Бог, Сам Бог, в тот момент говорил с ним?»

Второй на это сказал: «Тебе не следует забывать, что он встал на ранней заре и в тот же час, без промедления, приготовился идти с сыном, куда было указано!»

Первый отверг и этот аргумент. «Если бы сейчас со мной заговорил Бог, – сказал он, –я бы не стал дожидаться и утра. Я бы исполнил Его повеление прямо среди ночи».

И тут третий истопник, до сего времени молчавший, сказал: «В Писании сказано: «Ибо теперь Я знаю», – и далее: «Что не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня»*. Вы, должно быть, думаете, что слова «для Меня» здесь необязательны. Но из них мы узнаем нечто важное: когда ангел уже отвел руку Авраама, тот не испытал радости, потому что Исаак был жив, и все же в тот момент он радовался, как никогда прежде, ибо исполнял волю Бога. Вот почему сказано «ибо теперь Я знаю» – теперь, когда ангел уже отвел руку Авраама».

Первый истопник ничего на это не ответил; двое других тоже молчали. Равви Шнеур Залман слышал только, как потрескивают и шипят дрова в печи.

 

КАК СТАТЬ ДУХОВНЫМ

Во дни Великого Маггида в Межриче жил богатый торговец, не желавший иметь ничего общего с хасидами и их учением. За лавкой смотрела его жена, а сам торговец заходил в нее только на два часа в день. Все остальное время он проводил за книгами в Доме Учения. Однажды в пятницу утром он увидел там двух молодых людей, которые были ему неизвестны. Торговец спросил их, откуда они и зачем сюда пришли. Юноши ответили, что пришли издалека, чтобы увидеть Великого Маггида и послушать его поучения. Тогда торговец решил, что и он тоже может разок сходить в дом к маггиду. Не желая жертвовать временем своих занятий, он просто не пошел в тот день в лавку.

Свет, исходивший от лица маггида, так сильно поразил торговца, что с того момента он все чаще и чаще стал ходить в его дом и в конце концов тесно с ним сошелся. С того времени, однако, он постоянно терпел убытки в своей торговле и вскоре совсем разорился. Он пожаловался на это маггиду, сказав, что обеднел после того, как стал его учеником. Маггид ответил: «Тебе известно, что говорят наши мудрецы: «Кто хочет стать мудрым, пусть идет на юг; кто хочет стать богатым, пусть идет на север». Что же делать тому, кто хочет быть одновременно и богатым, и мудрым?» Торговец не знал, что ответить на это. Маггид продолжил: «Тот, кто думает о себе, что является ничем, и кто в самом деле делает себя ничем, возрастает духовно, а дух не нуждается ни в каком месте: он может в одно и то же время быть и на севере, и на юге». Эти слова глубоко задели сердце торговца, и он воскликнул: «Но моя жизнь закончена!» – «Нет, нет, – возразил маггид, – ты только начинаешь свой путь».

 

СПИСОК ГРЕХОВ

Когда рав из Колбишова был в Межриче, он увидел, как однажды к Великому Маггиду пришел старик и попросил наказать его за его грехи. «Ступай домой, – ответил маггид, – напиши все свои грехи на листке бумаги и принеси мне». Когда старик принес список, маггид лишь слегка взглянул на него и сказал: «Ступай. Все в порядке». Но затем рав увидел, как равви Баэр внимательно читает этот список и смеется над каждой строчкой. Это возмутило рава: как можно смеяться над грехами!

С годами этот случай не забылся. Однажды рав услышал, как кто–то приводил такие слова Баал Шема: «Хорошо известно, что никто не совершает греха до тех пор, пока им не овладеет дух безрассудства. Но что делать праведнику, если к нему приходит глупец? Он смеется над его безрассудством, и, когда он смеется, мир наполняется дыханием кротости. Оледеневшее тает, тяжелое становится легким». Пораженный, рав сказал себе: «Теперь я понимаю, почему смеялся святой маггид».

 

ОТКУДА?

Рассказывают.

Одному ученику Гаона* из Вильны каждую ночь во сне являлся умерший отец и просил его оставить его веру и стать христианином. Поскольку Вильна была далеко от того места, где он жил, а Межрич близко, ученик Гаона решил обратиться за советом и помощью туда несмотря на то, что между двумя школами были серьезные разногласия. «Открой могилу своего отца, – сказал ему маггид. – Там ты найдешь два кусочка дерева, лежащих в форме креста. Убери их оттуда, и ты вновь обретешь мир и покой». Все было именно так, как сказал маггид.

Когда годы спустя этот человек приехал в Вильну, он обо всем поведал своему учителю. Гаон сказал на это: «Он взял это из Палестинского Талмуда. Удивительно лишь то, что маггид из Межрича понял этот фрагмент».

Когда спустя какое–то время ученик Гаона вновь посетил равви Баэра, он передал маггиду слова Гаона. «Твой учитель, – сказал маггид, – знает это из Палестинского Талмуда. Я же знаю это из опыта».

 

НЕУДАЧА

Однажды маггид сосредоточил всю силу своего существа на том, чтобы наступило воздаяние. Но тут раздался голос с Небес, спросивший его: «Кто ты такой, чтобы приближать час воздаяния?»

Маггид ответил: «Я – вождь своего поколения, и моя обязанность – употребить всю свою силу ради этой цели». Вновь спросил его голос с Небес: «Как ты докажешь это?» «Все мое собрание, – ответил маггид, – встанет и засвидетельствует, что я – вождь поколения». «Пусть свидетельствуют!» – произнес голос с Небес. Равви Баэр пошел к ученикам и спросил их: «Правда ли, что я – вождь своего поколения?» Но все сидели и молчали. Маггид снова повторил свой вопрос, и вновь никто не сказал: «Да, это так». Покуда маггид не ушел от них, сознание и язык учеников сковывала немота, и они этому весьма поражались.

 

ЗАКЛИНАНИЕ

В последние годы жизни маггида митнагдим стали столь враждебными к хасидам, что начали относиться к ним, как строители Вавилонской башни, изгоняли их, не входили с ними в общение, отказывались от браков с ними, от вкушения их хлеба и их вина. Ученики маггида пожаловались ему на это во время трех субботних трапез. Но все три раза маггид молчал, словно не слышал их жалоб. Поэтому на исходе субботы его ученики, числом десять, самостоятельно образовав молитвенное собрание, пошли в синагогу. Там, посредством тайных ритуалов, они отвратили наложенное на них запрещение и обратили его на самих запрещавших. К третьему часу ночи, выполнив все задуманное, они вернулись к себе в комнату и заснули. Около четвертого часа они проснулись, услышав, как топают по полу костыли маггида. Уже несколько лет из–за больных ног он пользовался костылями. Ученики поднялись, омыли руки и предстали перед наставником. Он сказал им: «Дети мои, что вы наделали!» Ученики ответили: «У нас не было больше сил терпеть все это». Тогда маггид молвил: «Вы совершили глупость и поплатитесь за это своею главою». В тот же год Великий Маггид скончался.

 

НА ПРУДУ

После смерти маггида его ученики собрались вместе и говорили о деяниях своего учителя. Когда дошла очередь рассказывать равви Шнеуру Залману, он обратился ко всем с вопросом: «Знаете ли вы, зачем наш наставник ходил каждый день на заре на пруд и стоял там какое–то время, прежде чем вернуться домой?» Никто этого не знал. Равви Залман продолжал: «Он учился песне, которой лягушки славят Бога. Выучиться этой песне было сложно, и это заняло у него много времени».

 

ЛЕВАЯ НОГА

Известно, что Великий Маггид пользовался костылями. Спустя много лет после его смерти великий ученик маггида, равви Шнеур Залман, однажды услышал, как его ученики спорят о том, кого следует называть «цадиком поколения». «Что это вы спорите! – обратился он к ним. – Цадик поколения – это мой наставник, святой маггид из Межрича, и никто другой! «Сотворим человека по образу Нашему»* – это сказано о нем, ибо он был совершенен. Вы можете возразить, сказав: «Как это возможно? Ведь у него были больные ноги!» Но говорю вам: он был совершенен. Вы знаете, что сказано о совершенном человеке: каждым своим членом он движет все миры. В «Книге Великолепия» («Зохар») сказано: «Милость – по правую его руку, суровость – по левую». Вот почему у маггида волочилась левая нога. Он специально делал это, чтобы в мире было меньше суровости».

 

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НЕБЕС

Во время великих страданий Израиля равви Элимелек все больше и больше опечаливался от выпавших на его долю бед. И тогда ему явился его покойный наставник, маггид из Межрича. Равви Элимелек обратился к нему: «Почему ты молчишь, когда мы так нуждаемся?» Маггид ответил: «На Небесах мы считаем, что все то, что представляется вам здесь злом, на самом деле – оказанная вам милость».

 

АВРААМ АНГЕЛ

 

МАТЕРИ

Рассказывают.

Во дни, когда Великий Маггид был еще беден и неизвестен, как–то зимним вечером его жена отправилась в баню для своих месячных очищений. По дороге она попала в сильную метель, сбилась с пути, долго блуждала и наконец уже ночью добралась до бани. На ее стук в дверь банщик обругал ее, сказав, что она его разбудила, и отказался впустить ее внутрь. Женщина осталась стоять на морозе, но отправиться домой не решилась. В полночь она услышала бубенцы и фырканье коней. К бане подкатила повозка. Из нее вышли четыре женщины. Постучав в дверь, они позвали банщика. Тот вышел, держа в руке фонарь, посмотрел на женщин с благоговением и пустил их внутрь. Женщины же взяли с собой и жену маггида. Затем они вместе помылись. Возвращаясь из бани, они подвезли жену маггида до самого ее дома. Выйдя из повозки, она обернулась, но повозка бесследно исчезла. С трепетом женщина вошла в комнату мужа. «Так ты мылась с Матерями!» – сказал маггид. В ту же ночь она зачала своего сына Авраама.

 

ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Рассказывают, что Великий Маггид так тщательно очищал свои душу и тело и так безраздельно соединял их вместе, что тело его было словно дух, а дух – словно тело. Поэтому в час, когда он зачал своего сына, чистый дух из мира ангелов вошел в утробу его жены и, став там человеком, вышел оттуда в мир людей.

 

ЛИЦО

Порой равви Авраам выглядел столь величавым и внушающим благоговение, что люди не могли даже смотреть на него. Один цадик, исполнявший какой–то священный обряд, поглядев на него, забыл, говорил он или нет слова благословения. Придя домой, он отказался есть и пить. Другой цадик перед встречей с равви Авраамом четыре недели внушал себе быть храбрым, но когда вошел к нему и увидел его повязывающим свои филактерии, затрясся от страха и убежал прочь и больше никогда не отваживался с ним встречаться.

Барух и Эфраим, внуки Баал Шема, как–то задались вопросом: «Отчего это люди называют сына маггида ангелом? Пойдем–ка посмотрим на него». Но когда они достигли улицы, на которой жил Авраам, и увидели в окне дома его лицо, то побежали оттуда так быстро, что Эфраим даже выронил свою книгу псалмов.

 

СВАДЬБА

Когда равви Авраам Ангел вошел в свой брачный чертог, его лицо внушало больший страх, чем когда бы то ни было, а его губы шептали какие–то отпугивающие слова. Такое появление жениха и его голос напугали невесту до самых глубин ее существа, и она без чувств упала на пол. Так она пролежала до самого утра, и ее трясло, словно при лихорадке.

Когда же Авраам вошел в брачный чертог на следующую ночь, сердце его жены наполнилось героической силой и она вынесла его устрашающее величие.

У равви Авраама родилось двое сыновей. После этого он стал жить уединенно, как жил до свадьбы.

 

СОН ЖЕНЫ АВРААМА

Жене Авраама приснился сон. Она увидела огромный зал, в котором полукругом было расставлено множество тронов. На каждом сидел кто–либо из великих. Один из них сказал: «Давайте заберем его к себе». Другие хором согласились. Женщина подошла к ним поближе. Она стояла перед великими, восседающими на тронах, и молила и уговаривала их продлить ее мужу жизнь на земле. Ее слова горели убежденностью. Великие внимали в молчании. Наконец один из них произнес: «Дадим ему ради нее еще двенадцать земных лет». Другие хором согласились. Тут женщина проснулась. Когда маггид утром приветствовал домашних, он возложил руки на голову жены своего сына.

 

ГОДОВЩИНА

Накануне девятого дня Ава, дня разрушения Храма, люди сидели на полу в темноте в комнате для молитв, оплакивая разрушенную святыню. Когда чтец произнес: «Как запустело место святое, наполненное когда–то людьми!» – равви Авраам Ангел, сидевший среди людей, громко воскликнул: «Как!..», замолчал и упал, уткнувшись головой в колени. Когда чтец закончил, все разошлись по домам. Остался лишь равви Авраам, так и лежавший уткнувшись головой в колени. На следующий день его нашли все в той же позе. Он не вставал до тех пор, пока, словно наяву, не пережил разрушение Храма до конца.

 

СТРАТЕГИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Говорил равви Авраам: «Войны Фридриха Прусского научили меня новому пути служения Богу. Чтобы напасть на врага, не обязательно к нему приближаться. Можно, наоборот, отступить, обойти врага и напасть на него с тыла, так что в конце концов он все равно будет вынужден покориться. Не стоит подступать ко злу близко, но лучше отступить к истоку божественной силы и оттуда обойти зло, сломить его и обратить его в свою противоположность».

 

НАСЛЕДСТВО

Рассказывают.

После смерти маггид явился своему сыну и, напомнив о заповеди чтить родителей, повелел ему оставить уединенную жизнь, потому что тот, кто живет уединенно, подвергается великой опасности. Авраам ответил: «Я не признаю отца во плоти. Я признаю только милостивого Отца всего живого».

«Но ты получил наследство при условии, что будешь почитать меня как отца и после моей смерти», – сказал маггид.

«Я отказываюсь от этого наследства», – ответил равви Авраам Ангел. В тот же момент на дом снизошел огонь, спаливший несколько незначительных вещей, которые маггид оставил в наследство сыну, – и ничего более.

 

БЕЛОЕ ПЕКЕШЕ

Вскоре после того, как в огне сгорели одежды и утварь, которые маггид оставил своему сыну, шурин равви Авраама подарил ему белое пекеше, сделанное из белого шелка, чтобы он надевал его по большим праздникам. Был как раз канун Йом–Кипура, и Авраам принял подарок, который был знаком признательности его отцу. Но в синагоге, где горели все огни, равви Авраам, облаченный в подаренное праздничное одеяние, нечаянно задел один из светильников. Одежды вспыхнули. Цадик немедленно скинул их. Долго смотрел равви Авраам, как они превращаются в пепел. Он понимал, что происходит.

 

ГОРА

Однажды равви Авраам поехал к своему шурину в Кремниц. Самые выдающиеся представители местной общины собрались, чтобы приветствовать его. Но Авраам отвернулся от них и стал смотреть в окно на гору, у подножия которой лежал город. Среди тех, кто ожидал приезда цадика, был некий человек, весьма гордившийся своей ученостью и уверенный в собственной значимости. Он сказал сердито: «Что ты смотришь на гору? Разве ты никогда не видел ничего подобного?»

Равви ответил: «Я дивлюсь тому, что вижу, как такая горсть земли, как ты, так возвеличивает себя, что вот–вот превратится в гору».

 

БЕЗ БОГА

Говорил равви Авраам: «Владыка мира! Если бы можно было представить какую–либо часть мира без Тебя, без Твоего влияния и промысла, то какая бы польза была нам от этого мира? И какая бы польза в таком случае была бы нам от иного мира? И какая бы польза была нам от пришествия Мессии и какая бы польза была нам от воскресения мертвых? Что радостного было бы тогда во всех этих вещах, да и зачем бы они были нужны?»

 

В ПОЛНЫЙ РОСТ

Говорил равви Авраам: «Мы говорим в наших молитвах: «Все возросшее поклонится Тебе». Когда человек достигает высшей ступени, когда он достигает своего полного роста, только тогда он становится истинно смиренным в своих глазах и узнает, что значит преклониться пред Тобой».

 

ДРУГОЙ СОН ЖЕНЫ РАВВИ АВРААМА

В ночь после семи дней оплакивания равви Авраама его жена видела сон. Ей приснился огромный зал, в котором полукругом стояли троны. На каждом троне восседал один из великих. Вдруг дверь отворилась, и вошел еще один, выглядевший как великий. Это был Авраам, ее муж. Он произнес: «Друзья! Моя жена недовольна мною, потому что в земной жизни я жил отдельно от нее. Она права, и поэтому я должен попросить у нее прощение». Тогда женщина воскликнула: «От всего сердца я прощаю тебя!» – и сразу проснулась, переполненная чувством удовлетворения.

 

БЛАГОСЛОВЕННАЯ

Равви Израэль из Рижина рассказывал: «Через несколько лет после смерти равви Авраама Ангела его вдова, моя благословенная бабушка, получила брачное предложение от великого цадика равви Нахума из Чернобыля. Но Авраам Ангел явился ему во сне и посмотрел на него угрожающе. Поэтому равви Нахум оставил ее в покое.

Моя благословенная бабушка жила в нужде. Когда Чернобыльский равви взял в свой дом ее сына, моего отца, она отправилась в Землю Израиля. Никто не знал там, кто она такая, и она никому не говорила. Она занималась стиркой и тем обеспечивала себе пропитание. Бабушка умерла в Земле Израиля. Если бы кто–нибудь мог сказать мне, где она похоронена!»

 

ПИНХАС ИЗ КОРЕЦА И ЕГО ШКОЛА

[115]

 

ЧЕРНЫЙ МЕЛАММЕД

В юности равви Пинхас зарабатывал на жизнь тем, что был меламмедом, то есть учил детей в Кореце, где был известен как «черный меламмед». Свою истинную природу он скрывал от всех. Единственным, кто знал о сути его существа, был рав Кореца. У этого рава в здании бани была своя комната и своя купальня. Равви Пинхас попросил у рава разрешить ему ходить в эту купальню когда он захочет, в любое время суток, и рав сказал банщику, чтобы тот пускал Пинхаса в любой час.

Однажды равви Пинхас пришел после полуночи и разбудил банщика. Банщик же не захотел ему открывать, потому что накануне купил гусей и загнал их на ночь в комнату рава. Но «черный меламмед» не принял такого ответа. Он стал отдирать с крыши дранку, покуда не получился лаз, через который он и проник в баню. Когда «черный меламмед» вылез таким же способом обратно, часть стены обрушилась и ударила его по голове с такой силой, что он не устоял на ногах и упал без сознания. Так Пинхас пролежал в течение нескольких часов. Утром люди нашли его и подумали, что он умер. Рав, услышав об этом, сказал, чтобы никто не трогал Пинхаса. Сам же он не пошел туда сразу, а отправился сперва в синагогу, где стал молиться: «Господи миров, сохрани ему жизнь! Господи миров, сохрани этого цадика живым для нас!» Затем рав пошел туда, где лежал Пинхас, и стал тормошить его, говоря: «Пинхасель, вставай! Иди учи своих учеников! Вспомни, что ты наемник, которому надлежит выполнять его дневную работу!» И равви Пинхас встал и пошел к себе в школу.

 

КРОВОПУСКАНИЕ

Когда равви Пинхас в первый раз приехал к Баал Шему, тот внимательно посмотрел на него и послал за врачом, чтобы пустить гостю кровь. Но прежде чем врач начал, Баал Шем попросил его делать кровопускание внимательно, сказав при этом: «Это святая кровь, сохраненная со времени шести дней творения. Так что если ты не уверен, – добавил Баал Шем шутливо, – лучше вскрой мою вену!»

 

КОГДА ПРИВЕЗУТ ЛИМОН*

[116]

Когда Баал Шем Тов умирал, его ученик равви Давид из Острога пришел к нему и сказал: «Равви, зачем ты оставляешь нас?» Цадик ответил ему шепотом: «Медведь* – в лесу, Пинхас – мудрец». Ученик понял, что эти слова указывают на равви Баэра из Межрича и равви Пинхаса из Кореца. Хотя Пинхас и не принадлежал к числу учеников Баал Шема, однако он дважды приезжал к нему – второй раз незадолго до его смерти, – и Баал Шем за это время хорошо узнал его.

После смерти наставника равви Баэр стал учить вместо него. Равви же Пинхас продолжал оставаться безвестным. Он читал молитвы в синагоге, сидя за печкой, и никто не обращал на него внимания.

У равви же Давида из Острога, который был весьма состоятельным человеком, была привычка каждый год перед праздником Кущей* покупать два самых лучших лимона: один – для Баал Шема, а другой – для себя. Но в год, последовавший за смертью наставника, он купил перед праздником вместо двух три прекрасных лимона: один – для себя, один – для равви Баэра и один – для равви Пинхаса.

В тот год лимонов было очень мало, а в Корец их вообще не привезли. В первый день праздника Кущей вся конгрегация Кореца пребывала в молитвенном ожидании, желая увидеть, не сможет ли кто–нибудь из посланных людей купить хотя бы один лимон в каком–нибудь соседнем городе. Наконец, не дождавшись, главы конгрегации решили, что следует прочесть ежедневную утреннюю молитву; тем временем, возможно, и приедет кто–нибудь с лимоном. Но по завершении утренней молитвы никто не приехал. Поэтому чтеца попросили начать службу, определенную на этот день. Нехотя тот поднялся на кафедру. Но не успел он произнести даже слова благословения, как откуда ни возьмись появился «черный меламмед», вставший со своего места за печкой, и сказал чтецу: «Не начинай!» Затем он вернулся на свое место за печкой. Люди ничего не заметили, и когда они спросили чтеца, почему тот не начинает, и он указал им на равви Пинхаса, они очень удивились и потребовали объяснений. «В должное время здесь будет лимон», – ответил Пинхас. «Что ты имеешь в виду? – закричали все. – Что значит «должное время»?» – «В ближайший час». – «А если лимона не будет, то мы тебя поколотим. Как ты на это смотришь?» – «Не имею ничего против», – отвечал равви Пинхас.

Не прошло и часа, как сообщили, что верхом приехал какой–то крестьянин и привез что–то для равви Пинхаса. Это оказались лимон и письмо. Все столпились, чтобы послушать, что было написано в письме. В качестве адресата значилось следующее: «Главе всех сыновей рассеяния»*. Автор письма был известен многим своей святостью. Равви Пинхас взял лимон, сказал, чтобы принесли ваий, и произнес благословение. Его попросили передать их чтецу, чтобы он мог прочесть псалмы Халлеля*. «Я сам прочту их», – сказал равви Пинхас. Он взошел на кафедру и стал читать.

 

БЕЗ ГОСТЕЙ

Рассказывают.

Когда равви Пинхас прославился и к нему за советом стало приходить все больше и больше хасидим, он забеспокоился, видя, как все это отвлекает его от служения Богу и от изучения Торы. Единственным желанием Пинхаса было сделать так, чтобы люди перестали приносить ему свои проблемы, и его молитва об этом была услышана. С того момента он перестал общаться с людьми – кроме тех случаев, когда он молился вместе со всей конгрегацией, – но держался особняком, занимаясь исключительно служением Господу.

Когда приблизился праздник Кущей, Пинхас позволил изготовить свой праздничный шатер нееврею, ибо евреи отказались ему помогать. Так как у Пинхаса не хватало необходимых для этого инструментов, он послал свою жену попросить их у соседа, но та смогла получить их лишь с очень большим трудом. Когда вечером в праздник Пинхас был в Доме Учения, он, как поступал каждый год, попросил нескольких странников отобедать с ним, но Пинхаса теперь ненавидели повсюду, и никто не принял его приглашения, так что он вернулся домой один. Когда же он произнес слова приглашения святых гостей*, патриархов, чтобы они пришли в этот праздничный вечер к нему в шатер, то увидел отца нашего Авраама, стоявшего снаружи. Он выглядел так, словно пришел в знакомый ему дом, где был не раз, и увидел, что теперь это не тот дом, к которому он привык, и поэтому от удивления не знал, что делать. «Что я сделал неправильно?» – обратился к нему равви Пинхас.

«Не в моем обычае входить в дом, где в качестве гостей нет ни одного странника», – отвечал отец наш Авраам.

С того момента равви Пинхас молился лишь о том, как ему вернуть расположение людей, и его молитва снова была услышана.

 

РАЗБИТЫЕ СОСУДЫ

Говорил равви Пинхас: «Все мы знаем, что в незапамятные времена, когда Бог устраивал миры, разделяя их по разным сосудам, эти сосуды не выдержали всего помещенного в них богатства и разбились. Поэтому в низшие миры тоже проник свет и они не остались во мраке. Точно так же разбивает и цадик сосуды в своей душе».

 

ДУША УЧИТ

Однажды равви Пинхас процитировал такие слова: «Душа человека научит его»*. Объясняя их, он сказал: «Нет такого человека, которого бы непрерывно не учила его душа».

Один из учеников спросил равви: «Если это так, то почему люди не слушаются своих душ?»

«Душа учит постоянно, – продолжал объяснять равви Пинхас, – но никогда не повторяется».

 

УЧЕНИК

Говорил равви Пинхас: «С тех пор, как я начал истинно служить Творцу моему, я уже больше не пытаюсь самостоятельно приобрести что–либо, но беру только то, что дает мне Бог. Ибо, если ученик темен, он сможет впитать любой приходящий к нему луч света».

 

СЕФИРОТ

Говорил равви Пинхас: «В каждом слове и каждом действии содержатся все десять сефирот, десять сил, изливающихся из Бога, ибо они наполняют собой весь мир. Неправильно думают люди, что милость – это один изначальный принцип, а суровость – другой. Ибо в каждой вещи содержатся все десять творящих сил. Кто опускает руку, в того таинственным образом вливается свет. Кто поднимает руку, из того таинственным образом изливается свет. Полнота взаимного движения высшего и низшего вмещает в себя тайну милости и суровости.

Нет слов, самих по себе бессмысленных. Нет действий, самих по себе бесполезных. Сам человек делает слова бессмысленными, а дела бесполезными, неправильно говоря и поступая».

 

СОКРЫТИЕ

Равви Рафаэль из Бершада, любимый ученик равви Пинхаса, рассказывал: «В первый день Ханукки* я пожаловался равви, что в несчастье трудно человеку сохранить веру в то, что Бог заботится о каждом из людей. Ему кажется, что Бог скрывает от него, несчастного. Свой лик. Что делать такому человеку, чтобы укрепить свою веру?»

Равви ответил: «Если он знает, что это сокрытие, то это уже не сокрытие».

 

СОМНЕВАЮЩИЙСЯ

Один ученик равви Пинхаса стал испытывать сомнение, ибо не мог понять, как это Бог может знать обо всех его помышлениях, даже о самых смутных и неопределенных. Он пошел к учителю, чтобы попросить его рассеять сомнение, раздиравшее сердце ученика. Когда он подходил к дому наставника, то увидел, что равви Пинхас стоит и смотрит на него в окно. Ученик вошел, поприветствовал наставника и уже собирался поведать о своих печалях, как цадик прервал его, сказав: «Дорогой мой, мне это известно. Почему же ты думаешь, что Бог не может этого знать?»

 

ВОССЕДАЮЩИЙ НА ТРОНЕ

Говорил равви Пинхас: «На Новый год Бог пребывает в состоянии, называемом «восседающий на троне», и тогда каждый может увидеть его – каждый в соответствии с собственной природой: один – рыдая, другой – молясь, третий – исполняя хвалебную песнь».

 

ПЕРЕД ТЕМ, КАК ВОСТРУБИТЬ В БАРАНИЙ РОГ

Однажды на Новый год, перед тем, как вострубить в бараний рог, равви Пинхас сказал: «Во сне все творения обновляются, даже камни и ручьи. И если человек хочет снова и снова обновлять свою жизнь, то перед сном ему следует каждый раз совлекать с себя свою оболочку и представлять Богу свою обнаженную душу. Такая душа, взойдя к Небу, обретет новую жизнь. Но сегодня – день великого обновления, и все духовные творения погружаются в глубокий сон: и ангелы, и святые имена, и буквы Писания. Таков смысл великого суда, в котором обновляется дух. Так что сегодня человек погрузится в глубокий сон и обновляющая рука Бога коснется его». После этих слов он поднес бараний рог к своим губам.

 

В ДЕНЬ РАЗРУШЕНИЯ

Спросили равви Пинхаса: «Почему Мессия должен родиться в годовщину разрушения Храма, как о том говорит традиция?»

«Зерно, – отвечал равви, – брошенное в землю, должно рассыпаться, чтобы из него мог пробиться росток. Силу нельзя восстановить без того, чтобы прежде не погрузить ее в глубокую тайну. Совлечение формы, облачение в нее – все это делается в состоянии чистого ничто. При забывании возрастает сила памяти. Такова и сила воздаяния. В день разрушения сила опускается на самое дно бездны и поэтому затем возрастает. Вот почему в этот день мы посещаем могилы. Вот почему в этот день родится Мессия».

 

РАДИ ОБНОВЛЕНИЯ

Говорил равви Пинхас: «Соломон, Проповедник, говорит: «Суета сует, суета сует, – все суета!»* – потому что он хочет разрушить этот мир, чтобы можно было воспринять новую жизнь».

 

ЧУДО СВЕТА

Говорил равви Пинхас: «Послушайте, и я расскажу вам о смысле чуда света в Ханукку. Свет, скрытый со дней творения, тогда открылся. И каждый год, когда на Ханукку зажигают светильники, во плоти является скрытый свет. И это свет Мессии».

 

ЧЕЛОВЕК НА ЗЕМЛЕ

Равви Пинхаса кто–то спросил: «Почему сказано «в день, когда Бог сотворил на земле человека», а не «в день, когда Бог сотворил на земле человечество»?»

Равви Пинхас ответил: «Чтобы ты служил своему Творцу так, словно на земле существует один–единственный человек – ты».

 

МЕСТО ЧЕЛОВЕКА

Спросили равви Пинхаса: «Почему Бога именуют «маком»*, то есть «место»? Он, конечно, место, где находится мир, но не следует ли Его тогда называть «местом мира», а не просто «местом»?»

Цадик ответил: «Человек должен войти в Бога так, чтобы Бог мог его окружить со всех сторон и стать его местом».

 

ЛЕГКАЯ СМЕРТЬ

Как–то спросили равви Пинхаса, почему когда он молится, то нельзя услышать ни единого звука и увидеть хотя бы одно движение, так что кажется, что он утратил рвение, которое других цадиким заставляет во время молитвы содрогаться всем существом, с головы до пят.

«Братья, – отвечал цадик, – молитва означает прилипание к Богу, а прилипание к Богу означает утрату собственной сущности, как будто душа покидает тело. Наши мудрецы говорят, что есть смерть тяжелая, словно травление каната на корабельных мачтах, и что есть смерть легкая, словно пропускание волоса через молоко; эта последняя называется «смертью в поцелуе». Эта легкая смерть даруется людям по моей молитве».

 

ОН – ПСАЛОМ ТВОЙ

Объясняя слова Писания «Он – псалом твой, и Он – Бог твой»*, равви Пинхас сказал: «Он – псалом твой, и Он же – Бог твой. Молитва, возносимая человеком, по сути своей – это Бог. Это не так, как если ты просишь что–либо у друга: он – это одно, а твои слова – другое. Не такова молитва, в ней все высшее едино. Молящийся, который думает, что его молитва – это нечто отдельное от Бога, подобен просителю, которому царь дает то, о чем тот его просил. Но знающий, что молитва – это по сути своей Бог, подобен царскому сыну, который сам идет в сокровищницу отца и берет что ему нужно».

 

МОЛИТВЕННИК

Во дни равви Пинхаса был как раз опубликован молитвенник, основанный на кавванот букв и подписанный именем равви Исаака Лурии, великого каббалиста. Ученики равви Пинхаса испросили у цадика разрешение молиться по этой книге, но спустя какое–то время они вновь пришли к нему и стали жаловаться, что с тех пор, как они стали использовать этот молитвенник, они утратили чувство полноты жизни, которое им всегда даровали их молитвы. Сказал им на это равви Пинхас: «Всю силу и направленность своих помышлений вы вложили в кавванот святых имен, в комбинации букв, и тем уклонились от сути молитвы – сделать свои сердца едиными и целиком посвятить их Богу. Именно поэтому вы и утратили чувство полноты и святости жизни».

 

ПОХВАЛА ПЕНИЮ

Равви Пинхас всегда высоко отзывался о музыке и пении. Однажды он сказал: «О Владыка мира! Если бы я умел петь, я не дал бы Тебе обитать в Небесах. Своим пением я заставил бы Тебя сойти вниз и пребывать здесь, с нами».

 

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО НЕОБХОДИМО СДЕЛАТЬ

Как–то равви Пинхасу долго рассказывали о том, какие страдания царят среди нуждающихся. Он слушал, охваченный печалью. Затем он поднял голову и сказал: «Давайте сведем Бога в мир, и тогда все нуждающиеся утешатся».

 

ИСТИННАЯ МОЛИТВА

Говорил равви Пинхас: «Молитва, возносимая не за весь Израиль, – не молитва вовсе!»

 

ПЕНИЕ ВДВОЕМ

Говорил равви Пинхас: «Бывает, что поющий не может петь громко; но вот подходит к нему другой, который поет громко. Тогда и первый начинает петь громче. В этом – тайна связи духа с духом».

 

УХО, КОТОРОЕ НЕ ЕСТЬ УХО

Говорил равви Пинхас: «Сказано в книге «Обязанности сердец» («Ховот ха–левавот»)*, что живущий праведно видит оком, которое не есть око, и слышит ухом, которое не есть ухо. И это правда! Ибо часто, когда кто–нибудь приходит ко мне за советом, я слышу, как он сам же себе и отвечает».

 

ОЖИВЛЕНИЕ

Спросили равви Пинхаса: «Почему человек, встречающий своего друга после разлуки более чем в двенадцать месяцев, говорит при встрече слова приветствия «самому живому из мертвых»?»

Цадик ответил: «Каждый человек обладает на Небесах своим светом. Когда двое встречаются, их огни сливаются, рождая новый свет. Это называют рождением, новый же свет – это ангел. Но такой ангел не может жить более двенадцати месяцев, если только двое породивших его не встретятся на земле еще раз прежде, чем окончится срок. Но если они встречаются спустя двенадцать месяцев, то могут вновь оживить ангела. Вот почему при встрече они произносят такие слова».

 

РАЗЛИЧИЯ ЛИЦ

Спросил как–то равви Рафаэль у своего учителя, равви Пинхаса: «Почему у людей разные лица?»

Ответил равви Пинхас: «Потому что человек сотворен по образу Божиему. Каждый из людей сосет божественную жизненную силу из своего места, хотя все они образуют Человека (Адама). Вот почему лица людей – разные».

 

В КАЖДОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Говорил равви Пинхас: «В каждом человеке есть нечто драгоценное, чего нет ни в ком другом. Поэтому сказано: «Никого не презирай»*.

Слова же Талмуда «Всякий праведник завидует брачному покрову соседа своего» он объяснял так: «Праведник завидует тому сокровенному, тому скрытому, тому драгоценному, что есть только в сердце его соседа, и ни в ком другом».

 

ВОДОВОЗ

Жена равви Пинхаса однажды бранила своего слугу. Это не понравилось равви, и он сказал ей: «Нельзя обижать этого еврея. Он благочестив, очень благочестив!» Речь шла о водовозе по имени Хирш, только что доставившем в дом равви бадью с водой. Это был очень простой человек, неженатый, хотя ему было уже сорок лет. Равви говорил своей жене: «Боюсь я за Хершеле – он такой благочестивый, такой благочестивый!»

 

ХИЖИНЫ

Говорил равви Пинхас: «Отношение Бога к грешнику можно уподобить князю, у которого кроме великолепных дворцов есть маленькие хижины, укрытые в лесах и селах, в которых он останавливается, когда выезжает на охоту или отдохнуть. И тогда любой дворец значит для него не больше простой хижины. Одно с другим несопоставимо, и то, на что способно ничтожное, великое не в состоянии сделать. Так же и праведник: хотя значение и дела его велики, он не может совершить того, что совершает грешник, когда молится или делает что–либо во славу Господа, и Бог, взирающий на мир, радуется ему. Поэтому праведнику не следует считать себя лучше грешника».

 

СМЫСЛ ГНЕВА

Равви Пинхас сказал как–то одному хасиду: «Если человек хочет наставить своих домашних на праведный путь, он не должен на них сердиться. Ибо гнев пачкает не только его душу, но и души тех, на кого он сердится».

В другой раз он сказал: «С тех пор, как я победил свой гнев, я держу его в кармане. Когда нужно, я достаю его оттуда».

 

ГОГ

Во дни праздника Кущей равви Пинхас толковал отрывок из книги пророка Иезекииля, читаемый на той неделе, в котором говорится о пришествии Гога и Магога*. Он сказал: «Согласно традиции, главная битва в войне с Гогом придется на дни праздника Кущей. Люди обычно говорят о ком–либо из других людей или народов: «Этот человек велик, как Гог; этот народ велик, как Гог». Почему? Потому что Гог велик в своей надменности и жестокости. Такова же и битва, через которую мы должны проходить во дни праздника Кущей, – битва с нашей собственной гордостью».

 

БЕСКОНЕЧНАЯ БИТВА

Равви Рафаэль, смиренный во все дни своей жизни, постоянно отказывавшийся от почестей, много раз просил своего учителя рассказать ему, как можно полностью избавиться от гордости, но ответа не получал. Однажды он снова подступился к наставнику: «О, равви! Гордость, гордость!»

«Что ты хочешь? – сказал наконец равви Пинхас. – Борьба с гордостью – это то, чем человек должен заниматься постоянно и что он никогда не сможет окончить. Ибо гордость – облачение Бога, как сказано: «Господь царствует; Он облечен величием»*. Но Бог безграничен, и тот, кто горд и величав, повреждает облачение беспредельности. Поэтому и работа по самообузданию – беспредельна».

 

ИЗ СЕТИ

Так толковал равви Пинхас стих псалма «Очи мои всегда к Господу; ибо Он извлекает из сети ноги мои»*: «Как птицелов расставляет сеть и птица попадает в нее и запутывается лапами в нитях, так и Злое Начало ловит человека во всем благом, что он делает, – в учении, благодеянии и во всех видах религиозного служения – завлекая его в сеть гордости. И если человек попадает в эту сеть, сам он способен вылезти из нее не больше, чем пойманная сетью птицелова птица. Ничто не может его спасти, кроме помощи Бога».

 

ПЧЕЛЫ

Говорил равви Рафаэль из Бершада: «Сказано, что гордецы снова рождаются в виде пчел. Ибо гордец говорит в сердце своем: «Я писатель! Я музыкант! Я ученый!» Воистину справедливо сказано о них, что и на пороге ада они не обратятся к Господу. Поэтому после смерти такие люди рождаются снова, но уже в виде пчел, которые постоянно жужжат: «Это ж–ж я! Это ж–ж я! Это ж–ж я!»

 

МИЛОСТЬ БОЖЬЯ

Говорил равви Рафаэль: «Как хорошо, что Бог запрещает нам быть гордыми! Если бы Он это разрешил, как бы я смог исполнять Его заповеди!»

 

ТО, ЗА ЧЕМ ТЫ ГОНИШЬСЯ

Говорил равви Пинхас: «То, за чем ты гонишься, ты никогда не настигаешь. Но когда ты никуда не торопишься и все идет своим чередом, то то, что ты хотел, само приходит к тебе. Разруби большую рыбу, и внутри ее всегда найдешь маленькую, лежащую головой к хвосту».

 

ВЕЛИКАЯ СИЛА

Тот же равви Пинхас говорил: «Сила порицаемого больше силы того, кто порицает. Ибо если человек смиряет себя и принимает порицание, понимая, что оно справедливо, то именно о таком человеке сказано: «Я живу на высоте небес и во святилище, а также с сокрушенными и смиренными духом»*.

 

ЛЮБИТЬ БОЛЬШЕ

Когда равви Пинхас и его ученики говорили о грешных или злых людях, они всегда вспоминали совет, который Баал Шем Тов дал однажды отцу вероотступника, что теперь он должен любить сына больше. «Когда ты видишь, – говорили они, – что кто–либо ненавидит тебя и причиняет тебе зло, сосредоточь свой дух и возлюби его больше, чем прежде. Только так ты сможешь переменить его отношение к тебе. Ибо весь Израиль – колесница святости. Если среди сынов Израиля преобладает любовь и единство, то с ними – Божественное Присутствие (Шехина) и вся святость. Но если (да не допустит этого Бог!) среди них появляется раскол, разлад, то святость ниспадает в «раковины». Так что, если твой сосед в духе своем отдаляется от тебя, ты должен стать ему еще ближе, чем прежде, – чтобы преодолеть возникшую пропасть».

Равви Шемуэль говорил о равви Рафаэле Бершадском: «Когда он собирался в летнюю поездку, то позвал меня и попросил поехать с ним и разделить его повозку. Я сказал: «Боюсь, я стесню тебя». Тогда равви Рафаэль сказал мне с интонацией, какой обычно выражал свое особое расположение: «Если мы возлюбим друг друга больше, то у нас появится и чувство простора». После того как мы помолились, он снова сказал мне: «Бог – наш многолюбезный друг».

* * *

Говорил равви Рафаэль: «Измерять поведение человека – это великое зло, особенно когда человек соизмеряет свое поведение с поведением других: он словно бы всегда подходит к людям с меркой и весами».

Однажды равви Рафаэль заболел и думал, что близок час его кончины. И тогда он сказал: «Теперь необходимо отложить все мерки, дабы они не отделили мое сердце от сердца всякого иудея на этой земле».

Говорил равви Пинхас: «Мы должны также молиться и за грешников среди людей этого мира; мы должны возлюбить их. Если мы не будем за них молиться, если мы не возлюбим их, Мессия не придет».

* * *

Тот же равви Пинхас часто говорил: «Мой Рафаэль знает, как возлюбить даже самого последнего из грешников!»

О словах молитвы «Творящий мир на высотах Своих да сотворит мир над нами»* равви Пинхас сказал: «Все мы знаем, что Небеса (Шамайим) сотворены, когда Бог установил мир между огнем (эш) и водой (майим). А Тот, Кто установил мир между двумя противоположностями, в состоянии сотворить мир и над нами».

* * *

Равви Рафаэль Бершадский был великим миротворцем. Он часто заходил в дома хасидим и обращался к их женам, чтобы в их сердцах могла возрасти готовность сохранять мир со своими мужьями.

Однажды, в девятый день Ава, годовщину разрушения Храма, случилось ему быть в одной общине, члены которой уже очень долго враждовали между собой, и конца их ссорам не было видно. Представители одной из враждебных сторон попросили равви Рафаэля быть их посредником в примирении. При этом они сказали: «Но, наверное, равви не хочет, чтобы мы докучали ему своими делами в этот день траура».

«Нет для этого лучшего дня, – произнес в ответ равви Рафаэль. – Ибо из–за тщетной вражды* и был разрушен Град Божий».

* * *

В субботу, когда читается первая глава Писания, глава о сотворении мира, бершадские хасидим сидели весь день вокруг стола и пели: «Суббота творения, все – едино! Суббота творения, все – едино!»

 

САМОЕ ГЛАВНОЕ КАЧЕСТВО

Говорил равви Пинхас: «Я всегда стыдился быть больше мудрым, чем благочестивым». Затем он прибавлял: «Я хотел бы быть скорее благочестивым, нежели мудрым, но больше, чем благочестивым и мудрым вместе, я хотел бы быть добрым».

 

РАДИ ИСТИНЫ

Равви Пинхас говорил своим ученикам: «Я нашел, что нет ничего более трудного, чем преодолеть ложь. Я трудился над этим четырнадцать лет. Я переломал себе все кости, пока наконец не избавился от лжи».

Он также говорил: «Ради истины я трудился двадцать один год: семь лет ушло на то, чтобы понять, что такое истина; семь лет – на то, чтобы избавиться от лжи; и еще семь – на то, чтобы воспринять истину всем своим существом».

* * *

Однажды, когда равви Пинхас читал вечернюю молитву и дошел до слов «Хранящий Израиль», из глубин его души вырвался крик. Случилось, что в это время мимо синагоги проходила графиня, владелица тех мест. Она подошла, наклонилась, пытаясь заглянуть в низенькое окошко, и прислушалась. Затем сказала свите: «Как истинен этот крик! В нем нет и тени фальши». Когда об этом рассказали равви Пинхасу, он, улыбнувшись, заметил: «Все народы мира узнают правду, когда слышат ее».

* * *

Однажды в канун Йом–Кипура перед молитвой «Все обеты» («Кол–Нидре») члены общины, читая псалмы, громко вопили. Обратился к ним равви Пинхас и сказал: «Что вы так стараетесь? Не потому ли, что чувствуете, что ваши слова не возносятся ввысь? А почему это так? Потому что целый год вы лгали. Кто весь год лжет, у того уста становятся лживыми. А как могут из лживых уст выйти правдивые слова, обращенные к Небесам? Я много размышлял над этим, так что поверьте мне. Вы должны обещать больше не лгать. Когда уста ваши станут правдивы, то слова, исходящие из них, сами вознесутся к Богу».

 

ЗЛО

Однажды, входя в Дом Учения, равви Пинхас заметил, что его ученики, до этого о чем–то говорившие, вдруг смолкли и как–то смутились. Он спросил их: «О чем это вы говорили?» – «Равви, – сказали они, – мы говорили о том, как нам стыдно, что Зло преследует нас». – «Не беспокойтесь, – ответил равви, – вам не следует относиться к этому серьезно. Ибо сейчас такое время, что Зло постоянно преследует нас».

 

ЧТО ДОСТОЙНО НАКАЗАНИЯ

Некий цадик скончался и вскоре после этого явился во сне равви Пинхасу, который был его другом. Равви Пинхас спросил его: «Как судят там за грехи молодости?»

«Если грешник раскаялся, смягчают наказание, – ответил умерший. – Но ложное благочестие наказывается очень сурово».

 

КАФЕДРА

Однажды, входя в Дом Учения, равви Пинхас посмотрел на кафедру. «Эта кафедра тоже, – сказал он, – предстанет перед судом на Новый год. Тогда решится ее судьба: будет ли она разрушена или сохранится в целости».

 

ПРЕПЯТСТВИЕ

Говорил равви Пинхас: «В субботу люди приходят послушать. слова поучения. Тогда они полны рвения. Но ч первый же день недели все становится таким же, как до су обиты. И гогда как чувства, так и память человека наталкиваются на препятствие. Ибо как только святость субботы удаляется словно бы за тысячу миль, никто уже о ней не помнит. Это напоминает человека, приходящего в себя после одержимости: он не в состоянии вспомнить то, что было с ним во дни его одержимости».

 

БУЛАВКА В РУБАШКЕ

Однажды пришли к равви Пинхасу женщины из соседнего города и стали делиться с ним своими обыденными проблемами. Когда на следующее утро, перед молитвой, он опять увидел их у своей двери, то не выдержал, побежал в дом сына и воскликнул: «Покуда придет Мессия, у нас изведут всех цадиким, „добрых евреев“*!» Спустя какое–то время он, поразмыслив, сказал: «Ты думаешь, что это грешники мешают приходу Мессии? Нет, это «добрые евреи» мешают Ему. Гвоздь в стене – что он мне сделает! Но булавка в моей рубашке – вот что меня колет!»

 

СЛАВА

Говорил «дедушка из Шполы»: «Быть знаменитым плохо. Было время, я ходил с бедными странниками из города в город. Как–то мы пришли в городок, где в то время жил равви Пинхас из Кореца. Был праздник, и большой стол в доме равви был накрыт для бедных. Я вошел вместе со всеми и сел за стол. Равви Пинхас обошел всех гостей и каждому дал сладости. Дойдя же до меня, он поднял меня со скамьи и поцеловал в лоб.

Когда я начал становиться знаменитым, я снова пришел в город, где жил равви Пинхас, чтобы провести с ним субботу. Одетый в прекрасные одежды, которые я теперь носил, я приблизился к равви и поприветствовал его. Но он лишь улыбнулся и спросил: «Ты кто и откуда?» Так что быть знаменитым совсем нехорошо».

 

ЧЕЛОВЕК, ОТРИЦАЮЩИЙ БОГА

Равви Пинхас сказал: «Если кто–либо говорит, что слова Торы – это одно, а слова мира – другое, то такой человек отрицает Бога».

 

СНЫ

Говорил равви Пинхас: «Сны – это испражнение наших мыслей, ими мозг очищается. Вся мудрость мира – это испражнение Торы, ими Тора очищается. Поэтому сказано: «Когда Господь вернет изгнанников в Сион, мы будем как во сне». Ибо тогда откроется, что мудрость существует только для того, чтобы Тора могла очищаться, а изгнание – для того, чтобы мог очищаться Израиль и чтобы все было словно сон».

 

ЯЗЫК ЯЗЫКОВ

Спросили равви Пинхаса: «Как следует понимать, что до Вавилонского столпотворения у людей был один язык, а после того, как Бог смешал их язык, каждый народ стал говорить на своем собственном наречии? Как это оказалось возможным, чтобы люди вдруг стали говорить каждый на своем языке и понимать только свой язык, хотя до этого у всех у них был один общий язык?»

Равви Пинхас ответил так: «До Вавилонского столпотворения все народы говорили на Священном языке, хотя у каждого из них помимо того был и свой отдельный язык. Поэтому сказано: «И был на всей земле язык единый», то есть Священный язык. На своем языке каждый народ говорил промеж себя, а Священный язык все народы использовали, чтобы общаться друг с другом. И что сделал Господь, чтобы наказать их? Отнял у них Священный язык».

 

НЕПОВТОРИМОСТЬ

Говорил равви Пинхас: «Если человек решается на что–то великое, и решается делать это в духе истины, ему не следует опасаться, как бы кто–либо еще не сделал того же самого. Но если он делает это не в духе истины, но стремится лишь к тому, чтобы стать непревзойденным, то низводит великое до степени ничтожного – и тогда любой способен стать его подражателем».

 

ЕВНУХИ

Однажды равви Шмелке и его брат, ставший потом равом во Франкфурте, отправились к равви Пинхасу, чтобы отведать у него истинный вкус субботы. Они прибыли в пятницу и увидели цадика на кухне, где, в ожидании наступающих святых часов, он наблюдал за приготовлением рыбы. Равви Пинхас приветствовал гостей такими словами: «Исайа говорит: «Ибо Господь так говорит об евнухах», то есть о тех, кто не может насладиться священной радостью; «которые хранят Мои субботы»*, то есть блюдите субботу, и вы насладитесь ее истинным вкусом».

 

ВСЕ ШУТКИ

Говорил равви Пинхас: «Все шутки – из рая, и даже насмешки, если они произносятся от чистого сердца».

 

СМОТРИТЕЛИ

Однажды в доме равви Пинхаса играли свадьбу. Свадебный пир длился много дней, и за это время и число гостей не уменьшилось, и ничего не повредили, даже не разбили ни одной бутылки. Когда люди стали удивляться этому, равви Пинхас сказал: «Чему вы удивляетесь? Мертвые – хорошие смотрители!» Тогда все поняли, почему во время танца равви закричал: «Эй вы, мертвые! Почему вы ничего не делаете? Присматривайте–ка за тем, чтобы ничего не разбилось!»

 

НА ПРОЩАНИЕ

Равви Лейб бен–Сара приезжал к равви Пинхасу несколько раз в год. Между ними не было согласия о мирских делах, ибо равви Лейб совершал свое служение тайно и по всему миру, а равви Пинхас считал, что никто не в состоянии совершить свое служение хорошо, если не будет находиться в каком–то одном определенном месте, предназначенном только для него. На прощание равви Пинхас всегда говорил своему другу: «Мы никогда не придем к согласию, но цель твоего служения – Небеса, и цель моего служения – Небеса, так что мы едины и то, что мы делаем, – это одно и то же».

Как–то равви Лейб приехал в город Острог на празднование Йом–Кипура. По окончании службы он пошел к равви Пинхасу обменяться с ним пожеланиями на грядущий год. Они закрыли дверь и какое–то время беседовали наедине. Когда равви Пинхас вышел, лицо его было мокрым от слез, еще капавших из глаз. Когда он провожал равви Лейба, хасидим услышали такие слова: «Что мне делать, если воля твоя – уйти первым?» В тот год равви Лейб на исходе зимы скончался на горе Адар, равви же Пинхас скончался на исходе лета на горе Элул.

 

ТРАУР

Спустя много лет хасидим рассказывали о таком случае. На последнем повороте дороги, ведущей к Западной Стене Храма, «Стене Плача», некий цадик однажды вечером видел высокую женщину. Она пала ниц и горько плакала. Тут и его глаза наполнились слезами, и какое–то время он ничего не мог видеть. Когда слезы высохли и зрение вернулось, женщина уже исчезла. «О ком могло так рыдать Божественное Присутствие, если не о равви Пинхасе!» – воскликнул цадик, обратившись к душе своей. Разорвав на себе одежды, он произнес в память об умершем слова благословения.

 

СВИДЕТЕЛЬСТВО

Равви Рафаэль Бершадский был широко известен своей честностью. Однажды его свидетельство должно было стать решающим при обвинении некоего еврея в преступлении. Равви Рафаэль знал, что этот человек виновен. В ночь перед судом равви не ложился спать, но, молясь, до утра сражался сам с собой. А на рассвете он лег на пол, закрыл глаза и скончался.

 

ИЕХИЭЛЬ МИХАЛ ИЗ ЗЛОЧОВА

 

ЖЕЛАНИЕ

В молодости равви Иехиэль Михал жил в великой бедности, но счастье не покидало его даже на час.

Некто однажды спросил его: «Равви, как ты день за днем можешь молиться «Багословен Ты… утоляющий всякое мое желание?» Ибо ты лишен всего, что необходимо человеку для жизни!» Иехиэль Михал ответил: «Главное мое желание – бедность, и оно удовлетворяется вполне».

 

НА ДВУХ СТУПЕНЯХ

Когда равви Михал был еще очень беден и учил детей в городе Брусилове, к нему в пятницу вечером пришел какой–то насмешник и задал такой вопрос: «Сколько усилий должен приложить бедняк, сколько преодолеть трудностей, прежде чем он соберет все необходимое для субботы! А у состоятельного бюргера, с другой стороны, нет никаких сложностей. Но когда наступает суббота и бедняк начинает изучать субботний трактат, первое, о чем он читает, – это о том, что бедняк, который берет, повинен в осквернении субботы, а богач, который дает, считается неповинным. Почему с самого начала говорится о вине бедняка?»

Задавая свой вопрос, этот человек хотел лишь позабавиться, но равви Михал отнесся к нему очень серьезно. «Приходи ко мне на вечернюю трапезу, – сказал он. – К тому времени я обдумаю твой вопрос». После трапезы равви Михал повторил вопрос и дал на него такой ответ: «О вине бедняка говорится вначале, ибо он первым протягивает руку, прося подаяние».

* * *

Многие годы спустя, когда к своему учителю, равви Михалу, Злочевскому маггиду, приехал равви Мордехай из Несхижа, к ним пришел какой–то благочестивый книжник и попросил немного денег. Маггид сказал равви Мордехаю дать ему денег. Вскоре после этого пришел бродяга, простоватый и грубый, и также попросил милостыню. На этот раз сам равви Михал дал ему денег. Когда его спросили, почему он так по–разному отнесся к этим двум людям, равви ответил: «Каждый акт милосердия приводит к священному союзу, если рука дающего касается руки берущего. Но когда берущий – человек ничтожный, то достичь этого союза гораздо сложнее».

 

КОРОВА

Рассказывают.

В те годы, когда святой маггид из Злочова еще не был признан, он был столь беден, что у его жены не было даже обуви и она ходила в башмаках, которые сама же и делала. В то время маггид часто постился от субботы до субботы и по целой неделе не выходил из Дома Учения (Бет–мидраша). Каждое утро жена продавала молоко от единственной коровы, которая у них была, и на вырученные деньги кормила себя и детей. Но однажды в пятницу утром корова, не дав молока, легла и больше не двигалась. После того как все усилия оживить ее оказались напрасны, опечаленная женщина позвала одного крестьянина, чтобы тот снял с коровы шкуру. Но еще до того, как крестьянин приступил к работе, домой пришел равви Михал. Увидев лежащую во дворе корову, он слегка ударил по ней палкой и сказал: «Эй, вставай! Ты должна нас кормить». И корова сразу же поднялась.

 

ПОСЛАНЕЦ БААЛ ШЕМА

До того, как его признали, жил равви Иехиэль Михал в городе Ямполе, недалеко от Мезбижа, города Баал Шем Това. В то время был среди хасидим Баал Шема один торговец скотом, который приходил к учителю перед каждой поездкой, чтобы провести с ним субботу. Однажды, когда они уже расставались после такой встречи, Баал Шем сказал ему: «Когда будешь в Ямполе, передай от меня привет равви Михалу».

Но когда торговец скотом приехал в Ямполь, он напрасно спрашивал о равви с таким именем. Наконец он пошел в Дом Учения (Бет–мидраш) и стал расспрашивать там. «Нет, – ответили ему, – мы никогда не слышали о таком равви». Наконец кто–то сказал: «Есть здесь у нас один Михал, но никто никогда не называл его «равви». Разве что дети зовут его «чокнутым», а кроме детей, никто с ним и дела не имеет. Ибо как можно общаться с человеком, который, когда молится, бьется головой о стену так, что кровь идет!»

«Я хотел бы с ним поговорить», – сказал торговец скотом. «Это нелегко, – ответили ему. – Когда он сидит дома над книгами, то не позволяет никому себя беспокоить. Но если ты подойдешь к нему и шепнешь на ухо: «Хочу есть», он тотчас вскочит на ноги, побежит и принесет гостю еды, и тогда с ним можно будет поговорить».

Торговец попросил показать ему, где живет этот «чокнутый». Оказалось, что он жил в ветхом домишке, а у дверей копошилась куча детей, одетых в лохмотья. Равви Михал сидел за столом, перед ним лежала раскрытая Каббала. Когда вошел гость, он даже не поднял глаз. Торговец приблизился к нему и шепнул на ухо: «Хочу есть». Равви тотчас встал, посмотрел вокруг, стал рыться в шкафах и на полках, но везде было пусто. Тогда он взял книгу, выбежал с ней из дома, заложил ее и на вырученные деньги купил хлеба и селедку. Поев, гость сказал: «Баал Шем Тов велел передать тебе привет». В ответ равви Михал молча поклонился.

Затем торговец скотом спросил: «Равви Михал, я вижу, что ты святой человек, а раз так, то стоит тебе лишь помолиться о богатстве, и оно у тебя будет. Зачем же ты живешь в такой нужде?»

Равви ответил: «Некий царь выдавал замуж любимую дочь и пригласил на свадьбу всех жителей города, где был его дворец. На разосланных горожанам приглашениях был перечень всех блюд, которые собирались подавать за свадебным столом. Но неожиданно царская дочь заболела. Ни один доктор не смог ей помочь, и вскоре она умерла. Люди, уже собравшиеся на свадьбу, молча разошлись. Всех их охватила печаль по умершей царевне, такой прекрасной и доброй. Но один гость остался. Он указал на приглашение и потребовал подать все блюда по списку. Ему их дали. Сидел он, ел и бесстыдно чавкал. Неужто теперь, когда Божественное Присутствие (Шохина), то есть Община Израиля, в изгнании, я поведу себя подобно ему?»

 

ОТКАЗ

Люди одного города просили Баал Шем Това уговорить своего ученика Иехиэля Михала принять должность равви, которую они ему предлагали. Баал Шем Тов пытался уговорить его, но Михал настаивал на отказе. «Если ты меня не будешь слушать, – сказал наставник, – то утратишь и этот мир, и мир грядущий».

«Даже если я утрачу оба мира, – отвечал ученик, – я не приму того, что мне не подобает».

«Тогда, сын мой, прими мое благословение, – произнес Баал Шем. – Ты выдержал испытание».

 

ОТКРЫВШАЯСЯ ТАЙНА

Равви Хаим, знаменитый глава Талмудической академии в Броди, слышал о том сильном воздействии, какое оказывают на слушателей увещания молодого равви Михала. Поскольку в Броди постоянно возрастало число злокозненных людей, равви Хаим попросил Михала произнести в ближайшую субботу проповедь в Доме Молитвы, повелев при этом, чтобы собрались все члены общины. Взойдя в субботу на место проповедника, равви Михал склонил низко голову и положил ее на кафедру. В такой позе он оставался довольно долго. Тем временем вся конгрегация заволновалась, а худшие из злокозненных людей стали возмущаться, что какой–то молокосос столь нагло заставляет их ждать. Некоторые из них подошли к кафедре, чтобы стащить оттуда Михала, но не решились этого сделать, когда увидели, что руководитель Талмудической академии прислонился к опоре кафедры и обнял ее руками. Наконец равви Михал поднял голову и произнес: «Сказано: «Тайна Господня – боящимся Его, и завет Свой Он открывает им»*. Тайные прегрешения Он открывает тем, кто боится Его, чтобы их предостережение могло войти в сердца грешников». Хотя слова эти равви Михал произнес очень тихо, все слышали их, и не было никого, кто бы при этом не заплакал.

 

ЧЕРЕЗ ШЛЯПУ

Однажды равви Михал приехал в город, где он до этого не бывал. Вскоре к нему пришли некоторые из выдающихся членов местной общины. Равви долго всматривался в лоб каждого из них, а затем рассказал им о всех пороках их душ и о том, как от них избавиться. Тут же распространился слух, что в город прибыл цадик, способный читать, что написано на лбу, и объяснять из этого качество души человека. Поэтому следующие посетители пришли к равви Михалу, надвинув шляпы до самых бровей. «Вы заблуждаетесь, – сказли им равви. – Глаз, способный видеть через плоть, видит и через шляпу».

 

ИСПУГ РАВВИ ЭЛИМЕЛЕКА

Как–то путешествуя, равви Элимелек из Лиженска, который был уже в преклонных летах, встретил юношу с котомкой за плечами. «Куда ты направляешься?» – спросил равви. «Я иду к святому маггиду из Злочова», – ответил юноша. «Когда я был молодым, – сказал равви Элимелек, – то однажды услышал, что в городок недалеко от Лиженска приехал равви Иехиэль Михал. Я немедленно туда отправился. Придя, я стал искать место, где можно было остановиться, но все дома были пусты. Наконец я увидел женщину, возившуюся у очага. Она мне сказала: «Все ушли в Дом Молитвы. Там какой–то равви превратил этот день в День Искупления. Каждому он называет его грехи, а затем молится об их отпущении». Когда я это услышал, то очень испугался и вернулся в Лиженск».

 

ТЯЖЕЛОЕ НАКАЗАНИЕ

Некий человек невольно осквернил субботу, потому что его повозка перевернулась, и хотя он шел быстро, почти бежал, не смог добраться до города до наступления святых часов. Поэтому равви Михал наложил на него суровое и длительное наказание. Человек этот пытался ради покаяния исполнить все, что ему сказал равви, но вскоре обнаружил, что его тело на это неспособно. Он заболел и даже слегка тронулся рассудком. Тем временем этот человек узнал, что в их область приехал Баал Шем и остановился в городе неподалеку. Он пошел к цадику и, набравшись храбрости, стал просить наставника, чтобы тот наложил на него наказание за совершенный грех. «Принеси в Дом Молитвы свечей, – сказал Баал Шем, – и зажги их в честь субботы. Таково будет твое наказание». Человек подумал, что цадик недостаточно понял то, о чем он ему говорил, и снова попросил его, с большей настойчивостью. Когда же Баал Шем повторил свое невероятно мягкое наказание, этот человек рассказал ему, какое тяжкое покаяние наложил на него равви Михал. «Делай так, как сказал тебе я, – произнес Баал Шем, – да передай равви Михалу, чтобы приходил в город Хвостов, где я собираюсь провести ближайшую субботу». Когда человек уходил от Баал Шема, лицо его было необыкновенно ясным.

По дороге в Хвостов у повозки, в которой ехал равви Михал, сломалась ось, и он был вынужден идти далее пешком. И хотя Михал торопился, как мог, когда он входил в город, уже стемнело, а когда он переступил порог дома, где остановился Баал Шем, он увидел, что цадик уже встал и произносит благословение над вином. Увидя вошедшего, Баал Шем сделал паузу и сказал равви Михалу, потерявшему дар речи: «Доброй субботы, мой безгрешный друг! Ты никогда не ведал печали грешника, твое сердце никогда не трепетало его отчаянием – оттого–то тебе так легко налагать тяжелое наказание».

 

К САМОМУ СЕБЕ

В проповеди, которую равви Михал произнес однажды перед большим стечением народа, он сказал: «Моим словам внемлют со вниманием». И сразу прибавил: «Я не говорю: «Вы внемлете моим словам со вниманием». Я говорю: «Моим словам внемлют со вниманием». Потому что я обращаюсь и к самому себе! Потому что я тоже должен внимать своим словам со вниманием!»

 

СМИРЕНИЕ – НЕ ЗАПОВЕДЬ

Спросили маггида из Злочова: «В Торе говорится обо всех заповедях. Но о смирении, которое достойнее всех заповедей, вместе взятых, там не сказано как о заповеди. Все, что мы читаем в Торе о смирении, это слова в похвалу Моисея, в которых говорится о том, что он был смиреннее всех остальных людей*. Каков смысл такого умолчания о смирении?»

Равви ответил: «Если бы человек смирял себя ради исполнения заповеди, он никогда бы не смог достичь истинного смирения. Думать о смирении как о заповеди – значит, идти на поводу у Сатаны. Ибо Сатана делает сердце человека надменным, чтобы оно говорило ему, что он книжник, что он праведник, что он благочестивый, что он наставник благочестия и что ему следует считать себя лучше всех остальных людей; так человек может сделаться гордым и нечестивым, хотя заповедь будет говорить ему, что он должен быть смиренным и считать себя не выше других. Так что человек, считающий смирение заповедью, только увеличивает свою гордыню, когда пытается эту заповедь соблюдать».

 

ПОМОЩНИК

Спросил маггида из Злочова один из его учеников: «В Талмуде сказано, что ребенок во чреве матери своей смотрит на мир из конца в конец и знает все учения, но в тот момент, когда он появляется на свет и соприкасается с воздухом, ангел бьет его по устам, и младенец все забывает. Я не могу понять, как это возможно: сначала все знать, а затем все забыть?» – «После этого на человеке все же остается отметина, – ответил равви, – с помощью которой он может восстановить в себе забытое знание о мире и все учения и исполнить свое служение». – «Но зачем ангел бьет младенца? – продолжал недоумевать ученик. – Если бы этого не было, то не было бы и зла». – «Совершенно верно, – ответил равви. – Но если бы не было зла, не было бы и добра, ибо добро – противоположность зла. Вечная радость – это не радость. Нам так следует понимать учение: сотворение мира было ради блага творений. Вот почему сказано: «Нехорошо быть человеку», то есть, первому человеку, сотворенному Богом, «нехорошо быть человеку одному»*, то есть без противодействия и помех со стороны Зла*, которое не действовало до сотворения мира. Ибо нет добра, если нет его противоположности. Далее читаем: «Сотворим ему помощника…»* – факт борьбы добра со злом дает человеку возможность победить, отвергнув зло и избрав добро. Только в таком случае возможно истинное и совершенное добро».

 

ЧЕЛОВЕК И ЗЛО

Так равви Михал толковал стих Писания «Да обретем мы путь наш, и да пойдем им, и я пойду пред вами»: «Это то, что Зло тайно говорит человеку. Через это Злу надлежит стать добром, и оно желает через это стать добром, побуждая человека преодолевать Зло и делать его добром. Вот его тайный замысел относительно человека, которого оно соблазняет: «Покинем вместе греховное состояние и послужим Творцу, чтобы и я вместе с тобой могло взойти к Богу, хотя я и кажусь тем, что мешает человеку, беспокоит его и препятствует ему».

 

РАЗМНОЖАЙТЕСЬ

Некий ученик рассказывал.

Однажды, когда мой учитель равви Иехиэль Михал был в своей комнате в Броди, в которой он обычно молился, он услышал, как кто–то перечисляет 613 заповедей. Равви сказал шутливо: «Что ты перечисляешь заповеди? Они даны для того, чтобы их исполнять, а не для того, чтобы их произносить!» Я спросил его, что он имеет в виду, потому что разве не должны мы также учиться заповедям и учить им других. «В случае каждой заповеди, – сказал равви, – мы должны попытаться понять, как ее можно исполнить. Начнем с первой из заповедей: «Плодитесь и размножайтесь». Как ты думаешь, почему здесь вместо одного слова поставлены два, близких по смыслу?» Я молчал, потому что стеснялся говорить, но равви повторил свой вопрос, и я сказал: «Раши толкует эту заповедь так: если бы было сказано только «плодитесь», то можно было бы подумать, что у одного человека должен быть всегда один ребенок». «Но тогда, – возразил равви Михал, – можно было бы просто сказать: «размножайтесь».

Сын равви Зуси из Ганиполя, молившийся тут же, заметил, что в другом месте сказано: «И Я… распложу вас и умножу вас», – и также использовано два слова.

«Это сложно понять», – сказал равви Михал и снова обратился ко мне со своим вопросом. Я сказал, что Раши относит слова «и умножу вас» к прямохождению, отличающему человека от животных.

«Но в чем смысл прямохождения?» – спросил равви. Я не знал, что сказать. Тогда учитель произнес: «Равви Мендель из Примишлана* так толковал слова Мишны «едущий на осле слезет с него и будет молиться»: «Кто приручил зверя в самом себе, тому нет нужды подавлять его; такой человек – в вечной молитве – предан Богу и посвящает Ему все дела свои; он освободится от зависимости от своего тела». Итак, человек может совершать в этом мире телесные действия. Он может сожительствовать, и со стороны его действия могут напоминать действия животного, хотя на самом деле человек свободен, как ангел, и в том, что он делает, он целиком предан Богу и посвящает Ему все дела свои. Вот что значит заповедь, о которой мы говорим: «плодитесь» не как животные, но «размножайтесь», что значит: будьте больше чем животные! Не ползайте, но ходите прямо, и прилепляйтесь к Богу, как ветви прилепляются к корню, и посвящайте Ему и свои брачные отношения. Такова воля Бога; Он хочет не только расплодить нас, но и умножить наши способности».

 

УЧИТЬСЯ У ВСЕХ

Спросили равви Михала: «В «Изречениях отцов» («Пиркей–Авот») читаем: «Кто есть мудрец? Тот, кто учится у всех людей, ибо сказано: «Я стал разумнее всех учителей моих»*. Но почему тогда не сказано: «Тот, кто учится у всякого учителя»?»

Равви Михал объяснил: «Наставник, сказавший это, хотел сделать ясной ту мысль, что мы можем научиться не только у тех, кто этим занимается специально, но у каждого человека. Ибо даже у невежды или у грешника ты можешь научиться тому, как следует и как не следует жить».

 

ЕДИНСТВО КАЧЕСТВ

Говорил равви Иехиэль Михал: «Слова Писания «А вы, прилепившиеся к Господу, Богу вашему, живы все доныне»* имеют такое традиционное толкование: «прилепившиеся к Его качествам». В этом следует разобраться. Из Бога проистекают десять качеств, которые сходятся парами, наподобие контрастных цветов. Но если рассмотреть их истинным внутренним зрением, то все они предстанут как одно простое единство. Задача человека – помочь этим качествам явиться в виде такого единства. Например, кому–то, возможно, трудно быть милосердным, потому что он от природы суровый, а другому трудно быть суровым, потому что он от природы милосердный. Но кто связывает суровость в себе с ее корнем – суровостью Бога и милосердие в себе с его корнем – милосердием Бога, и так он поступает во всем, такой человек сможет объединить в себе все десять принципов, и сам он станет единством, которое эти принципы воплощают, ибо он прилепляется к Господу мира. Такой человек становится подобен воску, в котором может запечатлеться как суд, так и милость Бога».

 

ПОДРАЖАНИЕ ОТЦАМ

Спросил маггида из Злочова один из его учеников: «В книге Илии читаем: «Каждый в Израиле непременно обязан говорить: когда труды мои сравняются с трудами отцов моих, Авраама, Исаака и Иакова». Как нам это следует понимать? Разве можем мы хотя бы осмелиться помыслить, что сможем сделать то, что смогли совершить отцы наши?»

Равви объяснил: «Поскольку отцы наши создали новые пути служения, каждое – в соответствии с собственным характером: один – служение любви, другой – служение непоколебимой справедливости, третий – служение красоты, то и каждый из нас может открыть нечто, что соответствует ему в области учения и служения, и совершить то, что до него никто не делал».

 

НЕ ЗА ПЛАТУ

Спросили маггида из Злочова: «Сказано: «Если вы будете поступать по уставам Моим и заповеди Мои будете хранить и исполнять их, то Я дам вам дожди в свое время, и земля даст произрастения свои, и дерева полевые дадут плод свой»*. Что это: Бог обещает нам плату за служение Ему? Но наши мудрецы говорят нам, что мы не должны походить на слуг, которые служат своему хозяину за плату».

Цадик ответил так: «Истинно, что тот, кто соблюдает заповедь ради получения платы, даже если это будет плата в загробном мире, не служит Господу вовсе, ибо единственное, что он делает, – служит самому себе. Но тот, кто исполняет заповедь из истинного страха перед Богом и ради истинной любви к Нему, деяния такого человека озаряют мир и низводят в него изобильные блага. Благосклонность Небес и земли – признак истинного служения, не ради платы, но ради самого Бога. Вот почему сказано: «Я положил пред тобою жизнь и смерть, милость и проклятие; поэтому избери жизнь, чтобы ты мог жить, ты и семя твое!» Избери деяние жизни, приносящее в мир изобилие жизни!»

 

«С»

Равви Михал так толковал стих псалма «Ты обходишься хорошо с рабом своим»: «Все, что Ты делаешь. Господи, можно выразить предлогом «с». Когда раб Твой соблюдает Твою заповедь, Ты действуешь вместе с ним. Но вместе с тем Ты настолько доверяешь ему, что кажется, будто он действует самостоятельно, без Твоей помощи».

 

ПРИРОДА УЧЕНИЙ

Независимо от того, какую книгу читал равви Михал, содержались ли в ней открытые или тайные учения, все, что он читал, казалось ему, указывало на служение Богу. Когда один из учеников спросил равви, как это возможно, он ответил: «А разве есть в учениях что–либо, что не указывало бы на то, как служить Богу?»

 

ПОЗОР НАМ

Говорил равви Михал: «Позор нам, что мы боимся всякого, только не Бога. Сказано о Иакове: «Иаков очень испугался и смутился»*. И нам следует смущаться своего страха перед Исавом».

 

СОБЛЮДЕНИЕ ЗАКОНА

Ученики спросили маггида из Злочова: «В Талмуде читаем, что отец наш Авраам соблюдал все законы. Как он мог это делать, если законы не были еще ему даны?»

«Все, что для этого нужно, – ответил цадик, – это любовь к Богу. Если вы собираетесь что–то сделать и считаете, что это может уменьшить вашу любовь к Богу, то знайте, что это грех. Если вы собираетесь что–то сделать и считаете, что это увеличит вашу любовь к Нему, то знайте, что ваша воля совпадает с волей Бога. Именно так поступал Авраам».

 

МЕЖДУ

Разъясняя слова Писания «Я же стоял между Господом и между вами»*, равви Михал из Злочова сказал: «Я» стоит между Господом и нами. Когда человек говорит «Я», то оскорбляет этим словом Творца, воздвигая стену между собой и Богом. Но кто жертвует своим «Я», того ничто не отделяет от Творца. О таком человеке сказано: «Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его»*. Ибо если я отдаю свое «Я» другу, то он меня любит».

 

БОЖЬЕ ОСВЯЩЕНИЕ

Ученики маггида из Злочова спросили его: «О словах Писания «Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш»*, мидраш* говорит: «Моя святость превыше вашей святости». Но кто не знает этого? Что же мы узнаем из этих слов?»

Равви растолковал: «Вот что это означает: Моя святость, то есть, мир, зависит от вашей святости. Как вы освящаете Мое Имя внизу, так Оно освящается и на высотах Небесных. Ибо сказано: «Укрепитесь в Боге».

 

МОЛЯЩИЙСЯ РАВВИ

Спросили равви Иехиэля Михала, почему он задерживается с молитвой. Он ответил: «Сказано, что племя Даново шло позади всех колен и собирало все, что те теряли. Дети Дановы подбирали и все молитвы, которые произносились сынами Израиля без истинного рвения и потому оставались валяться на земле. Так же поступаю и я».

* * *

Так равви Михал объяснял отрывок из Талмуда, в котором говорится о том, что первые хасидим перед молитвой какое–то время ждали, чтобы сосредоточить сердца свои на Боге: «Покуда они ждали, они молились о том, чтобы Бог помог им сосредоточить их сердца на Нем».

Перед началом молитвы равви Михал обычно говорил: «Я соединяю себя со всеми детьми Израиля, с теми, кто выше меня, чтобы через них возвысить свои помышления, и с теми, кто ниже меня, чтобы они могли возвыситься через мои помышления».

* * *

Объясняя заглавие псалма «Моление недужного в слабости его», равви Михал сказал: «Присоединись к молению недужного – и прилепишься к Богу».

Зло однажды подступило к равви Михалу во время молитвы. «Поди прочь, – сказал он, – и возвращайся, когда я буду есть. Во время молитвы я не могу с тобой препираться».

Ученики спросили равви Михала: «Почему слова «всякое колено преклонится пред Тобою» произносятся во время молитвы сначала? Почему слова «всякое создание прострет свое тело перед Тобой одним» произносятся потом? И почему слово «одним» в одном месте употреблено, а в другом отсутствует?»

Равви объяснил: «Колени следует преклонять и перед земным царем из плоти и крови, чтобы был виден знак оказываемого ему почтения. Но только перед Царем Царей, только перед Ним, испытующим сердца, возможно, чтобы человек остался стоять и в то же время всем существом преклонился перед Ним».

* * *

Равви Вольфу из Збаража, одному из своих пятерых сыновей, равви Михал как–то сказал: «Когда однажды, встав на молитву, я очутился перед чертогом истины, то я молил Бога о том, чтобы Он даровал мне такое свойство, при котором мой разум никогда бы не противился Его истине».

 

БОГАЧ

Когда равви Михал был с длительным визитом в городе Броди, у него вошло в привычку молиться в «Клаусе», который стал известен под названием «хасидский кабинет», хотя на ежедневные службы туда приходили и многие противники хасидского учения. Однажды равви Михала не было в Доме Молитвы до полудня, но и придя туда, и надев на плечи молитвенное одеяние он, перед тем как надеть филактерии, какое–то время выждал и только после этого начал молиться. Его ученые противники заметили это, но не решились обратиться к нему с вопросом. Но после того как они обдумали и обсудили произошедшее, они все–таки послали к равви некоего богача по имени Залман Перлес. Он вошел к цадику и сказал с большим почтением в голосе: «Мы не возмущаемся тому, что ты пришел в Дом Молитвы после полудня, поскольку, судя по всему, просто не был раньше готов. Но что удивило нас, так это то, что, придя, ты чего–то долго ждал, прежде чем начать молиться. Почему ты это сделал и что это означает?»

Равви Михал задал ему в свою очередь такой вопрос: «А что, разве среди вас нет другого, более ученого, чем ты, человека, который мог бы задать мне этот вопрос?»

«Есть, конечно, – ответил Перлес. – Есть среди нас такие ученые мужи, что я им и в подметки не гожусь».

«А почему тогда они сами не пришли ко мне с этим вопросом?» – спросил цадик.

Богач ответил: «Они бедны, и у них робкие сердца, как это свойственно бедным. А я богат, и сердце у меня крепкое».

И тогда равви сказал: «Вот ты и сам признал, что не учения спрашивают меня, почему я промедлил с молитвой; меня об этом спрашивают шесть тысяч рублей. Но этим шести тысячам рублей не понравится, когда я открою, почему я медлил с молитвой».

 

ВЕЛИКИЙ ХОР

Равви Мордехай из Кремница, сын Равви Михала, вспоминал: «Мой отец обычно произносил стих псалма «уста мои изрекут хвалу Господню»* с вопросительной интонацией. Мне он по этому поводу говорил: «Мы спрашиваем себя, как это наши уста могут изрекать хвалу Господню. Ибо разве серафимы и обитатели Небес не трепещут и не дрожат пред величием Его Имени? Поэтому Писание отвечает: пусть всякая плоть благословит Его Святое Имя. Всякая плоть, все живое, именно потому, что оно – плоть, призвано восхвалять Его. В разделе песен* читаем, что даже ничтожнейший из червей земных поет песнь Ему. Сколь же превосходит всех их человек, которому дарована способность понимать больше и более многочисленными и новыми путями восхвалять Творца своего».

 

УЧАСТИЕ

Равви Михал так объяснял слова Гиллеля* «Если я не за себя, то кто за меня? И если я за себя, то кто я?»: «Если я не за себя», то есть если я совершаю что–то не для себя одного, но постоянно участвую в собрании, «то кто за меня»? В этом случае каким бы ни был этот «кто», то есть что бы ни делал за меня любой член собрания, все это будет считаться и моим, словно бы я сам это сделал. Но если я «за себя» – если я не участвую в собрании других людей, если не присоединяюсь к ним, – «то кто я»? Тогда каждое из благодеяний, совершаемых мною в одиночестве, ничтожнее праха в глазах Бога, Источника всех благодеяний».

 

НАЗЫВАНИЕ

Спросили маггида из Злочова: «В Писании читаем, что Бог подводил к Адаму животных, чтобы он мог их назвать. Почему говорится, что, как человек называл каждое творение в соответствии с его живой душой, таким становилось и его имя? Что подразумевается под «живой душой»?»

Цадик ответил: «Вам известно, что у души каждого существа есть корень, от которого существо получает жизнь; корень этот находится в высших мирах. Адаму были известны корни душ всех созданий, поэтому он давал каждому из них его подлинное имя, в соответствии с его живой душой».

 

ВЕРА В СОМНЕНИИ

Некий ученик спросил маггида из Злочова: «Слова Писания о том, что Ной вошел «в ковчег от вод потопа»*, Раши объясняет как результат того, что Ной обладал малой верой. Он верил и вместе с тем не верил и до тех пор, пока не нахлынули воды потопа, не входил в ковчег. Так должны ли мы и в самом деле причислять Ноя, этого праведника, к маловерам?»

Цадик ответил: «Есть два рода веры: простая вера, которая принимает слово и ждет его исполнения, и деятельная вера, которая участвует в исполнении того, чему надлежит быть. Всем своим сердцем Ной страшился поверить в грядущий потоп, чтобы его вера не ускорила его приход. И так он верил и вместе с тем не верил, покуда не нахлынули воды».

 

ПУТЬ НА ГОРУ

Говорил равви Иехиэль Михал: «Сказано: «Кто взойдет на гору Господню или кто станет на святом месте Его?»* Для сравнения представим человека, который едет на гору в повозке. Когда он уже на полпути к вершине, его лошади устают, и он вынужден остановиться, чтобы передохнуть. Но кто отнесется к этой остановке неразумно, скатится вниз. Разумный же возьмет камень и подложит его под колесо тележки, чтобы она не скатилась, покуда стоит. Только такой человек способен достичь вершины горы. Человек, который, когда он вынужден прервать свое служение, не падает, но знает, что делать во время перерыва, взойдет на гору Господню».

 

ИСКУШЕНИЕ

Говорил равви Михал: «Когда Зло пытается искусить человека, оно искушает его тем, что призывает стать во всем слишком большим праведником».

 

ВЛАСЯНИЦА

Равви Юдель, известный своим страхом перед Богом и тяжелым покаянием, наложенным на себя, однажды приехал к маггиду из Злочова. Равви Михал сказал ему: «Юдель, ты носишь власяницу, укрощая свою плоть. Но если бы ты не впадал во внезапный гнев, ты бы в ней не нуждался; но поскольку ты стал впадать во внезапный гнев, никакая власяница тебе не поможет».

Рассказывал равви из Апта: «Когда мой учитель, равви Иехиэль Михал, спал, он выглядел как одно из ангелоподобных существ, образующих колесницу Бога*: иногда его лицо напоминало лик какого–то духовного животного, а иногда – существа, служащего колесом священной колесницы. Первый облик он принимал, когда хотел взойти на Небо, второй – когда призывал с высоты небесного свода, достигнутого им».

 

СУББОТА ОТДОХНОВЕНИЯ

Некий хасид спросил маггида из Злочова: «Раши, наш учитель, говорит: «Чего не достает в сотворенном мире? В нем всего предостаточно, кроме отдохновения. Но когда приходит суббота, приходит и отдохновение». Почему он не говорит: «Миру не достает отдохновения, пока не приходит суббота». Ибо слова «суббота» и «отдохновение» означают примерно одно и то же».

«Суббота, – отвечал равви, – означает «возвращение* домой». В этот день все сферы возвращаются на свое подлинное место. Именно на это указывает Раши: в течение недели сферы не могут обрести отдохновение, ибо нисходят со своего подлинного места. Но в субботу они обретают отдохновение, поскольку восходят обратно домой».

 

САТАНИНСКИЕ ХАСИДИМ

В старости равви Михал много постился. Один из учеников осмелился спросить его, зачем он умерщвляет свою плоть. Равви ответил: «Я должен сказать тебе, что Сатана замыслил уничтожить хасидим. Сначала он попытался просто истребить нас: он подстрекал преследования, клеветал на нас и порочил нас. Он зажег огни враждебности в домах и на улицах. Но затем, увидя, что таким способом он нас не сможет поколебать, Сатана создал отступников. Когда же он понял, что и этот его план не удался и что от его происков мы только усилились, он замыслил нечто новое. Он решил создать своих собственных хасидим. И вскоре тысячи сатанинских хасидим распространились по всей земле и присоединились к истинным хасидим и истина смешалась с ложью. Вот почему я так много постился. Я думал, что смогу разрушить и этот замысел Сатаны. Но впредь я не буду больше поститься, ибо увидел, что не смогу удержать Сатану от создания собственных хасидим. Но тех, кто полностью посвятили себя служению Богу, кто истинно преданы Ему, – тех Бог отделит от лживых хасидим. Он просветит их очи светом Своим, чтобы для них истина больше не мешалась с ложью».

 

СОЛНЦА И ЗЕМЛЯ

Говорил равви Михал: «В каждом поколении существуют великие цадиким, которые вступают на путь спасения, посвящая себя целиком Торе. Исполняя заповеди, каждый из них думает о том святом месте, откуда пришла его душа, и стремится вернуться обратно в то место по завершении земного пути, чтобы вновь возрадоваться в свете небесной мудрости. Вот почему для такого человека земные вещи – ничто. И хотя он так же, как и другие люди, страдает от бедности и жестокого изгнания Израиля, его молитва не вовлекает его сердце в участие в судьбе других существ. Все его устремление направлено исключительно на собственное спасение. Сказано: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит»*. Солнца восходят и заходят, позволяя на земле продолжаться бедности».

 

ИЗГНАНИЕ И СПАСЕНИЕ

Некий ученик спросил маггида из Злочова: «Бог сказал Моисею: «Теперь увидишь ты, что Я сделаю с фараоном; по действию руки крепкой он отпустит их; по действию руки крепкой даже выгонит их из земли своей»*. Необходимо ли раба, который освобождается от тяжелого рабства, специально подталкивать к свободе? Не будет ли он сам торопиться к ней, подобно птице, которую выпускают из клетки?»

«Когда Израиль изгоняется, – сказал маггид, – это всегда происходит потому, что он сам накладывает на себя запрещение, и только когда Израиль освобождается от этого наложенного на самого себя запрещения, он достигает спасения. Когда он преодолевает силу зла в самом себе, демоническая сила зла разрушается и в тот же миг правители земные также утрачивают свою силу преследовать Израиль. Поскольку Израиль в Египте не хотел возвращаться из духовного изгнания, Моисей сказал Господу: «…и не избавишь народ Свой». Это означает: «Не Ты сможешь избавить их». Но Господь отвечает: «Теперь увидишь ты…» И Он, много сильнейший, чем все силы, хранит завет. Он изливает свой великий свет на демоническую силу Египта и рассеивает ее. Искры Божий, скрытые в Египте, пробуждаются; каждая обретает свой род. Эти искры устремляются к изначальному свету и воспламеняются вместе с ним. И демоническая сила становится не способной более их в себе скрывать и исторгать их из себя. И когда это происходит в высших мирах, то это же происходит и в низших мирах с Израилем и фараоном. Таков смысл бедствий Израиля».

 

БЛАЖЕННАЯ ЖИЗНЬ

Равви Михал сказал однажды своим сыновьям: «Жизнь моя была блаженной, потому что я никогда не нуждался в чем–либо, покуда не приобретал все необходимое».

 

ЛЮБОВЬ К ВРАГАМ

Равви Михал так наставлял своих сыновей: «Молитесь за врагов ваших, чтобы все у них было хорошо. И если вы будете считать, что молитва ваша слаба, тогда как другие будут считать ее выше всех других молитв, это и будет истинным служением Богу».

 

ПО СВОЕЙ ВОЛЕ

В последние два года своей жизни равви Михал постоянно впадал в экстатический транс. В таких случаях он начинал ходить по комнате, лицо его озарялось истинным светом, и можно было заметить, что он полностью устремлен к высшей жизни, а не к земному существованию и что душе его достаточно сделать один маленький шаг, чтобы покинуть этот мир. Вот почему дети равви Михала внимательно следили за тем, чтобы вовремя вернуть отца из его экстаза. Однажды, после третьей субботней трапезы, которую Михал всегда проводил вместе со своими сыновьями, он, как обычно, пошел в Дом Учения, где стал петь хвалебные песни Богу. Затем он вернулся к себе в комнату и стал ходить по ней. В то время с ним никого не было. Спустя какое–то время дочь равви Михала, зайдя к отцу в комнату, услышала, как он все время повторяет слова: «По своей воле скончался Моисей. По своей воле скончался Моисей». Это ее сильно напугало, и она позвала одного из братьев. Когда он вошел в комнату отца, то увидел, что он лежит на полу. Сын слышал, как с последним вздохом равви Михал шепотом произнес: «Единый»*.

 

ИЗ МИРА В МИР

Много лет спустя после своей кончины равви Михал явился во сне молодому равви Цви Гиршу из Жидачова. Покойный сказал: «Знай, что со дня своей кончины я перехожу из мира в мир. Мир, который вчера был небом над моей головой, сегодня – земля под моими ногами, а сегодняшнее небо – это завтрашняя земля».

 

«ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОН ВОШЕЛ К БАТ–ШЕБЕ (ВИРСАВИИ)»

К равви Аарону Лейбу из Примишлана, ученику маггида из Злочова, пришел человек, на лице которого равви Аарон увидел явные признаки прелюбодеяния. Поговорив с посетителем какое–то время, равви произнес: «Сказано: «Псалом Давида, когда приходил к нему пророк Нафан, после того, как Давид вошел к Бат–Шебе (Вирсавии)»*. Что это может значить? Это значит, что Нафан избрал правильный путь, как обратить Давида к Господу. Если бы он выступил против царя открыто и обличил бы, как судья, то лишь ожесточил бы его сердце. Но он пришел к Давиду, наставляя его тайно и любя его, как только Давид вошел к Бат–Шебе. Поэтому порицание пророка дошло до сердца царя, смягчило и преобразовало его, и царь воспел песнь обновления и обратился к Богу». Когда равви Аарон Лейб закончил, проситель признался в своем грехе и всем своим существом обратился к Богу.

 

ЗЕВ ВОЛЬФ ИЗ ЗБАРАЖА

 

В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

Однажды в новогоднюю ночь маггид из Злочова увидел человека, который был в их городе чтецом* и который незадолго перед тем умер. «Что ты здесь делаешь?» – спросил маггид. «Равви известно, – сказал умерший, – что в эту ночь души вновь воплощаются в тела. И вот я – такая душа». – «Почему же тебя послали на землю вновь?» – спросил маггид. «Здесь, на земле, – начал рассказывать умерший, – я вел беспорочную жизнь». – «Так что же вынуждает тебя возвращаться в мир?» – продолжал допытываться маггид. «Перед смертью, – сказал умерший, – я размышлял обо всем, что сделал в жизни, и решил, что всегда поступал по правде. Мое сердце сразу же возгордилось, и в этот–то момент я и умер. Теперь же меня посылают обратно в мир, чтобы я исправил свою гордость».

И тогда родился у маггида сын. Звали его равви Вольф. И был он очень смиренным.

 

СЛЕЗЫ

В детстве равви Зев Вольф, младший из пятерых сыновей равви Иехиэля Михала, был непослушным, своенравным мальчиком. Тщетно пытался отец обуздать его. Незадолго до тринадцатилетия мальчика, когда он должен был стать «сыном заповеди»*, то есть целиком отвечать за себя и устанавливать свои собственные отношения с Богом, цадик приказал написать стихи из Писания для филактерий, которые с этого времени должен был надевать сын. Равви Михал повелел писцу принести вместе с написанными стихами из Писания пустые коробочки. Писец принес все, что от него требовалось. Равви Михал взял коробочки и долго смотрел на них. Затем склонился над ними и заплакал, и слезы равви омочили их. После этого равви Михал вытер коробочки и вложил в них стихи из Писания. С того часа, как равви Вольф впервые надел филактерий, он стал тихим и спокойным и исполнился любви.

 

СЛУЖАНКА

Однажды между женой равви Вольфа и ее служанкой произошла ссора. Хозяйка обвинила девушку в том, что та разбила блюдо, и требовала возмещение ущерба. Служанка же отрицала свою вину и отказывалась платить. С каждым днем ссора все более и более разгоралась. Наконец жена равви Вольфа решила обратиться в суд Торы и для того, чтобы предстать перед равом города, надела соответствующее платье. Когда равви Вольф увидел это, он тоже надел субботние одежды. Когда жена спросила, зачем равви Вольф это сделал, он ответил, что тоже собирается в суд. Жена стала противиться, сказав, что ему нет необходимости это делать, потому что она хорошо знает, что нужно говорить на суде. «Ты–то, конечно, это хорошо знаешь, – ответил цадик. – Но бедная сиротка, твоя служанка, этого не знает, и ради нее–то я и иду. Ибо кто, кроме меня, за нее заступится?»

 

РЕДЬКА

Однажды во время третьей субботней трапезы сидели хасидим за столом равви Вольфа и тихо разговаривали, чтобы не беспокоить цадика, который глубоко погрузился в свои размышления. А было у равви Вольфа правило, что всякий в любое время мог войти в его дом и сесть за стол. И вот вошел некий человек и сел с остальными, и те дали ему место, хотя и знали про него, что он дурно воспитан. Через какое–то время этот человек достал из кармана большую редьку, нарезал ее на кусочки, стал есть и громко чавкать. И тогда соседи по столу уже больше не могли сдерживать свое недовольство. «Ты, обжора, – сказали они ему, – как смеешь ты осквернять праздничную трапезу своей грубостью?» И хотя они говорили это тихо, цадик заметил, что происходит. Он сказал: «Захотелось мне откушать хорошей редьки. Не найдется ли редьки у кого–нибудь из вас?» И тогда человека, евшего редьку, охватил внезапный поток счастья, избавивший его от замешательства, и он протянул равви Вольфу полные пригоршни нарезанной редьки.

 

ИЗВОЗЧИК

Однажды морозным днем равви Вольф ехал на церемонию обрезания. Сделав остановку и устроившись на отдых в теплой комнате, он почувствовал угрызение совести перед извозчиком, мерзнувшим снаружи. Тогда он вышел к нему и сказал: «Иди сюда, погрейся».

«Я не могу оставить своих лошадей», – ответил извозчик, постоянно прихлопывавший руками и притопывавший ногами, чтобы разогреться.

«Я посмотрю за ними, покуда ты не отогреешься и не сможешь сменить меня», – сказал равви Вольф. Сначала извозчик отказался, но потом, однако, согласился и позволил равви занять его место, а сам пошел греться в теплую комнату. А в том месте всякий, независимо от ранга и знакомства с хозяином, мог получить вдоволь пищи и питья. Выпив десять стаканов вина, извозчик совершенно забыл о равви и лошадях и остался в комнате. Тем временем люди, увидя, что цадика нет, решили, что он, должно быть, отлучился куда–то по важному делу. Спустя какое–то время несколько проезжающих покинули комнату. Когда они вышли на улицу, где уже сгущались сумерки, то увидели равви Вольфа, стоявшего у повозки и то и дело прихлопывавшего руками и притопывавшего ногами.

 

ЛОШАДИ

Когда равви Вольф ехал куда–нибудь в повозке, он никогда не допускал, чтобы лошадей хлестали кнутом. «Ты даже не должен кричать на них, – говорил он извозчику, – а просто говори с ними спокойно».