В гавань ведут две дороги. Командир выбирает более долгую, которая идет вдоль берега.

Воспаленными глазами я смотрю по сторонам, на зенитные батареи под пятнистыми камуфляжными сетками, различимые в сером утреннем свете. Указатели, показывающие путь к штабу — большие буквы и загадочные геометрические фигуры. Живая изгородь. Пара пасущихся коров. Разрушенная деревушка с церковью Непорочного Зачатия. Старые афишы. Обвалившаяся печь, в которой когда-то обжигали кирпичи. Две ломовые лошади, ведомые под уздцы. Поздние розы в заброшенных садах. Грязные серые стены домов.

Я часто моргаю, ибо мои глаза еще щипет от сигаретного дыма. Проезжаем первые бомбовые воронки; руины домов по бокам дороги говорят о приближении гавани. Груды металлолома. Трава, пожухшая под солнцем. Ржавые бочки. Автомобильное кладбище. Сухие подсолнечники, согнутые ветром. Старая серая прачечная. Кусок пьедестала — все, что осталось от памятника. Группы французов в баскских беретах. Колонны наших грузовиков. Дорога спускается к руслу мелкой речушки. Здесь, внизу, все еще стоит густой туман.

Из густой пелены выплывает понурая лошадь, тянущая повозку, чьи два колеса в рост человека. Дом, крытый глазурованной черепицей. К нему была пристроена веранда, теперь превращенная в груду битого стекла и искореженного металла. Автомастерские. На пороге стоит парень в синем фартуке, к его пухлой нижней губе прилип сигаретный окурок.

Клацание товарного поезда. Запасные пути. Разбомбленная железнодорожная станция. Все вокруг серого цвета. Бесконечные оттенки серого: от грязно-белого цвета штукатурки до желтовато-ржавого черного. Резкий свисток маневрового локомотива. Песок скрипит у меня на зубах.

Французские докеры с грубо сшитыми черными сумками, висящими на плечах. Удивительно, как они продолжают работать здесь, невзирая на воздушные налеты.

Наполовину затонувший корабль с пятнами свинцового сурика на борту. Скорее всего, какое-нибудь рыболовецкое суденышко, переделанное в патрульный катер. Буксир с высоким носом и корпусом, расширяющимся ниже ватерлинии, выруливает на фарватер. Толстозадые женщины в драных комбинезонах держат свои клепальные молотки на манер пулеметов. В предрассветных сумерках светится красное пламя передвижной кузницы.

Краны на своих высоких опорах стоят вопреки постоянным воздушным атакам. Взрывные волны не встречают сопротивления в их ажурных стальных конструкциях.

Наша машина не может двигаться дальше среди разгрома, царящего на железнодорожной станции. Рельсы согнуты в дугу. Последние несколько сот метров до бункера надо пройти пешком. Четыре тяжелогруженых фигуры идут одна за одной в утренней мгле: командир, шеф, второй вахтенный офицер и я. Командир идет, сутулясь, смотря себе под ноги. Поверх стоячего воротника его кожаной куртки, почти до замусоленной белой фуражки, намотан красный шарф. Правую руку он глубоко засунул в карман куртки, большим пальцем левой руки он зацепился за лацкан куртки. Левым локтем он прижимает набитую сумку из парусины. Неуклюжие морские сапоги на толстой пробковой подошве делают его косолапую поступь еще более тяжелой.

Я следую за ним позади в двух шагах. За мной неровной подпрыгивающей походкой идет шеф. Короткими скачками он перепрыгивает через рельсы, которые командир перешагивает, не замедляя темпа. В отличие от нас, на шефе вместо кожаной экипировки одет серо-зеленый комбинезон. Он поход на механика, нацепившего офицерскую фуражку. Свою сумку он несет как положено, за ручку.

Замыкает цепочку второй вахтенный офицер, ниже всех нас ростом. Из обрывков слов, адресуемых им шефу, я делаю вывод, что он опасается, из-за тумана лодка не сможет выйти в море вовремя. Звук его бормотания не громче дуновения ветра, колышащего наполненный влагой воздух.

Земля вокруг нас изрыта воронками. На дне каждой сгустился туман, похожий на густое мыло.

Подмышкой у второго вахтенного зажата такая же парусиновая сумка, что у командира и у меня. В нее должно поместиться все, что мы берем с собой в поход: большой флакон одеколона, шерстяное белье, согревающий поясницу шерстяной бандаж, вязаные перчатки и пара рубашек. На мне одет тяжелый свитер. Непромокаемые комбинезоны, морские сапоги и спасательное снаряжение ждут меня на лодке. «Лучше всего — черные рубашки», посоветовал мне штурман и добавил со знанием дела: «На черном незаметна грязь».

Первый вахтенный офицер и инженер-стажер уже находятся на борту, готовят лодку к выходу в море.

Небо к западу от гавани все еще темное, но на востоке, над рейдом, за черным силуэтом транспорта, стоящего на якоре, бледные лучи рассвета уже достигли зенита. Обманчивый полумрак придает всему странный, непривычный облик. Скелеты кранов, башнями возвышающиеся над голым фасадом рефрижераторного склада и низкими крышами хранилищ похожи на обугленные подпорки под гигантские фруктовые деревья. Кажется, что мачты кораблей воткнуты в крыши, крытые толем; меж них вьется белый отработанный пар и масляно-черный дым. Штукатурка на стенах наполовину разбомбленного дома, смотрящего на нас пустыми глазницами окон без стекол, поражена проказой: она отваливается повсюду большими кусками.

Огромными белыми пляшущими буквами на темно-красном фоне выведено слово «BYRRH».

Ночная изморозь, подобно плесени, расползлась по грудам металла, оставшимся после последнего воздушного налета.

Наш путь лежит мимо развалин. О том, что вдоль улицы когда-то стояли магазины и кафе, теперь напоминают только расколотые вывески над оконными проемами. От кафе «Коммерсант» осталось только «Комм». На месте кафе «Мир» зияет воронка. Железный каркас сгоревшей фабрики сложился внутрь и стал похож на гигантский цветок репейника.

Навстречу нам движется колонна грузовиков. Они везут песок, необходимый для постройки дока-бункера. Поднятый ими ветер подхватывает пустые бумажные мешки из-под цемента, которые запутываются в ногах командира и второго вахтенного. Пыль от штукатурки на мгновение не дает нам дышать и оседает подобно муке на наших сапогах. Не то две, не то три разбитые машины с номерами вермахта лежат на крыше, задрав колеса в небо. И опять обгорелые бревна и сорванные ударной волной крыши, лежащие большими палатками посреди искореженных рельсов.

— Они опять все перевернули вверх ногами, — ворчит командир. Шефу кажется, будто тот хочет сообщить ему нечто важное, и он торопливо догоняет командира.

Тогда командир останавливается, зажимает свою парусиновую сумку между ног, и привычным движением извлекает из кармана кожаной куртки старую трубку и потертую зажигалку. Пока мы, ссутулившись и дрожа от холода, стоим вокруг, Старик аккуратно подносит огонь к уже набитой трубке. Теперь, подобно пароходу, он выпускает белые клубы дыма, торопясь вперед и часто оборачиваясь к нам. Его лицо искажено скорбной гримасой. Глаза, скрытые козырьком фуражки, совершенно не видны.

Не вынимая трубку изо рта, он отрывисто задает вопрос шефу:

— Перископ в порядке? Размытость устранили?

— Так точно, господин каплей. Крепление пары линз ослабло, вероятнее всего, в результате воздушной атаки.

— А проблемы с рулем?

— Все исправлено. Был поврежден кабель, идущий от электродвигателя. Поэтому контакт прерывался. Мы заменили кабель на новый.

За досками объявлений стоит длинный ряд товарных вагонов. Миновав их, мы пересекаем железнодорожные пути, а затем идем по размытой грязной дороге, в которой колеса грузовиков оставили глубокую колею. По бокам дорогу ограждают наклонно торчащие железные прутья, обмотанные колючей проволокой. Перед караулкой привидениями маячат часовые, укрыв лица поднятыми воротниками.

Внезапно воздух наполняется металлическим лязгом. Внезапно грохот смолкает, и в промозглом влажном воздухе, пахнущем дегтем, соляркой и гнилой рыбой, повисает нарастающий пронзительный свист, вырывающийся струей пара из сирены.

Опять слышны металлические звуки. Наполненный ими воздух становится тяжелым: мы в зоне верфи.

По левую руку от нас виден гигантский раскоп. Длинные вереницы опрокидывающихся вагонеток исчезают в его темной глубине. Их грохот вылетает из-под земли вместе с паром.

— Здесь будут новые бункеры, — говорит Старик.

Теперь мы направляемся к причалу. Стоячая вода покрыта клочьями тумана. Корабли стоят так плотно и их так много, что невозможно определить их очертания. Видавшие виды, покрытые морской солью траулеры, служащие теперь патрульными кораблями, странный плавучие сооружения вроде лихтеров, нефтеналивных барж, сцепленных по трое суденышек, закрывающих вход в гавань, — вшивый флот, напрочь лишенное аристократичности сборище старья, доживающие свой век рабочие и вспомогательные суда, которыми сейчас забиты все прежние торговые порты.

Шеф показывает рукой в туман:

— Вон там — чуть правее того шестиэтажного дома — там стоит автомобиль!

— Где?

— На скате крыши провиантского склада — здание с поврежденной кровлей.

— Как он смог туда попасть?

— Позавчера во время бомбежки бункера. Падали бомбы размером с телефонную будку. Я видел, как этот автомобильчик взлетел в воздух и упал на крышу — и встал на все четыре колеса!

— Как в цирке!

— Фокус в другом: перед атакой французы все как один внезапно исчезли из гавани. Просто невероятно.

— Какие французы?

— В доках постоянно полно рыбаков. Несколько их всегда крутятся прямо у входа в первый бункер. От них невозможно избавиться.

— Они наверняка шпионят для Томми — какие лодки выходят в море, какие возвращаются — замечают точное время!

— Они больше не шпионят. Когда прозвучала тревога, двадцать или тридцать сидели, как обычно — и вдруг в пирс угодила одна из этих здоровенных бомб.

— Другая задела и бункер тоже.

— Да, прямое попадание — но она не пробила кровлю. Как-никак, шесть метров железобетона.

Листы металла изгибаются у нас под ногами, а потом опять пружинят в прежнее положение. Локомотив пронзительно свистит, словно жалуется на что-то.

Впереди, перед неуклюжей, грузной фигурой командира медленно вырисовываются контуры огромного бетонного сооружения. Его боковые стены теряются в тумане. Мы спешим к открытому входу без каких-либо признаков карниза, дверей или окон. Это напоминает мощное основание сказочной башни, которая должна была вырасти за облака. И лишь потолок шестиметровой толщины выглядит непропорционально тяжелым: кажется, своей массой он вдавил всю постройку глубоко в землю.

Нам приходиться огибать бетонные блоки, вагоны, штабеля досок и связки труб, каждая из которых в обхвате не меньше человеческого бедра. Наконец мы добираемся до более узкой части сооружения, вход в которую преграждают тяжелобронированные стальные двери.

Из темноты нас приветствует оглушающий грохот клепальных молотков. Шум неожиданно замолкает, но лишь чтобы возобновиться с удвоенной силой.

В бункере царит полумрак. Бледный свет может проникнуть в эти бетонные пещеры лишь через выходы, ведущие в акваторию гавани. Внутри пришвартованы подводные лодки, по две в каждом доке. Всего в бункере двенадцать укрытий. Некоторые из них построены как сухие доки. Все они разделены мощными бетонными стенами. Выход в гавань может перекрываться опускаемыми металлическими переборками.

Пыль, пар, воняет соляркой. Ацетиленовые горелки шипят, сварные аппараты трещат и воют. Тут и там фонтаном взлетают искры.

Мы идем цепочкой, друг за другом, по бетонному пандусу, проходящему через весь бункер перпендикулярно докам. Надо быть очень внимательным. Повсюду разбросаны всевозможные материалы. Кабели, как змеи, путаются под ногами. Вагоны, на которых привезли новые детали двигателей, преграждают дорогу. Вплотную к железнодорожным платформам подогнаны автофургоны. На них, уложенные на специальные опоры, тускло блестят торпеды, демонтированное орудие, и зенитные пулеметы. И повсюду трубы, тросы, еще бухты кабелей, камуфляжная сетка, сваленная грудами.

Слева, из окон мастерских — плотницких, слесарных, моторных, торпедных, артиллерийских и перископных — льется теплый, желтоватый свет. Здесь, под бетонной крышей, построена полноценная судовая верфь.

Командир оборачивается. Внезапно вспыхнувший язык пламени газосварки выхватил из сумрака его лицо, придав ему голубоватый оттенок. Он щурится, ослепленный вспышкой. Как только шум на мгновение утихает, он кричит шефу:

— Во время стоянки в сухом доке ничего необычного не обнаружили?

— Так точно. Была погнута лопасть правого винта.

— Ага, так вот почему на бесшумном ходу присутствовал посторонний звук.

— Винты заменили — поставили абсолютно новые, господин каплей.

— Бесшумные? Глубинный руль в порядке?

— Так точно — перебрали привод — заменили маховик — шестеренка начала ржаветь — теперь все в норме!

В доках по правую руку собраны покрытые пятнами ржавчины и корабельного сурика останки списанных лодок. Пахнет ржавчиной, краской, мазутом, гнилью, жженой резиной, бензином, морской водой и тухлой рыбой.

После заполненных водой идут сухие доки. В одном из них, далеко внизу, похожая на кита с вспоротым брюхом, лежит лодка с разобранным дном. Над ней трудится толпа докеров — маленькие, как гномы, насекомые на туше мертвой рыбы. Сейчас они газосваркой отрезают большие куски внешней обшивки. Освещенные пламенем, видны зазубренные края поврежденного корпуса. Изнутри лодки свисают толстые жгуты шлангов высокого давления и электрических кабелей. Легкие и кровеносные сосуды лодки. Круглый стальной цилиндр корпуса высокого давления обнажился на протяжении всей носовой части корабля. Из отверстия над машинным отделением струится поток желтого света. Я могу заглянуть глубже во внутренности лодки. Видны здоровенные блоки цилиндров дизелей, переплетение труб и кабелепроводов. Вот над лодкой склоняется стрела крана. К крюку крепят новую порцию груза. Кажется, лодку хотят полностью выпотрошить.

— Им здорово досталось во время атаки глубинными бомбами, — замечает командир. — Просто чудо, что они смогли вернуться с таким разбомбленным корпусом.

Он ведет нас к бетонной лестнице, спускающейся в сухой док. Ступени, по которым вниз тянутся толстые жгуты изолированных проводов, испачканы маслом.

Опять вспыхивает шипящее пламя сварочного аппарата, выхватив из полумрака часть бункера, из которого выкачана вода. Вскоре по всей его длине загораются еще язычки горелок, и в их мерцающем свете видна вся лодка целиком. Ее силуэт лишен привычных изящных очертаний надводного корабля. Из плоских боков выступают подобно плавникам передние глубинные рули — гидропланы. Ближе к середине корпус расширяется. С левой и с правой стороны днище сильно раздувается — это емкости, обеспечивающие плавучесть лодки. Как на лошадях одеты седла, так и они приварены к корпусу лодки. Ни одной резкой линии в обводах: абсолютно герметичная и обтекаемая обитательница глубин, со своей особой анатомией, где вместо ребер — замкнутые кольца шпангоута.

Вдоль одного бока лодки движется стальная плита, открывая темную щель. Медленно плита отодвигается еще дальше назад, увеличивая отверстие. Оно превращается в разверстую пасть: это открылся торпедный аппарат.

Двое рабочих машут руками, пытаясь объясниться, несмотря на грохот, издаваемый пневматическими молотками.

Торпедный люк снова закрывается.

— Кажется хуже, чем есть на самом деле. Корпус высокого давления — по-прежнему в отличном состоянии — все в порядке! — орет Старик.

Кто-то хватает меня за руку. Рядом со мной стоит шеф, склонив голову на бок. Он смотрит снизу вверх на округлое днище лодки:

— Фантастика, правда?

Сверху глядит часовой, его автомат висит у него за спиной.

Мы карабкаемся по лесам к корме. Можно ясно представить себе план лодки в разрезе. Продолговатый стальной цилиндр вмещает в себя двигатели, аккумуляторы и экипаж. Этот цилиндр со всем своим содержимым весит почти столько же, сколько и вытесняемый им объем воды. Перед нами лодка типа VII-C, такая же, что и наша. Я вспоминаю: длина 67 метров, ширина 6,1 метра, водоизмещение 764 кубических метра на поверхности и 865 кубических метров в погруженном состоянии — очень незначительная разница. У лодки очень немногие части выступают над водой, в среднем на 4,8 метра. В среднем потому, что эта величина в действительности переменная. Ее можно менять с точностью до сантиметра. Указанная высота соответствует вытесненным 660 тоннам воды, когда лодка находится на поверхности.

Помимо лодок нашего типа, есть еще модель II водоизмещением 275 тонн и IX-C водоизмещением 1100 тонн на поверхности и 1355 тонн под водой. VII-C является боевым кораблем, наилучшим образом приспособленным для действий в Атлантике. Она может быстро погружаться и обладает замечательной мобильностью. Ее радиус действия составляет 7900 морских миль в надводном положении при ходе в 10 узлов, 6500 морских миль при скорости 12 узлов. 80 морских миль в погруженном состоянии при скорости 4 узла. Максимальная скорость в надводном положении 17,3 узла и 7,6 узла — под водой.

— Их корме тоже досталось. Ударил тонущий транспорт! — орет мне в ухо шеф.

Повсюду на треногах расставлены юпитеры. Куча докеров молотами выправляет вмятины. Ничего серьезного: это лишь часть внешней обшивки, которая не должна выдерживать давление толщи воды.

Лишь часть того, что в действительности является ядром лодки — цилиндрический корпус высокого давления, — можно рассмотреть в ее средней части. На корме и на носу этот корпус скрыт под тонкой внешней оболочкой, которая превращает раздутую глубоководную рыбину в низко сидящее в воде судно, когда та поднимается на поверхность за глотком воздуха. По всей длине лодки эта внешняя оболочка испещрена отверстиями и прорезями, через которые в пространство между ней и настоящим корпусом попадает вода, необходимая для погружения. Иначе этот легкий камуфляж был бы смят весом воды, как картонная коробка.

Вес лодки регулируется с потрясающей точностью посредством дифферентных и балластных цистерн. С помощью системы резервуаров, часть которых расположена снаружи, а часть — внутри корпуса высокого давления, лодку можно поднять достаточно высоко над поверхностью воды для ведения надводных действий. Резервуары с топливом также находятся вне его.

Внизу одной из балластных цистерн я вижу кингстоны, которые остаются открытыми все время, пока лодка находится на поверхности. Балластные цистерны, как воздушные подушки, удерживают лодку на плаву. Если из них выпустить воздух через клапаны, расположенные сверху, то через кингстоны внутрь хлынет вода. Сила, удерживающая лодку на поверхности, исчезает, и та погружается.

Мой взгляд скользит вдоль корпуса лодки. В том месте, где он заметно расширяется, находится топливная емкость. Это отверстие — заборник воды для охлаждения дизелей. Где-то здесь должны быть цистерны погружения. Они выдерживают глубоководное давление так же, как дифферентные и балластные цистерны.

Рабочий принимается ожесточенно молотить по какой-то заклепке.

Командир подошел к корме. Он показывает вверх: винты лодки скрыты деревянными лесами.

— Действительно досталось, — замечает Старик.

— На осях винтов — поставили — новые подшипники из бокаута, — орет шеф. — Вероятно, шум был из-за них — атака подводными бомбами.

Сразу над винтами виден люк кормового торпедного аппарата. Еще выше, примерно посередине, из плавных обводов борта высовываются плоскости кормовых гидропланов, похожие на обрубленные крылья самолета.

Меня едва не сбивает с ног рабочий, забрызганный с головы до пяток краской. Он держит здоровую кисть, насаженную на длинную рукоять швабры. Пока я жду Старика, он начинает красить днище лодки снизу серой краской.

Когда мы подошли к наполненному водой шестому доку, командир еще раз сворачивает в сторону, направляясь к лодке, пришвартованной у правого причала:

— Вот лодка Кремера, в которую было прямое попадание авиабомбы.

У меня в ушах все еще звучит голос Кремера, рассказывающего эту историю:

— Как только поднялись на поверхность, увидел самолет. Открывается бомбовый люк, и прямо на мостик летит бомба. Я машинально отшатнулся, чтобы она не попала мне в плечо. Эта штуковина врезается в ограждение мостика, но не прямо, а под небольшим углом. И вместо того, чтобы взорваться, просто разлетается на куски. Блеск!

Командир со всех сторон осматривает боевую рубку, причудливо закрученную полосу металла, которую бомба оторвала от обшивки башни, поврежденный волнорез. Часовой с лодки, закутанный от холода, приближается и отдает честь.

— По правде говоря, его дух уже неделю должен был бы летать в белом саване над волнами.

Восьмой док также заполнен водой. На ее поверхности играют мерцающие блики.

— Наша лодка, — говорит шеф.

В полумраке бункера корпус лодки едва заметен на воде. Но на фоне светлой стены ее очертания, поднимающиеся над низким причалом, выделяются более четко. Верхняя палуба лежит едва ли не в метре от маслянистой, отвратительно пахнущей воды. Все люки еще отдраены. Я оглядываю лодку от носа до кормы, как будто хочу запечатлеть ее образ у себя в памяти на всю оставшуюся жизнь: плоский деревянный настил верхней палубы, непрерывно тянущийся до самого носа корабля; боевая рубка, ощетинившаяся приземистыми зенитными пулеметами; плавно понижающаяся корма; стальные тросы сеточного ограждения с вкраплениями фарфоровых изоляторов, тянущиеся от башни и вперед, и назад. Во всем чувствуется простота. Модель VII — самый подходящий для моря корабль.

Я замечаю хитрую усмешку, мелькнувшую на лице командира, какая бывает у владельцев скаковых лошадей перед очередным заездом.

Лодка готова к выходу в море. Она заправлена топливом и водой — можно выходить. Но она пока еще не вибрирует высоким, дрожащим гулом корабля, собирающегося тронуться с места; дизели еще не запущены, хотя команда верфи в своих жестких рукавицах стоит наготове, ожидая лишь команды, чтобы отдать швартовы.

— Официальные проводы со всем положенным им идиотизмом происходят в канале, — замечает командир.

Команда выстроена на верхней палубе, сразу за рубкой. Ровно пятьдесят человек (и я впридачу). Почти всем по восемнадцать, девятнадцать, двадцать лет. Лишь офицеры и младшие офицеры несколькими годами старше.

В полумраке я не могу как следует разглядеть их лица. Произвели перекличку, но я не запомнил отчетливо названные имена.

Верхняя палуба скользкая от тумана, проникающего внутрь через открытые ворота бункера. Серовато-белая мгла настолько слепит глаза, что очертания ворот расплываются. Вода в доке кажется практически черной и вязкой, как нефть.

Первый вахтенный офицер докладывает:

— Вся команда присутствует в полном составе, за исключением вахтенного поста управления Бекера. Моторный отсек готов, верхняя и нижняя палубы очищены и к походу готовы.

— Спасибо. Хайль UA!

— Хайль, господин каплей! — разносится под сводами бункера ответное приветствие, заглушая вой работающих механизмов.

— Смирно! Вольно!

Командир ждет, когда не стихнет шарканье ног.

— Вы все знаете, что произошло с Бекером. Воздушный налет на Магдебург. Хороший человек — и такой конец. И ни одного потопленного корабля в его последнем походе.

Долгая пауза. Похоже, командир испытывает отвращение.

— Ладно, это не наша вина. Но на этот раз мы такого не допустим. Подтянитесь!

Ухмылки.

— Разойдись!

— Замечательное напутствие, — бормочет шеф. — Речь, достойная уважения!

На длинной узкой верхней палубе все еще разбросаны кранцы, кабели и новые троса. Из открытого люка камбуза валит теплый пар. Высовывается физиономия кока. Я передаю ему свои вещи.

Бесшумно выдвигается перископ. Поворачиваясь из стороны в сторону, этот глаз Полифема поднимается на всю высоту отливающей серебристым блеском мачты, затем опускается вниз и исчезает. Я карабкаюсь на башню боевой рубки. На моих ладонях отпечатывается не до конца высохшая краска. Люк для загрузки торпед, расположенный на верхней палубе, уже закрыт. Позади уже задраен люк камбуза. Теперь внутрь лодки можно попасть только через боевую рубку.

Внутри царят хаос и неразбериха. Не толкаясь и не пихаясь, невозможно продвинуться ни на шаг. Из стороны в сторону раскачиваются гамаки, набитые хлебными батонами. Везде в проходах стоят ящики с провизией, горы консервов, мешки. Куда девать все это добро? Пространство внутри лодки забито доверху.

Конструкторы нашей лодки пришли к выводу, что можно обойтись без кладовых, которых, как правило, много на надводных кораблях и которые там очень вместительны. Впрочем, они также решили, что душ — это тоже роскошь, без которой можно обойтись. Они просто напичкали корпус боевого корабля своими машинами и убедили себя, что удачное размещение огромных двигателей и хитросплетение труб оставят достаточно щелей и закоулков, куда сможет забиться команда.

Лодка несет четырнадцать торпед. Пять из них — в торпедных аппаратах, две — спрятаны в держателях на верхней палубе, а оставшиеся находятся под плитами пола в носовом и кормовом отсеках. Вдобавок, есть еще 120 снарядов для орудия калибра 8,8 миллиметра и боезапас для зенитных пулеметов.

У штурмана и боцмана — «Первого номера» на морском языке — сейчас полно забот. Первый номер, здоровенный детина по имени Берманн, на целую голову выше любого другого члена команды. Я уже видел его:

Ясноглазый проказник, я поймаю тебя…

До отхода остается еще полчаса. У меня достаточно времени оглядеться в машинном отделении. Меня всегда тянет в машинное отделение корабля, готовящегося выйти в море. На посту управления лодкой я на минутку присаживаюсь на распределитель воды. Меня окружают трубы, вентиляторы, штурвалы, манометры, вспомогательные моторы, сплетение зеленых и красных электрических проводов. В полумраке я замечаю индикаторы положения гидропланов, один электрический, другой — механический. Почти все системы продублированы для безопасности. Над пультом управления гидропланами с кнопками электрического привода, действующего в подводном положении, я различаю две шкалы регулировки — приблизительную и точную. Прибор Папенберга — указатель глубины, расположенный меж двух круглых шкал глубинных манометров со стрелками, похожими на часовые, — напоминает огромный термометр. Во время аккуратного маневрирования он может показывать перископную глубин с точностью до восьми сантиметров.

Пост управления спереди и сзади по ходу отделяется от остальной лодки двумя полусферическими люками, выдерживающими благодаря своей форме высокое давление. В результате лодка может быть разделена на три отсека.

Нам это ничего не дает, ибо если хотя бы один отсек заполнен водой, то лодка теряет плавучесть. Конструкторы, наверно, проектировали лодку с расчетом, что она будет использоваться в мелких водах. Например, на Балтике.

Аварийным выходом из носового отсека является люк, через который заряжается торпедный аппарат. В кормовом отсеке есть люк камбуза.

Моя цель — машинное отделение — расположено за камбузом.

Все люки раздраены настежь.

Переступая через сундуки и вещмешки, я с трудом пробираюсь на корму корабля через каюту младших офицеров, в которой мне придется спать, а затем через камбуз, тоже не до конца прибраный.

Наше машинное отделение нельзя сравнивать с машинными отделениями океанских кораблей, чьи просторные залы занимают по высоте весь корпус судна от трюма до верхней палубы. Ограждения и ступени их трапов со многими пролетами, блестящие маслом, сверкающие надраенной медью и сталью балок, ведут с одного уровня на другой. Наше, напротив, предстает тесной пещерой, в которую, подобно зверям в свое логово, втиснулись два мощных дизеля со всеми своими вспомогательными механизмами. В окружающем их лабиринте труб вообще нет свободного пространства: там расположены помпы систем охлаждения, масляные насосы, масляные фильтры, цилиндры стартеров, запускающихся сжатым воздухом, топливные насосы. Между ними вмонтированы манометры, термометры, осциллографы и всевозможные индикаторы.

Оба дизеля — шестицилиндровые. Вместе они развивают мощность в 2800 лошадиных сил.

Когда люки наглухо задраены, единственной связью с рубкой управления остается система громкого оповещения. Во время боя здесь самое опасное место потому, что корпус лодки наиболее уязвим именно в районе машинного отделения из-за большого числа отверстий впуска и выпуска.

Оба главных механика все еще по горло заняты работой. Йоганн — высокий, спокойный, очень бледный блондин со скуластым лицом, на котором почти не растет борода; он всегда выглядит спокойным и отвлеченным и имеет усталый вид. Другой — Франц — коренастый, черноволосый бородач. Его лицо тоже белее мела, он сутулится и выглядит вечно раздраженным.

Сначала я решил, что их зовут по именам. Теперь я знаю, что Йоганн и Франц — это фамилии. Йоганна зовут Август, а Франца — Карл.

Еще дальше находится моторный отсек. Электрические двигатели питаются от аккумуляторных батарей, которые, в свою очередь, заряжаются от работающих дизелей. Мощность электродвигателей достигает 750 лошадиных сил. Здесь все отдает чистотой, холодом. Все спрятано от глаз, прямо как на электростанции.

Кожух двигателей лишь слегка выступает над уровнем сияющих серебристых плит пола. С обеих сторон щитов управления нанесены черные знаки и установлено множество амперметров, регуляторов напряжения и всяких измерительных приборов. Электродвигателям для работы не требуется приток свежего воздуха. Это устройства постоянного тока, которые на время погружения напрямую, без всяких передаточных механизмов, присоединяются позади дизелей к валам винтов. В надводном положении, когда запускаются дизели, они выступают в роли генераторов, подзаряжающих аккумуляторы. В дальнем углу отделения, в полу расположено зарядное отверстие кормового торпедного аппарата. По обе стороны от него стоят два компрессора, продувающие сжатым воздухом цистерны погружения.

Я пролез назад, на пост управления лодкой, и выбрался наружу через люк.

Запустив электродвигатели, мы задним ходом выходим из бункера в жемчужно-белое сияние, в котором наша влажная палуба блестит как стекло. «Тайфун», наша корабельная сирена, издает утробный рев. Один раз, другой. В ответ раздается еще более глухой гудок буксира.

Я вижу как он скользит мимо нас, похожий на вырезанный из черного картона силуэт в рассеянном туманом свете. Второй буксир, тяжелый и мощный, проходит так близко, что ясно видны старые автомобильные покрышки, развешанные вместо кранцев вдоль его борта. Так викинги вешали свои щиты вдоль бортов драккаров. Из люка показывается багровое лицо кочегара, он что-то кричит нам, но внезапно раздавшийся вой «Тайфуна» заглушает его слова.

Командир сам отдает приказания машинному отделению и рулевому. Он приподнялся над бульверком мостика, чтобы во время трудного маневрирования через узкий фарватер гавани видеть лодку целиком, от носа до кормы.

— Левая машина, стоп! Правая машина, малый вперед! Руль круто на левый борт!

Осторожно, метр за метром, лодка вползает в туман. Все еще холодно.

Наш заостренный нос скользит мимо стоящих борт о борт кораблей. Среди них стоит и крошечный патрульный катер — защитник гавани.

Портовая вода все явственнее отдает смолой, отбросами и водорослями.

Над клубами тумана начинают появляться мачты некоторых пароходов, за которыми вырос лес стрел кранов-дерриков. Их черная филигрань напоминает мне буровые вышки на нефтяном месторождении.

По подвесному мосту на верфь идут рабочие, скрытые ржавым ограждением до самой шеи — видна лишь вереница голов.

В восточной стороне, над бледно-серой массой складов-рефрижераторов красноватое свечение постепенно смешивается с молоком тумана. Большое скопление построек медленно скользит назад мимо нас. Внезапно сквозь металлическую вязь каркаса крана сверкнул четко очерченный круг солнца — всего на мгновение, чтобы потом его затянули клубы грязного дыма с буксира, тянущего баржи, наполненные черным песком и углем.

Я вздрагиваю на влажном ветру и задерживаю дыхание, чтобы не впустить в легкие слишком много удушливых испарений.

Над стеной канала собралась толпа: рабочие из гавани в промасленных спецовках, матросы, несколько офицеров флотилии. Я узнаю Грегора, которого не было с нами прошлой ночью, Кортманна, сиамских близнецов Купша и Стакманна. Труманн, конечно, тоже здесь. Он выглядит совершенно нормально, без каких-либо следов ночной пьянки. За ним я замечаю Бехтеля, с глубинной бомбой на верхней палубе, и Кремера — с авиабомбой. Явился даже пижон Эрлер, окруженный компанией девушек с букетами цветов. Нет только Томсена.

— Ну-ка, где эта безмозглая медицинская шлюшка? — слышу я голос моряка рядом со мной, сматывающего трос.

— Парни, эти сучки просто чокнутые! — отзывается другой.

— Вон та маленькая, третья слева, я ее поимел!

— Врешь!

— Честное слово, это правда!

Слева по борту, ближе к корме, внезапно вспенилась вода. Полностью, пока она полностью не наполнилась воздухом, продули первую цистерну плавучести. Мгновение спустя вода забурлила вдоль обоих бортов: цистерны продуваются одна за другой — верхняя палуба поднимается повыше над поверхностью воды.

Артиллерист сверху кричит: «Вот такую посудину!» и разводит руками, как рыбак, хвастающийся своим уловом. Один из нашей команды в ответ показывает язык. Раздаются всевозможные шутки, насмешки, строят друг другу рожи. Не со зла, по-доброму подтрунивают — но этот юмор скоро прекратится.

Пора и вправду отваливать. Командир, офицеры, вся команда на борту. Замена Бекера, которому досталось в Магдебурге, — бледный, тощий восемнадцатилетний юнец.

Пик прилива был час назад. Нам будет легко выйти в море.

Наша команда на верхней палубе с честью играет отведенную ей роль в этом спектакле — как здорово наконец-то выйти в море! А провожающие на пирсе делают вид, что умирают от зависти к нам. Вы уходите в чудесный круиз! Вы будет бить врага и заслужите все медали, а мы, несчастные, останемся в долбаной Франции лапать потаскушек.

Я выпрямляюсь в своем жестком кожаном облачении. Я стою, вызывающе засунув руки в карманы куртки на войлочной подкладке, достающей до колен, и притопываю ногами, обутыми в тяжелые сапоги на пробковой подошве, защищающей от ледяного холода железа.

Старик усмехается:

— Что, невтерпеж?

Музыканты военного оркестра в своих стальных шлемах тупо смотрят на нас.

Неряха-фаготист во втором ряду уже в пятый раз облизывает мундштук своего инструмента, как будто это леденец.

И секунды не прошло после того, как он все-таки вылизал свой фагот, и…

Кривоногий дирижер поднял свою палочку и грянула медь; еще секунда — и все разговоры потонули в музыке.

Убрали обе сходни.

Первая вахта заняла свои места. Вторая вахта остается на верхней палубе. Первый вахтенный свистит сигнал отхода. Командир ведет себя так, как будто все происходящее его совершенно не касается, и невозмутимо попыхивает толстенной сигарой. Наверху, на пирсе, Труманн тоже закурил свою. Они салютуют друг другу, зажав сигары между указательным и средним пальцами. Первый вахтенный офицер раздраженно отворачивается.

Оркестр смолк.

— Где Меркель? — задает вопрос Старик, показывая на пирс.

— Не получил разрешение выйти в море.

— Стыд и позор!

Старик, прищурившись, смотрит в небо, затем обволакивается особенно густым облаком дыма, как паровой буксир.

— Отдать все концы, кроме швартовых!

Солдаты на пирсе отдают носовые и кормовые. Матросы на палубе, слаженно действуя, собирают их. Заметно, что они уже семь раз уходили в поход.

— Левая машина, самый малый вперед! Правая машина, малый назад! Обе машины, стоп!

Теперь в воду плюхаются швартовы.

Наши кранцы проплывают мимо округлого брюха внешнего бункера. Бурление воды за кормой заставляет меня обернуться назад.

Лодка освободилась от пирса. Зловещий паром на маслянисто-черных водах Стикса, на зенитной платформе которого, за круговым ограждением мостика, стоят люди в кожаных доспехах. Не виден выхлопной газ, не слышно шума двигателей. Как будто отталкиваемая магнитом, лодка удаляется от мола.

На мостик падают маленькие букетики цветов. Вахтенные втыкают их в вентиляционные заглушки.

Темная полоса воды между серой сталью лодки и масляной стенкой мола продолжает расширяться. В толпе на пирсе возникает какое-то оживление. Кто-то продирается сзади, расталкивая провожающих: Томсен! Он вытягивает обе руки вверх, на его шее сверкает свежеполученная награда. Над вонючей водой разносится его рев:

— Хайль UA!

И снова: «Хайль UA!»

С непривычным для него безразличием Старик в ответ взмахивает сигарой.

Лодка медленно выходит в затянутую туманом внешнюю акваторию и горизонт расширяется. Нос направлен в открытое море.

Постепенно с поверхности воды поднимается туманная мгла. По черным стальным балкам крана солнце вскарабкивается выше. Его бриллиантово-красный свет заполняет все восточное небо. Края облаков испещрены красными пятнами. Даже на долю чаек достается часть великолепия. Сложив крылья, они пикируют сквозь лучи света почти до самой воды, чтобы в последний миг с пронзительным криком взмыть вверх.

Дымка полностью рассеивается, и маслянистая вода переливается в лучах солнца. Плавучий кран неподалеку от нас выпускает гигантское облако пара, которое тотчас же окрашивается в красные и оранжевые тона. По сравнению с ним даже красная надпись BYRRH кажется бледной.

Небо стремительно приобретает зеленовато-желтый оттенок, и облака становятся тусклого сизо-серого цвета.

За бортом проплывает позеленевший аварийный буй. Глядя за корму, я вижу красные крыши зданий, медленно скрывающиеся за отливающими желтым светом кранами.

Внезапно раздается высокий прерывистый звук. Он переходит в хриплый рокот. Палуба завибрировала под ногами. Грохот становится громче и переходит в ритмичный шум: заработали наши дизели.

Приложив руки к холодному железу бульверка мостика, я ощущаю пульс машин.

Море набегает на нас короткими порывистыми волнами, разбивающимися о цистерны плавучести. Нос волнореза проскальзывает рядом и исчезает позади.

Мимо проплывает транспорт, камуфлированный зеленым, серым, черным цветами.

— Около шести тысяч тонн! — замечает командир.

Вода не пенится у носа транспорта, он стоит на якоре.

Наш курс пролегает так близко от побережья, что мы можем разглядеть все детали пейзажа. С берега нам машут солдаты.

Мы двигаемся со скоростью медленно едущего велосипедиста.

— Приготовить верхнюю палубу к погружению! — отдает приказ командир.

Убираются кнехты, на которых крепились лини, закрепляются багры, лини и кранцы прячутся в полостях под решетчатыми люками. Моряки закрывают все отверстия на верхней палубе, убирают флагшток, разряжают и снимают пулеметы.

Первый номер придирчиво смотрит, чтобы все было сделано, как надо: при бесшумном подводном ходе не должны раздаваться никакие звуки. Первый вахтенный перепроверяет еще раз, затем докладывает командиру:

— Верхняя палуба готова к погружению!

Командир приказывает ускорить ход. Между решетками вскипает пена, и брызги достают до боевой рубки.

Скалистый берег скрывается позади. В его расщелинах все еще прячутся тени. Зенитные батареи настолько хорошо замаскированы, что я не могу обнаружить их даже при помощи бинокля.

К нам присоединяются два патрульных катера, переоборудованные траулеры, чтобы обеспечить нам защиту от воздушной атаки.

Спустя немного времени появляется минный тральщик, который также будет сопровождать нас. Это большое закамуфлированное судно, внутренности которого доверху заполнены бочками и прочим плавучим грузом. Его верхняя палуба ощетинилась зенитными пулеметами.

— Их работе не позавидуешь, — говорит штурман. — Они ходят по матам, чтобы не сломать кости, если рванет мина. Каждый день одно и то же: туда-сюда, взад-вперед… Упаси бог от такого!

Наша лодка держится точно посередине широкой кильватерной струи, остающейся за тральщиком.

Я осматриваю в бинокль вытянутую в длину бухту Ла-Баул: сплошной ряд кукольных домиков. Затем я поворачиваюсь к корме. Сен-Назер превратился в тонкую линию на горизонте, высокие краны — всего лишь булавки, едва заметные на фоне неба.

— Здесь трудный фарватер. Полным-полно всякого мусора. Вон там — видите! — верхушки мачт. Это был транспорт союзников, потопленный «Штуками». Бомба попала прямо внутрь трубы. Его видно при отливе. Вон еще один. А перед ним — плавучий маяк.

Когда ничего, кроме северного побережья эстуария, не стало видно, штурман приказал достать оптический визир. Он установил аппарат на стойке и склонился над ним.

— Эй, подвинься!

Впередсмотрящий на правом борту отходит в сторону.

— Какие у тебя ориентиры? — интересуется командир

— Шпиль колокольни вон там — он едва заметен — и верхушка скалы справа по борту.

Штурман тщательно наводит прибор, считывает показания и сообщает их вниз.

— Последние ориентиры, — произносит он.

У нас нет гавани назначения. Цель нашего выхода с базы на простор океана — это квадрат, обозначенный двумя числами на карте средней части Атлантики.

Оперативное командование подводным флотом разбило океан на мозаику, состоящую из этих маленьких квадратиков. Это облегчает обмен информацией, но затрудняет мне, привыкшему к обычной системе координат, поиск точки нашего местонахождения с первого взгляда на карту.

В одиннадцать часов мы расстаемся с эскортом. Патрульные суденышки быстро остаются за кормой. Минный тральщик разворачивается по широкой дуге и развертывает по ветру темное разлетающееся знамя дыма. Последний знак прощания.

Теперь штурман демонстративно разворачивается всем телом вперед по курсу, подносит к глазам бинокль и упирается локтями в бульверк.

— Ну вот, Крихбаум, мы опять в море! — произносит командир и скрывается в глубине боевой рубки.

Лодка идет своим курсом в одиночестве.

Один из вахтенных на мостике вынимает цветы из заглушки вентиляционного люка и бросает их за борт. Они быстро пропадают за кормой в водоворотах кильватерной струи.

Опираясь на бульверк мостика, я вытягиваюсь как можно выше, чтобы видеть лодку целиком, от носа до кормы.

На нас катится длинный вал. Снова и снова лодка погружается в воду и разрезает волны подобно плугу. И каждый раз вода разлетается брызгами, и колючий душ с шипением поливает мостик. Облизав языком губы, я пробую Атлантику на вкус — она соленая.

В голубой вышине неба висит несколько слоисто-кучевых облаков, похожих на пену взбитого яичного белка. Нос лодки опускается, затем взлетает ввысь, опять обрушивается вниз, и вся носовая часть палубы на время покрывается пеной. Солнечный свет расцвечивает водяную пыль, над носом вырастают арки крошечных радуг.

Море из бутылочно-зеленого становится глубокого темно-синего цвета. По синей поверхности во все стороны разбегаются тонкие белые струйки пены, как прожилки по глади мрамора. Когда на солнце набегают облака, вода становится похожей на черно-синие чернила.

Лодка оставляет за собой в кильватере широкую полосу пенной воды, она сталкивается с набегающим валом и взметается вверх белой гривой. Такие же белые кудри видны повсюду, куда только достает глаз.

Опершись ногой о кожух перископа, я забираюсь еще выше и выгибаюсь назад, держась сзади руками за страховочную сетку. Чайки с крыльями, изогнутыми, как занесенные для удара мечи, кружат вокруг лодки и наблюдают за нами каменными глазами.

Звук дизелей постоянно меняется: он ослабевает, когда выпускные отверстия по обоим бортам лодки погружаются в волны, а потом усиливается, как только они появляются из-под воды, давая возможность выхлопным газам беспрепятственно выходить наружу.

Командир возвращается на палубу, прищуривает глаза и поднимает бинокль.

Впереди, над водой висит серое облако, похожее на кучу состриженной овечьей шерсти. Командир пристально изучает его. Его колени, привычные к качке, так точно реагируют на каждое движение лодки, что он не нуждается в дополнительной опоре на руки.

— Мы очень вовремя вышли в море!

Командир ускоряет ход и отдает приказ двигаться зигзагами. При каждом повороте лодка кренится на борт. Кильватерная струя оказывается то справа, то слева.

— Следите за пенным следом — в этом районе он может выдать нас, — и, обернувшись, обращается ко мне. — Господа из конкурирующей фирмы взяли в привычку поджидать нас здесь. В конце концов, им известно точное время нашего выхода. Ничего удивительного — они могут легко узнать его. От портовых рабочих, от уборщиц, от шлюх. Более того, они могут лично наведаться к нам в гости, пока мы стоим в доке.

Командир снова и снова с подозрением посматривает на небо. На лбу появились морщины, кончик носа съехал на сторону, он нетерпеливо переминается с ноги на ногу:

— Каждую минуту может появиться авиация. Они становятся смелее с каждым днем!

Облака постепенно сползаются все ближе и ближе друг к другу. Лишь иногда меж них блеснет голубой клочок неба.

— Действительно очень опасно, — повторяет Старик и бормочет, не отнимая окуляров бинокля от глаз. — Лучше всего спуститься вниз. Чем меньше людей на палубе во время тревоги — тем лучше.

Последнее замечание относится ко мне. Я незамедлительно исчезаю с мостика.

Отведенная мне койка находится в каюте младших офицеров, самом неудобном месте на всей лодке: тут самое оживленное сквозное движение, настоящий проходной двор. Каждый, кто направляется на камбуз, или в дизельное, или в электромоторное отделение, проходит здесь. При каждой смене вахт люди из машинного отсека протискиваются с кормы, а навстречу им двигаются новые вахтенные с поста управления. Каждый раз по шесть человек. Здесь же приходится пробираться и стюардам с полными тарелками и кастрюлями. По сути, это помещение — всего-навсего узкий коридор с четырьмя койками по правую руку и четырьмя по левую. В середине прохода к полу привинчен столик с раскладывающейся столешницей. По обеим сторонам от него так мало места, что во время еды людям приходится сидеть на нижних койках, нагнувшись над столом. Для табуреток просто не осталось места. Вдобавок сидящим за столом приходится двигаться и тесниться, если во время трапезы кому-то надо пройти из машинного отсека на пост управления или в обратном направлении.

Распорядок питания организован так, что младшие офицеры собираются вокруг своего стола к тому времени, когда офицеры и команда в носовых каютах уже успели закончить трапезу, так что стюардам не приходится сновать взад-вперед между носовым отсеком и камбузом. Все равно здесь постоянная толчея. Мне повезло, что не придется столоваться в каюте младших офицеров. Для меня отведено место за офицерским столом в кают-компании.

На некоторых койках поочередно спят два младших офицера. Я же — счастливый единоличный квартирант на своей койке.

Свободные от вахты младшие офицеры все еще раскладывают пожитки по своим рундукам. Два моряка, направляющиеся в машинный отсек, должны пробраться на корму, что приводит к еще большему столпотворению. Вдобавок к этой неразберихе ограждение моей койки, являющееся в то же время узкой алюминиевой лестницей, свалилось вниз.

Моя койка по-прежнему завалена консервами, охапкой подбитых мехом кожанок и несколькими батонами хлеба. Моряки принесли непромокаемые плащи, кожаное обмундирование, морские сапоги и спасательное снаряжение. Кожаная куртка на теплой подкладке стоит колом, внутри сапог — войлок, но они слишком велики даже для того, чтобы быть одетыми на шерстяной носок.

Спасательное снаряжение упаковано в темно-коричневые парусиновые сумки на молнии. Новая модель.

— Годится для самоуспокоения, — комментирует помощник поста управления. — На самом деле оно предназначалось для Балтики.

— Но очень кстати, когда дизель коптит, — откликается темноволосый парень с густыми бровями, Френссен, помощник дизельного механика.

Как бы то ни было, от аварийного снаряжения есть прок: если слегка повернуть клапан, из маленького стального баллона тут же пойдет кислород.

Убираю коричневую сумку себе в ноги. Для моих пожиток мне выделен крошечный шкафчик, который не вмещает даже абсолютно необходимые вещи. Так что письменные принадлежности и фотокамеру я тоже кладу в койку между тонким матрасом и стеной. Место остается как раз для меня — чувствуешь себя засунутым в чемодан. До обеда я хочу осмотреться вокруг и отправляюсь вперед через пост управления.

Помимо младших офицеров, остальная часть команды, включая командира и офицеров, спит в носовой части корабля. Сразу за люком поста управления располагается командир. За зеленой занавеской находятся койка, пара шкафов на стене и потолке и крохотный письменный стол, по сути — пюпитр, и больше ничего. Он тоже вынужден устраиваться, как может. Здесь нет отдельных кают по обеим сторонам прохода, как на надводных кораблях. Напротив капитанской «каюты» расположены радиорубка и рубка гидроакустика.

Еще дальше расположена офицерская столовая — кают-компания, которая также служит жилой каютой для шефа, инженера-стажера (нашего второго инженера) и обоих вахтенных офицеров.

Матрас, на котором во время еды сидят наш командир и шеф, на самом деле лежит на койке шефа. Откидная койка второго вахтенного офицера, расположенная над ней, поднимается днем. Койки первого вахтенного офицера и второго инженера более удачно размещены на противоположной стене. Так как их не надо убирать на день, то первый вахтенный и второй инженер могут прилечь в свободное время.

Сбоку от прохода к полу намертво привинчен стол. Он расчитан на четверых: командир, шеф и два вахтенных офицера. Тем не менее, за ним мы будем сидеть вшестером.

В примыкающем помещении, «квартире», отделенной от офицерской каюты лишь шкафчиками, проживают штурман Крихбаум, два старших механика Йоганн и Франц и боцман Берманн. Под пайолами спрятана первая аккумуляторная батарея, которая вместе со второй батареей под помещением младших офицеров обеспечивает лодку энергией для подводного хода.

Носовая каюта отделяется от «штаб-квартиры» обычным люком, не рассчитанным выдерживать давление. Хотя оно смахивает на пещеру, носовая каюта более, нежели любое другое помещение на лодке, достойна называться жилым. Строго говоря, это что-то среднее между складом торпед и боевым постом. Поэтому «торпедное отделение» — самое подходящее название. Здесь живет большинство команды. С каждой стороны по шесть мест, койка над койкой, одна пара напротив другой. В них спят матросы, «хозяева моря», а к ним впридачу торпедисты, радист и мотористы.

Два моториста, чьи вахты длятся по шесть часов, делят одну койку. Для остальных, у кого восьмичасовые вахты, на троих приходится по два места. Личной койки нет ни у кого. Когда матрос встает на вахту, тот, кого он сменяет, ложится на его место, в спертый воздух, который предшественник оставил после себя. Тем не менее, мест не хватает — с потолка свешиваются четыре гамака.

Моряков, свободных от вахты, редко когда оставляют на время отдыха в покое. Всем приходится вставать, когда подают еду. Верхние койки складывают, защелкивая их вплотную к стене, а нижние прибирают, чтобы «хозяева» могли усесться на них. Когда настает время осматривать торпеды в четырех носовых аппаратах, помещение превращается в механическую мастерскую. Тогда все койки сворачиваются, а гамаки снимаются.

Запасные торпеды для носовых аппаратов хранятся под поднятыми пайолами. Пока они не заряжены, будет ощущаться постоянная теснота. Так что для людей в носовом кубрике каждая выпущенная торпеда означает прибавление свободного пространства. Но у их жилища есть неоспоримое преимущество: отсутствие сквозного движения.

Сейчас это помещение похоже на разбомбленный арсенал: повсюду валяются кожаная одежда, спасательное снаряжение, свитера, мешки картошки, чайники, размотанная веревка, батоны хлеба… Невозможно поверить, что все это исчезнет, чтобы дать разместиться двадцати шести матросам и торпедному механику, единственному младшему офицеру, проживающему не в каюте унтер-офицеров.

Складывается впечатление, что сюда свалили все, чему сразу не смогли найти подходящее место. В момент моего появления боцман подгонял двух матросов:

— Живее! Поставьте корзину с салатом между торпедными аппаратами! Салат! Можно подумать, здесь сраная зеленная лавка!

Боцман подчеркивает малые размеры лодки, как особое достоинство. Можно подумать, это он подбросил идею конструкторам.

— Надо подходить с позиции «получи-верни», — философствует он. — Например, гальюны. Их у нас два, но в одном мы пока храним провизию, так что больше места для еды и меньше для дерьма. Постарайтесь понять это!

Вдоль всего отсека под полом проложены толстые скрутки проводов и трубы. Если открыть крышку рундука, их становится видно еще больше, как будто деревянные панели — всего лишь декоративная облицовка, за которой скрывается сложный механизм.

За обедом я сидел в проходе на складном стуле, рядом со вторым вахтенным офицером. Командир и шеф разместились на «кожаном диване» — на койке шефа. Инженер-стажер и первый вахтенный сидят в торцах стола.

Если кому-то надо пройти через кают-компанию, второй вахтенный и я должны либо привстать, либо, согнувшись, вдавиться животами в край стола, чтобы человек мог протиснуться мимо нас. Мы быстро убедились, что лучше вставать.

Командир облачился в не внушающий почтения к его званию свитер неопределенного цвета. Он сменил форменную серо-голубую рубашку на рубашку в красную клетку, воротник которой выпущен из-под свитера. Пока стюард накрывает на стол, он сидит, забившись в угол, скрестив руки на груди и время от времени разглядывая потолок, как будто его очаровал узор дерева.

Обучающийся инженер — полный лейтенант, новичок на борту нашей лодки. Он заменит шефа после этого похода. Северный тип германца, блондин с широким, будто рубленым топором лицом. Пока мы едим, я могу разглядеть лишь его профиль. Он не поворачивает головы ни налево, ни направо и не издал ни единого звука.

Напротив меня сидит шеф. Рядом с командиром он кажется еще более худым и изможденным, нежели в действительности: острый нос с горбинкой, черные волосы, гладко зачесаные назад. Начинающаяся со лба лысина придает ему вид мыслителя, философа. У него карие глаза, выдающиеся скулы и виски. Полные губы, но твердый подбородок. Команда прозвала его за глаза «Распутин» в основном потому, что он еще долго по возвращении из похода продолжает терпеливо и с тщанием ухаживать за заостренной черной бородкой, пока в итоге не решится все-таки сбрить ее и смыть оставшиеся волоски мыльной пеной.

Он находится на борту лодки, начиная с ее первого патруля, и является здесь вторым по значимости человеком, непререкаемый авторитет по всем техническим вопросам. У него совершенно особая сфера полномочий по сравнению с прочими офицерами; его поле боя — пост управления.

— Первоклассный шеф, — говорит про него Старик. — Он всегда знает, что делать, а это главное. Он чувствует лодку. Новый человек никогда не будет способен на это. У его пальцев просто не будет того чутья. Одних знаний тут недостаточно. Надо ощущать, как лодка реагирует на команды, что происходит внутри нее, и действовать, предугадывая ее поведение. А для этого необходимы опыт и чутье. Не каждый на это способен. Этому нельзя научиться…

Наблюдая за ним, сидящим рядом со Стариком, с тонкими, ловкими пальцами, мечтательными глазами, длинными черными волосами, я могу представить его кем угодно: крупье или карманником, скрипачом или киноактером. Телосложением он похож на танцора. Вместо сапог он носит легкие спортивные тапочки, вместо неуклюжей экипировки подводника на нем одето что-то вроде комбинезона, больше похожего на спортивный костюм. Ему проще, чем кому бы то ни было из нас, пробираться через круглые люки. «Он скользит через лодку, как по маслу», — услышал я сегодня от помощника по посту управления.

Со слов Старика я знаю, что несмотря на нервическую внешность, шеф — сама невозмутимость. Он редко появлялся в офицерских собраниях, пока мы стояли в гавани. С утра до ночи он оставался на борту, уделяя внимание самым незначительным мелочам.

— На лодке нет ни одного винтика, завернутого без присмотра шефа. Он не доверяет рабочим с верфи.

Из-за маленького роста команда окрестила второго вахтенного офицера «Садовый гном», или «Крошка-офицер». Я уже успел немного узнать его наравне со Стариком и шефом. К своей работе он относится так же добросовестно, как и шеф. Кажется, он всегда настороже. Можно подумать, он замышляет что-то недоброе. Но если заговорить с ним, то очень скоро его лицо сморщится от смеха. «Он твердо стоит на задних ногах на палубе» — отзывается о нем Старик. Капитан спит спокойно, когда вахту несет второй вахтенный.

Первый вахтенный офицер в боевом патруле был всего один раз. Я почти не встречал его в офицерском собрании, когда мы бывали в порту. По отношению к нему и ко второму инженеру командир держится натянуто — либо с заметной сдержанностью, либо преувеличенно дружелюбно.

Полная противоположность второго — первый вахтенный офицер, долговязый, блеклый, бесцветный тип с неподвижным лицом, придающим ему сходство с овцой. Он не обладает настоящей выдержкой или уверенностью в себе, именно поэтому стремится всегда выглядеть быстрым и решительным. Вскоре я заметил, что он выполняет приказы, но не проявляет ни инициативы, ни здравого смысла. У него на удивление неразвитая верхняя часть ушей, а мочки слишком прижаты к голове. Ноздри плоские. Вообще все лицо кажется незавершенным. К тому же у него есть неприятная манера поглядывать с неодобрением искоса, не поворачивая головы. Когда Старик выдает шутку в своем духе, он кисло улыбается.

— Видно, дела и правда плохи, если нам приходится выходить в море с одними школьниками и переростками из гитлерюгенда, — произнес себе под нос Старик, наверняка подразумевая первого вахтенного.

— Давайте чашки! — приказывает командир и разливает нам всем чай. Теперь чайнику не хватает места на столе. Мне пришлось поставить его себе под ноги, и я вынужден нагибаться над своей тарелкой всякий раз, когда достаю его. Чертовски горячо! Я с трудом выдерживаю этот жар.

Командир с видимым удовольствием пьет чай маленькими глотками. Он все дальше и дальше отодвигается в угол, чтобы, согнув одну ногу, упереться коленом в край стола. Затем, слегка покачивая головой, он обводит нас взглядом отца, с удовлетворением взирающего на свое потомство.

Его глаза озорно поблескивают. Уголки рта раздвигаются в полуулыбке: второму вахтенному пора подниматься. Я, само собой, тоже встаю вместе с чайником, потому что коку надо каким-то образом проникнуть по проходу в сторону носа.

Повар — крепкий, приземистый парень с шеей такой же толщины, что и голова. Он преданно скалится мне, его рот растянулся до ушей. Я подозреваю, что он надумал пройти через кают-компанию специально, чтобы дать нам возможность выразить ему свою благодарность за его стряпню.

— Я как-нибудь расскажу вам историю о нем, — произносит Старик с набитым ртом, когда кок уходит.

Треск в громкоговорителе. Затем голос произносит:

— Первой вахте приготовиться заступить!

Первый вахтенный офицер встает из-за стола и начинает методично одеваться. Старик с интересом наблюдает, как он, наконец, умудряется обуть здоровенные сапоги на толстой пробковой подошве, тщательно заматывает шею шарфом и наглухо застегивает кожаную куртку на толстой подкладке, затем салютует по-военному и уходит.

Немного времени спустя появляется штурман с красным, обветренным лицом, который был старшим предыдущей вахты, и докладывает:

— Ветер северо-западный, возможно отклонение от курса на правый галс, видимость хорошая, барометр одна тысяча три.

Потом он заставляет нас встать еще раз потому, что ему надо пройти в свою каюту переодеться. Штурман тоже на лодке с момента ее спуска на воду. Он никогда не служил на надводных кораблях, только на подлодках. Начал свою карьеру еще на подлодках, доставшихся от военно-морского флота старого рейха, на крохотных суденышках с одним корпусом.

Из штурмана не получился бы актер. Из-за неподвижных лицевых мускулов у него постоянно суровое выражение лица. И лишь глубоко посаженные под густыми бровями глаза горят живым огнем. «У него глаза на затылке» — слышал я, как кто-то в носовом отсеке одобрительно отзывался о нем.

Так тихо, чтобы не расслышал штурман за дверью, Старик шепчет мне:

— Он мастер вслепую вычислять положение лодки. Иногда в плохую погоду мы по нескольку дней, а то и неделями не видим ни звезд, ни солнца, но несмотря на это, наши координаты известны с потрясающей точностью. Мне зачастую бывает непонятно, как ему это удается. У него много работы на борту. Он отвечает за третью вахту помимо своих штурманских обязанностей.

После штурмана приходит боцман, который хочет пройти вперед. Берманн — крепко сбитый парень с красными щеками, пышущий здоровьем. А следом за ним, как наглядный пример разительного отличия между моряками и инженерами, появляется старший механик Йоганн с белым как мел лицом. «Страсти господни» зовет его командир: «Настоящий специалист. Влюблен в свои машины. Почти не выходит на палубу, прямо как крот».

Пять минут спустя три человека из новой вахты пробиваются через кают-компанию на корму лодки.

Правда, меня это больше не тревожит — как только первый вахтенный поднялся, я тут же пересел на его место.

— Предпоследним прошел Арио, — говорит шеф. — А последний, маленький парнишка — новенький — как его зовут? — вместо Бекера. Вахтенный на посту управления. У него уже есть прозвище — Семинарист. Очевидно, читает религиозную литературу.

Вскоре после них проходит предыдущая смена. Шеф откидывается назад и, растягивая слова, перечисляет всех поименно:

— Это Бахманн, «Жиголо» — кочегар-дизелист. Чушь несусветная! Топить больше нечего, но на флоте традиция живет дольше, чем сами корабли. Хаген — кочегар электродвигателя. Он кочегарит еще меньше. Турбо — тоже вахтенный поста управления. Классный парень.

Затем с противоположной стороны появляется высокий блондин, Хекер, механик торпед и старший в носовом отсеке. Единственный младший офицер, который спит там.

— Маньяк, — замечает Старик. — Однажды при большом волнении на море он достал совершенно неисправную торпеду из хранилища на верхней палубе, разобрал ее и починил. Конечно, внизу. Это была наше последняя рыбка, и мы потопили с ее помощью еще один корабль, пароход в десять тысяч тонн. Его корабль, если быть абсолютно точным. Он скоро получит «яичницу» — он заслужил этот орден.

Следующим через кают-комнапию проходит маленький человечек с иссиня-черными волосами, аккуратно прилизанными назад, и глазами-щелками, с пониманием моргающими шефу. У него татуированные предплечья. Я мельком замечаю изображением моряка, обнимающего девушку на фоне красного солнца.

— Это был Данлоп. Торпедист. Он отвечает за мастерскую. Большой аккордеон в рубке акустика принадлежит ему.

Последним мы знакомимся с Францем, тоже старшим механиком. Шеф провожает его недовольным взглядом:

— Слишком быстро устает. Другой — Йоганн — лучше.

Еда окончена, и я пробираюсь из кают-компании в каюту младших офицеров.

Боцман, по всей видимости, — превосходный хозяин. Он рассортировал провиант и так здорово разложил его по разным местам, не нарушив порядок внутри корабля. При этом, гордо заверил он меня, сначала под рукой окажутся скоропортящиеся продукты, а уж потом дойдет очередь и до тех, которые могут долго храниться. Никто, кроме него, понятия не имеет, куда подевалась гора продуктов. Видны лишь копченые колбасы, куски бекона и батоны хлеба. Запас сосисок свисает с потолка поста управления, как будто в коптильне. Гамак перед каморкой акустика и радиорубкой заполнен свежим хлебом. Каждому, кто хочет пройти мимо, приходиться нагибаться, чтобы пролезть под батонами.

Я пробираюсь сквозь второй круглый люк. Теперь моя койка свободна. Снаряжение акуратно разложено поверх одеяла, мешок с моими вещами убран в ноги. Наконец я могу отгородиться от окружающего мира, задернув зеленую занавеску. Деревянная облицовка с одной стороны, зеленая занавеска с другой, белая краска сверху. Жизнь лодки теперь доносится только голосами и звуками.

В полдень я поднимаюсь на мостик. Второй вахтенный только заступил на дежурство. Море бутылочно-зеленого цвета. Вблизи лодки оно почти черное. Воздух наполнен влагой, небо полностью затянуто облаками.

Когда я уже довольно долго простоял рядом со вторым вахтенным, он заговорил, не отрывая бинокль от глаз:

— Где-то здесь они выпустили по нам сразу четыре торпеды. Во время предпоследнего патрулирования. Мы увидели, как одна рыбешка прошла за кормой, а другая — прямо перед носом. Это произвело впечатление!

На гребне донной волны поднялись короткие волны. Какой бы добродушной ни выглядела вода, в тени любой из этих волн может скрываться глаз вражеского перископа.

— Здесь надо быть предельно осторожным! — доносится между кожаных перчаток второго вахтенного.

На мостик поднимается командир. Он клянет погоду и говорит:

— Смотрите в оба, юноша! Здесь чертовски плохое место!

Внезапно он обрушивается на наблюдающего за правым кормовым сектором:

— Держи свое при себе, а не то нам придется повесить тебя сушиться на бельевой веревке!

И спустя некоторое время:

— Нечего здесь делать, если не можешь справиться с морской болезнью. Но уж если тебя занесло сюда, привыкай к морю, как можешь.

Он назначил учебное погружение на 16.30. После долгой стоянки в доке лодка в первый раз уйдет под воду и будет отбалансирована, чтобы, когда раздастся боевая тревога, заполнение цистерн погружения и дифференцирование лодки заняло как можно меньше времени. К тому же необходимо убедиться, что все отверстия впуска-выпуска и заглушки в порядке.

Команда «Очистить мостик к погружению!» дает сигнал к началу действий. Зенитные пулеметы исчезают в башне боевой рубки. Трое наблюдателей и вахтенный офицер остаются на мостике.

Раздаются приказы, рапорта, трель звонков. Позади оба дизеля заглушены и отсоединены от винтов. Вместо них к ведущим осям подключили электромоторы и запустили их на полную мощность. Одновременно с остановкой дизелей широкие трубопроводы, ведущие наружу — для выпуска отработанных газов и забора свежего воздуха — перекрываются. На посту управления мигает сигнал «Готов к погружению», поступивший из дизельного отделения. Носовой отсек тоже сигнализирует «Все готово». Наблюдатели спустились с мостика внутрь лодки. Глянув вверх в проем шахты боевой рубки, я увидел, как вахтенный офицер поспешно поворачивает маховик, который задраивает башенный люк.

«Проверить клапаны выпуска воздуха!» — приказывает шеф. Тут же один за другим поступают доклады: «Первый!», «Третий, обе стороны!», «Пятый!», «Пятый готов!»

Это звучит как магическое заклинание.

— Все клапаны в норме! — докладывает шеф.

— Погружение! — доносится снизу.

— Есть погружение! — отвечает за своих людей шеф.

Матросы на посту управления немедленно открывают люки аварийной эвакуации. Воздух, который держал лодку на плаву, с оглушительным шумом вырывается из цистерн. Операторы рулей глубины переводят носовые плоскости круто вниз, а кормовые в положение десять градусов вниз. Лодка клюет носом, который стал заметно тяжелее; стрелка глубинного манометра медленно двигается по делениям шкалы. Еще одна волна напоследок ударяется о башню боевой рубки, а затем внезапно наступает тишина: мостик скрылся под водой.

Наступает гнетущая тишина — теперь не слышно ни шума разбивающихся о корпус волн, ни вибрации дизелей. Радио молчит. Радиоволны не могут проникнуть в глубину. Даже жужжание вентиляторов смолкло.

Я весь внимание. Когда-нибудь могут обратиться ко мне.

— Десять на нос, пятнадцать на корму! — командует шеф. Носовой дифферент лодки корректируется. Поток воды от винтов подхватывается глубинными рулями, повернутыми вверх, и постепенно центр тяжести смещается к корме. Теперь вышли последние остатки воздуха, задержавшегося в цистернах плавучести и сообщавшего лодке нежелательную подъемную силу.

— Лодка удифферентована! — докладывает командиру шеф.

— Закрыть воздушные клапаны! — раздается в ответ команда.

Клапаны, расположенные сверху цистерн плавучести, через которые вышел воздух, перекрываются на посту управления вручную при помощи маховиков, соединяющихся тягами.

— Погрузиться на тридцать метров! — командир застыл, опершись скрещенными руками на стол, поверх которого разложена морская карта.

Шеф стоит за спинами двух операторов так, что указатели рулей глубины, индикаторы глубины, дифферента, шкалы и стрелки глубоководных манометров находятся перед ним, как на ладони.

Стрелка маномера поворачивается. Пятнадцать метров, двадцать, двадцать пять.

Слышится лишь приглушенное гудение электромоторов. Где-то далеко в трюме тоненько, одиноко капает вода. Шеф смотрит наверх. Включив карманный фонарик, он отправляется осматривать трубы по левому борту. Течь прекращается сама собой.

— Так-то лучше! — негромко произносит шеф.

Лодка вздрагивает.

Кажется, Старика это совершенно не касается. Кажется, что неподвижный взгляд по-прежнему устремлен в точку впереди, но время от времени, не поворачивая головы, он бросает быстрые взгляды по сторонам.

Стрелка манометра приближается к тридцати. Ее движение постепенно замедляется. Наконец она замирает. Лодка перестает погружаться. Она висит в толще воды подобно дирижаблю, но все-таки чувствуется, что центр тяжести по-прежнему смещен к корме. Она не поднимается и не опускается, но еще не встала на ровный киль.

Шеф начинает выравнивать лодку:

— Перекачать воду вперед!

Вахтенный Турбо открывает клапан, спрятанный за трубой перископа. Шеф отдает приказание изменить положение гидропланов. Теперь даже без продувки цистерн лодка начинает подниматься. Очень медленно стрелка манометра начинает двигаться в обратном направлении. Заданная глубина достигается динамически — лишь посредством горизональных рулей и поступательной тяги винтов.

Шеф не перестает отдавать распоряжения операторам рулей глубины. Наконец раздается голос командира:

— Подняться на перископную глубину!

Он порывисто встает и тяжело поднимается в башню.

— Впереди — двадцать вверх, сзади — пять вниз! — это уже шеф.

Водяной столбик в приборе Папенберга уже начал медленно опускаться. Шеф наклоняется в сторону, поворачивает голову назад и докладывает в башню:

— Перископ чист!

Каждое колебание столбика воды в Папенберге означает, что лодка качнулась вверх или вниз. Операторы глубинных рулей пытаются серией четко выверенных по времени движений крыльев нейтрализовать взлет или падение лодки раньше, чем они отразятся в Папенберге, потому что тогда будет уже поздно: либо перископ слишком высунется из воды, выдав атакующую лодку врагу, либо он уйдет под воду, и командир не сможет ничего увидеть в решающий момент.

Шеф ни разу не оторвал взгляд от Папенберга. Впрочем, как и оба оператора гидропланов. Показания прибора чуть заметно колеблются. В лодке царит полная тишина, если не считать раздающееся время от времени басовитое гудение мотора перископа.

— Вахте мостика приготовиться! Надеть плащи! — доносится из башни голос командира.

Дозорные на мостике, завязав зюйдвестки под подбородками и надев свои непромокаемые плащи, группируются под люком башни.

— Приготовиться к всплытию!

В кормовом отсеке кочегары сейчас накачивают солярку внутрь дизелей, чтобы они могли немедленно заработать.

— Всплытие!

Шеф до упора поднял носовой руль, а задний поставил на пять градусов. Он приказывает продуть балласт.

Сжатый воздух с резким свистом устремляется в цистерны.

— Выровнять давление!

Внезапная моим глазам становится больно — это понизили избыточное давление внутри лодки. В лодку сверху врывается струя свежего воздуха — люк боевой рубки открыт. Включенные вентиляторы гонят внутрь лодки мощный поток воздуха.

Затем следует серия команд машинному отделению:

— Левый дизель приготовить к запуску!

— Левый электродвигатель стоп! Переключить привод!

— Левый дизель малый вперед!

Дифферентные цистерны опять наполняются водой. После этого командир отдает приказание:

— Продуть цистерны дизелями!

Выхлопные газы двигателей выдавливают воду из цистерн плавучести. Это экономит сжатый воздух. Есть и другое преимущество: маслянистые отработанные газы предотвращают коррозию.

Цистерны плавчести продуваются одна за одной. Командир, наблюдающий с мостика, как пузыри воздуха всплывают вдоль бортов лодки, может определить по ним, продуты ли цистерны до конца. Спустя некоторое время он сообщает вниз:

— Все продуты. Экипажу покинуть посты погружения!

Лодка опять превратилась в надводное судно.

Командир приказывает:

— Правый дизель приготовить! Правый электродвигатель стоп! Переключиться! Правый дизель малый вперед!

Шеф встает, расправляет плечи, потягивается и смотрит на меня вопросительно: «Ну, как?»

Я согласно киваю и, как боксер после проигранного раунда, без сил усаживаюсь на мешок картошки, прислоненный к столу с навигационными картами. Шеф берет пригоршню чернослива из ящика, который стоит рядом со столом, открытый для каждого, и протягивает мне:

— Поднимает настроение! Да уж, мы несколько отличаемся от простых, обычных кораблей.

Когда Старик исчезает, шеф спокойным голосом замечает:

— Еще не все на сегодня. Старик называет это «вытряхнуть усталость из старых костей». Ничто не ускользает от его внимания. Он все замечает. Нам достаточно ошибиться один раз, и одно учение будет следовать за другим.

На его столе под толстой целлюлоидной пленкой лежит морская карта. Она пока чистая, нанесены лишь границы берегов. Суша за ними абсолютно белая, как будто там ничего нет: ни дорог, ни городов. Это карта моря. То, что расположено на суше, не имеет значения для моряка. За исключением, может быть, некоторых ориентиров и обозначенных маяков. С другой стороны, здесь показаны все мели и песчаные банки у входов в устья рек. Карандашом от Сен-Назера прочерчена зигзагообразная линия. На ней крестиком отмечены наши последние координаты.

Наш основной курс — триста градусов, но я слышу приказы, отдаваемые рулевому. Опасность со стороны вражеских подлодок не дает нам лечь на прямой курс.

На посту управления дозорный, свободный от вахты, разговаривает с Турбо, вахтенным, который не стал сбривать свою бороду, пока лодка находилась в гавани, и теперь выглядит точь-в-точь как викинг:

— Интересно, куда нас услали на этот раз.

— Похоже, к Исландии.

— Вряд ли. Держу пари, что на юг! В длительное патрулирование в южных широтах. Ты только вспомни, что мы взяли на борт.

Это еще ни о чем не говорит. Да и какая нам разница? Нам все равно нескоро добраться до женщин на берегу, в какую бы сторону мы ни направились.

Турбо уже давно на борту лодки. С апломбом повидавшего виды морского волка он опускает уголки рта, наполовину скрытого спутанной бородой, снисходительно похлопывает собеседника по плечу и объясняет ему:

— Мыс Гаттерас при свете луны, Исландия в тумане — ты наверняка повидаешь мир, если попал на военный флот.

Перед ужином командир отдает приказ о глубоководном погружении, чтобы проверить лодку на прочность.

Он хочет знать, выдержат ли внешние заглушки большую глубину.

Лодкам класса VII-C разрешено погружаться на сто метров. Но так как воздействие глубинных бомб уменьшается с увеличением глубины, на которой происходит взрыв (более плотные слои воды поглощают взрывную волну), лодкам нередко приходится погружаться глубже ста метров, чтобы уйти от преследования. Какую предельную глубину может выдержать корпус высокого давления, т.е. какова максимальная глубина погружения — кто знает? Те, кто глубоко погружался, не могут быть уверены в том, что достигли предела. Команда узнает об этом только, когда раскалывается корпус.

Снова звучит последовательность тех же команд, что и во время дневного погружения. Но мы не выравниваем лодку на тридцати метрах. Вместо этого мы опускаемся глубже. Лодка движется тихо, как мышь.

Внезапно раздается резкий скрежет, жуткий, раздирающий душу звук. Я замечаю встревоженные взгляды, но Старик даже не пошевельнулся, чтобы остановить скольжение вниз.

Стрелка манометра замерла на ста семидесяти метрах. Опять скрежетание, на этот раз вместе с глухими царапающими звуками.

— Здесь не самое лучшее место, — как будто сам с собой разговаривает шеф. Он втянул щеки и с выражением смотрит на командира.

— Лодка должна выдержать это, — лаконично отвечает командир. Только теперь до меня доходит, что лодка скребет днищем по скалам.

— Это зависит только от нервов, — шепчет шеф.

Противный звук не умолкает.

— Корпус давления выдержит нагрузку… Но вот шурупы и руль… — жалуется шеф.

Командир, похоже, оглох.

Слава богу, скрежет и царапание прекратились. Лицо у шефа серого цвета.

— Звуки прямо как у поворачивающего трамвая, — замечает второй вахтенный офицер.

Старик тоном добродушного пастора разъясняет мне:

— В воде звук усиливается в пять раз. Много шума, но это не страшно.

Шеф шумно глотает воздух, как будто его, тонущего, только что вытащили из воды. Старик с видом врача-психиатра, исследующего интересного пациента, смотрит на него, а затем объявляет:

— На сегодня достаточно! Всплываем!

Снова читается литания, слова которой состоят из команд, сопровождающих подъем на поверхность. Стрелка манометра движется по циферблату в обратную сторону.

Командир и наблюдатели поднимаются на мостик. Я следую следом за ними и занимаю позицию за мостиком, на так называемой «оранжерее». Здесь, между четырьмя зенитными пулеметами, достаточно места. Сквозь перекрещивающиеся балки ограждения, как сквозь деревянную обрешетку настоящей оранжереи, можно видеть, что происходит вокруг и внизу. Хотя мы идем с крейсерской скоростью, вода бешено бурлит и пенится. Она вскипает мириадами белых пузырьков, полосы пены переплетаются между собой, чтобы через мгновение снова разлететься в клочья. Я чувствую полное одиночество. Совсем один на железном плоту в безбрежном океане. Ветер старается спихнуть меня в воду; чувствуется, как сталь начинает вибрировать при его порывах, случающихся ежеминутно. Перед глазами постоянно проплывают новые пенные узоры. Приходится заставить себя оторвать от них взгляд, чтобы не задремать.

Внезапно за спиной раздается низкий, протяжный голос Старика:

— Прекрасно, правда?

Затем он исполняет свою медвежью пляску. У него это называется «потянуть ноги».

Прищурившись, я смотрю на заходящее солнце, которому удалось найти просвет в облаках.

— Приятный океанский круиз в военное время! Что еще надо человеку?

Взглянув на носовую часть лодки, он добавляет:

— Самый подходящий для моря корабль — и с самым большим радиусом действия.

Теперь мы оба смотрим назад. Командир прищелкивает языком:

— Кильватерная струя! Наглядный пример бренности существования: ты смотришь на нее — а она исчезает на глазах!

Я не решаюсь взглянуть на него. «Философический бред» — именно так он назвал бы подобные рассуждения, если бы услышал их от любого другого. Но он развивает свою мысль дальше:

— Даже мать-земля немного снисходительнее; по крайней мере, она не отказывает нам в иллюзии.

Я прижимаю язык к зубам и издаю тихое шипение.

Но Старика не сбить с курса:

— Это же очевидно. Она позволяет нам тешить себя иллюзией, что мы увековечиваем себя на ней — записываем свои деяния, воздвигаем памятники. Только, в отличие от моря, она дает себе небольшую отсрочку прежде, чем стереть наши следы. Она может подождать даже несколько тысяч лет, если это необходимо.

— Знаменитая морская образность мысли опять предстает во всем блеске! — единственное, что я с трудом нашелся ответить.

— Вот именно! — говорит старик, ухмыляясь мне прямо в лицо.

Моя первая ночь на борту: я пытаюсь расслабиться, чтобы прогнать все мысли. Наконец, волны сна докатываются до меня и начинают укачивать, но не успел я как следует погрузиться в них, как они выбрасывают меня снова на берег. Я сплю или бодрствую? Жара. Резкий запах масла. Вся лодка дрожит мелкой дрожью: двигатели передают свой ритм самой крошечной заклепке.

Дизели работают всю ночь напролет. Каждая смена вахты сгоняет сон, как рукой. Стук люка, раздающийся всякий раз, как его открывают или плотно захлопывают, возвращает меня назад в реальность с той грани, за которой наступает забытье.

Пробуждение здесь тоже сильно отличается от пробуждения на надводном корабле. Вместо океана в иллюминаторе глаза видят только резкий электрический свет.

От дизельных газов голова тяжелая, как будто внутри нее налит свинец. Вдобавок, целых полчаса оглушающая музыка из радиоточки действовала мне на нервы.

Внизу под собой я вижу две сгорбленные спины и никакого места, куда я мог бы опереть болтающуюся ногу. Если бы мне надо было сейчас выбираться из койки, мне пришлось бы наступить на стол прямо посреди остатков еды и крошек белого хлеба, превратившихся в лужицах кофе в месиво. Вся столешница превратилась в болото. При виде бледно-желтой яичницы у меня подкатывает к горлу ком.

Из машинного отделения несет смазочным маслом.

— Черт тебя подери, захлопни люк!

Инрих, радист, в отчаянии смотрит вверх. Когда он заметил меня, то уставился, как на привидение, глазами, еще наполовину слипшимися после сна.

— Нацеди-ка нам еще кофе из этого кофейника-насоса, — говорит помощник электромоториста по прозвищу Пилигрим.

Понятно, мне надо было проснуться пораньше. Я не могу раздавить их завтрак, поэтому мне остается только откинуться назад на койку и слушать их разговор.

— Ну давай, двигай побыстрее своей толстой задницей!

— Эта яичница больше смахивает на детскую неожиданность. Ненавижу этот запах порошковой пищи!

— А ты предлагаешь держать кур на посту управления?

Мысль о цыплятат — белых леггорнах — рассевшихся на посту управления на рычагах дифферентных клапанов, как на насесте, развеселила меня. Я живо представил себе зелено-белый помет, размазанный по плитам пола вперемежку с их пухом и перьями. Я почти услышал их глупое квохтание. В детстве я терпеть не мог прикасаться к цыплятам. Я их не выношу и сейчас. Запах вареных цыплячьих перьев — бледная желтоватая кожица — жирная цыплячья гузка…

Громкоговорители орут по всей лодке:

Я Лилли, твоя Лилли из Наянки. Это в Камеруне, на речке Танка…

Громкость можно уменьшить, но радио нельзя полностью выключить потому, что оно используется также для передачи команд. Так что нам приходится мириться с прихотями радиста или его помощника, которые в своей радиорубке выбирают записи. Похоже, на этот раз помощнику приглянулась «Лилли». Он ставит ее уже второй раз этим утро.

Я вздрагиваю от осознания того, что сейчас в действительности лишь что-то между четырех и пяти часов утра. Но чтобы избежать путаницы в радиопереговорах, мы действуем по немецкому летнему времени. Кроме того, мы не настолько продвинулись к западу от нулевого меридиана, чтобы разница между солнечным временем и временем на наших часах увеличилась больше, чем еще на час. На самом деле, не имеет никакого значения, когда мы установим начало суток. Электрический свет горит постоянно, а вахтенные меняются с интервалами, никоим образом не зависящими от времени суток.

Мне пора вылезать из укрытия. Промолвив «Извините!», я протискиваю одну ногу между двух человек, притулившихся на нижней койке.

— Все хорошее приходит сверху! — слышу я голос Пилигрима.

Занятый поисками своих ботинок, которые я считал надежно спрятанными за двумя трубами, я поддерживаю утреннюю беседу с помощником по посту управления, который сидит на складном стуле рядом со мной.

— Ну, как дела?

— Comme ci, comme Va, господин лейтенант!

— Барометр?

— Поднимается.

Я задумчиво выскребаю пух из одеяла, застрявший в моей щетине. Расческа, которой я провел по голове, моментально стала черной — мои волосы не хуже фильтра впитывают в себя частицы паров масла.

Я выуживаю полотенце и мыло из своего шкафчика. Я хотел бы умыться в носовой уборной, но, быстро бросив взгляд через круглый люк, я понимаю, что это невозможно в данный момент: там горит красная лампочка. Так что я просто протер глаза и пока положил полотенце и мыло в карман брюк.

Сигнальную лампочку установил шеф. Она зажигается, как только защелка внутри поворачивается в положение «Занято». Одно из тех полезных изобретений, которые сберегают нервы и время, так как больше нет нужды пробираться через узкий проход из одного конца лодки в другой навстречу неизвестности с большой долей вероятности, что придется уткнуться в запертую дверь.

Покидая каюту, я слышу, как Пилигрим негромко напевает: «Утреннее дерьмо рано или поздно придет, хоть человек порой до ночи ждет», и немедленно мой желудок напоминает о себе. Я начинаю внушать себе: «У меня не бурчит в животе. В моем желудке все спокойно. В моем животе тишина и покой!»

После утреннего визита в машинное отделение возвращается шеф. Его руки испачканы маслом. Первого вахтенного офицера нигде не видно. Впрочем, как и второго инженера. Командир, скорее всего, умывается. Второй вахтенный все еще на дежурстве.

Кока разбудили в 6.00. Помимо бледной яичницы на стол подаются хлеб, масло и черный кофе, обычно называемый «пот ниггера». Мой желудок выражает свой решительный протест против предложенной ему смеси. Спазмы и волнение внутри усиливаются. Я бросаю нетерпеливый взгляд: не освободился ли, наконец, туалет?

— Вам не нравится завтрак? — спрашивает шеф.

— Не знаю. Не могу сказать, что это шедевр гастрономического искусства.

— Попробуйте перед едой почистить зубы. Может, тогда она покажется более вкусной, — советует шеф с набитым ртом.

Из своей каморки выходит командир. Его щеки забрызганы зубной пастой, борода потемнела от воды. Он приветствует нас: «Доброе утро вам, неумытые герои морских просторов», забивается в угол и устремляет взор в пространство.

Никто не решается произнести ни слова.

Наконец он спрашивает, какое кодовое слово на сегодня.

— Procul negotiis, — предлагает шеф и тут же переводит, чтобы не поставить никого в неловкое положение. — Не обремененные делами.

Командир кивает головой:

— Образование, образование — замечательно!

Громкоговоритель разражается песней, подходящей для факельного шествия.

Начинается оживленное утреннее движение. Каждые несколько минут кто-то проходит через офицерскую кают-компанию. Так как я сижу на складном стуле посередине прохода, мне каждый раз приходится вставать. Кажется, мои кишки перевернулись. Проклятие! Когда же этот идиот выйдет из туалета!?

Все было бы в порядке, если бы потребность в туалете у всех членов экипажа была равномерно распределена в течение всего дня. Если бы он не пользовался повышенной популярностью, как сегодня утром. В полночь немногим лучше, так как вахта с мостика и вахта из машинного отделения сменяются одновременно. И тогда на заветное место претендует сразу восемь человек. Прошлой ночью двое, дожидавшиеся своей очереди на посту управления, сидели, согнувшись пополам, как будто их ударили ногой в живот.

Наконец дверь туалет открывается. Первый вахтенный! Я хватаю свои вещи и почти что вырываю дверь из его руки. Над крохотной раковиной в уборной даже есть кран пресной воды. Он не работает, но в любом случае его можно было бы использовать только для того, чтобы почистить зубы и протереть лицо влажным полотенцем на манер кошачьего вылизывания. Я могу воспользоваться краном с соленой водой и даже добиться подобия мыльной пены при помощи специального мыла для морской воды, но я не могу заставить себя прополоскать рот горькой водой. Когда я возвращаюсь в кают-компанию, все по-прежнему сидят молча, следуя примеру командира.

Громкоговоритель вкрадчивым голосом интересуется:

Ты любишь меня? Лишь вчера ты ответила нет…

Шеф громко вздыхает и закатывает глаза.

Я делаю большой глоток кофе и гоняю его во рту, пока не появилась пена. Затем проталкиваю коричневую жидкость сквозь узкий проход между зубами, даю ему время полностью просочиться и начинаю переливать из правой щеки в левую и наоборот, пока не смываю все отложения в пересохшем рту. Только после этого я проглатываю кофе. У-ф-ф, теперь я могу легче дышать ртом. Затем я глубоко вдыхаю воздух через нос. Мое горло и дыхательные пути теперь чисты. Кофе тоже стало казаться лучше на вкус. Шеф был прав.

После завтрака командир с видимой неохотой отправляется работать над судовым журналом. Час спустя он дает младшим офицерам специальные указания. Шеф опять исчез в кормовой части лодки, первый вахтенный офицер занял себя какой-то бумажной работой.

Приходит стюард, чтобы убрать со стола: обычная корабельная рутина.

По пути назад я прохожу через пост управления мимо открытого люка, в круглом отверстии которого еще чернеет ночь. Через него в лодку проникает холодный сырой воздух. «Полезай!» — приказал я себе и поставил левую ногу на перекладину алюминиевого трапа, хотя у меня не было ни малейшего желания подниматься на палубу. Теперь правую ногу!

Я поднялся вровень с рулевым, который сидит в рубке, согнувшись над тускло подсвеченными циферблатами приборов.

— Разрешите подняться на мостик!

— Разрешаю! — отвечает голос второго вахтенного офицера.

Я высовываю голову из люка и вежливо желаю доброго утра.

Мои глаза не сразу привыкли к темноте, и я не сразу разглядел линию горизонта. Высоко в небе еще слабо поблескивают несколько тускнеющих звездочек. С восточной стороны над горизонтом медленно расплывается красное зарево. Океан тоже постепенно светлеет.

Я вздрагиваю.

Подходит штурман Крихбаум. Он молча оглядывается по сторонам, громко шмыгает носом, и ему в руки подают секстант.

— Секундомер готов? — хрипло кричит он вниз.

— Так точно! — рапортуют снизу.

Штурман направляет инструмент на Сатурн и прикладывается глазом к окуляру. Он замирает в неподвижности, затем опускает секстант и поворачивает винт: он опускает Сатурн с небес точно на уровень горизонта.

— Внимание — Сатурн — ноль! — кричит находящимся внизу, на посту управления.

Те фиксируют время. В утренних сумерках штурман с трудом разбирает цифры.

— Двадцать два градуса, тридцать пять минут, — сообщает он вниз.

Зная время суток и высоту планеты, можно вычислить одну направляющую линию. Только по одной направляющей невозможно определить координату лодки — требуется вторая. Штурман еще раз поднимает секстант.

— Внимание — Юпитер — ноль!

Молчание, а затем доносится:

— Двадцать два градуса, двадцать семь минут!

Крихбаум бережно передает секстант вниз и сам исчезает вместе с ним. Я тоже спускаюсь следом. Оказавшись внизу, он снимает бушлат и придвигается к столу с навигационными картами. В его распоряжении нет просторной каюты, в отличие от штурманов на крупнотоннажных пароходах. Он обходится крошечным столиком, приткнувшимся слева, посреди нагромождения переключателей, переговорных устройств и рычагов. Над столиком висят шкафчик, в котором хранятся секстант и астролябия, и полка, заставленная лоциями, таблицами времени и азимутов, навигационными справочниками, каталогами маяков, метеорологическими справочниками и графиками приливов-отливов.

Штурман берет карандаш и углубляется в вычисления. Он на «ты» с синусами, косинусами, тангенсами и их логарифмами.

— Хорошо, что мы по-прежнему смотрим на звезды, — говорю я, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

— В смысле?

— Я только хотел сказать, что, несмотря на все достижения техники, собранные здесь, на лодке, просто поразительно, что вы, как в прежние времена, пользуетесь секстантом, чтобы определить положение корабля…

— А как еще я могу это сделать?

Я понимаю, что мои замечания неуместны. Наверно, еще слишком рано, думаю я, и устраиваюсь на рундуке с картами.

Штурман снимает с карты покрывавшую ее целлюлоидную пленку. Район моря, в котором мы сейчас находимся, выглядит однообразным серо-голубым пятном. Ни береговой линии, ни отмелей — лишь горизонтальные и вертикальные линии, обозначенные числами и буквами, которые образуют густую сеть квадратов.

Штурман держит в зубах измерительный циркуль и бормочет:

— Вот так — совсем небольшая ошибка, всего пятнадцать миль — теперь все в норме!

Прочертив карандашом линию, он соединяет наше предыдущее отмеченное местоположение с теперешним. Указал на один из квадратов на карте:

— Здесь нам однажды пришлось очень туго. Прямо «Занайтовить руль и всем молиться!»

Очевидно, штурман не прочь поговорить. Он показывает циркулем то место, где пришлось поволноваться.

Помощник по посту управления подходит и смотрит на сетку квадратов.

— Это было в четвертом патруле. Не поход, а типичные проводы в последний путь. Одна атака за другой. Они кидались на нас словно по команде «Фас!» Глубинные бомбы круглые сутки. Мы потеряли счет…

Взгляд штурмана замер на циркуле, как будто его вид напомнил о чем-то. Потом глубоко вздохнул, щелкнул ножками циркуля и быстро спрятал его:

— Было совсем не весело.

Я знаю, что теперь из него слова не вытянешь. Помощник тоже вернулся к своей работе. Штурман аккуратно убирает секстант обратно в футляр. На карте осталась лишь крошечная дырочка от иглы циркуля.

В лодке никак не уляжется суматоха, поэтому я снова поднимаюсь на мостик, чтобы не путаться под ногами.

Сейчас облака походят на четко очерченную мозаику, которой выложено серо-голубое небо. Одно из них набегает на солнце. Его тень стирает зеленовато-белое сияние с поверхности моря. Облако такое большое, что его нижний край скрывается за горизонтом, но в нем есть просветы, через которые под косым углом выстреливают солнечные лучи. Их можно сравнить с лучами прожекторов, рыщущих по водной глади. Один из них падает прямо на нашу лодку, некоторое время освещая ее подобно театральному софиту.

— САМОЛЕТ ПО ЛЕВОМУ БОРТУ!

Крик помощника боцмана Дориана заставляет меня вздрогнуть, как от электрошока. На считанные доли секунды я ловлю взглядом точку, темнеющую на сером фоне облака. В следующее мгновение я уже у люка. Запорный рычаг бьет меня по копчику. Я едва не взвыл от боли. Скатываясь по трапу, я замечаю валяющийся внизу кожаный чехол, которым должна была закрываться эта торчащая рукоятка.

Оказавшись внизу, я недостаточно далеко отпрыгнул в сторону. Следом за мной скатывается другой моряк. Его сапог врезается мне в шею. Я слышу, как помощник боцмана с грохотом приземляется на плиты пола.

— Они оказались слишком близко! — восклицает он, пытаясь отдышаться.

Командир, разинув рот, стоит под башенным люком и смотрит вверх.

— Погружение! — орет сверху второй вахтенный офицер. Заслонки внутреннего люка раздвигаются, сверху обрушивается поток воды, из которого выныривает насквозь мокрый второй вахтенный.

Стрелка глубинного манометра движется невообразимо медленно, как будто с трудом преодолевая сильное сопротивление. Лодка приклеилась к поверхности.

— Все на нос! — рычит шеф.

Люди, спотыкаясь и падая, мчатся через пост управления. Наконец-то центр тяжести смещается к носу, и лодка кренится вперед. Я хватаюсь за что-то руками, чтобы устоять на ногах.

Задыхающийся второй вахтенный рапортует командиру:

— Самолет по левому борту. Из разрыва в облаках. Тип не определен.

Закрыв глаза, я снова вижу черную точку на облачном фоне. В моей голове крутится одна и та же фраза: «Он сейчас сбросит их — он сейчас сбросит их!» А затем единственное слово: «Бомбы! — бомбы! — бомбы!»

Прерывистое дыхание. Командир, не отрываясь, смотрит на указатель глубины. Никакого выражения на лице, почти что безразличие. В трюме капает вода: тип — тап — тип. Очень мягко гудят электромоторы.

Электромоторы? Или гирокомпас?

Пока ничего?

— К постам погружения! — отдает приказание шеф. Люди карабкаются вверх, помогая себе обеими руками, как альпинисты.

— Оба руля глубины вверх!

Я выпрямляюсь, делаю глубокий вдох. Острая боль обжигает меня всего с головы до пят. Только теперь я чувствую, как сильно стукнулся о рычаг люка.

— Они ушли! — говорит командир, — Глубина тридцать метров!

— Черт! — бормочет штурман.

Командир стоит посреди поста управления, руки засунуты в карманы, фуражка сдвинута на затылок:

— Они засекли нас. Будем надеяться, что они не навалятся всем скопом.

Затем поворачивается к шефу:

— Нам пока лучше побыть внизу.

И, обращаясь ко мне:

— Я говорил вам вчера — они точно знают, когда мы выходим в море. Похоже, у нас неприятности.

Моя вторая воздушная тревога случилась спустя несколько часов, когда вахту стоял штурман. Он ревет «Воздух!» и на сорока пяти градусах на толщине большого пальца от горизонта я различаю точку на сером фоне. В следующее мгновение я уже лечу вниз по металлической лестнице, направляя свое падение обеими руками и ногами.

Штурман орет: «Погружение!»

Я вижу, как он повис всем телом на маховике, запирающем люк, и пытается нащупать носком точку опоры. Наконец он плотно задраивает люк, повернув шпиндель.

— Пятая! — Третья, обе цистерны! — Первая! — бурлящая вода заполняет цистерны плавучести.

— Самолет на сорока пяти градусах, дистанция три с половиной километра. Направление не прямо на нас! — докладывает штурман.

Воздухозаборники и выпускные отверстия дизелей наглухо задраены, оба электрических двигателя подсоединены к валам гребных винтов. Они работают на полную мощность. Гул дизелей сменяется гудением вибрирующих электродвигателей.

Мы затаили дыхание.

— Лодка быстро погружается, — докладывает шеф, и тут же отдает приказание, — Продуть балластные цистерны!

Когда лодка находится на поверхности, эти цистерны заполнены водой, чтобы увеличить ее осадку, а так же помочь преодолеть силу поверхностного натяжения при экстренном погружении. Их водоизмещение — пять тонн. Они делают лодку тяжелее на пять тонн. С шумом, похожим на грохот взрыва, в них подается сжатый воздух, вытесняющий воду с оглушительным свистом.

Почему они не сбрасывают бомбы!?

На полное погружение у нас ушло не более тридцати секунд. Но на том месте, где мы ушли под воду, вода будет бурлить еще почти целых пять минут. Именно в эти водовороты Томми предпочитают сбрасывать свои глубинные бомбы.

По-прежнему ничего!

Старик с шумом выдыхает из себя воздух. Штурман следует его примеру, но не так громко. Помощник по посту управления слегка кивает мне.

На восьмидесяти метрах шеф уверенно при помощи горизонтальных рулей сначала задирает нос лодки вверх, затем опускает его.

— Лодка выровнена! — докладывает он теперь, — Задраить выпускные клапаны!

Мы остаемся на этой глубине в течение добрых пяти минут, пока, наконец, Старик не поднимает нас на перископную глубину. Оба руля глубины круто повернуты вверх, обороты электродвигателей уменьшены наполовину.

Следующая команда озадачивает меня. Шеф приказывает наполнить водой цистерны, хотя лодка поднимается вверх. Хотя залили не слишком много воды, смысл команды мне не понятен. Мне приходится как следует поломать голову, пока я не сообразил: когда мы поднимаемся, лодка раздувается, так как давление на ее корпус уменьшается. Следовательно, сила, выталкивающая лодку наверх, увеличивается. Это увеличение необходимо компенсировать, чтобы мы не вылетели, как пробка, на поверхность. Необходимо уравнять подъемную силу, чтобы остановить лодку точно на заданной глубине.

— Они могли нас и вовсе не заметить! — говорит Старик.

Третья воздушная тревога звучит спустя четыре часа. На этот раз команда «Погружение!» звучит в исполнении первого вахтенного офицера.

— Свалился прямо от солнца! — у него перехватывает дыхание, — Все на нос!

Опять все сломя голову мчатся по проходам, проскальзывая через люки. На посту управления столпотворение. Быстрее под воду!

На этот раз шеф пробует другой трюк, чтобы быстрее оказаться на глубине. Направив оба глубинных руля круто вниз и накренив лодку вперед, он приказывает открыть выпускные клапаны кормовых цистерн плавучести. Мгновение он использует их подъемную силу, чтобы круче наклонить нос погружающейся лодки.

— Третий налет будет последним, — бормочет первый вахтенный, когда становится ясно, что и на этот раз бомб не будет.

— Я не искушал бы так судьбу, — сухо замечает Старик.

— С каждым разом они становятся все грубее и грубее, — говорит шеф. — В наши дни хороших манер нет и в помине!

— Мы пока побудем внизу. Нельзя рассчитывать, что нам повезет, как Кремеру.

Мы переходим в офицерскую кают-компанию.

— Первый вахтенный отлично сработал, — объявляет Старик так громко, чтобы его было слышно на посту управления. Первый вахтенный офицер заслужил похвалу, вовремя заметив самолет. Это не так-то просто, особенно когда в кабине сидит умная сволочь, заходящая на тебя прямо от солнца. Девять раз из десяти это оказываются чайки. Они планируют на тебя над линией горизонта, расправив свои изогнутые крылья, и сигнал тревоги срывается с губ раньше, чем ты понимаешь, что это такое на самом деле. В сверкающем, слепящем, переливающемся сиянии, стирающем любые очертания, получается полное сходство с аэропланом. Но на десятый раз приближающаяся чайка превратится в самолет.

— При воздушной атаке всегда поворачивайте в подветренную сторону, — учит Старик. — Первый вахтенный поступил абсолютно правильно. Когда он собирается пикировать на нас, его крылья встречают встречный поток, усиленный ветром, который сносит его. На самом деле не очень большое подспорье, но мы должны усложнить его задачу, насколько это в наших силах.

— Я запомню это.

— Что касается пилотов, которых они отправляют на задание, я могу сказать лишь одно — снимите перед ними шляпы! — Старик кусает нижнюю губу, кивает пару раз, его глаза сощурились.

— Они сидят в своих ветряных мельницах, совершенно одни, и все-таки они идут в атаку, как Блюхер под Ватерлоо. А ведь они могут просто-напросто сбросить бомбы в океан и разрядить пулеметы в воздух — кто узнает об этом? — добавляет он.

Старик продолжает петь дифирамбы Королевским военно-воздушным силам:

— Про бомбардировщиков, атакующих наши базы, тоже не скажешь, что кишка тонка. Сколько мы сбили во время последнего налета?

— Восемь, — отвечаю я, — Один чуть было не врезался в крышу нашего дома в Ла-Бауле — прошел строго между сосен. Я больше никогда не буду есть тосты с телячьими мозгами.

— Что вы хотите сказать?

— В самолете остались три летчика. Кабина превратилась в мясорубку. Они взяли с собой в полет много сендвичей. Белоснежные куски хлеба сверху и снизу, между ними — жареное мясо и листья салата, а один из сендвичей был весь в мозгах пилота. Я хотел достать документы — хоть что-нибудь — но самолет уже успел загореться, и тут начали рваться пулеметные патроны, так что мне пришлось уносить ноги.

Я пробую читать справочник по навигации. Вскоре я слышу голос Старика:

— Пилот, попавший в «Гнейзенау», скорее всего, был просто мальчишка. Никакого неприкосновенного запаса еды в карманах, одни презервативы…

Я отложил книгу.

— Очевидно, он собирался завершить боевое задание в публичных домах на Ру-де-ля-Пэ. Канадцы очень практичны в подобных делах, — замечает шеф.

— Увы, он допустил ошибку, — сочувствует Старик. — Но какой сумасшедший пилотаж! Штопором вниз. Сначала никто ничего не заметил. Зенитные орудия молчат! Ни единого выстрела! А потом он идеально заходит на цель и сбрасывает бомбу. Настоящий воздушный цирк! Жаль, он не смог уйти после всего проделанного. Говорят, он камнем вошел в воду. Ну, мы могли бы тоже попробовать еще раз…

Я пробираюсь на пост управления и встаю за плечами у Старика и шефа.

Шеф докладывает:

— Лодка готова к всплытию!

— Всплываем! — приказывает командир и лезет вверх по трапу.

— Продуть цистерны!

Шеф наблюдает за убывающим столбиком воды в Папенберге и сообщает:

— Люк рубки чист.

Сверху слышится голос командира:

— Люк рубки открыт!

— Выровнять давление! — отзывается шеф.

— Будем надеяться, что эти чертовы комары оставят нас в покое, — слышу я от штурмана.

Пост управления, полчаса до полуночи. Тихо гудят вентиляторы. Работающие дизели засасывают поток свежего воздуха через открытый люк боевой рубки. Горят лишь несколько электрических лампочек, но даже они закрыты светонепроницаемыми плафонами, чтобы не выдать нас ночному бомбардировщику. Тьма увеличивает границы помещения до бесконечности. В темной неопределенности фосфоресцируют зеленые стрелки, которые должны указать нам путь к башенному люку, если внутри лодки погаснет свет. Такие указатели появились совсем недавно. Их стали наносить после катастрофы, случившейся с лодкой Кальманна. В конце 1940 года в проливе Брансбюттель Кальманн столкнулся с норвежским транспортом. Его маленькая лодка без герметичных переборок, получила удар точно позади боевой рубки и, буквально расколовшись пополам, затонула в считанные секунды. Спаслись только находившиеся на верхней палубе. Когда лодку подняли, — Кальманну пришлось присутствовать при этом, — на посту управления нашли нескольких моряков из его команды, сгрудившихся в кучу не под рубкой, а с противоположной стороны от перископа. Именно в том месте, откуда они не могли выбраться.

А для нас есть ли вообще хоть какой-нибудь прок в этих стрелках? Если лодка затонет здесь, то она погрузится на тысячи метров, и указатели будут мерцать в этой бездне до Судного дня.

В полумраке пост управления кажется огромным. Лишь впереди виден яркий свет, четко обрисовывающий отверстие круглого люка, сквозь которое виден дальний угол носового отсека. Свет пробивается из радиорубки, а кроме того горит лампочка в проходе, ведущем в офицерскую каюту. При ее свете я различаю фигуры двух людей, сидящих на рундуке с картами и чистящих картошку. Едва можно разглядеть дежурного офицера на посту управления, облокотившегося на откидной столик и делающего пометки в вахтенном журнале, касающиеся содержимого дифферентных цистерн. Под настилом пола, в трюме, шипя и булькая, плещется вода. Два задраенных люка позади каюты младших офицеров уменьшают шум дизелей, он звучит приглушенно. Волны, набегающие на борта лодки, периодически наполняют пост управления своим рокотом, похожим на шум прибоя.

Я пробираюсь через передний люк. Радист Инрих с надетыми наушниками весь ушел в свой журнал. Обоими локтями он упирается в крышку стола, на котором стоит его аппарат. В такой позе он похож на больного, опирающегося на костыли. Зеленая занавеска перед койкой командира напротив радиорубки задернута. Но сквозь узкую щелочку пробивается полоска света. Значит, он тоже не спит. Похоже, он пишет, по привычке сидя в кровати, слова, которые сможет отправить не раньше, чем мы вернемся на базу.

Когда никто не сидит за столом, кают-компания кажется неестественно просторной. Шеф спит на своей койке рядом со столом. У него над лицом, подвешенные на короткой цепочке, раскачиваются его часы, случайный маятник, колеблющийся во всех направлениях.

На нижней койке по левому борту, за задернутой занавеской перед своим дежурством отсыпается первый вахтенный офицер. С грохотом распахивается люк, ведущий в носовой отсек. Шеф, застонав во сне, поворачивается на бок, лицом к шкафчику, и продолжает храпеть. Вваливается человек с взъерошенной копной волос на голове, сонно бормочет приветствие, неуверенно жмурит глаза несколько секунд, затем решительно отодвигает в сторону занавеску у койки первого вахтенного:

— Двадцать минут, господин лейтенант!

Из глубокой тени на свет появляется заспанное лицо первого вахтенного. Он высовывает одну ногу из-под покрывала, неуклюже перебрасывает ее через ограждение койки и переваливается следом за ней. Сцена похожа на замедленную съемку прыжка в высоту. Я не хочу смущать его своим присутствием и двигаюсь дальше.

В носовом отсеке за столом сидит старший механик Йоганн со скорбным выражением лица. Он зевает и приветствует меня:

— Доброе утро, господин лейтенант!

— Утро пока еще не настало!

Йоганн ничего не отвечает и медленно встает на ноги.

Две слабенькие лампочки еле освещают носовой отсек. Точнее, рассеивают темноту. Меня обволакивает тяжелый, спертый воздух: запах пота, масла, трюмной воды и влажной одежды.

Здесь, на носу, качка ощущается сильнее, чем где бы то ни было. Перед опорами торпедного аппарата взад-вперед покачиваются две призрачные фигуры. Я слышу, как они ругаются:

— Асоциальные ублюдки! Доведут нас до революции. Середина ночи!

Из гамаков поднимаются два человека, еще один возникает из койки по левому.

— Черт вас всех дери! — должно быть, это Арио.

Так как лодку прилично качает, двоим из них приходится сделать несколько неудачных попыток, прежде чем они ухитрились обуть свои морские сапоги.

— Дрянная погода, — жалуется один из них. — Опять ноги будут насквозь мокрые!

Они натягивают тяжелые свитеры и обматывают шею полотенцами так, чтобы вода не затекала за воротник после того, как на посту управления они облачатся в прорезиненные куртки.

По трапу неуклюже спускается предыдущая вахта. Они насквозь мокрые. Штурман поднял свой воротник и отогнул вниз поля зюйдвестки, оставив открытым только лицо. Лица других, исхлестанные солеными брызгами, покраснели. Все вешают свои бинокли на крючки и раздеваются так же молча, как одевалась следующая вахта, с трудом стягивая с себя резиновые куртки. Потом, помогая друг другу, они стаскивают резиновые штаны. Самый молодой член вахтенной команды, взвалив на себя всю груду непромокаемых штанов, курток и зюйдвесток, отправляется на корму. Пространство между двумя электромоторами и по обе стороны кормового торпедного аппарата лучше всего подходит для сушки одежды.

Пришедшие после вахты залпом выпивают горячий кофе, протирают свои бинокли и убирают их до следующего дежурства.

— Собираетесь наверх? — спрашивает меня штурман.

Помощник боцмана Вихманн идет на корму, штурман с двумя наблюдателями — в носовой отсек.

Некоторое время слышно только рев океана и гудение двигателей, пока помощник боцмана не включает трюмную помпу.

Сразу же на посту управления начинается оживленное движение. Новая смена мотористов направляется на дежурство. Я узнаю кочегара-дизелиста Арио и кочегара электромотора Зорнера.

В каюте унтер-офицеров Вихманн уселся за стол и с жадностью жует.

Я забираюсь обратно в койку. Теперь я слышу прямо над своим ухом, как волны проносятся мимо борта лодки. Скрежет и бурление то нарастают, то замирают, а время от времени перерастают в свистящее шипение.

Распахивается люк камбуза. Из него появляются помощник боцмана Клейншмидт и помощник электромоториста Радемахер.

— Оставь нам хоть что-нибудь, обжора! Всякий раз, как вижу тебя, ты набиваешь свое брюхо.

— Отвали!

В щель занавески я вижу, как Вихманн без тени смущения чешет у себя в паху. Он даже слегка привстал, чтобы было удобнее.

— Эй, убери свой член с дороги! Здесь нельзя дрочить.

— Я сейчас трахну тебя самого! — огрызается Вихманн.

Этот диалог вызвал у Клейншмидта какие-то веселые воспоминания. Он так громко прыснул со смеху, что все замолчали, чтобы послушать его.

— Это приключилось со мной в парижском бистро. Я сижу за столом, а напротив меня на подобии кушетки развалился негр со своей шлюхой. А она не переставая щупает у него между ног под столом. В Париже это обычное дело.

Радемахер кивает в знак согласия.

— Внезапно негр начинает громко и часто дышать и закатывает свои глаза. Я думаю: «Надо посмотреть на это!» и отодвигаю свой стул. И я вижу, как он кончает — прямо на мой ботинок!

— Ты шутишь!

— Ну, а ты что? — хочет знать Радемахер.

— Я сижу обалдевший. Но ты бы посмотрел на влюбленную парочку — их как ветром сдуло!

— Черт побери, случится же такое, — Радемахер потрясен до глубины души.

До Вихманна смысл рассказанного, похоже, дошел только сейчас. Он отодвигается от стола и заявляет:

— Эти французы — настоящие свиньи!

Хохот в унтер-офицерская каюта более-менее улегся не ранее, чем через четверть часа. 

В судовом журнале от первых двух дней остались следующие записи:

Суббота

08.00 Выход в море.

16.30 Три погружения.

18.00 Пробное глубоководное погружение.

Воскресенье

07.46 Воздушная тревога. Приняты экстренные меры и глубоководное погружение.

10.55 Воздушная тревога.

15.44 Воздушная тревога.

16.05 Крейсирование в районе боевых действий.

— У тебя глаза по прежнему, как у кролика-альбиноса, — подкалывает меня шеф. Идет третий день, как мы в море.

— Ничего странного — последние дни на берегу были довольно бурные.

— Я наслышан. Говорят, вы участвовали в знаменитой битве в «Маджестике». За день до Томсена — правда?

— Точно. Вы пропустили много интересного. Например, полет начальника работ через зеркальное стекло.

— Как это произошло?

— Вы ведь хорошо знаете Шолле — насколько необходимой на флота в военное время персоной он себя считает. Этот болван начал с того, что поставил всем выпивку. Публика вела себя еще достаточно вежливо. Герр Шолле уже успел хорошенько принять и, очевидно, чувствовал себя в ударе. Его ничто не могло остановить. Он вел себя как обычно — как будто все только его и ждали!

Я живо представил себе дуэльные шрамы — красные царапины — на его хомячьих щеках. Я помню, как герр Шолле бурно жестикулировал, медленно раскачиваясь взад и вперед, начиная ораторствовать с пивной пеной, размазанной вокруг рта:

— Фантастика, просто фантастика! Такой замечательный успех! Великолепные ребята — стальные характеры! Yawohl!

Я вспоминаю презрительные взгляды собравшихся и слышу громкий вопрос из толпы:

— Какого черта этот засранец делает здесь?

Но господин начальник Шолле не слышит никого, кроме себя:

— Еще одно усилие — и мы поставим Англию на колени! Yawohl! Бойцы на фронте могут положиться на нас! Пожертвуем всем на благо Родины! Преданные рыцари!

— Он нес полную ерунду, — рассказываю я шефу. — Вся эта пропагандистская чушь о непоколебимом боевом духе солдат и так далее. И совершенно очевидно, что он причислял себя к ним. Маркус просто весь кипел, но кое-как сдерживался. И лишь когда Шолле хлопнул его по плечу и заорал: «Наверх и на врага, затем залп, и никакой пощады! А потом всего лишь несколько сраных глубинных бомб!», тут у Маркуса вылетели все предохранители. Надо было видеть его. Он стал ярко-красного цвета и не мог выдавить из себя не слова, как будто у него перехватило дыхание. Но все остальные, как один, были на ногах в мгновение ока. Перевернули все: столы, стулья. Они схватили начальника за руки, за ноги и вынесли его из бара в коридор. Наполовину несли, наполовину волокли его. Сначала хотели выбросить его за дверь, наподдав на прощание ногой по его штабной заднице. Но у боцмана возникла идея получше. Видно, потому, что начальство держали за конечности, как гамак, он сперва заставил выровнять его, орущего и сопротивляющегося, параллельно огромному зеркальному стеклу, а потом скомандовал: «Хорошенько раскачиваем и отпускаем на счет «Три!» Все поняли, что он задумал. Это надо было видеть! Раз — два — три! Начальник взмыл в воздух, раздался грохот разбивающегося стекла, и он уже лежит на улице.

Я припомнил звук, с которым Шолле влетел в окно, и звон осколков, падающих на мостовую. Боцман сказал: «Вот и все!» Но он ошибся. Четверо молча, как по команде, повернулись кругом и промаршировали через весь зал на свои места, отряхнули руки, как будто дотронулись до какой-то грязи, и взялись за бокалы. «Тупая свинья!» — сказал кто-то из команды.

Вдруг кто-то завопил: «Вон он снова!» и показал на входную дверь. Сквозь табачный дым в дверном проеме маячила физиономия, вся в крови.

— Он ищет свое пенсне, как у Гиммлера!

Они опять вскочили на ноги. Несмотря на выпитое, в мгновение ока они были уже у двери и вытаскивали начальника работ через порог. Один пинком помог освободиться ноге начальника, зацепившейся за косяк. Захлопнули за ним дверь. «Наверное, теперь эта тупая б…ь получила сполна!» — сказали они.

— А потом объяснялись с военной полицией?

— Само собой, они появились час спустя, когда в баре остались только унтер-офицеры и матросы. И тогда-то началось настоящее побоище. Один полицейский получил открытую рану в верхнюю часть бедра.

— Вся флотилия очень сожалела, что он не был ранен в другое место, — заметил шеф.

Я знаю, откуда у шефа такая нелюбовь ко всякого рода блюстителям порядка и спецслужбам всех мастей. Однажды он возвращался из Парижа из отпуска на так называемом адмиральском поезде и только расслабился, чтобы хорошенько вздремнуть в полуденный зной — расстегнул нижнюю пуговицу на кителе, разлегся в кресле, причем в купе, кроме него, был только лейтенант — как дверь отворилась и началось форменное представление. Он рассказал мне в «Ройале», как все происходило:

— Откуда ни возьмись, передо мной нарисовался потный урод, одетый в серую полевую форму. Все, что положено по уставу, каска и сапоги со шпорами и, разумеется, галифе. В общем, в полном боевом облачении и с пушкой на поясе. А сквозь прозрачное стекло окна коровьим взглядом тупо пялятся двое его подручных. «Ваш путевой лист, господин обер-лейтенант! И будьте любезны привести в порядок свою форму? Вы сейчас не на борту корабля.»

Со слов шефа, он поднялся на ноги, но не для того, чтобы застегнуть пуговицу. Вместо этого он расстегнул все остальные, извлек свои документы, передал их слизняку в стальном шлеме и засунул обе руки в карманы брюк.

— Вы бы видели его. Я думал, его сейчас разорвет. Он ревел, как кастрированный бык: «Я доложу о вас! Я доложу!»

В этом месте я сказал шефу:

— Наверно, он так и поступил. Может быть, именно поэтому вас и решили заменить, прислав вам в ученики этого мальчика из гитлерюгенда. Штаб подводного флота, должно быть, посчитал, что вы не соответствуете в полной мере тому идеалу, на который, по мнению Фюрера, должна равняться команда.

Я до сих пор отлично помню, как шеф от удивления раскрыл рот. Потом он покрылся пятнами, как рождественская елка огоньками. Похоже, я попал в точку.

Понедельник, вечером в кают-компании. 20.00. Я все никак не могу поверить в то, что мы только третий день как в море. Земля осталась так далеко позади, что мы вполне могли бы быть за сотни миль от берега. Я с трудом осознаю, что не далее, как в последнюю пятницу, именно в это время, в баре «Ройаль» начиналась гулянка.

— О чем-то задумались? — интересуется Старик.

— Нет, ничего особенного. Я просто вспомнил о Томсене.

— А я вот думаю о его обмундировании! Лучше бы он выкинул его, — говорит Старик.

Вторник, Четвертый день в море. Шеф прохаживается неподалеку. Совершенно очевидно, он сейчас ничем не занят. Мне представляется удачная возможность выудить у него кое-какие технические подробности. Стоило мне произнести: «Тут все так чертовски сложно устроено!», как его уже понесло:

— Сложнее, чем кажется. Намного сложнее, чем на обычном пароходе, который плавает в море по такому же принципу, как корыто плавает в пруду. Каждый из них по-своему уравновешен и у каждого своя собственная постоянная плавучесть. Столько-то гросс-регистровых тонн водоизмещения и столько-то тонн грузоподъемности. Если посудину нагрузят больше положенного, то она просто осядет чуть глубже, а вода поднимется выше ватерлинии. Вот и все, и не о чем беспокоиться. В худшем случае, это забота чиновников из морского департамента. Но в нашем случае при любом избытке веса надо принимать встречные меры.

Шеф замолкает, нервно зажмуривает глаза. Я боюсь, что он не договорит до конца, и поэтому не свожу с него глаз. Он заставляет меня набраться терпения.

Я всегда с трудом понимал, как можно добиться состояния плавучести, парения в воде. Я говорю не о деревянных гребных лодках, а о стальных кораблях, которые всегда казались мне чудом, как ребенку. Железо плавает на воде! На Эльбе я видел даже бетонные дебаркадеры с бортами, как стены бункера, и никак не мог осознать, что эти громадины не просто держатся на воде, но еще и перевозят грузы.

Хоть я и представляю, как действует корабельное оборудование, и понимаю последовательность маневров, процесс погружения и всплытия по-прежнему озадачивает меня. Тот факт, что лодка может утратить, а после — восстановить свою плавучесть, как только это потребуется, никогда не перестанет поражать меня.

Шеф снова начинает голосом заправского лектора:

— Так называемое принципиальное отличие заключается в следующем: мы достигаем плавучесть не как обычные посудины, посредством вытеснения ими воды, а при помощи воздуха в наших цистернах. Получается что-то вроде спасательного жилета, держащего нас на плаву. Когда мы выпускаем воздух, то погружаемся.

Шеф замолчал, пока я не кивнул понимающе головой.

— Нам надо все время следить за своим весом, как ловчему соколу. Он должен оставаться постоянным. Во время тревоги времени будет в обрез. Все происходит невероятно быстро. Так что мы должны заранее сбалансировать лодку для погружения — то есть, еше во время движения в надводном положении. Это значит, что мы должны поддерживать свой вес постоянным, используя дифферентные цистерны. Так что, когда прозвучит тревога, все, что нам останется сделать, это убрать вытесняющую силу, создаваемую цистернами плавучести. Когда лодка оказывается под водой, она поднимается или опускается уже не за счет собственного веса.

Шеф останавливается, чтобы поинтересоваться:

— Понятно?

— Да, шеф.

— На заданной глубине вес лодки должен в точности равняться весу вытесняемой ею воды, так, чтобы лодка буквально парила, готовая тут же отозваться на самое ничтожное изменение тяги винтов, легко направляемая вверх или вниз, направо или налево глубинными рулями или кормовым рулем. Она не должна произвольно ни опускаться, ни подниматься. К сожалению, вес лодки меняется с каждым днем хотя бы из-за потребления воды и топлива. Но окончательно с толку сбивает то, что даже вес вытесняемой воды не остается неизменным. Все непрерывно меняется. Приходится постоянно все просчитывать. Нельзя даже кашлянуть спокойно.

Он переводит дыхание. Достает из шкафчика бутылку яблочного сока. Открывает пробку о петлю дверцы шкафчика и подносит бутылку ко рту.

Едва вытерев губы, он продолжает:

— Больше всего хлопот нам доставляет изменение удельного веса воды. Все было бы проще, если бы мы погружались в пресной воде. В этом случае нам пришлось бы просто-напросто добавлять в дифферентные цистерны воды столько, что ее масса равнялась бы массе израсходованных нами пищи, топлива, воды и так далее. Но в соленой воде дело обстоит сложнее. И ничего тут не поделаешь. В нашем пруду вода — не просто вода. Наша плавучесть изменяется каждый день. Точнее, каждый час.

Он опять замолкает и смотрит на меня, чтобы оценить, какое впечатление произвели его слова.

— Удельный вес воды зависит от такого количества факторов, что легче сказать, от чего он не зависит. На него влияют глубина, температура, время года, всевозможные течения. Даже морская фауна — планктон, например, — оказывают на него существенное влияние. Чуть больше планктона в воде — и нам уже приходится включать помпы. А тут еще сказывается солнце.

— Солнце?

— Ну да. Солнце выпаривает воду, увеличивая в ней содержание соли. Чем больше соли, тем больше удельный вес воды.

— Но ведь это изменение такое незначительное!

Он задумывается на секунду, сильно нахмурившись:

— Изменение удельного веса воды — возьмем, к примеру, действительно незначительное: одну тысячную долю — приводит к тому, что вес лодки тоже должен быть изменен на одну тысячную. Учтите, что лодка весит восемьсот восемьдесят тонн. Итак: изменение на одну тысячную значит изменение на восемьсот восемьдесят килограмм. Непринятие в расчет этой разницы приведет к серьезной ошибке при вычислении степени заполняемости цистерн. Чтобы уравновесить лодку в достаточной степени, нам надо сбалансировать ее дифферентными цистернами с точностью до четырех килограмм. Я говорю «в достаточной степени» потому, что на практике невозможно удифферентовать лодку с такой точностью, чтобы она оставалась в равновесии без помощи винтов и гидропланов. Лишняя кружка воды в цистернах — в действительности, даже лишний наперсток — и лодка начнет подниматься. Так что каждое утро каждого божьего дня, который Господь-Создатель Облаков ниспосылает нам, приходится браться за денситометры, чтобы определить удельный вес морской воды вокруг нас.

Шеф явно наслаждается своим красноречием. Он напыжился, как будто именно он заложил основы искусства подводного судоходства.

Командир, слушавший его некоторое время, проходит мимо и, забираясь в носовой люк, спрашивает:

— Профессор, неужели все, что вы рассказали — это правда?

Шеф тут же приходит в замешательство. Когда он начинает говорить снова, в его голосе чувствуется печаль:

— Старика волнует лишь, чтобы лодка была точно сбалансирована — ни литром больше, ни литром меньше…

Похоже, Шеф закончил свой доклад. Но видно, что он подыскивает подходящую финальную фразу.

— Черт! — наконец произносит он, — Дело в том, что мы выходим в море, чересчур нагруженные физикой…

— И химией.

— Да, и химией тоже. Которую мы не используем по-настоящему. На всякий случай скрестите пальцы, — добавляет шеф. — Если нам когда-нибудь и вправду потребуется ее использовать, то тогда придется обратиться и к психиатрии. А к этому время мы уже будем глубоко в заднице Господа!

Ему надо срочно идти по своим делам, и я не успел спросить, что же он хотел сказать этим.

За обедом Старик просто сияет. Никто не знает, что его так развеселило. Он даже шутит по-иному. Я не замечал прежде, чтобы он острил подобным образом. Последним приходит шеф.

— Ну, как обстоят дела, шеф? — довольным тоном, в котором, однако, что-то настораживает, интересуется командир.

— Все в порядке, господин каплей!

Командир радушно приглашает его присесть на край койки. Это подчеркнутое дружелюбие настораживает шефа. Он украдкой поочередно изучает лица всех присутствующих. Я догадываюсь, что должно произойти: проходя через пост управления, я заметил, как командир тайком сунул маленькую записку в руку дежурного по посту управления.

Через несколько минут по лодке раскатывается звон тревоги. Шефу нелегко подняться на ноги. На потолке начинают поворачиваться тяги, управляющие водозаборными клапанами. Тарелки начинают сползать по столу.

— Держитесь!

Шеф бросает на Старика испепеляющий взгляд, но ему не остается ничего другого, кроме как пробиваться на пост управления.

— Превосходно! Быстрый, как ласка! — смеется вдогонку ему Старик.

Переполох на посту управления укрепляет мое предчувствие, что это — не обычная учебная тревога. Скорее — учебная катастрофа.

Все, что было на столе, с грохотом и боем соскальзывает вперед. Я уже стою на тарелочных осколках.

Носовой крен лодки продолжает расти.

Второй вахтенный офицер вопросительно смотрит на командира. Но тот по-прежнему ведет себя, как будто происходящее его совершенно не касается.

С поста управления доносится тревожный возглас:

— Пробоина над указателем уровня воды!

Вместо того, чтобы вскочить на ноги, командир, расплывшись в улыбке, смотрит на второго вахтенного, пока до того наконец не доходит, что это всего лишь тщательно спланированное учение.

Командир с поистине дьявольским наслаждением слушает проклятия и гомон, доносящиеся с поста управления. Он тяжело поднимается из-за стола и направляется в ту сторону с осторожностью альпиниста. Отовсюду слышится звон и дребезжание, затем раздается оглушительный грохот. Похоже, опрокинулось что-то тяжелое. Теперь лодка, кажется, пытается сделать стойку на голове.

Первый вахтенный офицер смотрит угрюмо. Мы складываем ножи и вилки в кучу в углу кожаного дивана. Ну и разгром! Весь стол сплошь покрыт остатками обеда. Очень непорядочно со стороны Старика устраивать учения во время еды!

— Команда должна привыкнуть к таким ситуациям. Томми тоже не будут согласовывать свой распорядок дня с нашим. Практика — уже наполовину выигранная битва! — насмешливый тон Старика совершенно не вяжется с царящим вокруг беспорядком.

Слава богу! Лодка постепенно встает на ровный киль. Сейчас командир сосредоточен. Он приказывает оставаться на глубине семьдесят метров. Приходит стюард и молча наводит порядок.

Спустя четверть часа появляется шеф, промокший до нитки и еле переводящий дыхание. Командир одалживает ему свой подбитый мехом жилет и с подчеркнутой вежливостью наливает чай.

— Все прошло просто замечательно!

Шеф выслушивает одобрение с кислой миной.

— Ну, ну, ну! — подбадривает командир.

Шеф откидывается спиной на стенку и кладет руки на колени, ладонями вверх. Они все в масле. Старик осуждающе смотрит на него:

— Шеф! Что подумает наш первый вахтенный офицер, если вы будете появляться за столом в таком виде?

При этих словах первый вахтенный тут же краснеет. Шеф прячет руки в карманы брюк и интересуется:

— Так лучше? Кстати, я уже закончил обедать.

— Шеф, так вы похудеете. Ешьте, пейте и веселитесь, дети мои! — с набитым ртом произносит Старик. Затем он продолжает с той же насмешливой интонацией:

— Кстати, вы, кажется, хотели что-то исправить в левом дизеле? Сейчас самое время. И, может, вы заодно осмотрите и правый дизель. Мы можем оставаться на глубине столько времени, сколько вам будет нужно. Все, что вы пожелаете!

У шефа не остается другого выхода, кроме как безропотно отправиться на корму.

Старик, сидя за столом, широко усмехается и объявляет:

— Надо вдохнуть жизни в эту чертову посудину! Меня до сих пор тошнит при одном воспоминании о никчемных днях, пока мы торчали на базе.

С того самого момента, как мы вышли в море, командир пребывает в приподнятом настроении, или, по меньшей мере, всем доволен. Он даже вернулся из отпуска раньше срока. Лодку могли прекрасно подготовить к походу и без него, но нет — он должен был при этом присутствовать.

Судя по тому, что он пожертвовал целой неделей отпуска, команда пришла к заключению, что он вряд ли наслаждается в полной мере семейным счастьем.

Похоже, никто ничего толком не знает о его личной жизни. Даже у меня представление о ней сложилось исключительно по неохотным воспоминаниям Старика, циничным обмолвкам и собственным наблюдениям. Время от времени он проглядывает письма, все написанные зелеными чернилами, причем ужасным почерком. Говорят, они принадлежат даме, которая была вдовой летчика. Ее отец — член магистрата. Как-то Старик бросил вскользь что-то о пианино с канделябрами, свечах красного воска и «прекрасных вечерних платьях». Он также проговорился о своем последнем отпуске несколькими раздраженными фразами. Он должен был «постоянно» носить на шее рыцарский крест, он должен был ходить с ней по магазинам.

— И это еще не все из того, что мне пришлось пережить. Даже смешно. Ни одного спокойного вечера. Бесконечные компании. От них голова шла кругом. Предполагалось, что я даже выступлю перед школьниками. Я просто сказал: «На меня не рассчитывайте!»

— Такие, как мы, хотят во время отпуска лишь сменить одежду и часами отлеживаться в ванне. Чтобы ничто не разражало: ни газеты, ни радио. Выключить все и вытянуться в полный рост. Но вдруг перед тобой кладут идеально отутюженную парадную форму с кортиком в ножнах, белоснежную рубашку, шелковый галстук, черные фильдеперсовые носки и венчают все это великолепие надраенным вручную до блеска крестом на черно-бело-красной ленте без единого пятнышка. Боже всемогущий!

Через час работы в машинном отделении завершены. Командир приказывает подготовиться к всплытию.

Наблюдатели на мостике в полной готовности собираются под люком, ведущим в боевую рубку.

— Всплытие!

— Носовой гидроплан — вверх десять, кормовой гидроплан — вверх пять! — шеф начинает маневр.

— Продуть цистерны!

Сжатый воздух с шипением врывается из стальных цилиндров в цистерны плавучести. Вода из них вытесняется через открытые внизу кингстоны.

— Лодка поднимается. Боевая рубка чиста. Лодка на поверхности! — докладывает шеф. Башенный люк открыт, избыточное давление выровнено.

— Продуть дизелями!

Вахтенные лезут наверх. Качка лодки уже перешла в поступательное движение. Плеск волн сменился быстрым шипением. Когда продувание завершилось, командир отдает приказ:

— Покинуть посты погружения!

В башню боевой рубки выбирается кочегар. Он закуривает сигарету, присаживается на корточки слева от рулевого и, закрыв глаза, целиком отдается табачному блаженству. Не успел он докурить, как снизу раздались нетерпеливые крики людей, выстроившихся в очередь на его место.

Полдень. Лодка уже два часа идет в надводном положении — на «двойном малом ходу» для разнообразия, но с отключенными генераторами, так как аккумуляторы уже полностью заряжены. При таком ходе лодка делает от четырнадцати до пятнадцати миль в час, не быстрее хорошего велосипедиста.

ТРЕВОГА! Трель звонка бьет меня прямо в сердце. У меня перехватывает дыхание.

Из гальюна вываливается человек в штанах, спущенных до колен.

— Подбери свое дерьмо! — кто-то бросает ему вдогонку.

Дизели остановлены, лодка уже накренилась вперед.

Что на этот раз? Неужели шефу не надоело нырять?

Внезапно я понимаю, что эта тревога — настоящая.

Мы остаемся под водой не дольше четверти часа. Затем волны опять свистят мимо нашего стального корпуса.

— С меня хватит, для одного дня достаточно, — замечает шеф.

— Веселье только началось, — говорит Старик.

— Старик и Томми идельно дополняют друг друга, — слышу в носовом отсеке голос помощника боцмана Зейтлера, — Они не дают сидеть без дела.