Поиск-87: Приключения. Фантастика

Букур Вячеслав Иванович

Ефремов Александр Михайлович

Филенко Евгений Иванович

Шаламов Михаил Львович

Запольских Вячеслав Николаевич

Соколовский Владимир Григорьевич

Тамарченко Евгений Давидович

Никитина Нина Леонидовна

Фантастика

 

 

#img_6.jpeg

 

Евгений Филенко

ЭПИЦЕНТР

Повесть

 

Часть первая

ПАРАДИЗ

1. Свободный полет

Пузатенький большеголовый человечек на самосветящемся табло предупредительно топырил трехпалые ладошки, призывая остановиться. По залу гулял зябкий ветерок, и человечку, надо думать, нежарко было на своем месте. Кратов подмигнул бедолаге, как старому знакомому. Такие же человечки сопровождали его на пути от Земли до Сфазиса, указывая на помещения, где будет удобно разместиться и провести время нормальному гуманоиду. Иногда они явно и беззастенчиво вводили в заблуждение: мало приятного было проторчать битый час в наглухо задраенном скафандре, не видя ни зги за курящимся желтым дымом, как это приключилось на борту попутного галатрампа от Сириуса до какой-то заурядной желтой звезденки, не имевшей даже имени — только замысловатый цифровой индекс. Но тут Кратов мог винить лишь самого себя: не захотел подождать сутки до отлета рейсового трансгала «Сириус-Сфазис», решил на перекладных… Что ж, в Галактике наверняка существовали гуманоиды, которым по вкусу пришлась бы удушливая, кажется даже ядовитая, атмосфера в пассажирском салоне галатрампа. Да и Кратов, в конечном-то итоге, не прогадал. Так или иначе, он уже прибыл на Сфазис, хотя свободно мог бы еще валяться на диване в отеле «У собаки Баскервилей» либо блуждать среди нацеленных в черное небо игл стылого газа, в обоих случаях околевая от скуки.

Кроме Кратова и человечка-пиктограммы, в просторном зале космопорта никого не было. Очевидно, Кратов оказался единственным гуманоидом, прилетевшим сюда за день. От этой мысли ему сделалось неуютно, и он, чтобы успокоиться и заодно совладать с легким ознобом от волнения, тщательно — на все застежки — запаковал свой анорак и поглубже надвинул капюшон. Испытывая дурацкое желание сложить ладони рупором и крикнуть: «Люди! Ау-у!», он двинулся через центр зала к огромной извилистой щели в стене, по всей видимости, символизировавшей окно. Именно оттуда исходил мощный поток холодного воздуха. В окне трепыхался лоскуток светящегося зеленоватого неба.

Откуда-то снизу перед самым лицом Кратова всплыла белая фигура, обрамленная призрачным сиянием. Кратов шарахнулся. Фантом впорхнул в окно и, приговаривая: «Кажется, я не заставил себя ждать», материализовался в очень высокого человека неопределенных лет, совершенно лысого, с крупным хищным носом и пронзительно голубыми глазами. Пришелец был облачен в шарообразный гермошлем и некое подобие тоги древнеримского сенатора.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал он. — Меня зовут Жан Батист Рошар, я второй секретарь земного представительства на Сфазисе. Мне препоручено встретить вас и снабдить некоторой предварительной информацией.

— Весьма кстати, — серьезно произнес Кратов, быстро приходя в себя.

— К моему глубокому сожалению, — продолжал Рошар, — через несколько минут прибывает еще одно… гм… лицо, которое мне также предписано окружить всевозможной заботой, ибо оно гораздо более беспомощно в местных условиях, нежели мы, люди. Речь идет об одном ученом из системы Конская Голова.

— Плазмоид? — с живым интересом осведомился Кратов.

— Именно! А плазмоиды, как известно, испытывают неудобства в любых условиях, если наличествует хотя бы малый намек на гравитацию. Поэтому я ограничусь в отношении вас, коллега Кратов, лишь общими указаниями, далее полагаясь на вашу подготовку и жизненный опыт, каковые представляются мне преизрядными.

— Я весь внимание, сударь, — не удержался Кратов.

— Вам предстоит совершить полет на юго-юго-восток в течение крайне непродолжительного времени. Затем на вашем личном браслете вспыхнет сигнал вызова, указывающий на настоятельную необходимость снизиться. Там вашему взору предстанет уголок райской зелени, занимаемый нашим представительством. В своих кругах мы называем его Парадиз… Вы будете лишены возможности ошибиться, ибо упомянутый уголок со всех сторон окружен пустынными участками различной окраски — их населяют посланцы разумных рас, не питающих пристрастия к хлорофиллу.

— Чрезвычайно вам признателен, — промолвил Кратов. — Однако же позволено мне будет узнать: каким способом уготовано мне проследовать к месту моего назначения?

— О, это просто, — с готовностью сказал Рошар. — Вот так.

И он взлетел.

— Сфазианская служба транспорта, — пояснил он, порхая под самым потолком. — Скорость, высоту и направление укажете сами. В принципе вы можете лететь быстрее звука…

— Вот уж ни к чему, — пробормотал Кратов. — Как вы это делаете?

— Создается впечатление, что вы никогда не слышали о гравитационных тоннелях.

— Слышал, разумеется. В теории.

— Теперь вам представится возможность ознакомиться с ними на практике. Ну, в самом деле, не тратить же время на передвижение! Достаточно в той или иной форме высказать пожелание лететь — и вы летите. Старожилы обращаются к службе транспорта мысленно, а вам по первости будет извинительно вслух. Однако… — он прислушался, — мне следует покинуть вас, коллега. Подходите к окну и отважно прыгайте вниз. Только не забудьте указать направление: юго-юго-восток, не то вас унесет к Стеле Братства. Километровая плита, имитация под гранит, барельефы, письмена, потрясающее зрелище, но вам туда не надо. И постарайтесь избегнуть излишних снижений. На вас могут обидеться за нарушение экстерриториальности. Последнее — шутка. Где ваш багаж?

— Видите ли, там целый контейнер всяких вещей, а я пока не сориентировался и не знаю, куда обратиться…

— Можете не беспокоиться. Это я беру на себя.

— Благодарю вас, — Кратов церемонно поклонился.

Он не был бы удивлен, если бы Рошар сделал реверанс. Но все обошлось. Второй секретарь деловито кивнул, окутался ореолом и бестелесной тенью заскользил к выходу.

Кратов выглянул в щель. Он тут же испытал постыдное головокружение.

Космопорт парил над поверхностью Сфазиса на сумасшедшей высоте. Далеко внизу стлались редкие кисейные облака, в просветах между ними кружили почти неразличимые серебристые фигурки.

— Костей не собрать… — проворчал Кратов.

— Исключено, — немедленно ответили ему из пустоты. Голос был не человеческий, вероятнее всего — синтезированный. Примерно так мог бы разговаривать славный деревянный Буратино. — Вашему здоровью на Сфазисе никогда и ничего не угрожает. О вас помнят. О вас заботятся.

— Кто это? — спросил Кратов в замешательстве.

— Сфазианская служба персональной безопасности, — с достоинством ответил «Буратино».

— Где вы?

— Мы — всегда рядом.

— Рядом… — вздохнул Кратов. — Выходит, вы всегда все обо всех знаете?

— Получается, — согласился «Буратино». — Но это не является нарушением свободы личности. Служба персональной безопасности функционирует независимо от разумных существ естественного происхождения и не передает никакой информации за пределы своей компетенции. Обращайте на нас не больше внимания, чем на мебель или одежду.

— Постараюсь, — сказал Кратов без особой уверенности и еще раз выглянул в окно.

К сердцу подступил холодок.

«Да что я, будто красна девица! — рассердился он. — Подумаешь, Рошар не доставил меня под ручку до самого дома! В конце концов, он занимается своим делом и справедливо полагает, что с Земли не пришлют сопливого юнца, за которым нужен присмотр».

— Ну что, похож я на сопливого юнца? — пробормотал Кратов, оттягивая неизбежный миг прыжка в бездну.

— Вы хотели бы получить ответ? — откликнулся услужливый голосок.

— Ни за что! — жалобно вскричал Кратов.

— Ну, тогда смелее вперед, — с некоторым, как почудилось Кратову, злорадством сказал «Буратино».

«Не трусь, звездоход, — подумал Кратов. — На тебя Галактика смотрит!»

Он присел на край окна и перекинул ноги наружу, пятками ощущая громадную высоту. Анорак наполнился упругим ветром, капюшон парусом забился над плечами. «Мамочка моя, — подумал Кратов. — Только бы этот хваленый гравитационный туннель не забарахлил!..» Ему стало весело от подобной мысли: сфазианская техника не могла барахлить. Напряженно улыбаясь, он заставил себя расцепить пальцы, судорожно впившиеся в подоконник или как это здесь называлось, и тихонько, будто в ледяную воду, соскользнул в бездну…

Вместо того чтобы камнем ухнуть вниз, он прочно, устойчиво завис в нескольких метрах от колоссального витка раковины космопорта, лениво разворачивавшегося в струях неживого зеленого света. Светилось само небо — у Сфазиса, искусственной планеты-гиганта, не было солнца. Окно неторопливо уплывало от Кратова куда-то вверх, пока он сражался с паническим желанием за что-нибудь схватиться. «Должно быть, я крайне глупо смотрюсь со стороны. Но, в самом-то деле, в нас, людях, еще крепко сидит рефлекторное убеждение, что летать можно лишь на чем-либо, внутри чего-либо. Или, на худой конец, за что-либо уцепившись». Кратов осторожно поднес руку к лицу — она была объята уже знакомым призрачным ореолом.

— Вперед, — попросил он шепотом. — Юго-юго-восток!

Космопорт лихо прянул прочь, хотя никакого движения не ощущалось, даже парусившийся поначалу анорак опал.

— Летим, звездоход! — обрадовался Кратов и уже твердым голосом скомандовал: — Быстрее! Еще быстрее!

2. Уголок райской зелени

Кратов летел над Сфазисом ниже облаков, напоминая себе не то осеннего паучка-путешественника, не то сорванный порывом ветра листик. Ему хотелось бы удивиться как положено, однако для этого необходимо было остановиться, сосредоточиться, попытаться осмыслить первые впечатления, а останавливаться он пока совсем не желал. Временами он пробовал махать руками наподобие крыльев, чтобы как-то управлять движением, но это помогало весьма слабо. «Дьявольщина, мне же надо направо», — в растерянности подумал он, и его незамедлительно развернуло направо. «Хорошо бы пониже», — возжелал он, ободренный успехом, и тут же покатился под уклон воздушной горки.

Чувствуя, что начинает окончательно осваиваться в своем необычном положении, Кратов отважился принять непринужденную сидячую позу, и ему это удалось, хотя и кувыркнуло предварительно через голову несколько раз. Под ногами неторопливо, торжественно распахивалась панорама Сфазиса, разлинованная на правильные разноцветные участки, разительно напоминающая гигантскую шахматную доску. Кратов напрягал зрение, стараясь хотя бы что-то разглядеть, и порой ему везло. Он видел прямоугольные коробки из белого камня, схожего с ноздреватой пемзой, совершенно безжизненные, словно бы заброшенные обитателями. А у подножия голубых туповерхих термитников просматривалось активное копошение. Некоторые квадратики шахматной доски были наглухо укутаны клубами дыма, спокойно вихрившимися в очерченных для них пределах.

Сигнал вызова сработал внезапно, потому что Кратов увлеченно загляделся на строение, до чрезвычайности похожее на руины рыцарского замка, и не заметил, как под ним возник прямоугольник чистой зелени с умилительно аккуратными домиками, крытыми черепицей. Заложив крутой вираж — так, что в ушах запело, — Кратов пошел на снижение. На миг ему померещилось, будто он врезался в упругую перепонку, которая тут же расступилась перед ним и так же быстро сомкнулась позади. После ряда неуклюжих маневров на малой высоте ему удалось-таки совершить благополучную посадку посреди зеленой лужайки. Земля больно ударила по пяткам, и Кратов замахал руками, чтобы удержать равновесие.

К лужайке со всех сторон подступали низкие деревья с тяжкими кронами и кривыми стволами в глянцево-лиловой коре. За ними маячил двухэтажный коттедж, этакий пряничный домик с леденцовыми окошками. После некоторого размышления Кратов двинулся туда, стараясь не помять зеленый ковер под ногами. Но хрусткая жесткая трава, очевидно, была привычна к неделикатному обращению и моментально распрямлялась.

На крыльцо пряничного домика вышла высокая и очень красивая женщина в легком белом сарафане, с корзинкой в руке. Заслонив глаза от света ладошкой, она попыталась получше рассмотреть Кратова. Ее золотистые волосы немыслимой длины и роскоши ниспадали через загорелое плечо едва ли не до колен.

— Здравствуйте, — сказала она низким голосом, отдавшимся у Кратова где-то под сердцем. — Вы будете у нас работать? Меня зовут Рута. Добро пожаловать в Парадиз.

— Константин, — представился Кратов, чувствуя себя в громоздком анораке весьма неуютно. — Можно Костя…

— А я знаю, — произнесла Рута, легко сбежала по ступенькам и ушла за домик.

Пожав плечами, Кратов поднялся на крыльцо, толкнул дверь и очутился в маленькой прихожей, где пахло сушеными травами и, кажется, грибами. Висевшее на стене маленькое пыльное зеркало безжалостно отразило его вытянутую физиономию.

— Кто там? — послышался недовольный скрипучий голос. — Что ты забыла, Руточка?

— Это не Руточка, — с нарастающим раздражением сказал Кратов и вошел в комнату.

Первое, что бросилось ему в глаза, было огромное кресло, обитое черной кожей, в медных бляхах, с невероятно высокой, загнутой назад спинкой. В кресле, запрокинув изможденное морщинистое лицо и страдальчески вздыбив седые кустистые брови, восседал пожилой человек. Это был Григорий Матвеевич Энграф, руководитель представительства Союза планет Солнца при Галактическом Братстве. По правую руку от Энграфа располагался низенький столик, заваленный листами плотной бумаги, исчерканными вдоль и поперек. Такие же листы были обильно рассеяны по полу. Слева находился обширный, во всю стену, мемоселектор, бешено мигавший индикаторами поиска. В дальнем углу маленький тумбообразный когитр присосался перифералами к мемоселектору и тоже трудился вовсю. А рядышком — у Кратова даже слюнки потекли — мирно пребывал прекрасно выполненный, компактный и высокопродуктивный лингвар экстра-класса. Стационарного типа, зато избирательность на любом уровне! Там, где до сих пор доводилось работать Кратову, применялись, как правило, лингвистические анализаторы типа «Портатиф де люкс», избирательность которых оставляла желать много лучшего. В контактах с разумными расами, обладавшими звуковой связной речью, они еще годились, но едва только доходило до абстрактных образов, лингвары начинали пробуксовывать… По экрану лингвара метались нервные искры, время от времени он прерывал свое раздумье и принимался вещать глубоким многозначительным голосом что-нибудь вроде: «Летать… вылетать… пролетать…» После чего по лицу Энграфа проскальзывала гримаса сдержанного отвращения, и смущенный лингвар немедля умолкал.

В комнате не было никакой иной мебели. Кратов успел приметить, что еще два кресла попросту были выкинуты на веранду, где и торчали кверху витыми ножками.

— Молодой человек, — нежно сказал Энграф, открывая выпуклые, черные до невероятной глубины глаза. — Отойдите, вы заслонили мне видеал своим торсом.

Кратов оторвался от сладостных мечтаний насчет того, как удачно вписался бы лингвар экстра-класса в интерьер космического корабля ксенологической миссии. Обернувшись, он обнаружил за собой большой экран, по которому медленно ползли, повторяясь через равные промежутки, светящиеся знаки, поразительно смахивавшие на кабалистические письмена.

— Возьмите себе с веранды сиделку и угнездитесь где-нибудь, — приказал Энграф. Кратов бегом бросился исполнять. — Слушаю вас.

— Меня зовут Константин Кратов. Собственно, мне было предложено прибыть сюда работать.

— Изумительно. Вы ксенолог третьего класса?

— Собственно…

— Я и сам удивлен до чрезвычайности. Обычно к нам направляют специалистов высшей квалификации. Ну, руководство имеет на этот счет свои соображения, а отзывы о вас недурные. Методика транзактивного взаимодействия при спонтанных преконтактных связях — ваших рук дело?

— Собственно, не только моих…

— Тогда сидите молча.

Потрясенный Кратов едва сдержался, чтобы еще раз не пролепетать: «Собственно…», и съежился в кресле, бросая взгляды то на экран, то на свирепого старца. «Чем ему не угодила методика?» — думал он в растерянности. Энграф сидел, вперив недвижный взор в пустоту и беззвучно шевеля губами. Затем, словно взорвавшись, начинал лихорадочно писать, не глядя на бумагу. Период активности сменялся затуханием — худые длинные пальцы медленно сгребали густо зачерченный лист в горсть и вялым движением препровождали на пол.

— Разброс параметров велик, — не удержался Кратов. — Вероятно, вследствие избытка металепсисов. Типичный тропеический язык.

— Цыц! — рявкнул Энграф. — За что купил, за то и продаю!

— Где?

— Что — где? — опешил Энграф.

— Где купили? — хладнокровно спросил уже пришедший в себя Кратов.

На миг ему показалось, что Энграф сейчас ударит его. Как нельзя кстати вмешавшийся лингвар забормотал: «Неделимый… неделя… раздельник…»

— Бездельник, — брезгливо произнес Григорий Матвеевич и лихо щелкнул пальцами.

Лингвар осекся на полуслове.

— Как вы догадались, коллега, — будто ни в чем не бывало, заговорил Энграф, — это изложение в ксенолингвистических метафразах некоего послания. Послание поступило на детекторы корабля ксенологической миссии землян, исследовавшей планету Винде-Миатрикс Третью. Немедленно после этого корабль был атакован и обращен в бегство. Точнее, мы отозвали миссию до выяснения обстоятельств. Я вожусь с этой ахинеей уже целую вечность. Согласитесь, что не столь часто ксенологические миссии подвергаются нападению за здорово живешь. Вероятно, ключ к разгадке содержится в послании, но покуда он недоступен нашему пониманию.

— Необходима моя помощь? — с надеждой спросил Кратов.

— Отнюдь, юноша, — снисходительно промолвил Энграф. — С этим управлюсь я один. Вопрос лишь — когда? Миссия на Винде-Миатрикс пока не расформирована и в полной боевой выкладке мается на стационаре, ожидая моего решения. А вы отдыхайте, обживайтесь в нашем прелестном уголке. Вся наличная растительность доставлена с Земли, только вот запах у нее какой-то нетрадиционный. Атмосфера влияет, что ли? Но овощи, грибы и ягоды произрастают вполне исправно. Половина этого дома свободна, можете занимать. Имеется пруд, лужайка для спортивных игр, лес для прогулок под луной, вот только луна отсутствует…

— Извините, — ввернул Кратов. — Но я прибыл сюда не за тем.

— Никто и не намеревается позволять вам бездельничать, милейший Константин… э-э…

— Костя, — хмуро подсказал тот.

— Допустим. Не позднее завтрашнего вечера к нам поступит оперативная информация от стационара Горчакова, и вы займетесь ее анализом.

— А что там?..

— Не знаю, — отрезал Энграф. — Она еще не поступила, а я не провидец. Сразу предупреждаю: вы прибыли сюда не на день и не на два, как опрометчиво полагаете, а на постоянную работу. То, что вы всего лишь ксенолог третьего класса, дела не меняет, пахать будете не меньше моего. Коли вас направили на Сфазис — значит, вы того заслуживаете. Я, к сожалению, занят, Рошар тоже в трудах, первый секретарь Гунганг в отъезде, остальные — в инспекции на своих стационарах. Так что на избыток заботы не уповайте. Впрочем… Можете обратиться к Руточке Венуолите, она у нас свободна.

— Тоже ксенолог? — осторожно спросил Кратов.

— Аллах с вами! Женщина — и ксенолог?! Руточка у нас эколог. Следит за благополучием Парадиза и его постояльцев.

Кратов поднялся. Энграф выпростал из необъятного рукава и протянул ему изящную ладонь.

— Не серчайте, — сказал он. — Мы действительно очень заняты. В нашей работе редко выдаются перерывы. Да вы и сами в том убедитесь.

— Я не сержусь, — вздохнул Кратов и подержал его ладонь, опасаясь повредить ее излишне усердным пожатием.

— Не могу понять, — произнес Энграф задумчиво. — Как вы умудрились так проколоться на Псамме? Судя по вашим аттестациям, этого не могло произойти. Да и методика ваша…

— Тогда я еще был не ксенологом, — стиснув зубы, ответил Кратов. — Всего лишь драйвером.

— Следовательно, вы бывший звездный разведчик? Или, как принято величать друг друга в ваших кругах, звездоход? Занятно. А ведь именно вам приписывается остроумное предотвращение потенциального межрасового конфликта. Очевидно, я что-то упустил, необходимо будет обратиться к материалам миссии на Псамму…

Кратов поспешно вышел на крыльцо.

Он огляделся. Странные корявые деревья вокруг дома по пристальном рассмотрении оказались обычными вишнями, но запах от них исходил действительно непривычный. Кратов медленно стянул с плеч анорак, подумал и заодно избавился и от свитера. Здесь, в этом уголке райской зелени, ему предстояло жить и работать долгие годы. По крайней мере, до тех пор, пока он будет ощущать себя пригодным к этой деятельности. Оставалось загадкой, за какие заслуги он, в общем-то заурядный ксенолог с мизерным опытом, был внезапно направлен сюда, в самое сердце Галактического Братства. Так или иначе, это произошло, и теперь ему следовало доказать, что он попал на свое место, а не на чужое, что ошибки не случилось. Но он никак не мог понять, нравится ему здесь или нет!

3. Эколог Руточка

Рута Венуолите сидела на корточках перед кустом малины и споро обирала его. Корзинка ее была полна ягод почти доверху. Чуть поодаль, на огуречной грядке, примостился мощный мохнатый пес пегой в яблоках масти и с любовным интересом следил за быстрыми руками Руточки, вывалив розовый влажный язык чуть ли не до земли. Завидя приближавшегося Кратова, пес довольно сдержанно крутнул пышным хвостом и вопросительно поглядел на Руточку, ожидая разъяснений.

— Это Костя, — сказала ему Руточка. — Он будет у нас жить. Люби его и береги.

Пес нехотя оторвал тяжелый зад от теплой грядки и подошел, ткнувшись широкой бородатой мордой Кратову в колени. Тот погладил его по загривку, и пес удалился, полагая, что для первого знакомства достаточно.

— Его зовут, естественно, Полкан, — промолвила Руточка. — Как еще можно окрестить такого могучего зверя? Он здесь для поддержания нормального психологического климата в коллективе. У него есть подруга по имени Мавка, но сейчас она улетела с Мишей Бурцевым на стационар Гленарвана. Наш Полкан переживает разлуку, но вида не подает. Он доверху полон чувством собственного достоинства, хотя и бездельник редкостный. Но эти сумасшедшие ксенологи не обращают на него никакого внимания. Впрочем, и на меня тоже.

— И на меня, — признался Кратов.

— Какой может быть нормальный климат в коллективе, когда они по макушку в своей работе? — пожаловалась Руточка. — Коли их не принуждать, они прекратят есть, пить, спать! Спортивные занятия для них — сущая трагедия. Григорий Матвеевич вторую неделю сидит в своем проклятом кресле, в темноте, и неотрывно смотрит на видеал. А это в его возрасте вредно для глаз… Рошар носится с какими-то плазмоидами. Гунганг посреди ночи сорвался и улетел неведомо куда. Я не удивлюсь, если у них уже образовались жировые складки на животах… Ешьте малину, Костя.

Кратов молча сунул пятерню в корзину.

— Что вы намерены делать, Костя? — спросила Руточка, отбрасывая со лба золотую прядь. Ее милое лицо было перепачкано алым соком и землей.

— То же, что и все. Содействовать формированию пангалактической культуры, или, как любят восклицать дилетанты, Единого Разума Галактики.

— Я тоже люблю так восклицать, когда меня спрашивают, — сказала Руточка. — А кой вам годик, если не секрет?

— Тридцать четвертый. На Земле кто-то опрометчиво счел меня крупным специалистом по прикладной ксенологии. Иначе я не ел бы сейчас ваши ягоды.

— Как же, — усмехнулась Руточка. — Теперь понимаю. Дня три назад Рошар скрестил шпагу с Григорием Матвеевичем по теоретическим вопросам, и они раз двадцать упомянули вашу фамилию, причем оба ссылались на какую-то методику чего-то этакого, да еще на какой-то псаммийский прецедент… Сколько на вашем счету контактов?

— Три, — сдержанно сказал Кратов.

— Небогато. Следует ожидать, что в обозримом будущем вы удалитесь в заоблачные дали и станете изредка возвращаться в свой домик — усталым, задерганным, с нездоровым цветом лица, с полным отсутствием аппетита. И будете безобразно спать до полудня, не обращая внимания на нас с Полканом и Мавкой, а если обращая — то лишь затем, чтобы прогонять с глаз долой.

— Руточка! — запротестовал Кратов. — Это невозможно! На вас нельзя не обращать внимания! Тем более гонять!

— Правда? — недоверчиво спросила женщина. — Полкан, ты слышал?

Пес привстал с насиженной грядки и заворчал.

— Он понял вас превратно, — пояснила Руточка. — К тому же он вообще недолюбливает ксенологов. За меня и за Мавку.

Она подняла голову и к чему-то прислушалась.

— Ну вот, — сказала она удрученно. — Уже пора обедать. Сейчас Григорий Матвеевич будет метать в меня тяжелые предметы. Только, пожалуйста, не вмешивайтесь и не вслушивайтесь в те оскорбления, которыми он станет меня осыпать. Следует помнить, что по природе своей это добрейший, деликатнейший человек. Но он делается невыносим, когда чего-то не понимает. А правда, Костя, что вы были плоддером?

— Правда, — нехотя ответил Кратов. — Шесть лет. Все тот же «псаммийский прецедент».

— Но Гунганг утверждал, что вы были признаны невиновным в случившемся.

«На Псамме погибли трое, — подумал Кратов, нервно покусывая губу. — Инсектоид и два человека, в их числе и тот, кого впоследствии объявили виновником. Я тогда был мальчишкой и очень любил стрелять из фогратора. Любил и, к сожалению, умел. Поэтому никому не дано снять с меня ответственность за мои выстрелы».

— Плоддеры, — Руточка покачала головой. — Добровольные изгнанники. Адский труд и смертельный риск ежечасно. На протяжении шести лет! Вообразить невозможно.

— Рута, — сказал Кратов, — к чему это вы постоянно прислушиваетесь?

— Ах, да, — промолвила Руточка. — Вы у нас новичок. К сфазианской службе времени. Подумайте или произнесите вслух: «Время!» И вам сообщат…

— Двенадцать часов сорок пять минут тридцать секунд, — вклинился в их беседу знакомый кукольный голосок. — Тридцать одна… тридцать две… Второй сегмент пятого малого сфазианского интервала.

— Вот именно, — подтвердила Руточка. — Кстати, мы обедаем в саду, не опаздывайте.

Она встала, отряхнула подол сарафана, а затем неторопливой, но уверенной походкой направилась к пряничному домику, где в одиночестве страдал Энграф. Следом за ней, покачивая крутыми боками, тронулся Полкан. В зубах он нес корзинку. Кратов с сожалением проводил их взглядом. Он вынужден был признаться себе, что был бы не прочь еще поболтать с милой Руточкой. Только бы она не спрашивала про Псамму.

— Коллега Энграф! — донеслось с веранды. — Обедать!

— А поди ты! — загремело в ответ.

Все остальное покрыл раздраженный лай Полкана, не преминувшего вступиться за хозяйку.

Кратов сдернул с куста забытую Руточкой ягоду, вздохнул и побрел куда глаза глядят. Несмотря на отсутствие солнца, становилось не на шутку жарко. Он расстегнул рубашку сверху донизу и закатал рукава.

— Интересно, — пробормотал он, — как у меня с жировыми отложениями?

— Неважно, — откликнулся неутомимый «Буратино». — Они у вас практически отсутствуют.

— А это кто?

— Сфазианская служба здоровья. О вас помнят. О вас заботятся.

— Мамочка моя, — засмеялся Кратов. — Океаны заботы и любви! Даже Полкан — и тот обязан всех любить.

— А как же иначе? — спросил «Буратино» слегка озадаченно. — Разве бывает по-другому?

— Бывает. К сожалению. А может быть, и к добру?

— Где? Где? — всполошился невидимый собеседник. — Назовите координаты!

— Это… м-м… за пределами Сфазиса.

— Жаль, — огорчился «Буратино». — Мы со Сфазиса — никуда.

За фруктовыми деревьями неизвестной разновидности Кратов обнаружил обещанный прекрасный пруд в окружении камышей и карликовых плакучих ив. О большем удовольствии нельзя было и мечтать. Сбросив на ходу одежду, Кратов с разбегу бултыхнулся в прогретую воду, распугав дремавших у поверхности толстопузых тилапий, и со счастливым фырканьем вынырнул на середине. Раскинув руки, он замер в невесомости на легкой волне и закрыл глаза. Остатки раздражения и неуверенности покидали его душу, вымытые прозрачными струями. «Прелестный уголок, — вспомнил он слова Энграфа. — Мечта… Как здорово и быстро можно здесь работать! Вместо того чтобы сидеть наедине с унылыми когитрами и лингварами и медленно дуреть от их зудения — выйти под самосветящееся небо, погулять по саду, мимоходом срывая вишни, поболтать с милой женщиной Руточкой Венуолите. Побегать наперегонки с Полканом, который хотя и обязан любить всех, но, однако же, любит лишь тех, кто готов платить ему взаимностью. А затем бултыхнуться в пруд и переплыть его туда и обратно раз этак с десяток. И если после этого в голову тебе не придет решение всех проблем — значит, ты безнадежный тупица, не ксенологом тебе быть, а разве что инструктором по атлетизму».

4. Застольные беседы

Григорий Матвеевич с недовольным видом сидел за деревянным столом под вишней, уткнувшись печальным носом в чашку с кумысом.

— Ты исчадье ада, — сказал он Руточке. — Откуда ты произошла на мою голову?

— То ли еще будет, — произнесла Руточка обещающе. — Надоело с вами нянчиться. Вот свяжусь с Землей и наябедничаю на всех вас — пусть отзывают на принудительный отдых.

— Только посмей! — жалобно вскричал Энграф. — Да буду я играть в этот проклятый теннис, и в футбол буду, шут с ним, но ты молчи!

— Так-то, — сказала Руточка и победоносно поглядела на Кратова.

Тот одобрительно кивал, подметая вторую порцию овощного салата из глубокой глиняной миски.

— Как вы устроились, коллега? — спросил Энграф.

— Думаю, что прекрасно, — сказал Кратов. — У меня еще не было повода заглянуть в свои комнаты, И я где-то затерял свой анорак.

— Пустяки, — промолвил Энграф. — Полкан разыщет. Верно, Полкан?

Пес настороженно покосился на него, словно ожидая подвоха, и нехотя поплелся в глубь сада.

— В отличие от некоторых, — не без ехидства заметила Руточка, — Костя уже успел поплавать в нашем пруду. Зачем я, спрашивается, разбила здесь пруд?

— Пусть вас не шокирует скромное убранство наших жилищ, — пропуская ее реплику мимо ушей, сказал Энграф. — Мы редко принимаем гостей. Кому придет в голову фантазия отправляться в гости в скафандре? Для непосредственных переговоров существуют особые нейтральные зоны. А в повседневной практике мы пользуемся обычными многоканальными видеалами.

— Григорий Матвеевич, — обиженно перебила Руточка. — Вы отнимаете у меня хлеб. Вот вы сейчас уйдете в свою келью, а о чем я должна буду целый день говорить с Костей? Не о ксенологии же!

— А ты не встревай, когда старшие беседуют, — назидательно сказал Энграф. — В прежние времена это называлось «бесчинством», от слова «чин». Титул у тебя, голубушка, не соответствует.

— Кстати, о титулах, — обрадовалась Руточка. — Да будет вам ведомо, Костя, что Григорий Матвеевич в нашем кругу носит неофициальный титул Галактического Посла, что вполне отвечает роду его занятий.

— На ксенологических стационарах его величают точно так же, — подтвердил Кратов.

— Скорость распространения слухов в вакууме намного превышает световую, — с плохо скрытым удовлетворением проворчал Энграф.

— И вот я подумала, — продолжала Руточка, — что поскольку вы, коллега Кратов, станете работать преимущественно в удаленных миссиях, то вам вполне подойдет титул Галактического Консула.

— А что, звучит, — согласился Энграф. — Хотя и не без претенциозности.

— Зато красиво, — сказала Руточка. — И куда короче, нежели ваши официальные должности.

— Не привьется, — смущенно произнес Кратов. — Ко мне прозвища с детства не льнут. Последний раз я носил титул Великого вождя Шаровая Молния почти семнадцать лет назад…

— У меня легкая рука, — заверила его Руточка.

Едва только Энграф удалился, из-за деревьев неспешно появился Полкан, старательно задирая морду, чтобы не волочить зажатый в зубах кратовский анорак по траве.

— Спасибо, коллега, — промолвил Кратов, и Полкан небрежно мотнул хвостом.

— Вы ешьте и пейте, Костя, — сказала Руточка. — А я могу говорить и без вашего участия. В общем-то, мне известны все ваши возможные вопросы. А вам — большинство моих ответов.

— Не думаю, — усмехнулся Кратов. — Можете вы мне объяснить, почему я здесь?

— Это все ваша хитроумная методика. Редко случается, чтобы начинающий ксенолог сразу, с ходу, предложил что-то толковое. Обычно это приходит с опытом. Еще год назад Гунганг сказал Григорию Матвеевичу: «Вот тоже восходящая звезда — некто Кратов».

— Ну уж… — зарделся тот.

— Такими словами и сказал! «Хороша звезда, — возразил Григорий Матвеевич. — Так проколоться на Псамме!» «Проколоться может любой, — заметил Гунганг. — А спасти контакт в подобной пиковой ситуации?» «Озарение!» — упирался Григорий Матвеевич. «Не омраченное пагубным пристрастием к удобным черным креслам», — съязвил Гунганг. Потом они перешли на своеобычную терминологию, и я перестала их понимать.

— Я вынужден принять вашу версию. За неимением иных.

— В вас наверняка зреет следующий вопрос: почему нас так мало. Нас отнюдь не мало — здесь постоянно проживают двадцать три человека, хотя не было случая, чтобы все оказались на местах одновременно. За всеми, кроме Энграфа, меня и Полкана с Мавкой, закреплено по нескольку ксенологических стационаров. Каждый стационар, в свою очередь, располагает штатом примерно в сто квалифицированных ксенологов и без числа обслуживающего персонала: драйверы, экзобиологи, астрофизики, медики… Все это воинство рассредоточено по большим и малым исследовательским, ксенологическим и прочим миссиям, которые подготавливают, устанавливают и поддерживают непосредственные контакты с братьями по разуму и тем самым всемерно способствуют формированию Единого Разума Галактики. Ну, это вы должны знать лучше меня.

Кратов молча кивнул.

— Если я что-то смыслю в ваших делах, — продолжала Руточка, — то для начала, учитывая ваш скромный опыт в координационной деятельности, вам будет передан стационар Ивана Ивановича Горчакова, один из самых благополучных. Там покуда не предвидится никаких проблем. Затем, по всей видимости, стационар Виктора Лермана. Постепенно на вашу голову свалятся задачи посложнее… Все будут рады переложить излишек забот на ваши плечи, благо они широкие. Думаю, последнее обстоятельство сыграло свою роль при вашем приглашении в Парадиз. Вы, Костя, попали в нервный узел, простирающий свои нейроны повсюду, где человечество соприкасается с другими разумными расами — как входящими в Галактическое Братство, так и чужаками. И вам как относительно молодому, полному сил и творческой энергии, да еще восходящей звезде, уготована участь некоего блуждающего нерва в этой схеме.

— Образно, — отметил Кратов. — И многообещающе. Только согласится ли Григорий Матвеевич с вашим прогнозом?

— Вполне. И даже обрадуется всякой вашей инициативе. Григорий Матвеевич, все знают, великий теоретик, координатор и дипломат. Но дальше своего кабинета он не ступает. В космосе он беспомощен, как младенец или, что вам понятнее, как плазмоид в поле тяготения. Обобщать большие объемы информации, делать правильные выводы на основании противоречивых и часто недостоверных данных — это он может. В экстремальных же ситуациях, как точно подметил Гунганг, в цейтноте, он теряет весь свой блеск. Хотя, по легендам, в молодые годы это был звездный разведчик высокого класса. Как сейчас говорят — звездоход. Но с возрастом ему наскучило метаться по Галактике и жонглировать фогратором, и он подался в ксенологи. Как и вы, Костя.

— Руточка, — благоговейно произнес Кратов. — Откуда вы все знаете?

— Я первая всех встречаю и последняя провожаю, — улыбнулась она. — Прочим не до того. А я, как известно, эколог, и моя обязанность поддерживать…

— …нормальный психологический климат в коллективе, — с наслаждением подхватил Кратов.

— Вот именно. Как и Полкан с Мавкой. Верно, коллега Полкан?

Пес моргнул в знак согласия, улыбаясь во всю медвежью морду.

— Пойдемте, Костя, — сказала Руточка. — Мы покажем вам Парадиз.

— Да, но на столе не прибрано, — в замешательстве проговорил Кратов. — Насколько я понял, у вас принято обходиться без техники?

— Ну, не до такой же степени! Ох уж мне эти плоддерские ухватки. Существует сфазианская служба быта. Помните, как в сказке: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что?

— Не помню, — честно сознался Кратов.

— Как-нибудь я расскажу вам эту сказку, — пообещала Руточка.

5. Фред Гунганг

Этот день мог считаться потерянным. До конца его не произошло ничего замечательного, если не принимать во внимание экскурсии по саду, в котором прятались погруженные в запустение маленькие домики, чьи хозяева появлялись только затем, чтобы выспаться, да и то не каждую ночь. Во время ужина, когда над Парадизом начали сгущаться сумерки, — в соответствии с установленным Руточкой сценарием биологического цикла, — имели место словопрения Галактического Посла и эколога. По-видимому, они стали одной из застольных традиций. Впрочем, увидев выражение лица Кратова, в котором всякий, не обязательно ксенолог высшей квалификации, мог бы прочесть уныние и тоску по настоящей работе, Энграф прекратил перепалку и деловито, с неподдельной заинтересованностью, осведомился у него о граничных среднестатистических значениях коэффициента толерантности для семигуманоидов третьего уровня. Кратов поднапряг свою память и дал ему такую справку, хотя у него возникло тяжкое подозрение, что этот коэффициент совершенно не нужен Энграфу. Вероятно, таким способом Галактический Посол попытался пробудить в новоиспеченном Галактическом Консуле ощущение собственной необходимости и причастности к большому делу. Затем Григорий Матвеевич поднялся, поцеловал Руточку в лоб и величественной походкой удалился к себе. Руточкину бдительность это не усыпило, и она послала ему вдогонку уведомление о том, что если она заметит ночью хотя бы отблеск света в его окнах, то немедленно, не сходя с места, потребует его отправки на Землю, потому что по ночам спят мышата и ежата и ксенологи тоже спят. На что Энграф небрежно, через плечо, ответствовал: «А также поросята и котята, не исключая экологов, вместо того, чтобы заглядывать в чужие окна…» Руточка не нашлась, что возразить, но на ее личике прорисовалось такое отчаяние, что Кратов исполнился сочувствия и сказал ей: «Ну что вы, Руточка, не стоит. Вы же видите — человек увлечен своей работой!» «Ступайте отдыхать, Костя, — обреченно ответила Руточка. — Это вы сейчас такой чуткий. Погляжу я на вас через месяц».

Кратову не хотелось уходить, но рассудок подсказал ему, что Руточке не до него. Вздохнув, он отправился в апартаменты. Ему достались три комнаты по соседству с Энграфом — гостиная, рабочий кабинет и спальня, совершенно пустые и, однако же, носящие следы каждодневной уборки. «Сфазианская служба быта», — произнес Кратов со значением, и старый приятель «Буратино» не заставил себя ждать. «Что бы вы хотели?» — спросил он из пустоты. Кратов смущенно хихикнул — его снова застали врасплох. «Какое-нибудь освещение для начала… — пробормотал он, и тут же вспыхнули невесть откуда возникшие светильники в виде старинных канделябров. — И что-то вроде мебели…» — «Какой стиль вы предпочитаете? Ампир, рококо, модерн? То, о чем вы сейчас подумали, трудно назвать мебелью». — «Возможно. Это была каюта космического корабля. А теперь в голову лезут какие-то гамбсовские стулья!» — «У вас на Земле в последнее время стал популярен стиль «бореаль». — «Я согласен. Все равно не знаю, что это такое». — «Могу я просить вас перейти в другую комнату?» Кратов в некоторой растерянности подчинился, оставив дверь открытой. Пол и стены гостиной зашевелились, заколыхались и с аппетитным чмоканьем принялись порождать низкие округлые кресла, приземистый многоугольный стол, пышный угловой диван цвета морской волны… «Послушайте, — сказал Кратов. — А не могли бы вы достать мне такой же лингвар, как у Григория Матвеевича Энграфа? И хороший сообразительный когитр средней мощности?» — «Лингвар, лингвар… — забормотал «Буратино». — Ах, лингвистический анализатор в гуманоидном исполнении! Есть небольшая сложность — необходимо связаться со сфазианской службой информации, изучить принципиальную схему прибора. Так что раньше утра мы, к нашему сожалению, не сможем вам помочь». «Меня это вполне устроит», — удовлетворенно сказал Кратов. «Тогда перейдите, пожалуйста, в гостиную, а мы займемся вашей спальней». Кратов плюхнулся в кресло и с удивлением обнаружил возле подлокотника свой багаж — контейнер со всякой сентиментальной ерундой, личной библиотекой и любимыми костюмами для ношения в соответствующих погодных условиях и торжественных случаях. Разбирать вещи он решил завтра, принял душ и направился в свежеустроенную спальню. Как выяснилось, стиль «бореаль» предусматривал низкое, похожее на раковину морского гребешка, лежбище такой ширины, что на нем вполне могли бы разместиться с комфортом все наличные сотрудники представительства, включая Полкана.

Кратов сбросил халат и повалился на ложе. Особой мягкостью оно не отличалось. Откуда-то сверху медленно опустилось тончайшее покрывало, язычки теплого нереального пламени в канделябрах замигали и растаяли. Кратов перевернулся на спину, раскинул руки и замер, глядя в темноту.

Итак, он провел первый свой день на Сфазисе. Нельзя было пожаловаться на обилие впечатлений. Горстка людей затерялась среди зелени деревьев и трав, а со всех сторон их окружал чужой мир. Во время прогулки Руточка подвела Кратова к самым границам сектора. Тот ожидал встретить здесь нечто вроде древних пограничных столбов, какой-нибудь силовой барьер, глухую стену, наконец. Однако дальше попросту ничего не было. Травяной ковер внезапно, без перехода, обрывался в никуда, в прозрачную бездонную пустоту. И только протянув руку, Кратов наткнулся на ожидаемую преграду, узнал привычное по исследовательским миссиям изолирующее поле. По ту сторону лежал чужой сектор, надежно скрытый от любопытства землян, точно так же, как и они были упрятаны от посторонних взглядов. Тогда-то у Кратова впервые и возникла эта странная, навязчивая ассоциация с музеем, где в больших, прекрасно оборудованных витринах помещены живые и очень занятные для посетителей экспонаты, поддерживается необходимая температура, освещение, гравитация, создана соответствующая газовая оболочка и кто-то невидимый, неощутимый, невообразимый вращает Сфазис, с любопытством разглядывая величайшую в Галактике коллекцию так называемых разумных существ…

Посреди ночи Кратов неожиданно проснулся от чужого присутствия. Поначалу было тихо, затем кто-то шумно завозился в гостиной. С грохотом опрокинулось кресло, широко распахнулась дверь в спальню. Кратов неплохо видел в темноте, и ему стало не по себе, когда в нескольких шагах от него возник белый призрак без головы и рук, неотвратимо приближающийся к ложу в стиле «бореаль».

— Свет! — приказал Кратов.

— Дьявольщина! — воскликнул призрак, шарахаясь в сторону. — Кто здесь?!

Это был здоровенный человечище в белом комбинезоне, лицо и кисти рук его по цвету напоминали хорошо обожженную глину. Он растерянно мигал маленькими черными глазками, глядя на подобравшегося в пружину Кратова.

— Меня зовут Фред Гунганг, — хрипло сказал великан. — Мне срочно понадобился видеал. Энграф к своему не подпустит, ползти к себе в коттедж не захотелось, и я сунулся сюда. Я не знал, что здесь занято. Ты кто, мальчик?

— Моя фамилия Кратов, — начал было тот, расслабляясь.

Его слова произвели на пришельца неотразимое впечатление. Воздев руки к потолку и едва не касаясь его, Гунганг заметался по спальне.

— Кратов! — рычал он. — О! Наконец-то! Транзактивное взаимодействие! Поливариантность ксенологического интерфейсинга! О! Кратов!

Утихомирившись, он рухнул на свободный участок лежбища.

— Далась вам моя методика, — пробормотал предельно смущенный Кратов. — Что особенного-то? Так и зазнаться недолго.

— Твоя методика, мальчик, открыла глаза мне, старому черномазому черту, на многие вещи, — прохрипел Гунганг. — Лежи, не вставай. Если тебе неловко, я тоже могу лечь. До твоей работы я был противником участия землян в контактах с негуманоидами. Испокон веку считалось, что человек не сможет понять, к примеру, разумную плесень, существуй такая в природе. Нет точек соприкосновения! Ну разве что — через посредников. А ты, сам того не сознавая, заявил мне: ерунда, может. Если не сидеть сложа руки и пялясь на экран лингвара… Кстати, ты когда-нибудь участвовал в контакте с числом посредников более двух?

— Не довелось.

— И не связывайся! Посредники имеют обыкновение беспардонно врать, причем собственное вранье принимают за чистую монету и убеждают в этом соседних посредников. В результате самое простое утверждение искажается до полнейшей ахинеи. А потом все удивляются, что возникают межрасовые конфликты.

— Что-нибудь серьезное? — насторожился Кратов.

— Было серьезное. Хвала небесам, удалось подавить конфликт в зародыше, хотя для этого пришлось организовать дублирующую цепь посредников. Попробуй-ка передать без искажений информацию от колонии полипов к арахноморфам! Первые всю жизнь сиднем сидят на одном месте, вторые теряют ощущение реальности, если проведут в состоянии покоя более пяти минут. А ты, мальчик, наверняка думал, играя в бирюльки с семигуманоидами и мезогуманоидами, что в Галактическом Братстве царит полное взаимопонимание, граничащее с благолепием? Что все разумные расы, рука об руку, щупальце о ложноножку, под руководством сверхмудрых тектонов неуклонно движутся к пангалактической культуре?

— Я так не думал, — сдержанно сказал Кратов.

— Все сатанински сложно, коллега. Я с умилением вспоминаю историю, когда наши отчаянно самонадеянные предки еще в конце двадцатого века пытались завязать контакты с иными цивилизациями при помощи радиосигналов. Какое счастье, что им не удалось! Если бы даже они и сподобились пробудить к себе чей-то интерес, бездна непонимания повергла бы их в депрессию. Человечество заработало бы комплекс неполноценности! Или, имея пагубную привычку рубить гордиевы узлы, впуталось бы в межрасовый конфликт.

— Помнится, вы искали видеал, — осторожно напомнил Кратов.

— А ну их всех! — отмахнулся Гунганг. — Могу я впервые за несколько дней поболтать с братом по разуму без посредничества? Или тебе неприятно мое общество, мальчик?

— Отнюдь, — поспешно возразил Кратов. — Я весь внимание.

— Уже успел пообщаться с Рошаром, — отметил Гунганг. — Знакомый лексикон. Так о чем это мы? Да! Приступая к работе в высшем звене Галактического Братства, дружок, ты всю свою жизнь посвящаешь прогулкам по лезвию остро заточенного ножа. Содружество цивилизаций мало напоминает слюнявый альянс, воспетый фантастами прошлого, когда все только и делают, что изъясняются друг другу в любви да спешат обменяться познаниями. Это клубок сложных и противоречивых взаимоотношений, строящихся на том объективном обстоятельстве, что для каждой цивилизации самое главное — это ее жизненные интересы, ее среда обитания. А поскольку средой обитания каждой цивилизации является вся Галактика, то функция Галактического Братства в первую очередь сводится к тому, чтобы согласовать взаимоисключающие устремления. Да еще и направить их в единое русло, потому что альтернативы пангалактической культуре попросту не существует. Бедные тектоны! Как только у них мозги не взрываются?! Ну, разумеется, «многовекторное мышление», то бишь способность думать одновременно во многих направлениях. Что там еще? «Чувство мира», сиречь мгновенное извлечение полной информации о любом участке матушки Галактики. «Дыхание тектона», неконтролируемые инфразвуковые импульсы как плата за все эти удовольствия. Да еще скромная помощь всех нас и нам подобных… Хвала небесам, Галактика так велика и просторна! Но ведь она пронизана разумом насквозь, скоро в ней станет тесно! Вот тогда-то всем, не исключая никого, придется жарковато.

— Неужели так плохо? — спросил Кратов недоверчиво.

— Почему плохо? — изумился Гунганг. — Разве я сказал — плохо? Я сказал — сложно. Это же естественное явление. Хорошо и просто живется лишь инфузориям: набрела на лакомый кусочек — лопай, не набрела — впадай в спячку до лучших времен. Конечно, доброжелательность органически присуща всем членам Галактического Братства. Но когда речь идет о будущем целой разумной расы, приходится наступать на горло самым благим намерениям. Тогда-то и срабатывают законы Братства, которым следует подчиняться неукоснительно, ибо они объективны. Взвешивать не только личную выгоду, но и выгоду соседей, иначе рано или поздно прижмет и тебя. Уметь уступать! Способность уступать — свойство, присущее только высокоразвитым цивилизациям.

Гунганг проворно поднялся и с наслаждением потянулся.

— В сущности, лишь один закон действует в нашей Галактике, — заявил он. — А все прочее — лишь следствия из него.

— Что же это за закон?

— Разум должен быть вечен. Это закон законов. Закон больших звезд! Обведи его себе в рамочку, мальчик, и повесь на стену. Он обуславливает и необходимость взаимопонимания между всеми мыслящими существами, и неизбежность возникновения пангалактической культуры. И то, что убивать себе подобных и неподобных нельзя. И то, что мы с тобой проторчим среди себе неподобных всю жизнь. И то, что ты сейчас уснешь, а я убреду к себе, потому что видеала ты в своих хоромах пока что не сотворил, а мне он нужен позарез, и поэтому я спать не буду, как и пять предыдущих ночей и миллион последующих.

— Вам необходимо отдохнуть, Фред, — сказал Кратов. — В наших делах нужно иметь свежую голову.

— Пустяки, — произнес Гунганг беспечно. — Я вообще могу не спать. И ты сможешь, когда потребуется.

— Послушайте, — забеспокоился Кратов. — Вы сейчас уйдете и снова исчезнете, а я хотел бы о многом поговорить с вами.

— Мальчик, — нежно сказал гигант. — Говорить с тобой — одно удовольствие. Потому что ты не перебиваешь, а только поддакиваешь и задаешь наводящие вопросы. Ты гениально слушаешь собеседника, и я с тоской буду вспоминать о тебе среди бесцеремонных посредников, которые постоянно норовят тебя перебить и требуют разъяснения каждому твоему слову, да еще с привлечением синонимов. Я буду стремиться к тебе! Ну, за тот бесконечный промежуток времени, что ты проведешь на Сфазисе, мы наверняка увидимся еще хотя бы раз. А теперь я удаляюсь, ибо ночью, как любит подчеркивать милая девочка Руточка, спят мышата и ежата, не спит только старый черт Фред Гунганг, а ты еще крайне юн, чтобы обижать ее непослушанием. Кстати, я ее не увижу и потому доверяю тебе поцеловать ее от моего имени в ясный, не омраченный заботами лобик.

С этими словами он ринулся в темную гостиную. Оттуда немедленно донесся грохот роняемого контейнера, хриплые апелляции к дьяволу и звуки поспешных тяжелых шагов. Жалобно скрипнуло крыльцо, зашуршала дверь. И все стихло.

6. Скандал в благородном семействе

Поутру Кратов обнаружил в рабочем кабинете обещанный лингвар. Некоторое время он молча стоял возле прибора, затаив дыхание, пока наконец не отважился погладить его по матовому боку. Примостившийся у письменного стола когитр взирал на происходящее с философским равнодушием, лениво помигивая глазенками-видеорецепторами.

— Спасибо, — сказал Кратов, обращаясь к незримому «Буратино».

— Это вы мне? — осведомился когитр и на всякий случай ответил: — Пожалуйста.

На радостях Кратов искупался в пруду — вода показалась ему жутко холодной, — а затем вдоволь надурился на берегу с Полканом, донельзя ему за то благодарным. Придя на лужайку, он застал там Руточку и второго секретаря, ожесточенно сражавшихся в лаун-теннис. Рошар, обнаженный по пояс, бил точно и, как показалось Кратову, безжалостно. Его движения были расчетливы до автоматизма. На голом черепе проступили мелкие росинки пота. Что же касалось Руточки, то от нее валил пар.

— Достаточно, сударыня, вы побеждены, — с церемонным поклоном объявил Рошар. — Благоволите признать этот очевидный факт.

Закусив губку, Руточка швырнула ракетку на траву и ушла за деревья. Кратову это не слишком понравилось, и он двинулся было следом, лихорадочно вспоминая, как полагается утешать хорошеньких женщин, но на полпути был перехвачен Рошаром.

— Приветствую вас, коллега, — невозмутимо произнес тот. — Как почивалось? Пусть вас не смущает несколько подавленное настроение нашего очаровательного эколога. Руточка желала доказать мне, что ввиду чрезмерного усердия в своей деятельности я пренебрегал телесным благополучием и стал немощен. Мы заключили пари. Естественно, я одержал полную викторию, как и в прежние добрые времена. А женщины, да будет вам ведомо, не любят терпеть поражений. Какой вид спорта вы предпочитаете?

— Борьбу, — мрачно ответил Кратов, высматривая за вишнями обиженную Руточку.

— О, достойное похвалы увлечение! — воскликнул Рошар и внезапно кинулся на Кратова, обхватив его жилистыми руками поперек туловища.

Прежде чем застигнутый врасплох Кратов успел опомниться, сработали условные рефлексы. Второй секретарь безо всякого вмешательства сфазианских служб взлетел примерно на высоту собственного роста ногами вперед, а затем с воплем обрушился на траву, заботливо приземленный на обе лопатки, а также тщательно облаянный подоспевшим Полканом.

— Пожалуйста, не сердитесь, Жан, — сгорая от смущения, проговорил Кратов. — Но вы первый начали.

— Бесподобно, — просипел Рошар. — Что это было?!

— Сэоинагэ, бросок через плечо из классического дзюдо. В комбинации с удушающим захватом намидзю-дзидзимэ.

— Звучит впечатляюще. А выглядит и много более того. Не затруднит ли вас, коллега, убрать руки с моего горла, пока я еще немного дышу?

— Да, конечно, — сказал Кратов и отпустил Рошара.

— Напрасно, — промолвила со злорадством подошедшая Руточка. — Было бы славно, если бы вы поставили его на голову и продержали в таком положении до обеда.

— Только не это! — запротестовал Рошар. — Мне предстоит аудиенция у коллеги плазмоида, а мое объяснение своего отсутствия под столь экзотическим предлогом вряд ли встретит понимание.

— Григорий Матвеевич так и не появлялся, — удрученно заметила Руточка.

— Ночные бдения, — с готовностью наябедничал Рошар.

— Руточка, — наконец отважился Кратов. — Ночью меня посетил Фред Гунганг…

— О боже, — сказала та. — Все посходили с ума!

— Так вот, он просил поцеловать вас от его имени. Как это он выразился — в не омраченный заботами лобик.

— Отчего же неомраченный? — усмехнулась Руточка. — Еще как омраченный. Великая забота — отучить взрослых людей от ребячества в отношении своего бренного и, увы, быстроизнашивающегося тела.

— Что же, — растерялся Кратов. — В лобик нельзя?

— Целуйте куда хотите, — проворчала Руточка.

— Да что же вы медлите, неразумное дитя?! — застонал Рошар. — Исполняйте волю старшего товарища! Эх, где же я-то пропадал всю ночь…

— Валяйте, Костя, — вздохнула Руточка, подставляя щеку.

Стол уже был накрыт. Преобладали дары местного огорода: молодые, в пупырышках, огурцы и удлиненные глянцево-красные помидоры, ворох пахучей зелени на деревянном подносе. Самым замечательным было то, что из домика вышел Энграф в неизменном халате. Пробурчав приветствие, он приступил к завтраку. Глаза его, пустые и безразличные, были устремлены на миску с малиной.

— Мне кажется, — сказала Руточка, — что назрела необходимость довести до сведения земного руководства…

— Не надо, голубушка, — остановил ее Рошар, погладив по локотку. — Отложи свои нотации до лучших времен. Сейчас контакт с Григорием Матвеевичем невозможен. В ксенологии существует такое понятие: сезонная контактная мобильность. Проиллюстрирую примером. Зимой, скажем, с медведями контакт немыслим, разве что с шатунами. А знаешь галактическую байку о Молчащих? Так вот…

Энграф резко отодвинул свою тарелку, вскинув клочковатые брови.

— Я ценю ваше чувство юмора, Батист, — лязгнул он. — Однако всему есть мера. Потрудитесь уважать хотя бы мой возраст.

— Простите, Григорий Матвеевич, — пробормотал Рошар. Лицо его побурело. — Ваш возраст я, безусловно, уважаю…

Энграф опустил голову и побарабанил нервными пальцами по столешнице. Затем молча встал и ушел к себе.

— Скандал в благородном семействе, — растерянно выдавил сконфуженный до предела Рошар. — Что это нынче с нашим Послом? Я его таким еще не видывал.

— Зато я вижу каждый день, — произнесла Руточка. — В психологической атмосфере коллектива наблюдается похолодание. Первый заморозок… Нет уж, дудки!

Она выскочила из-за стола и почти бегом направилась к своему коттеджу.

— Да что здесь происходит наконец? — встревоженно спросил Кратов.

— Руточка всецело права, — сказал Рошар в задумчивости. — Мы крупно заработались. Я тут со своими шуточками… Интересно, хватит ей решимости связаться-таки с Землей?

Громко хлопнула дверь, и на пороге пряничного домика возник Энграф. Оглядевшись, он с неожиданной резвостью бросился вслед за Руточкой.

— Примется уговаривать, — усмехнулся Рошар. — И наверняка в том преуспеет. Крупнейший ксенолог, специалист по уговорам, и слабая женщина. А напрасно.

— Да нельзя же так, — вскипел Кратов. — Что-то надо делать!

— Бесспорно. Да только кому надо? Руточка чересчур добра, ее способен растрогать кто угодно. Энграф ничего не видит дальше своих манускриптов. Гунганг бывает здесь набегами, преимущественно по ночам, и ему все кажется нормальным. Бурцев не бывает здесь практически никогда.

— А вы?

— А что я? — Рошар пожал плечами. — У меня аудиенция.

Из-за вишен появился Энграф. Утолкав руки в карманы великолепного халата, он приблизился к столу и остановился, переминаясь с ноги на ногу.

— Батист, — сказал он. — Я был несколько несдержан.

— Да полно, Григорий Матвеевич, — запротестовал Рошар. — Вы справедливо заметили, что нынче мой юмор в значительной степени лишился присущей ему изысканности.

— Хитрец, — произнес Энграф. — Вы же знаете — эта история с нападением на корабль вышибла меня из колеи. Оставим это. У меня к вам просьба: прежде чем вы улетите к своему плазмоиду, передайте коллеге Кратову дела по стационару Горчакова.

— Всенепременно, — сказал Рошар.

Ссутулившись и волоча ноги, Энграф побрел прочь — куда-то между домов, за куст смородины. На него было больно смотреть.

— У меня такое ощущение, — сказал Кратов, — что Руточка не дала себя уговорить.

— Небезосновательно, — согласился Рошар. — Все к лучшему в этом странном мире. Кстати, о стационаре Горчакова.

— Я весь обратился в слух, сударь.

— Собственно, что я могу вам передать? Стационар, сиречь постоянно действующая плането-независимая ксенологическая база, содержится Горчаковым в исключительном порядке. В настоящее время он медленно дрейфует в межзвездном эфире в сторону одной премиленькой планетки, которую мы желали бы исследовать на предмет освоения. На его борту обитают семьдесят шесть ксенологов, значительная часть коих трудится на поприще пангалактической культуры в окрестных системах. Никаких проблем, ничего экстраординарного в обозримом будущем там не предвидится. Исчерпывающую информацию вы можете получить по обычным каналам экзометральной связи либо от Горчакова лично.

— Могу я там побывать?

— Безусловно. Как это проделать, проконсультируйтесь у Руточки. — Рошар обратил лицо к небу и прислушался. — Меня ждут. Принужден покинуть вас, — он усмехнулся, — коллега Галактический Консул.

7. Чудо-Юдо-Рыба-Кит

Взгляд Руточки был печален. В уголках глаз проступили прежде неразличимые под загаром мелкие морщинки.

— Вот и вы — тоже… — сказала она. — Что ж, пойдемте в наш зверинец.

— Куда? — опешил Кратов.

Руточка молча шагала впереди. Трусивший рядом Полкан вдруг замер и присел, глухо заворчав. Шерсть на его загривке встопорщилась, уши отлегли, между вздрагивающими губами обнажились белые страшноватые клыки. А затем могучий и отважный пес поджал хвостище и ударился в паническое бегство.

Изумленный до предела Кратов увидел, как у самых ног Руточки разверзлась пропасть и оттуда выметнулась трепещущая радужная перепонка, вспучилась гигантским мыльным пузырем и бесшумно лопнула. А на ее месте осталась круглая платформа из зеркального металла, на которой сверкала под самосветящимся небом огромная перламутровая раковина. Внутри нее высились постаменты из черного пористого камня, в большинстве пустые. Но на ближайшем вольготно возлежала серая лоснящаяся туша, похожая на средних размеров кита. Туша была покрыта редкой жесткой шерстью, бока ее чуть заметно вздымались.

— Вот ваш межзвездный транспорт, — сказала Руточка. — Молодой, полный сил и энергии. Как и вы.

— Он что же — живой? — растерялся Кратов.

— Представьте себе. Это биотехн. Специально выращен для экзометральных переходов, программы старта — финиша вложены в него на уровне инстинктов. Вдобавок, как и большинство биотехнов, он наделен зачатками разума и способен испытывать привязанность к хозяину, которого он не спутает ни с кем и с которым находится в непрерывном биологическом контакте. Господи, и здесь это слово! Со временем, когда вы привыкнете друг к другу, он будет о вас трогательно заботиться.

— Как же он узнает, что я и есть его хозяин?

— Когда зайдете в кабину, то положите ладонь на пульт и посидите так минут пять-десять. За это время он успеет вас признать и полюбить. Правда, просто?

Борясь с легким отвращением, Кратов приблизился к биотехну и осторожно потыкал пальцем в бок. Он ощутил упругое и теплое тело, едва заметно дрогнувшее от прикосновения. С громким чмоканьем туша распахнула воронкообразный рот, затянутый белесой пленкой.

— Он приглашает вас в кабину, — пояснила Руточка. — На пленку не обращайте внимания, это всего лишь защитный экран. Там, внутри, установлен интерфейс, он сгодится вам на первое время. В нем содержатся система координат и правила ориентировки в экзометрии. Можете назвать место, куда хотите лететь, а интерфейс переведет ваши слова биотехну. Чтобы вернуться из любой точки Галактики сюда, достаточно сказать вслух или мысленно: «Домой». Биотехн всегда помнит, где его дом. Все, кажется.

Она повернулась и пошла прочь, низко наклонив голову. Ветер, играя, взбрасывал ее золотые волосы.

— Руточка! — позвал Кратов.

Женщина ускорила шаги.

— Как вы мне надоели… — услышал Кратов.

Он едва совладал с желанием догнать ее, обнять за плечи, приласкать и утешить, словно обиженного ребенка. Но это был не тот выход. «Что-то надо делать, — подумал он. — Не опоздай, звездоход!»

— Добро, — сказал он вслух. — Лететь так лететь!

Его рука беспрепятственно прошла сквозь экран. Зажмурившись, Кратов пригнулся и полез в отверстие, готовый ко всему. Даже к тому, что его тотчас же начнут жевать и переваривать. Однако пальцы уперлись в сухую податливую преграду. Только тогда он осмелился открыть глаза.

Никаких сюрпризов его не ожидало. Все оказалось, как в обычной пилотской кабине. Впрочем, приборы отсутствовали начисто. Имелось углубление в задней стенке, немедленно преобразовавшееся в кресло. Гладкий выступ впереди, очевидно, и был обещанным пультом. Выпуклое бельмо над ним наполнилось исходящим изнутри светом и стало панорамным экраном. Кратов увидел сходящиеся вокруг площадки стенки раковины, за ними — деревья с застывшими в безветрии кронами и уходящую Руточку.

— Здравствуй, зверюга, — сказал он биотехну. — Говорят, я твой хозяин.

Он положил ладони на пульт.

Поначалу он не почувствовал ничего особенного, кроме слабой вибрации. Затем легкое покалывание прошло сквозь кожу ладоней, отозвалось в каждом нерве непроизвольно напрягшегося тела. Незримые нити соединили его с этим чудо-зверем в неразрывное целое. Кратов откинулся в кресле, погружаясь в медленные, спокойные мысли биотехна…

Биотехн умел думать и принимать решения — иначе ему ни за что не сориентироваться ни в открытом космосе, ни, тем более, в экзометрии. Но способности его были сродни инстинктам птичьих стай, находящих дорогу по звездам, а побуждения сводились к одному — защите хозяина от малейшей опасности. Раса биотехнов для космических полетов была создана искусственно на основе живых существ — анаэробов, природной средой обитания которых является экзометрия — «внемерное пространство», позволяющее кораблям Галактического Братства мгновенно покрывать любые расстояния. В экзометрии все еще было полно диких сородичей биотехна, и встреча с ними сулила не меньше неприятностей, нежели нуль-потоки, отбиравшие энергию. Но отныне для биотехна не было никого ближе и роднее, чем Кратов, и он был готов служить ему, пока не умрет, — а умирать он еще не научился. И если нужно, будет драться за него до последнего импульса, до последнего всплеска энергии, даже если вся Галактика восстанет против него…

Кратов отдернул ладони, и наваждение оборвалось. Он снова ощутил себя человеком, а не командным придатком к серой туше, до краев преисполненной любви и преданности.

— Хочешь, я стану звать тебя Чудо-Юдо-Рыба-Кит? — спросил он.

Биотехн пришел от этой мысли в щенячий восторг.

— Тогда летим, — сказал Кратов.

— Куда? — с готовностью осведомился Чудо-Юдо.

— Сто метров прямо, — решительно произнес Кратов. — Посадка на зеленой лужайке для спортивных игр.

Его развеселила предложенная им система координат, и он ожидал, что биотехн выразит удивление. Но тот оказался сообразительным и приступил к исполнению. Он торжественно, неспешно всплыл над платформой, разворачиваясь тупым носом в указанном направлении.

Пока Чудо-Юдо-Рыба-Кит набирал высоту, Кратов спрашивал у себя, правильно ли он поступает. И тут же сам себе отвечал, что иначе нельзя. Кто-то должен был действовать.

8. Земля

— Мама! — вскрикнула Руточка, отшатнувшись и закрывая в испуге лицо загорелыми руками.

В двух шагах от нее, возникший из пустоты, на траву мягко шлепнулся чудовищный биотехн, подрагивая лоснящимися боками. Из люка высунулась светящаяся удовольствием физиономия Кратова.

— Вы делаете поразительные успехи, — упавшим голосом сказала Руточка.

— Ни к чему комплименты, — заявил Кратов. — Полезайте в кабину.

— Зачем?!

— Потом как-нибудь объясню, — он почти силой втащил ее вовнутрь и усадил рядом, в предупредительно расширившееся кресло.

Затиснутая тяжелым кратовским плечом, Руточка в полной растерянности наблюдала за его манипуляциями. Кратов нежно поглаживал пульт, губы его беззвучно шевелились, по лицу блуждала блаженная улыбка. На экране перед ним стремительно проваливался вниз привычный пейзаж Парадиза.

— Что происходит, Костя? — строго спросила Руточка.

— Ничего особенного, — пояснил тот. — Я вас похитил.

Руточка не выдержала и рассмеялась.

— И что же вы сделаете со мной? Потребуете выкуп?

— Не исключено, — серьезно сказал Кратов. — Мне стало известно, что все свое личное время вы посвятили благополучию Парадиза и населяющих его неблагодарных ксенологов. Что вы, требуя от Энграфа и его коллег уважительного отношения к их здоровью, пренебрегаете собственным. В частности — не посещаете Землю в полагающиеся вам периоды отдыха. Я считаю такое положение вещей ненормальным и под свою ответственность направляю вас в отпуск, вернуться из которого вы имеете право не ранее чем через месяц.

— Ого! — удивилась Руточка. — Уж не на Землю ли мы летим?

— Вот именно.

Руточка окаменела от неожиданности. Затем отчаянно попыталась высвободиться из своего угла.

— Остановите это чудовище! — воскликнула она. — Я хочу выйти!

— Ну что вы, Руточка, — мягко сказал Кратов. — Из этого вида транспорта нельзя выскакивать на ходу. Тем более что мы удалились от Сфазиса парсеков на пятьдесят.

— Вы соображаете, что вы наделали?! — закричала Руточка. — Плоддер несчастный! Кому от этого станет хуже? Они и не заметят моего отсутствия, а за садом и огородом нужен уход, пора делать прививку яблоням, подвязывать виноград, пропалывать грядки! А кто будет чистить пруд от тины? Коза Машка со дня на день ждет потомство, какой может быть отпуск?!

— Да, я бывший плоддер, — многообещающим тоном произнес Кратов. — И не советую со мной пререкаться. Иначе я запрещу вам появляться на Сфазисе в течение года.

— Первым же рейсом я вернусь, — упрямо сказала Руточка.

— А я снова вас умыкну.

— Все равно.

— Нет, не все! — рявкнул Кратов. — Вы что — нянька этим великовозрастным сорванцам?! Может быть, носы будете им вытирать? Даже мне видно, что им доставляет удовольствие принуждать вас бегать за ними. А вы терпите, когда вас ни во что не ставят. Ничего страшного за время вашего отсутствия не произойдет, могу вас заверить. Разве что ксенологи обнаружат, как им недостает вашей заботы. И коза отлично разрешится без вашего надзора, как поступали ее предки тысячи лет… Послушайте, Рута, у вас есть семья?

— Родители в Укмерге. Какое это имеет значение?

— Если вы захотите… — Кратов замялся. — В общем, если у вас появится настоящая семья, то я добьюсь продления вашего отпуска на любой срок. — Он стиснул зубы и уставился в мерцающий экран перед собой. — Потому что… работа работой, но женщине положено иметь детей!

— Костя… Вы думаете, что это так просто — создать семью, нарожать детей?

— Нет, я так не думаю. Но гораздо проще, чем вы подозреваете. Не надо только сидеть сложа руки и сетовать на горькую судьбинушку!

Руточка вдруг прыснула и расхохоталась.

— Нет, это невозможно! — всхлипывая сквозь смех, вымолвила она. — Мальчик, который агукал и пускал пузыри на радость папочке с мамочкой, когда я впервые поцеловалась, учит меня жизни! Костик, я же старше вас, неужели не видно?!

— Что с того? Что вы, собственно, такого пережили на своем Сфазисе, в компании Полкана да Мавки, за бесконечными прививками, прополками и козьими проблемами?

— А что пережил ты? — оборвала веселье Руточка. — Детство, отрочество, юность? Ну, был звездоходом, угодил в плоддеры, подался в ксенологи. Я тоже не родилась на Сфазисе, у меня есть свое прошлое!

— Толку-то что? — пожал плечами Кратов. — Наверняка донимали своими заботами кого-нибудь еще. А избыток внимания вреден даже детям — у них от того капризы начинаются. Разве удивительно, что Энграф у вас научился капризничать? «О вас помнят, о вас заботятся!» — передразнил он. — Океаны любви, сплошной розовый сироп. Даже тошнит!

Биотехн вынырнул из экзометрии в верхних слоях земной атмосферы и пошел на снижение. «Никогда такого не видел, — ворчал он. — Все незнакомое…» Он пробил плотные пегие облака и теперь медленно опускался на дневную сторону планеты, чуть покачиваясь в восходящих потоках воздуха.

— Хочу напомнить вам, Рута, — сказал Кратов. — Как и положено, по прибытии на Землю вы обязаны представить своему руководству полный и объективный отчет о состоянии дел на Сфазисе. Надеюсь, вы ни о чем не умолчите.

— Я тоже, — вздохнула Руточка. — Надеюсь.

Чудо-Юдо-Рыба-Кит спланировал в густой ковыль, посреди бесконечной дикой степи, в ложбину между двумя полуобрушившимися курганами. Он продолжал бухтеть и жаловаться, но Кратов уже не слушал его. Он выскочил наружу и, стоя по пояс в сырой траве, жадно впитывал ее трудный шелест, далекие крики всполошенных птиц, раскаты удалявшегося грома. Только что здесь прокатилась гроза, и еще накрапывал мелкий дождик.

— Пяти дней не прошло, — сказал Кратов. — А я успел соскучиться.

Он помог Руточке выкарабкаться из кабины, и теперь они стояли рядом, держась за руки, мокрые и немного встревоженные оттого, что и им передалась грозовая тревога самой степи.

— Где это мы плюхнулись? — спросила Руточка.

— Честное слово, не знаю. Неподалеку я видел автостраду. Если хотите, я вас провожу.

— Не хочу. Здесь я сама. Выберусь на дорогу и вызову какой-нибудь транспорт.

Руточка пошла вперед, раздвигая ковыль руками, оступаясь на невидимых бугорках. Через каждый десяток шагов она оборачивалась, и в ее взгляде Кратову мерещилась неуверенность. Тогда он шутливо грозил ей пальцем.

Потом он вернулся в кабину и долго сидел у открытого люка, молча улыбаясь собственным мыслям.

— Мальчик, — наконец пробормотал он. — Сопляк. Тоже выбрал время…

Он закрыл глаза, и память услужливо вернула ему все накопившиеся за неполные сутки Руточкины образы. Вот она тайком хихикает над его суетливым усердием в освоении премудростей сфазианского быта. Вот она атакует разнеженного Энграфа. Вот она безразлично бредет по тропинке среди земных вишен и яблонь под чужим бессолнечным небом…

«Послушай, звездоход, — подумал он. — Когда ты окончательно повзрослеешь? Уж как тебя жизнь ни мотала, ни била об острые углы… Пора бы тебе на четвертом десятке отучиться влюбляться во всех красивых женщин Галактики. И вообще — биографию Галактического Консула, — при этой мысли он сардонически усмехнулся, — уместно было бы открыть каким-нибудь настоящим делом!»

Он закрыл люк.

— Чудушко, — величественно приказал он. — Домой, Китяра.

Когда биотехн, ворча на донимавшее атмосферное электричество, всплывал над степью к зашторенному низкими тучами небу, Кратову помстилось, будто на обочине автострады одиноко застыла женская фигура.

Он стиснул зубы, отвел взгляд от экрана и не смотрел на него до самого Сфазиса.

9. Возвращение в Парадиз

— Я слушаю вас, Григорий Матвеевич, — сказал Кратов, неслышно возникая в дверях.

Энграф лежал в кресле, закутавшись во все тот же грандиозный халатище. Он был сердит и нахохлен.

— Где Руточка? — спросил он мрачно.

— Я отправил ее на Землю, — с готовностью сообщил Кратов. — Надолго.

— Вы с ума… — начал было Энграф, но натолкнулся на полный ледяной безмятежности взгляд Кратова и осекся. Помолчав, он буркнул: — Вы могли бы приличия ради иногда согласовывать свои решения со мной. Как-никак я руковожу представительством.

— Согласовывать? — кротко переспросил Кратов. — Зачем?

— То есть как? — опешил Энграф. — Вы самовольно лишаете наш коллектив одного из его членов, обрекая на произвол все наше достаточно хрупкое экологическое благополучие. И потом — хотелось бы предварительно поговорить с человеком, отбывающим на Землю. Вы же знаете, как все мы ценим и любим нашу Руточку.

— Ложь, — спокойно возразил Кратов.

Энграф с возмущением передернул худыми плечами.

— Я не потерплю такого тона, — произнес он резким голосом.

— А она терпела, — сказал Кратов. — Сносила от вас любой тон, любые капризы, и со временем вы перестали замечать в ней не то что женщину, а и человека. Вы и ваши коллеги воспринимали ее как досадное обстоятельство, с которым приходится мириться и необходимо бороться в меру сил — грубостью ли, иронией ли. Как побочный эффект великолепных условий для работы. Разве можно, Григорий Матвеевич, называть красивую женщину исчадьем ада?

— Этого не было, — запротестовал Энграф.

— И не то еще было! А когда человек видит, что ни он, ни труд его никому не нужны, он теряет к себе уважение, тупеет и остывает. Так что не ценили вы, не любили Руточку. Вы, специалисты по контактам с самыми что ни на есть невероятными разумными субстанциями, потерпели провал в контакте с обычным человеком. Про-ко-ло-лись! Простите, но это свидетельствует о вашей профессиональной некомпетентности.

— Ну, не стоит утрировать, — недовольно сказал Энграф. — Конечно, все мы несколько увлечены своей работой, но в ксенологии ничего не добьешься без полной самоотдачи. Как и во всяком серьезном деле, между прочим. Каждый из нас находится на своем месте и, вполне естественно, требует уважения к плодам своего труда. Мы — ксенологи, а Руточка — эколог.

— Она ваш труд, сколько мне известно, уважает, — вставил Кратов.

— И не вам судить о компетентности, — продолжал Энграф наставительно. — Моей и чьей бы то ни было. Вы здесь без году неделя, вы еще мальчик…

— Стоп, — оборвал его Кратов. — Я вам не мальчик. Если я здесь, на Сфазисе, значит — я ваш коллега и требую к себе соответствующего отношения. А если вы имеете в виду мой возраст, то вам придется смириться с тем обстоятельством, что я стану называть вас дедушкой.

Энграф даже дышать перестал от негодования. Он сцепил длинные пальцы в замок так, что они побелели, но совладал с собой.

— Хорошо, — выдавил он. — Согласен. Тут вы, как ни досадно, правы.

— Вот вы обиделись, что я не пришел к вам за советом, — сказал Кратов. — А часто ли к вам обращаются другие? Например, знаете ли вы, где сейчас второй секретарь представительства Жан Батист Рошар?

— Болтает со своим плазмоидом, вероятно, — ответил Энграф пренебрежительно.

— Вполне возможно. Но еще более вероятно, что в данный момент он рыщет по огороду в поисках Руточки, дабы она приготовила ему обед.

Энграф поспешно глянул в окно. Он увидел нелепую в своей хламиде долговязую фигуру Рошара, в позе трагического отчаяния замершую над огуречной грядкой.

— Может быть, вы знаете, о чем он болтает с плазмоидом? — осведомился Кратов. — А где пропадает целыми днями Фред Гунганг? Чем занят мифический Бурцев, который вообще здесь не появляется? Чем занят хотя бы один из сотрудников вверенного вам человеческого сообщества?

Энграф конфузливо покусал губы.

— Бездельников здесь нет, — пробормотал он.

— Коллега Рошар испытывает на плазмоиде свою экспериментальную методику организации инконтактных связей посредством среды образов и понятий высшей математики. Занятно, спору нет, но в это время обострилась ситуация в ксенологической миссии Клермонта, которая ведет переговоры с обитателями системы Пирош-Ас о совместной добыче ценных минералов для земной медицины. Миссия подконтрольна Рошару, и там нет ксенологов классом выше четвертого, потому что никто не ждал сложностей. Я был там два часа назад, кое-что мы придумали, но нужна срочная поддержка. Коллега Гунганг участвует в ипостаси посредника в любопытном многоступенчатом контакте, а в подконтрольной ему группе Тамия уныние, потому что аборигены планеты Пратамра отчего-то не идут на контакт, а надо бы, ведь они владеют секретом выращивания знаменитого хлебного куста, который нигде, кроме Пратамры, доселе не обнаружен. Коллега Бурцев канул в небытие, внедрившись в племя примитивных гуманоидов Вериты, а на стационаре Гленарвана он был не более получаса и позабыл там бедную Мавку, обрекая тем самым Полкана на одиночество. Что ему до переживаний какого-то там Полкана?! Я слетал и доставил несчастную Мавку в Парадиз еще утром, можете не хвататься за браслет. Кстати, вы разгадали смысл того послания с Винде-Миатрикс Третьей?

— Нет, не успел, — едва слышно сказал Энграф.

— Потому что сегодня ночью его расшифровала работавшая независимо от вас группа интегральных когитров Уральского филиала Академии наук, не так ли? Да-а… — протянул Кратов укоризненно. — А вы бились над ним, точнее, бездарно убили на него целую неделю своего драгоценного времени!

— Вы и это знаете, — криво усмехнулся Энграф. — Лучше бы вам заняться доверенным вашему попечению стационаром Горчакова…

— Я и там был, — заявил Кратов. — У них полный порядок. Мы договорились с Лейтнером — сам Горчаков в отпуске на Земле, — что раз в два дня он будет по спецканалу докладывать мне обстановку с исследованиями той самой премиленькой планетки, к которой дрейфует стационар.

— Неужели вы успели столько натворить за одно утро? — спросил Энграф недоверчиво.

— Ничего фантастического здесь нет, — промолвил Кратов. — Главное — не сидеть сложа руки, не уговаривать самого себя, мол, все едино не успеть.

— Нет, вы не мальчик, — произнес Энграф раздумчиво. — Вы, коллега, дьявольский коктейль из звездохода, плоддера и ксенолога, с явным преобладанием первых двух компонентов! Как ни огорчительно, вы опять оказались правы. Очень легко мы стали поддаваться на собственные уговоры. Особенно убедительно действует довод, что годы уже немалые. Преподлейший, должно заметить, довод! Человек начинает дряхлеть именно в тот момент, когда впервые согласится с мыслью о своей старости. Да, мыслить, оценивать, анализировать — это мы здорово умеем. А ведь зачастую необходимо отложить всяческие рефлексии на потом и как следует пошевелить конечностями! Успевать, а не искать оправданий собственным опозданиям! Как вы находите, коллега?

— Григорий Матвеевич, — сказал Кратов вкрадчиво. — Хочу поставить вас в известность, что на время отпуска Руточки вам придется принять на свои плечи бремя прополки и подвязывания виноградных кустов.

— Как это? — насупился Энграф.

— Очень просто, — пояснил Кратов с охотой. — Руками и мотыгой. Экология — хозяйство хлопотное, так что всем хватит забот. К примеру, я иду, — он тяжко вздохнул, — принимать роды у козы Машки.

 

Часть вторая

ЦЕРУС-1

1. Нуль-поток

Они провалились в нуль-поток, словно в омут, и он сразу стал их засасывать — торопливо и жадно. Нуль-поток был хуже омута, хуже самой поганой трясины, из которой есть какой-то, пусть малый, шанс выкарабкаться, уцепившись за нависшую ветку, ущупав подвернувшуюся кочку. За что можно уцепиться в экзометрии, на что опереться там, где ничего нет — самая пустая пустота во вселенной? Кратову, закаменевшему в своем кресле, нуль-поток чудился каким-то библейским Левиафаном со средневековых гравюр, намотавшим чешуйчатое беспредельное удавье тулово на теплые бока Чуда-Юда и приноравливавшимся, как бы поскорее заглотать его целиком — с чавканьем и присвистом. А покуда он просто душил его, отнимая накопленную для экзометрального перехода энергию, и не по крохам, как это случается при кратковременной стычке с одиноко блуждающими нуль-облачками, а сразу большими кусками. Хищно отъедая у Чуда-Юда месяцы и годы его бесконечной жизни… Но Чудо-Юдо-Рыба-Кит был молод и азартен, он боролся за себя и за хозяина, заполняя самую пустую пустоту вокруг себя ориентированным энергополем, бултыхаясь и карабкаясь в им же созданном озерке нормально заряженной материи, надстраивая самому себе спасительную ветку, лепя из подлой трясинной жижи кочку-выручалочку. Кратов, скорчившись в темном пузырьке кабины, снова и снова пытался связаться со стационаром, но ЭМ-связь гасла в нуль-потоке, вязла в нем, растворялась. «Могу я помочь тебе?» — мысленно спрашивал Кратов у Чуда-Юда. Ответа не было. Да и какой нужен был ответ? Биотехн боролся молча. Тогда Кратов закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Извне до него не доносилось ни единого звука — и не могло быть никаких звуков, — в кабине было мягко и уютно, не холодно и не жарко, даже не трясло. Смертельная схватка шла незримо и неощутимо. «Уснуть, что ли?» Кратов поежился. Уснуть, не ведая, проснешься ли. Глупо… Если Чудо-Юдо-Рыба-Кит проиграет, никому и никогда не узнать, где нашел свой конец Константин Кратов, он же Галактический Консул, как его иногда величают братья по крови. Те, кто постарше, — с легкой и доброй иронией, ровесники — с дружеским уважением, а неоперившиеся птенчики — с широко распахнутыми от восхищения и зависти глазищами. Его исчезновение станет одной из великих тайн Галактики. Нуль-поток попросту разъест выдохшегося биотехна вместе с наездником, точнее — внутриездником. И унесется дальше, ищи ветра в поле…

«Ненавижу, — думал Кратов, стискивая кулаки. — Сидеть в самом сердце отчаянной драки за твою же жизнь и тупо, животно ожидать исхода, не пошевелив даже пальцем! Если бы можно было выйти, поплевать в кулаки и с разворота закатать врагу по зубам — да только где найдешь у этого врага зубы?!»

— Чудушко! — позвал он, уповая, что хотя бы словами посодействует биотехну. — Рыбина! Ты должен победить. Ты должен…

Чудо-Юдо победил.

Нуль-поток выпустил их и прошел мимо, прокатился вскользь, будто порыв ледяного чужестранного ветра в теплой ночи. Родной, ласковый свет звезд проник в кабину, отогревая оцепеневшего в смертной тоске человека. Медленно и грустно кружась, как сорванный с влажной ветки осенний лист, изнемогший Рыба-Кит погружался в Млечный Путь.

— Как ты? — спросил Кратов.

— Устал, — ответил Чудо-Юдо. — Не могу… Надо отдохнуть…

— Может быть, все же дойдем до стационара?

— Нет, устал. Надо спать, долго спать, и чтобы свет и тепло…

— Хорошо, дружок.

Кратов дождался, когда ожили замороженные нуль-потоком приборы, и дал в пространство свои позывные. Кабина быстро наполнилась живыми голосами Галактики, предлагавшими свою помощь на знакомых и незнакомых языках.

— Кратов! — услышал он сердитый зов начальника стационара Лермана, на встречу с которым, собственно, и спешил. — Куда вы запропастились? Ваш корабль прекратил подавать пеленг. Могу выйти навстречу.

— Не нужно, — откликнулся Кратов. — Мы вляпались в нуль-поток, но благополучно выкарабкались. У нас все в порядке.

— Вас там что — несколько? — насторожился Лерман.

— Нет, я один, — пробормотал Кратов и тут же сообразил, что сказал «мы» о себе и биотехне, который лишь для него был другом, а для всей прочей Галактики — обычным межзвездным транспортом. — Мой корабль растратил много энергии. Мы отдохнем и через пару суток будем у вас.

— Любопытно, где вы намерены провести эти сутки, — недовольно произнес Лерман. — Ну да это ваше дело. Временами я буду выходить с вами на связь, если, конечно, вы не возражаете.

— До встречи, — сказал Кратов.

Чудо-Юдо дремал.

— Пойдем к ближайшей звезде, — разбудил его Кратов. — Опустимся на планету. Если там будут планеты, где свет и тепло.

— Пойдем, — сонно пробормотал Чудо-Юдо. — Туда, где свет и тепло…

2. Мохнатые лягушки

Низкое безоблачное небо оказалось ясно-голубым. Вдоль горизонта протянулись невысокие серые сопки, на склоны которых наползал корявый игольчатый кустарник. Грязно-бурый разлапистый мох был припорошен легким кисейным снежком. В зените маячил тусклый, желтый в красноватой небогатой короне, пятачок солнца. Кратов с хрустом потянулся и выскочил из кабины, прошелся колесом, но получилось не слишком-то ловко — бухнулся в снег и остался лежать, разметав руки.

— Хорошо! — весело крикнул он в морозную пустоту. — Свет и тепло!

Биотехну, привычному к абсолютному нулю, здесь было и взаправду тепло, и он вбирал энергию всей своей залоснившейся кожей. Кратов же скоро почувствовал зябкие мурашки между лопаток.

— Повалялись и будет, — скомандовал он себе и резво побежал назад, в нагретую живым теплом Чуда-Юда кабину.

Прежде чем отгородиться от чужого холодного мира защитным экраном, он обернулся. Он сделал это, потому что внезапно ощутил на себе чей-то взгляд.

Метрах в десяти от биотехна бугрилась темная, слегка припорошенная снегом кочка. Заметив резкое движение Кратова, кочка встревоженно трепыхнулась, и теперь стало очевидно, что никакая это не кочка, а живое существо, сильно смахивающее на огромную бурую лягушку, покрытую длинным жестким волосом, свалявшимся на загривке. Тупые глаза навыкате безразлично наблюдали за Кратовым, а короткие мощные лапы вцепились в мшистую подушку — то ли для опоры, то ли для душевного успокоения, чтобы не удрать от страха перед пришельцем.

У Кратова моментально пропало желание возвращаться в кабину, даже несмотря на озноб. «А ну, прекратить!» — мысленно прикрикнул он на себя, и предательские мурашки сгинули — не до них было. Кратов спрыгнул на снег и сделал осторожный, но достаточно уверенный шаг в сторону аборигена. Могло, конечно, последовать и нежданное нападение, но здесь Кратов целиком полагался на свою реакцию. Вдобавок, он всей спиной чувствовал неизмеримую силу подобравшегося в напряженном молчании Чуда-Юда. Существо между тем не испытывало перед человеком особого смущения. Быстро приподнявшись на полусогнутых лапах, оно ловким и совершенно лягушачьим движением сместилась назад ровно на один шаг, и снова их разделяли все те же десять метров. Но, прежде чем оно присело и заякорилось за мох, Кратов успел высмотреть, что вокруг выпуклого пузца аборигена была небрежно обмотана грубо выделанная шкура.

Кратов неторопливым, плавным движением, чтобы не спугнуть неведомое существо, поднес к лицу видеобраслет и вызвал Лермана.

— Послушайте, где я нахожусь? — спросил он шепотом, стараясь не выдавать волнения.

— Занятно, — усмехнулся Лерман. — Я ожидал узнать об этом от вас.

— Вы можете немедленно запеленговать меня?

— Естественно, — произнес Лерман и на миг пропал. — Я распорядился. А что, собственно, стряслось?

— Похоже на контакт.

Лерман удивленно поцокал языком и замолк. Чтобы не окоченеть, Кратов напряг мышцы, расслабил и в унисон прилившей к коже волне тепла вообразил, что нежится на приморском пляже и чуть ли не изнывает от жары. Лягушкообразное существо сохраняло полнейшую невозмутимость, редко помаргивая нижними веками. Из наползших на солнце тучек посыпало, крупные белые хлопья садились Кратову на непокрытую голову, таяли и щекотными каплями сбегали за шиворот.

— Везет же вам, — наконец отозвался Лерман. — Забрось вас на старушку Луну, вы бы и там нашли, с кем завязывать контакт.

— Ближе к делу, — взмолился Кратов. — Здесь прохладно. Как на старушке Луне без скафандра.

— Звезда называется Церус. Открыта весьма давно и не нами, но детально не изучалась, только зондировалась. Планеты при этом обнаружены не были. По праву первопроходцев система может быть колонизирована цивилизацией с планеты Хаффа, система Гамма Компаса, и мы сейчас запросим у них подтверждение их намерений.

— Не надо никаких запросов, — прервал его Кратов. — Сообщите нашим друзьям с Хаффы, что в связи с открытием на планете… м-м… Церус-1 разумной расы они потеряли право на колонизацию системы.

— Наверное, еще и гуманоиды?

— Нет, к сожалению. Но довольно симпатичный парень.

— Или девушка. Прислать к вам ксенологов?

— Ни в коем случае! Согласие на контакт еще не получено, а все необходимое для предварительных переговоров у меня есть.

— Ну, как угодно. Что вы намерены предпринять?

— Пока только постараться вызвать к себе симпатию хозяина здешних мест. Жаль, что он один. Впрочем, это скорее разведчик, нежели хозяин.

— Почему вы так решили?

Существо приподнялось с насиженного места — снег под ним протаял до мха, — простерло волосатую лапу куда-то вбок, распахнуло внушительную пасть и сипло, несолидно для своих размеров пискнуло. Потом проворно отбежало, переваливаясь и вскидывая ноги с широкими трехпалыми ступнями, и опять пришипилось. Кратов поглядел вбок и выругал себя за неосмотрительность.

Целая стая мохнатых лягушек удобно расположилась полукругом возле Чуда-Юда и спокойно изучала Кратова, в то время как он пялил глаза на разведчика и служил идеальной мишенью для камня, копья, дротика, фогратора — словом, для любого проявления недоброй воли.

— А они, должно быть, миролюбивы, — пробормотал Кратов.

— Да что вы все молчите?! — взорвался Лерман.

Кратов почувствовал предупреждение об угрозе, посланное биотехном, и поспешно обернулся. Ковыляя на кривых мускулистых ногах, к нему приближался огромный, ростом с человека, туземец, закутанный в грязную шкуру. В руках он легко нес длинную суковатую дубину.

— Ну вот вам, здрасьте, — сказал Кратов. — Кажется, мне предлагают дуэль.

— Кто?! — застонал Лерман.

— Судя по всему, местный сатрап. Я же вторгся в его владения, и теперь мне следует доказать этому князьку, что у меня есть основания для подобной наглости.

Князек остановился в нескольких шагах от Кратова и оперся о дубину, пристально разглядывая соперника.

— Привет, — сказал Кратов. — Я пришел один. С голыми руками.

— Я полагаю, вы не намерены с ним драться? — осведомился Лерман испытующе.

— Как раз напротив, — сказал Кратов. — Иначе он меня сочтет за труса и проходимца и не станет уважать. Кто же уважает труса? А уважение в контакте жизненно необходимо.

— Оружие-то у вас есть? — изнывал за несколько парсеков отсюда Лерман.

— Откуда? Я же летел к вам. А вот у него есть изрядная дубина и, похоже, каменный нож.

— Я бы на вашем месте немедленно вернулся на корабль…

— Ну, на вашем месте я советовал бы то же самое.

— Найдите хотя бы дубину!

— Да, добрая дубина сейчас не помешала бы. Однако за неимением оной придется вынужденно наподдавать ему чем придется.

— Константин! — возопил Лерман. — Вы же рискуете!

— Не сердитесь, коллега. Но сейчас на меня нападут, а своими переживаниями вы меня расхолаживаете.

С этими словами Кратов прервал связь и остался один на один со своим противником, излучавшим спокойствие, мощь и полную уверенность в собственном превосходстве. Но тут не выдержал Рыба-Кит: «Внимание! Чужой хочет напасть, нейтрализую чужого!» «Не сметь!» — мысленно рявкнул Кратов.

— Ну, я готов, — сказал он князьку и сильно пихнул его в плечо, твердое и холодное, как камень.

В тот же миг дубина обрушилась на то место, где он только что стоял. Кратов охнул от стремительности этой атаки, взвинтил всю свою реакцию до предела и с натугой поспел проскользнуть под удар, очутившись за спиной соперника вне зоны его видимости и рассчитывая так поставить его в тупик. Это было ошибкой, и следующий удар, направленный в акробатическом изгибе назад, едва не поразил его. Кратов просто не мог знать, что на затылке князька окажется третий глаз — такой же равнодушный и выпуклый, как и два передних.

Удары сыпались на него с немыслимой быстротой, вперед, в стороны и назад, из самых неожиданных положений. Кратову помогало то обстоятельство, что князек сражался, держа дубье обеими руками. Будь у него по сабле в каждой руке, как у лихих рубак земной древности, Кратову давно пришлось бы улепетывать. Куда бы он ни кинулся, куда бы ни нырнул, он всегда оказывался в поле зрения противника. Разъяренная мохнатая лягушка, вставшая на дыбы, теснила его к плотному ряду распаленных зрелищем болельщиков, приподнявшихся со своих мест, возбужденно колотивших по мерзлому мху передними лапами и хищно свистевших собранными в дудочку уродливыми ртами. Кратов уже не страдал от холода — от него валил пар. Усталость пока не подступала, но и князек был неутомим, вот что тревожило. Поединок грозил затянуться, к тому же у Кратова не было панорамного обзора, и он не мог поручиться, что сзади на него не набросится какой-нибудь княжеский прихвостень.

Вместо того чтобы уклониться от очередного удара, Кратов сделал шаг вперед и подставил под летящую в него дубину блок из двух рук, рассчитывая, что князек от неожиданности выпустит оружие. Однако тот держался за него цепко и произошло иное: дубина влажно хрупнула и переломилась, чувствительно огрев Кратова по плечу. Князек с негодованием отшвырнул бесполезный обломок и ринулся на Кратова, вытянув перед собой растопыренные пальцы. Натолкнувшись на несильный встречный удар в лоб, он резко опрокинулся и замер, распластался на вытоптанном снегу. Теперь он напоминал пожилую, видавшую виды жабу. Круглое брюхо князька часто вздымалось и опадало. Да и Кратов тоже весь был в мыле. Растирая возможный синяк на предплечье, он опустился рядом с поверженным вожаком лягушиного племени и спросил:

— Будем разговаривать мирно?

Тот подобрал ноги и сел, крутя башкой. Видимо, он не так часто проигрывал поединки и теперь переживал новизну ощущений. Кратов неспешно огляделся. Вокруг них сомкнулось кольцо зрителей, спокойно помаргивавших и безмолвно таращившихся на пришельца. Тогда Кратов с сожалением поднялся, выпрямился и пошел прямо на окружение, отделявшее его от Чуда-Юда. Туземцы расступились. Должно быть, это были первобытно честные твари, и не стоило напряженно ждать внезапного удара в спину, но до самой кабины Кратов прилагал все силы, чтобы не обернуться и проявить малодушное недоверие.

Все это время Лерман держал паузу, но под конец не утерпел и вызвал Кратова, когда тот уже переоделся в легкий скафандр с подогревом, перекинул через плечо сумку с походным лингваром «Портатиф де люкс» и прочими полезными вещами и приготовился выпрыгнуть на хрустящую свежей изморозью поверхность планеты Церус-1.

— Рассказывайте, — потребовал Лерман.

— Я победил, — горделиво сообщил Кратов. — Теперь он обязан меня уважать и станет разговаривать на равных.

— Душевно рад за вас. Оригинальная манера установления преконтактных связей: пробудить в партнере пиетет непринужденной вздрючкой. Когда вы отбываете к нам?

Кратов тяжело вздохнул. Его мучило раскаяние.

— Виктор, — сказал он виновато. — Не сердитесь на меня. Вы тоже ксенолог и должны меня понять. Разве часто удается вот так наткнуться на гуманоидную разумную расу?

— Я так и знал, — почти весело заявил Лерман. — В кои-то веки посчастливилось залучить вас в гости. И тут, разумеется, просто обязаны были подвернуться эти злополучные гуманоиды, которые и на гуманоидов, наверное, не похожи!

— Похожи, — пробормотал Кратов. — Особенно издали.

— Что с вами поделать? Резвитесь. Не забывайте иногда выходить на связь. Да, и заведите себе дубину. Крепкую, чтобы не ломалась.

— А у него сломалась, — вдруг сказал Кратов.

— То есть как сломалась? — опешил Лерман. — Во время боя?!

— Именно.

— Отчего? Надеюсь, не от соприкосновения с вашей головой?

— Вы переоцениваете мои личные качества, Виктор. Сырая была, трухлявая.

Лерман напряженно засопел.

— А ведь это знак, — сказал он раздумчиво. — Некоторым образом символ. Что за смысл ему было драться трухлявой дубиной?

— Действительно, — подтвердил Кратов. — И я так подумал секунду назад. Такой штуковиной не убьешь. В лучшем случае, контузишь. Она просто переломится о голову противника.

— Тогда все кристально ясно.

— Да, он не хотел меня убивать. И это тоже знак. Я нужен ему живым.

— Как специалист по контактам, — не утерпел Лерман.

Кратов задумался, барабаня пальцами по теплому боку Чуда-Юда. Он уже был совершенно убежден, что никуда не улетит с Церуса-1. В нем лавиной нарастал наполовину профессиональный, наполовину чисто человеческий интерес: отчего князек не хотел уничтожить не похожего на все когда-либо им виденное, отвратительного внешне, дурно пахнущего чужака? Это малохарактерно для примитивных рас, агрессивных и нетерпимых ко всему инородному. Это наводит на размышления.

— Константин, — позвал Лерман. — Куда вы исчезли?

Кратов встрепенулся:

— Я здесь. Думаю.

— Полезное времяпрепровождение. Я хочу напомнить вам: если вы нуждаетесь в помощи…

— Спасибо, коллега. Пока я не жду осложнений.

— Понятно, — с досадой сказал Лерман. Похоже, он и сам был не прочь с головой окунуться в труднодоступную на его посту полевую работу ксенолога. — Удачи вам.

«Зачем все это мне? — корил себя Кратов. — В самом деле: на стационаре меня ждут более серьезные проблемы, нежели внеплановое наведение мостов с расой разумных лягушек. Здесь прекрасно могли бы управиться и обычные специалисты по контактам. Получается, что в самый разгар работ я нежданно бросил все и удалился в самовольный отпуск. Хорош, однако, отпуск, если синяки остаются».

Рассуждая подобным образом, он приближался к запорошенным слабой поземкой, поджидавшим его в напряженной тишине разумным обитателям планеты Церус-1.

3. Приглашение в гости

— Вы что — серьезно? — спросил Кратов с раздражением, на миг позабыв, что его не понимают.

Князек вытянул синие губы в трубочку и недовольно свистнул. Он не видел веских причин для задержки и не привык сталкиваться с неподчинением. Его скользкая лапа легла на плечо Кратову, и тот ощутил мягкое, но настойчивое подталкивание.

— Ну-ну, не так скоро, — пробормотал Кратов, опустился на корточки и заглянул в нору, куда его приглашали.

Из беспросветно черного отверстия диаметром не больше метра тянуло теплым запахом болота. Дно лаза было покрыто слоем вязкой бурой жидкости, напоминавшей торфяную взвесь. В кромешной мгле чудились отдаленные тяжкие вздохи и неясное посвистывание.

— Я не хочу туда, — отчаянно жестикулируя, заявил Кратов. — Там темно, — он закрыл глаза ладонью. — Там грязно, — он с содроганием окунул палец в мерзкую слякоть и провел по чистому снежку у своих ног.

Князек зашипел, ссыпался на четвереньки и проворно убежал в нору, непонятным образом вписавшись в ее размеры. Спустя мгновение он выскочил оттуда и отряхнулся, быстро подпрыгивая на месте.

— Я понимаю, что у тебя грязеотталкивающая шерсть, — сказал Кратов. — Но у меня-то нет! И я привык к свежему воздуху.

Трехпалая рука хлебосольного хозяина потянулась к торчавшему из-за меховой юбки каменному ножу.

— Только не надо эффектов на публику, — поморщился Кратов и поймал князька за запястье. — Ты же не забыл, что я сильнее.

Тот равнодушно моргнул и попробовал высвободиться, но Кратов подержал его ровно столько, чтобы он осознал тщетность своих попыток, и только тогда отпустил. Князек разразился шипением и резкими взвизгами, энергично убеждая Кратова в настоятельной необходимости следовать за ним в нору.

— Вероятно, ты хочешь удивить меня роскошью своих чертогов, — хмыкнул Кратов. — Конечно, это слишком большая честь для меня.

Он опустил забрало шлема и перекрыл вентиляцию. Перемена внешности не произвела на князька и его вассалов ни малейшего впечатления, они продолжали сидеть в полном безразличии, изредка разевая огромные рты. Кратов сделал глубокий вдох и подтолкнул князька к лазу. Тот резво юркнул в темноту, и Кратов осторожно последовал за ним, с отвращением упираясь ладонями в осклизлые стенки и скользя в жирно хлюпающей луже. «Тяжек ты, хлеб ксенолога», — подумал он.

Через несколько метров путь пошел под уклон, и Кратов неудержимо поехал вниз. Его немного успокаивало то обстоятельство, что чуть впереди серым треугольником маячила спина князька. Раздался ленивый всплеск, и спустя мгновение Кратов с разбегу вкатился в омерзительную вязкую жидкость, сразу скрывшую его с головой. Здесь оказалось целое подземное озеро грязи, которое нимало не препятствовало разумным лягушкам в их передвижениях, одновременно делая их жилище недоступным для наружных врагов, буде таковые существовали. Кратов испытал некоторое удушье: очевидно, в этом болоте содержалось критически мало растворенного кислорода, и селективные мембраны скафандра не справлялись. Кто же предполагал, что придется лезть в трясину? Первым побуждением Кратова было повернуть к выходу, он устремился на поверхность, но голова его внезапно уперлась в каменистый свод, не позволивший вынырнуть, вдохнуть полной грудью, очистить легкие от губительной углекислоты… В мозгу заплясали веселые разноцветные кляксы, горло перехватили спазмы. Из последних сил шевеля руками, Кратов погружался в бездонную топь. «Глупец, — вяло выругал он себя. — Самонадеянный глупец…» Его заключительной мыслью перед тем, как окончательно сдаться, было: «Неужели не помогут?..»

Ему помогли.

Князек, зачуяв — либо заметив третьим глазом — неладное, вернулся и сгреб обмякшее тело Кратова под мышки, пренебрегая всякими правилами спасения утопающих. Впрочем, тот уже не имел энергии, чтобы помешать своему вызволителю. Сделав несколько мощных гребков ногами, князек вытолкнул обеспамятевшего гостя на лысый клочок суши в самом центре подземной пещеры.

4. Лягушиное княжество

Разумные лягушки гордо величали себя Земляными Людьми — так перевел их родовое название лингвар. Язык их был примитивен, скуден словами и сугубо конкретен. По типу он был близок мертвым корнеизолирующим языкам Земли, не имевшим словообразования и отражавшим отношения между словами нехитрым примыканием либо специальными лексическими единицами. Большие тонкогубые рты лягушек складывались в трубочки, издавая при этом свистящие и шипящие звуки различной высоты и длительности. Как и надеялся Кратов, прихваченной им с корабля аппаратуры оказалось вполне достаточно, чтобы составить краткий словарь языка Земляных Людей. На это понадобилось около пяти часов задушевной беседы с князьком. Тот воспринял процедуру лингвистического анализа со стоическим равнодушием, ничему не удивляясь и ни от чего не отказываясь. Он располагал неограниченными ресурсами свободного времени.

Наконец Кратов удовлетворенно вздохнул и любовно погладил свой лингвар по прохладному боку.

— Теперь мы вполне созрели, чтобы познакомиться, — сказал он. — Итак, слушай: меня зовут Кратов.

Лингвар невнятно зашелестел, засвистел и фистулой повторил: «Кратов». Князек, сидевший по шею в болоте, отчаянно замигал, и в его выпученных глазах мелькнуло невиданное прежде выражение: должно быть, он испытал крайнее изумление. Стайка его прихвостней с бульканьем погрузилась в трясину.

— Как — зовут — тебя? — раздельно спросил Кратов.

Призвав на помощь все свое достоинство, князек запищал неподобающим его богатырской стати голоском и ткнул пальцем в сторону человека.

— Большая Дубина, — с выражением провещал Лингвар. — Вариант: Самая Большая Дубина. Вариант: Дубина Дубин. Вопрос: почему говорит черный глазастый камень, вариант: глаза в черном камне? Вопрос: разве у Человека в Лысой Шкуре нет языка?

— Я вложил свой язык в уста глазчатого камня, — пояснил Кратов. — Я чужой твоему племени и не умею говорить понятно для твоих ушей.

— Поправка, — вклинился лингвар. — Земляные Люди не имеют ушей. Они слышат подглазными мембранами.

— Поправку разрешаю, — проворчал Кратов.

Князек, снедаемый любопытством, лег на живот и почти уткнулся носом в прибор, стараясь разглядеть источник света и звука внутри него. Изыскания, однако же, не препятствовали ему поддерживать беседу.

— Человек в Лысой Шкуре — не человек, — сказал он.

— Большая Дубина говорит правильно, — согласился Кратов.

— Человек в Лысой Шкуре — злой дух.

— Большая Дубина говорит неправильно.

— Человек в Лысой Шкуре — добрый дух.

Кратов призадумался. Ему не улыбалось выступать в роли материального подтверждения только зарождающихся религиозных верований в диком племени разумных лягушек. Однако он отдавал себе отчет в том, что подробное разъяснение способа, каким он прибыл на Церус-1, только укрепит вождя Большую Дубину в его заблуждениях. Что ж, время для просветительской деятельности здесь еще не наступило.

— Большая Дубина говорит правильно, — со вздохом произнес он, не удержался и добавил: — Почти.

К его неудовольствию, лингвар промолчал. Вероятно, в системе понятий Земляных Людей не существовало выражений для половинчатых истин.

— Человек в Лысой Шкуре — добрый дух моего племени, — продолжал лягушиный вождь.

Здесь можно было бы и согласиться, но тогда мог последовать каскад вопросов о происхождении доброго духа. Не исключалась возможность того, что Кратову пришлось бы назвать точное имя и титул умершего — или погибшего — предка, которым он был при жизни. А вдобавок и причину смерти. Некоторые цивилизации были щепетильны в подобных вопросах и могли сурово наказать духа-самозванца. Поэтому Кратов, скрепя сердце, ответил:

— Я добрый дух всех племен.

По-видимому, это был не самый удачный ответ, потому что на панели прибора впервые замигал индикатор интонационного дискомфорта, указывавший на неудовольствие, раздражение либо неприкрытую враждебность в голосе собеседника.

— Вопрос: Человек в Лысой Шкуре — добрый дух и Каменных Людей, вариант: Людей из Камня, и Водяных Людей, вариант: Подводных Людей, и Тех, Кто живет в Деревьях, вариант: Тех, Кто Прячется в Стволах, — лингвар поднатужился и выдал на пределе своей фантазии: — Вариант: Дриад… А также…

— Я пришел к твоему племени, — резко оборвал сетования Большой Дубины насторожившийся Кратов.

Индикатор продолжал тлеть, хотя и не так ярко.

— Вопрос: Человек в Лысой Шкуре пришел помочь Земляным Людям?

— Да, помочь, сильно помочь, — выпалил Кратов, стараясь вернуть утраченное благорасположение князька, и с удовлетворением отметил, что тот успокоился.

— Земляным Людям нужна помощь доброго духа, — пояснил Большая Дубина. — У них давно не было своего доброго духа.

— Большая Дубина не хотел убивать меня, — намекнул Кратов. — Он хотел пленить меня живым.

— Человек в Лысой Шкуре говорит правильно. Земляным Людям не нужен мертвый добрый дух.

Судя по словам и поведению, лягушки не питали исключительного религиозного трепета перед потусторонними силами. Да и потусторонними ли? Очевидно, они вкладывали в понятие «дух» несколько иной смысл, нежели далекие предки людей. Злой дух мог напакостить Земляным Людям, и тогда его, возможно, следовало прогнать в тычки или убить. Добрый же дух, напротив, был полезен, и надлежало заполучить его в союзники любыми доступными средствами, в том числе и при посредстве удара трухлявой дубинкой по голове. Быть может, обитатели Церуса-1 вообще не считали, что дух — это некое сверхъестественное существо? Кто же в таком случае, по их мнению, Кратов? Уродливая лягушка в «лысой шкуре», способная на мелкие услуги? Военный консультант? Судя по всему, Большая Дубина испытывал нужду в специалистах по ведению боевых операций, коли с такой неприкрытой враждебностью отзывался о каких-то там Каменных Людях и Дриадах.

Но Кратов твердо решил попытать счастья под изначально принятой личиной доброго духа всех племен.

— У Земляных Людей есть враги? — спросил он.

— У Земляных Людей много врагов, — подтвердил вождь Большая Дубина. — Земляных Людей много, очень много. У Земляных Людей дом в каждой сопке, в каждом болоте. Но врагов много, очень много, очень и очень много. Вариант: видимо-невидимо.

— Большая Дубина — вождь всех Земляных Людей? — осведомился Кратов.

— Большая Дубина — вождь только здесь, — признался князек. — Другие болота — другие вожди.

Кратов расценил слова Большой Дубины как указание на то, что термин «Земляные Люди» подразумевает достаточно многочисленную группу племен, переживающую тяжелые времена в затяжной войне против более организованного и сильного врага, посягнувшего на их владения. Обычный межплеменной конфликт, довольно просто регулируемый на уровне переговоров через посредников. А посредниками здесь вполне могли бы выступить и земные ксенологи…

— Я должен подумать, — сказал Кратов.

— Пусть Человек в Лысой Шкуре думает, — великодушно согласился Большая Дубина. — Но не долго.

Он сполз на брюхе обратно в теплую грязь так, что на поверхности остались одни лишь глаза, да и те понемногу смежились в дремоте. Кратов выждал, когда князек уснет окончательно, отключил лингвар и вызвал Лермана.

— Что новенького? — бодро спросил тот.

— Ничего, что было бы неведомо земной ксенологии, — сказал Кратов. — Это разумные амфибии, внешне напоминающие лягушек. Они располагают прекрасно развитым теменным глазом. Живут в подземных болотах, куда пробиваются термальные воды. Их много, и они воюют, причем неудачно. Я думаю, пора высылать ксенологическую миссию.

— Наконец-то, — с удовлетворением произнес Лерман. — Миссия уже готова. Дайте ориентиры для высадки.

— Пусть ищут пеленг моего биотехна. Там неподалеку расположена гряда сопок, у подножия которых есть лазы к местам обитания амфибий. Впрочем, я рассчитываю лично встретить миссию в сопровождении здешней родоплеменной знати.

— Как зовут вождя?

— Большая Дубина.

— Я не спрашиваю вас об уровне его интеллекта, — мягко сказал Лерман.

— Это его имя.

— О! — воскликнул Лерман и захохотал.

Кратов с неудовольствием прислушался к его веселью, не понимая, чем оно вызвано. Потом до него дошло, и он вымученно улыбнулся.

— Да нет, он толковый мужик.

— Ну и отлично, — промолвил Лерман, успокоившись. — Миссия прибудет через двадцать часов. Не делайте глупостей, Константин, не ввязывайтесь в дуэли. На вашем месте я вообще вернулся бы на корабль.

— На вашем месте я советовал бы то же самое, — парировал Кратов, и они посмеялись еще.

В пещере было темно, жирные испарения оседали на ткань скафандра грязными потеками, пахло тухлятиной. Однако Кратов чувствовал себя великолепно, восседая на крохотном клочке относительно сухой тверди в окружении зыбкой трясины с торчавшими из нее головами Земляных Людей. Он сладко потянулся, встряхнул затекшими плечами и врубил лингвар.

— Я помогу племени вождя Большой Дубины, — сказал он с воодушевлением. Князек приоткрыл один глаз. — К вам придут такие же добрые духи, как и я. Много, очень много добрых духов. И Земляные Люди будут спокойно добывать пищу вместе с Каменными Людьми и…

Краем глаза он уловил слабое тление проклятого индикатора.

— Человек в Лысой Шкуре говорит глупые слова, — с раздражением отозвался князек. — Вопрос: хочет ли он посмотреть, какую пищу добывают Земляные Люди?

Почувствовав, что допустил прокол, Кратов обернулся. Его едва не вывернуло наизнанку, однако он успел все разглядеть в деталях. Способность видеть в темноте и природная зрительная память сыграли с ним злую шутку, намертво отпечатав тошнотворную картину в его мозгу.

На соседнем бугорке двое Земляных Людей, ловко орудуя каменными ножами, разделывали тушу какого-то животного: удаляли тускло-сизые внутренности, отдирали пропитанную темной кровью шкуру от серых мышц. То, что осталось от добычи, еще сохраняло свои очертания. При жизни это существо напоминало гигантскую бесхвостую ящерицу, поросшую короткой игольчатой шерстью, — Кратов вспомнил эту шерсть, она покрывала грубо выделанные одеяния князька и его соплеменников. Конечности ящерицы жутко походили на человеческие руки — главным образом из-за тонких пальцев с острыми невтягивающимися когтями. У самой кромки трясины валялась отрезанная голова, лысая, с топорщившимся на макушке кожистым гребнем. Один глаз был поврежден, зато другой остекленело смотрел на Кратова с застывшим выражением ненависти и боли. Узкий клювообразный рот был плотно сжат, а в заостренные книзу мочки ушных раковин были вдеты большие серьги из полуограненных самоцветных камней.

5. Добыча Земляных Людей

Кратов провел липкими пальцами по лицу. Ему было дурно, скафандр душил, никак не отступала гадчайшая внутренняя дрожь.

— Кто это? — почти беззвучно спросил он.

Он был вынужден повторить вопрос, чтобы лингвар уловил его и смог перевести.

— Каменный Человек, — ответил князек. — Охотники убили среди скал и притащили с собой. Вкусное мясо. Много вкусного мяса. Много теплой шкуры.

— Где живет Каменный Человек?

— Каменный Человек не живет. Охотники убили Каменного Человека. Много мяса.

— Да подавился бы ты своим мясом, — прошипел Кратов.

И быстрым движением заблокировал лингвар, чтобы не дать ему донести до князька оскорбительную фразу.

«Спокойно, — подумал Кратов. — Надо все делать спокойно, звездоход. Что ты, собственно, ожидал здесь увидеть? Вегетарианскую идиллию? Конечно, они убивают друг друга, а потом жрут. Много мяса».

— Где живут другие Каменные Люди?

— В камнях. Много камней — много Каменных Людей.

Большая Дубина опять съехал на излюбленную тему о мясе. Кратов, стиснув зубы, ждал, чем он закончит. Князьку скоро надоело бормотать одно и то же, и он стал выдавать полезную информацию.

— Много камней — много хижин. Каменные Люди делают хижины из камней. Но Земляные Люди ждут, когда Каменный Человек выйдет из хижины, долго ждут. Потом убивают. Много мяса.

Тусклый взгляд князька устремился мимо Кратова — на расчлененную добычу. Назревал дележ, и Большая Дубина моментально утратил интерес к доброму духу своего племени. Расплескивая вонючую жижу, он кинулся за персональной долей. Низкие своды наполнились жирными шлепками — многочисленные обитатели подземного болота спешили на пиршество. Кратов отвернулся, закрыв глаза, опустил забрало шлема. За его спиной разумные обитатели планеты Церус-1 жрали мясо местной охотничьей дичи. Эта дичь умела строить дома из камней и гранить самоцветы.

Две разумные расы на одной планете… Случай из ряда вон выходящий. Низкий уровень развития обеих рас исключает их мирное сосуществование. Поэтому амфибии будут охотиться на ящериц, пока те не придумают способ эффективной обороны от них. Ни те ни другие, конечно, не подозревают о разумности своих естественных врагов. А если и подозревают, то нет им до того дела. Мохнатым лягушкам нужна добыча, и наплевать, что добыча способна мыслить… «Придется вмешиваться, — думал Кратов. — Разъединять расы, вероятно — расселять в разные области и следить, чтобы их пути не пересекались. По крайней мере, до тех пор, пока они не усвоят простую истину, что убивать братьев по разуму нельзя».

Вождь Большая Дубина выполз на островок и прилег кверху брюхом. Его жабья физиономия выражала сытое удовлетворение. Так, во всяком случае, представлялось Кратову, гнавшему прочь от себя непрошеное, недопустимое отвращение к партнеру по контакту.

— Добрый дух не просит своей доли мяса, — констатировал князек. — Это хорошо. Добрый дух не жадный.

Кратова передернуло.

— Разве Земляные Люди не могут есть другое? — спросил он.

— Нет, — уверенно сказал Большая Дубина. — Здесь больше нечего есть. Только Каменные Люди. Они хитрые. Но охотники хитрее. И сильнее.

— Ты говорил о Водяных Людях, — напомнил Кратов.

— Водяных Людей нельзя есть, — веско произнес князек. — Можно умереть.

— Есть еще и другие.

— Здесь больше нечего есть, — повторил Большая Дубина. — Остальные едят Земляных Людей.

Смутное подозрение закралось в голову Кратова, какая-то важная мысль, но он не сумел зафиксировать ее и, чтобы не отвлекаться, отмахнулся от нее до поры.

— Что нужно вождю Большой Дубине от доброго духа? — спросил он.

— Добрый дух должен сделать так, чтобы никто не ел Земляных Людей. Чтобы Земляные Люди ели Каменных Людей каждый день. Чтобы всегда было много мяса.

— Тогда вождь Большая Дубина должен показать мне, где живут Каменные Люди.

— И добрый дух убьет Каменных Людей, — с удовлетворением сказал князек. — Всех-всех.

— Тогда Земляным Людям нечего будет есть через много дней.

Князек ошалело заморгал, что, по всей видимости, отражало чрезвычайно интенсивные мыслительные процессы в недрах его толстокорого плоского черепа.

— Добрый дух сказал правильно, — наконец объявил он. — Надо убивать Каменных Людей столько, сколько можно съесть сразу. Но я не покажу ему дорогу. Я туда не пойду. Пойдут охотники. Один, один и один охотник. Совсем глупые. Не могут говорить.

— Почему? — удивился Кратов.

— Не знаю, — равнодушно произнес князек. — Недавно родились. Ничего не могут — только охотиться.

Кратов медленно перевел взгляд на черную грязь, лениво колыхавшуюся возле его ног. Он представил себе обратное путешествие, и его снова чуть не стошнило.

6. Водяной человек

На планете Церус-1 все еще тянулся день. Поросячий пятачок солнца так и не стронулся с насиженного места в зените. Охотники вприпрыжку бежали на полусогнутых лапах, оставляя большие лягушиные следы на тонком снежке. Кратов едва поспевал за ними, при каждом шаге с него хлопьями опадала смерзшаяся грязь. Они миновали гряду сопок, пересекли ложбину, поросшую чахлым кустарником, в котором отчего-то пришлось таиться и передвигаться чуть ли не ползком. Затем как-то неожиданно возникло большое незастывшее озеро, полускрытое сизыми испарениями отвратительного запаха. Противоположный его берег был неразличим в тумане, и нельзя было исключить возможности, что на самом-то деле никакое это не озеро, а застойный морской залив. Над ним упруго и мощно вздымались колонны пара. Здесь Кратов взбунтовался.

— Все, ребята, — прохрипел он и повалился на заледенелый песок. — Дайте отдохнуть.

Охотники с разбегу пронеслись мимо, затем их теменные глаза донесли до них дополнительную информацию, и они, четко и слаженно развернувшись, словно автоматы, вернулись к распростертому Кратову. Увидев над собой туповатые жабьи лики, Кратов чертыхнулся и врубил лингвар. Но охотники молчали. Они просто торчали кружком, часто моргали нижними веками, таращась на человека. Потом, как по команде, присели на корточки и обратились в уже знакомые по первой встрече бурые кочки. Оседавший на их шкурах снег не таял.

— Что смотрите? — проворчал Кратов. — Не видите — добрый дух устал. Или между местными божествами нет обычая уставать?

Он не дождался ответа и отвернулся от них к озеру. Темная и ощутимо тяжелая вода пузырилась и пахла сырой нефтью. От озера тянуло теплом. В густом мареве что-то гулко бултыхнулось, ударило по воде. «Удочки бы сюда, — подумал Кратов. — Хотя кто знает, что за дрянь может здесь водиться? Водятся же в прекрасной реке Амазонке жуткие твари анаконды…» Он покосился на охотников. Те спокойно торчали на прежних местах, не подавая признаков жизни — припорошенные снегом, закаменелые. И мигали редко и очень согласованно.

Кратов почувствовал, что дыхание пришло в норму, и уже собрался выпрямиться. В этот момент он увидел метрах в десяти от себя торчавшую из воды змеиную морду с одним-единственным выпуклым глазом точно посередине высокого чешуйчатого лба. Глаз был недвижен, он состоял из сплошного пронзительно-красного зрачка и, казалось, распространял вокруг себя сияние. Словно маленький красный маячок в тумане. Глаз поплыл, раздваиваясь, растекся на два и так же неспешно вновь слился воедино.

Кратов обмер. Медленный озноб пополз по коже, будто внезапно отказал подогрев скафандра. Где-то в животе зародился росток липкого страха и пустил свои подлые побеги по всему телу. Кратов хотел крикнуть, но голос пропал. «Бежать!» Но, вопреки приказанию, ноги оттолкнулись от хрупнувшего песка и сами собой сделали первый шаг к густой, в радужных пленках, мертвой воде. Кратов перестал ощущать свое тело, которое внезапно зажило собственной, независимой от мозга, жизнью и начало эту самостоятельную жизнь с того, что стало с охотой выполнять чьи-то чужие распоряжения.

Взбесившееся тело подковыляло на негнущихся ногах к самой кромке воды. Кратов с болезненной ясностью понял, что в то мгновение, как он вступит в эту треклятую воду, он погибнет, он навсегда перестанет существовать. Отчего это произойдет, кто завладеет им и с какой целью — он не представлял. Быть может, эта кошмарная змеиная башка двинется к нему навстречу, продолжая сковывать красным своим взглядом… а затем вдруг набросится и сожрет. А может быть, и что похуже.

Погружаясь в вязкую пустоту, уже не контролируя свои мысли и действия, он краем глаза заметил, что один из охотников оторвал свой зад от земли и точным движением метнул дубину в страшный сияющий зрачок.

Змеиная башка со всплеском ушла под воду.

Кратов резко отшатнулся, словно оборвалась невидимая привязь, на которой его только что тянули в колдовское озеро. Он проворно отбежал подальше и плюхнулся рядом с охотниками. «Гипноз… — мельтешило у него в мозгу. — Причем гипноз высшей пробы, телепатический, без словесных внушений, без помаваний руками перед носом. Убийство с первого взгляда…» На всякий случай он разместился спиной к воде и вызвал Лермана.

— Что у вас новенького, интересненького? — обрадовался тот.

— Скверная история, — сказал Кратов, зябко поеживаясь. — На планете обитают как минимум две разумные расы.

Лерман приумолк.

— Вы говорите — как минимум, — наконец отозвался он. — Как прикажете это интерпретировать?

— Мои покровители в свободное от контактов время заняты охотой на неких Каменных Людей, которых я склонен относить к рептилоидам. Не знаю, насколько эти рептилоиды интеллектуальны, однако же они носят украшения из обработанных полудрагоценных камней. И строят хижины из валунов. Далее, — он с опаской покосился на озеро. — Меня чуть было не заманили в ловушку обитатели одного из местных водоемов. Как вы полагаете, чем именно?

— Ксенологической проблемой первого рода, — сказал Лерман.

— Мимо.

— Силуэтом прекрасной девушки.

— Тоже нет. Гипнозом!

— Гипнозом?! Вас — тертого звездохода, опытного ксенолога?

— Им удалось парализовать мою волю, и если бы не своевременное вмешательство моих спутников из племени Земляных Людей…

— А если бы они не захотели вмешиваться?!

— Вы упускаете из виду, что я для них — желанный добрый дух. Меня полагается всячески оберегать. И потом — я везучий.

— Не верю я в такие категории: везучий, береженый. Думаете, легко мне сидеть у себя в тепле, в мягком кресле у видеала и ждать известий об очередном покушении на ваше благополучие?

— Виктор, Виктор! Что я, мальчик несмышленый?

— Иногда я борюсь с таким подозрением.

— Хорошо, вернемся к этой теме позже. У этих водяных обитателей налицо громадные телепатические способности. А я как-то не мыслю телепатии без высокоразвитого мозга. Вы чувствуете, как осложняется проблема?

— Еще бы. Амфибии у нас уже есть. Рептилоиды, по вашему заверению, скоро будут. Кто же сидит в воде? Русалки?

— Быть может, какие-нибудь ихтиоморфы. Именно их, судя по всему, вождь Большая Дубина подразумевал под термином «Водяные Люди».

— А если мы строим неверную картину? Допустим, что ваши амфибии, гипотетические рептилоиды и русалки — всего лишь подвиды одного и того же биологического вида. Их внешние, далеко не достоверные, отличия обусловлены различными условиями обитания. Вспомним Землю: светловолосые славяне и чернокожие пигмеи суть один и тот же вид «хомо сапиенс»…

— Как было бы все просто, правда? Но Большая Дубина дал мне некоторые подробности здешнего биоценоза. Так, Земляные Люди охотятся исключительно на Каменных Людей, которые не представляют для них ни малейшей угрозы. В то же время Земляные Люди не боятся Водяных Людей, но и не питаются ими, поскольку от этого якобы можно умереть. Мне пока неведомо, кого бы предпочли сожрать Каменные Люди, судя по всему, — тоже далеко не вегетарианцы.

— Ну, по крайней мере, о вкусах Водяных Людей мы можем составить определенное суждение. Они едят исключительно приезжих ксенологов.

— Мамочка моя! — воскликнул Кратов. — Виктор, вы гений.

— Вот как? — изумился тот. — Признаться, я давно замечал это за собой, но вы первый подтвердили мои подозрения.

— Одно из двух — либо здесь круг замыкается и русалки охотятся на тех же пресловутых Каменных Людей, либо…

— Вот-вот. Гораздо более вероятно, что этот ваш круг будет существенно расширен. Ждите новых интересных встреч. С какими-нибудь Металлическими Людьми. Или Хлорноизвестковыми.

— И вообще у меня такое чувство, что образ гуманоида в скафандре для них не в новинку. Подумайте сами: примитивные племена вроде бы должны отличаться острой нетерпимостью ко всему чужеродному. Когда я намекнул Большой Дубине о своем добром отношении к прочим расам, у того вся шкура встала дыбом. Но ведь меня-то, ни на что вроде бы не похожего, он принял с лапочками! И все это странное, нехарактерное, я бы сказал — утилитарное отношение к понятию «доброго духа»…

— Хотите мое мнение? — мрачно осведомился Лерман. — Если бы вы сейчас оказались на моем стационаре, то я немедленно упек бы вас под домашний арест за вопиющее пренебрежение к собственной жизни. Мой вам совет — вызывайте свой корабль и прячьтесь в нем до прилета ксенологов.

— Хороший совет, Виктор, — усмехнулся Кратов. — Я бы даже выразился — отличный. Спокойной ночи, коллега!

— У нас уже утро, — буркнул Лерман.

— А у нас полдень.

— Учтите — вы задолжали мне трое суток домашнего ареста. Впрочем, — голос Лермана смягчился на миг, — я простил бы вас, покажи вы мне своих проводников через видеобраслет.

— Невозможно, Виктор. Слишком вы далеко от меня.

— Понимаю. Пусть вам послужит утешением, что хотя бы мысленно я с вами рядом.

Кратов поднялся, и охотники восприняли это как сигнал к продолжению экспедиции. Они затрусили было вперед, но один из них — тот, что остался без дубины, — вдруг возвратился, подобрал лежавшую у ног Кратова сумку с лингваром и легко вскинул ее на плечо. И с этим незамысловатым движением на миг сделался так похож на человека, что у Кратова дрогнуло сердце.

— Спасибо, друг, — только и сказал пораженный Кратов.

7. Те, Кто Прячется в Стволах

Они вступили в лес.

Искореженные стволы деревьев лезли из черной волглой земли к хмурому небу, чтобы на огромной высоте разметаться беспорядочными венцами голых ветвей. Ни единого листика, ни единой хвоинки — только черная нагая броня коры. Деревья стояли редко, не напирая друг на друга, и слабый солнечный свет без труда пробивался сквозь их кроны, сплетенные в сплошную крупноячеистую сеть.

«Заколдованное царство, — подумал Кратов. — Водяного мы уже видели. А здесь только лешего недоставало. Да и есть он, наверное, только не прослышал покуда про нас».

Спины охотников маячили впереди. Земляные Люди ловко лавировали по лесу, не касаясь стволов, уклоняясь от низко спустившихся либо надломленных веток. Тот, что нес на покатом плече кратовскую сумку, на бегу нагнулся и подхватил длинный узловатый сук, взвесил в лапе и, удовлетворенный, приладил рядом с ношей.

Чуть поотставшему Кратову почудилось, что из-за дерева на мгновение выступила приземистая фигура на раскоряченных ногах и тут же растаяла, слилась с черной корой, будто вошла в нее. Поскольку весь прежний опыт убеждал Кратова в необходимости доверять своим ощущениям, он резко остановился и окликнул охотников. Те замерли, не успев сделать очередного шага, и беспокойно завертели головами. Потом шарахнулись в разные стороны, и Кратов неожиданно для себя очутился в центре круговой оборонительной позиции. Сумка с лингваром упала к его ногам — не до нее было. Охотники намеревались защищать его — вероятно, таков был приказ вождя. А может быть, так издревле повелось, когда речь шла о жизни и благополучии доброго духа, покровительствовавшего племени. Сколько Кратов мог припомнить из истории человечества и других цивилизаций, за своих божков всегда и всюду дрались насмерть.

«Пора вызывать Чудо-Юдо, — подумал он, прижимая лингвар к груди. — За какие-то неполные сутки мне угрожала гибель чаще, чем за всю прежнюю жизнь».

Они выскочили из-за каждого дерева, будто жили в них, прячась до поры и там, в безопасности и недосягаемости, выслеживая добычу, и Кратов сразу вспомнил, как назвал их князек лягушиного племени — Те, Кто Прячется в Стволах. А лингвар натужно и, как выяснилось, невпопад опоэтизировал этот термин, перекрестив их в «дриад». Дриадами здесь и не пахло: более всего эти твари напоминали чертей. Они были такие же верткие, поросшие жесткой пегой щетиной, с длинными проволочными хвостами, а на круглой глазастой и ротастой башке у каждого красовалась пара ощутимо острых рожек. Их было не меньше двух десятков, и двигались они молниеносно.

Охотники взметнули свое дубье, и было страшно угодить под удар этих корявых кусков тяжелого дерева. Но черти не попадали, потому что жили совершенно в ином темпе, нежели огромные и очень сильные, яростно разевавшие редкозубые рты Земляные Люди.

Волна пятнистых тел накатилась на них и разом схлынула. Обхватив лапами распоротый живот, у ног Кратова на парящую лесным теплом землю осел лягушкочеловек — тот самый, что спас его у проклятого омута, что нес на плече его сумку. Выпученные глаза быстро заволакивала смертная пелена. Тонкие губы неумело собрались в дудочку, и слабый свист сорвался с них. «Добрый дух, — бодро гаркнул лингвар. — Не помог. Надо было помочь…»

А кольцо чертей медленно смыкалось вокруг Кратова, и лишь необычный его облик пока что удерживал их от новой молниеносной атаки. Но замешательство с каждым шагом улетучивалось, а охотничий азарт при виде легкодоступной добычи нарастал. И тогда Кратов поднял дубину одного из погибших.

Он проворонил-таки момент атаки, но сумел войти в нужный темп и даже чуть-чуть опередить его. Преодолевая сопротивление вязкого воздуха, Кратов нанес полукружный удар по головам нападавших, словно по частоколу. Он испытал мстительное злорадство от зрелища кубарем разлетающихся в стороны тварей. Быстро развернувшись на месте к тем, что находились за его спиной, он вдруг обнаружил, что оказался один. Будто ворох палой листвы порскнул прочь от порыва ветра — и на поляне остались лишь изрезанные в лоскутья тела Земляных Людей да Кратов-победитель, готовый драться за свою жизнь до последней капли крови, жаждущий новой сшибки и до злости разочарованный тем, что никто больше не хочет на него нападать.

— Ну! — рявкнул он. — Куда же вы, соколики?!

Кто-то суетливо ворочался под деревом, тихонько попискивая и стараясь вжаться тщедушным тельцем в распяленные корни, в мох и грязь, лишь бы с глаз долой. Маленький поджарый чертик, насмерть изувеченный во время схватки.

«Добить!» — мелькнуло в мозгу пьяного от ярости Кратова.

Он шагнул на писк и шевеление.

Чертик поднял тощие лапки, будто прося о снисхождении. Круглая серая головенка его была проломлена и вмята, уцелел один лишь рожок. Блестящие пуговичные глазки часто моргали, подрагивал утыканный жесткими усиками хоботок. «Да что ж я, — замер в ужасе Кратов. — Спятил?! Помочь надо». Он присел на корточки, чтобы получше рассмотреть рану.

И едва успел уклониться от жалящего удара в лицо.

— Дурень! — сердито выругался Кратов. — Я же спасти тебя хочу!

Но чертик уже затих, быстро коченея, на глазах теряя последние капли жизни, уходившие из его жилистого тельца. Тонкие, словно стальная проволочка, пальчики разжались, выпуская на заляпанный кровью мох то самое жало, что едва не отплатило Кратову за убийство.

Заточенный до стеклянного блеска каменный нож.

8. Бродячий туман

Итак, четыре предположительно разумные расы в течение суток, до сих пор не кончившихся. Причем расы настолько несовместимые между собой, что одна вынуждена охотиться на какую-то другую, игнорируя все прочие, в то время как ее самое выслеживает третья. Замкнутый цикл с экологическими нишами, сплошь забитыми разумными расами.

Это противоречило всему, что знал прежде Кратов о законах эволюции разума. Обычно из множества биологических видов в силу тех или иных обстоятельств стихийно выделялся один, которому разум был необходим, чтобы уцелеть в борьбе за существование. Так произошло на Земле, так происходило по всей Галактике. И этот вид начинал своей деятельностью подавлять прочих конкурентов, зачастую и уничтожать самым безжалостным образом, чтобы выжить самому. И так тоже было на Земле. Но чтобы параллельно сосуществовали несколько равно разумных видов!.. Быть может, это лишь некое сечение здешней экологической пирамиды, но что же тогда на ее вершине?!

Кратов брел по лесу, волоча за собой сумку. Ему было тошно, хотелось лечь и не вставать больше. К тому же он выпил почти всю воду, сжевал половину запаса концентратов, а у скафандра как нельзя кстати начали садиться термоэлементы, и предательский озноб уже угнездился где-то между лопаток. «Это мне одному не по зубам, — думал Кратов. — Надо ждать ксенологов. Чтобы сесть в теплой и светлой кают-компании, выпить горячего кофе и пораскинуть мозгами, что же мы можем сделать на этой ненормальной планете. Голова — хорошо, а много — лучше. Много голов… с серьгами из граненых самоцветов в ушах…» Лес был чужим, враждебным, он не хотел принять пришельца за своего, он даже не бил его ветвями по лицу — брезговал, должно быть. Только ветер стонал в голых кронах на громадной высоте.

— Не могу больше, — сказал Кратов лесу и присел, навалившись спиной на черный, в вековых наплывах смолы, ствол. Глаза его закрылись сами собой.

В голове кружились и вспыхивали картинки виденного, словно в волшебном фонаре. Гудели отходящие в неподвижности мышцы, неуместная слабость зарождалась где-то глубоко внутри, оттуда распространяясь по всему засыпающему телу Кратова. «Не спать… — шевелилась приблудная мысль. — Вызвать Чудо-Юдо…» Но сил не оставалось, и рука, налитая проклятой слабостью, никак не поднималась к лицу. Кратов все же открыл глаза и увидел, что отовсюду, из-за деревьев, между кочек, к нему струится плотный белый туман, всплескивая фонтанчиками и бурунясь уже возле самых ног.

Туман — значит, сырость. Кратов поднатужился и подобрал ноги, но язычок белого киселя упруго толкнул его в колено и пополз по бедру, теплый и тяжелый. Вот же гадость! Кратов смахнул его с ноги, но язычок не обиделся и вернулся. Настырный такой язычок, если чего захотел, так непременно добьется, и он снова пополз по ткани скафандра, а другие такие же язычки обтекали со всех сторон, мягко, но настойчиво ложась на спину, на плечи, втягивая в себя руки, словно болотная трясина, словно желе. Скользкое щупальце смазало Кратова по щеке и перевалилось ему на грудь, нырнуло в сумку похозяйничать, захлестнуло ее белой пленкой, под которой немедленно затеялось активное шевеление и бурление. И неожиданный покой поглотил усталое тело Кратова, потому что никто и ничем ему особенно не угрожал, а что до резвящегося вовсю месива, то пусть его резвится, ползает по скафандру, будто обнюхивает, ищет что-то, вреда от него никакого, пошарится себе и уйдет своей дорогой, все едино выше плеча оно не поднимается, слизким коконом собравшись вокруг, волнуясь и пуская пузыри, а вот ему уже и наскучило это развлечение, и тесто сползло, расступилось и, умиротворенно чавкая, побулькало прочь, белыми ручейками заструилось по земле, пропало, ушло между корней, и нет ничего, как ничего и не было…

И тогда Кратов очнулся.

Он чувствовал себя великолепно, и в мыслях не было раскисать, разнюниваться, а тем более вот так бездумно валяться под деревом. «Я же хотел вызвать Чудо-Юдо», — вспомнил он, пружинисто вскакивая на ноги и поднося к лицу браслет… точнее, то место, где ему положено было находиться. Сам браслет начисто отсутствовал. Ошеломленный Кратов торопливо огляделся. Что-то блеснуло во взъерошенном мху подле его ног. Браслет — то, что от него сохранилось: горстка пластиковых и керамических деталюшек, да еще брелок-дракончик из черного дерева. Кратов присел, чтобы рассмотреть поближе, что же стряслось с его браслетом… и почувствовал, как по спине и под мышками мягко разошлись швы его непроницаемого для всех внешних воздействий скафандра. Все еще ничего не соображая, он открыл сумку, и его пальцы коснулись чего-то несуразного, ощетинившегося бестолково торчащими усиками мертвых мнемосхем. Это были останки лингвара «Портатиф де люкс».

Прошло еще несколько минут, наполненных суетливыми метаниями и перетряхиванием содержимого сумки, прежде чем Кратов, придерживая подбородком расползающийся в лоскутья скафандр, внезапно осознал, что из всей его экипировки напрочь исчезли металлические детали и крепления. «Чертово тесто, — подумал он, выпуская из рук бесполезную сумку. — Какая-то металлоядная тварь с диким метаболизмом. Бесшумно, бесследно сожрала весь мой наличный металл и удрала. Гадина…»

А спустя мгновение он понял, что остался без связи. Совершенно один на холодной, враждебной планете, битком набитой разумными плотоядцами, готовыми убить его. Один — безоружный, голый и опустошенный.

И наконец наступила ночь.

9. Ночные призраки

Кратову казалось, что он возвращается — уверенно, скоро, легко и правильной дорогой. В конце-то концов, он не так уж и далеко убрел от Чуда-Юда. Но хотя лес, как он и ожидал, закончился лысой равниной, однако памятного озера, где его могла приманить леденящим красным взглядом страшная водяная змея, не оказалось. Тогда Кратов решил идти вокруг леса, надеясь рано или поздно набрести на знакомую местность. Между тем стемнело гораздо скорее, чем хотелось бы, а холод лез вовсю через растрескавшиеся подошвы ботинок, некогда сработанные из металлопласта, вползал между разошедшихся швов. Кратов сцепил зубы и ускорил шаг, не переставая воображать, что вокруг него теплая июльская ночь и ему жарко, жарко, жарко… Он с удовольствием побежал бы, но знал, что тотчас же лишится обуви — а хождение босиком по снегу не слишком-то его прельщало. «Чудо-Юдо, — звал он мысленно. — Откликнись, Рыба!» Но биотехн молчал — слишком велико было расстояние.

Над вершинами деревьев лениво всплыла луна — маленькая, тусклая, пыльно-красного цвета. Не было ни ветра, ни снегопада, на темно-лиловом небе понемногу разбрелись тучи, и россыпью проступили чужие созвездия. Ландшафт преобразился, обрел колдовской вид. На этой зачарованной равнине хорошо всевозможным ночным чудищам подстерегать добычу. Например, одинокого, задыхающегося от усталости и отчаяния ксенолога. Напасть на него, повалить, впиться клыками в горло и мигом высосать всю кровь…

Кратов потряс головой, чтобы избавиться от наваждения. Но детские страхи, ненадолго отлетев, тут же вернулись с удесятеренными силами.

Кратов остановился. «Надо обернуться, — подумал он, ожесточенно загоняя назад, в подсознание, эти дурацкие страхи. — Осмотреться, доказать себе, что я один, в целом мире один. И никому я здесь не нужен. Все давно спят — и мышата, и ежата. По ночам разумному существу полагается спать, а здесь дураков нет. Спит великий вождь Большая Дубина, пуская пузыри жабьим ртом. Спит на заваленном вековой тухлятиной дне озера красноглазый змей, и ему снится добыча, которая ушла от него до поры до времени. Спят резвые чертики, забившись в укромные дупла в своем лесу — или в норы между корней. Спят незнакомые покуда ящеры, на ночь вынув тяжелые серьги из ушей. Даже подлая гадина, питающаяся металлом, и та спит — обожралась, должно быть. Надо, надо обернуться…»

Три смутные тени в сотне шагов от него. Серые, едва приметные на снегу, аморфные, расплывчатые. Уловив движение Кратова, они припали к земле, затаились, думая, что он их не видит.

— Эй! — крикнул Кратов.

Тени еще плотнее вжались в землю. Но теперь совершенно отчетливо стало заметно, что они и лежа продолжают красться за ним — ползком, тайно, скрытно.

Страх захлестнул Кратова. Вскрикнув, он бросился бежать, не разбирая дороги, спотыкаясь о невидимые кочки, теряя обломки подошв. Три серые тени неслышно заскользили следом.

Кратов упал, ткнувшись лицом в хрустящий обжигающий наст, и тут же вскочил на ноги, но падение отрезвило его, заставило возобновить прерванную цепочку мыслей. «Ну уж нет, — подумал он, стирая грязь с лица. — Было бы смешно мне, звездоходу, плоддеру, погибнуть здесь, на утлой заснеженной планетенке, после всего-то пережитого. Будем драться, господа призраки!» Тени по-прежнему торчали за его спиной, по крохам сокращая расстояние. На открытое нападение они покуда не отваживались. Видно, опытные ночные охотники ждали, пока жертва выдохнется окончательно и свалится.

Кратов огляделся, успокаивая дыхание. Лес остался по левую руку, и до него было дальше, чем до серых сопок, неясным силуэтом громоздившихся у горизонта. Очертания их показались Кратову знакомыми: у подножия одной из сопок он расстался с Большой Дубиной. Спасения искать нужно было именно там. Кратов двинулся к сопкам и, в очередной раз обернувшись, нашел, что преследователи поотстали. Должно быть, не хотели нарываться на неприятности с Земляными Людьми. Однако и не уходили совсем. Просто прилегли на снежок, прикинулись, будто их и нет. Ждали.

Кратов прибавил шаг, напряженно вглядываясь в темноту. На склонах сопок то тут, то там чернели просторные провалы пещер. На лягушиные лазы это мало походило. Кто мог обитать в этих холодных, открытых всем пещерах, оставалось только догадываться. Может быть, Каменные Люди?

Нога Кратова с хлюпаньем вошла в упругое месиво. У подножия сопок стлался белесый туман, по ближайшем рассмотрении оказавшийся знакомым металлоядным тестом. Его здесь было целое море, и это море бурлило, пузырилось, выбрасывало ленивые протуберанцы, сползая на равнину из пещер. Первым побуждением Кратова было повернуть прочь. Но он припомнил, что встреча в лесу не причинила ему ни малейшего вреда — если не считать того обстоятельства, что он лишился всякой связи со своим миром. Теперь у него нечем было поживиться, и тесто отпускало его, едва задев ноги скользкими равнодушными щупальцами.

Что-то хрупнуло под ногами Кратова. Потом еще, еще. Он застыл и поглядел под ноги.

Сквозь тонкий слой причмокивающего месива проступал обглоданный добела скелет. Ничего человеческого в нем не было, да и быть не могло: плоские, почти закрученные в спираль ребра, негнущийся хребет, две короткие многосуставчатые лапы, выходившие из одного сочленения, приплюснутый череп с тремя пустыми глазницами и разверстой ковшеобразной пастью.

Шарахнувшись, Кратов едва не споткнулся о другой остов, в котором он без труда опознал лягушкочеловека. Вокруг него валялись сотни скелетов — хорошо сохранившиеся, накопившиеся здесь за многие годы. А у самого входа в пещеру Кратов увидел бурую лохматую массу. Это был полуразложившийся труп невиданного существа, сильно напоминавшего обычного земного медведя.

Что тут произошло? Отчего все они умерли? Не кисель же этот гнусный задушил их!

Черный зияющий провал, до которого не добрел бурый зверь, безлико и равнодушно смотрел на Кратова. Заманчиво было одним махом преодолеть последние метры и скрыться в этой спасительной на вид темноте от зловещих преследователей, которым почему-то не улыбалось приближаться к заботливо укрытому одеялом из живой булькающей плазмы кладбищу. А если внутри пещеры внезапно обнаружится некий грозный хозяин, нагромоздивший здесь кости своих жертв для устрашения непрошеных визитеров? Кратов напряг изрядно отупевшие от холода и усталости чувства — ничего… Пещера казалась мертвой, заброшенной, тогда как за спиной маялись в нетерпении три ночных призрака, и мысли у них насчет Кратова были весьма и весьма неприятные. Мысли?! Да, конечно. Чему уж тут особенно удивляться?

Можно было, разумеется, не искушать судьбу, так и проторчать до рассвета между загадочной, малопонятной покуда пещерой и вполне реальной осязаемой опасностью сзади. Кто знает — может быть, они, к примеру, сугубо ночные жители и потому с восходом солнца уйдут прочь, до следующей ночи. Но к утру Кратов обратился бы в сосульку, и никакие воображаемые картины июльского зноя не помогли бы ему избежать этой бесславной участи. «Иссыхать в псаммийской пустыне, гореть в огненном смерче на Магме-10, а умереть-таки от спокойного ночного заморозка на Церусе-1? Нет, я так не желаю. В пещере никого нет, может быть, там даже не так холодно, а если я найду какой ни на есть мох или валежник, забытый прежними постояльцами, то проведу ночь в относительном комфорте. Будем же думать, что все эти бедолаги передохли, не выдержав нравственных испытаний при встрече с киселем-металлоядцем. Именно так и будем думать, пока не придумаем чего-нибудь получше. А пока я хочу туда, вовнутрь, и будь что будет, только без фокусов. Ну, звездоход, смелее!»

Он осторожно перешагнул через останки лохматого неудачника и вступил-таки под своды пещеры…

…этот его шаг внезапно вытянулся, раздернулся в пространстве и во времени в бесконечность, нога вырвалась из белесой массы с гулким, размазанным в морозной пустоте и теперь лениво стекающим в ничто, угасающим чмоканьем… нога вырвалась и продолжала свое движение по микрону в минуту, и одна минута тоже распростерлась на века и никак, никак не могла смениться следующей, будто не хотела уступить ей место в этой мимолетности, именуемой миром, Галактикой, вселенной, не желалось ей безвозвратно кануть в небытие, откуда нет и не может быть возврата никому и ничему, ибо каждая пылинка, каждый атом под звездами и туманностями — неповторимы, и неповторимы именно в силу своей мимолетности, благодаря все той же минуте, набившимся в нее секундам и терциям, и нельзя, к сожалению, сказать: остановись, мгновенье, ты прекрасно, — не остановится, унесется прочь, в недосягаемость, а так порой хочется, но не выходит, и вдруг — вышло, удалось, остановилось, и тянется, тянется, и никак не оборвется, только вот понять бы, в чем же прелесть этого мгновения, и есть ли в нем хоть какая-то прелесть, может, и нет в нем ничего прекрасного, и узнать бы тогда, кто же приказал ему остановиться…

…а в мозгу вдруг лопнул, словно запущенный нарыв, забурлил, забуянил горячий вулкан, извергся на волю потоками лавы, и лава эта сплошь состояла из мыслей, мысли были ее природными элементами, ее атомами, им тесно было внутри потоков, им недоставало места даже в мозгу, и они норовили вырваться прочь, зажить собственной, вольготной, независимой жизнью, овеществиться, воплотиться, воспарить, существовать не импульсами в пятимиллиметровой оболочке серого вещества, а отстраненно, над этой тюрьмой-мозгом, пусть даже и бестелесно… и они толкались, ссорились, спорили между собой тысячеголосо и сердито, они противоречили себе и всему миру, они выпростались из ярма сознания и были сами себе хозяевами, раскололи разум на фрагментики, словно на анклавы, и каждый этот анклав решал свою проблему, и что самое-то занятное — находил миллионы решений, и все правильные, и пусть каждое последующее решение было правильнее предыдущего, это ничего не меняло, и можно было бы без особого ущерба остановиться на предыдущем, но анклавы в радостном, сверкающем, плещущем через край, упоительном бешенстве свободы и раскованности измышляли все новые и новые решения, рвались напролом к совершенству и абсолюту и находили совершенство и абсолют, чтобы в следующий блистательный миг ниспровергнуть все к чертям и лететь дальше, дальше, дальше, и потрясенный мозг никак не мог вернуться к первозданности, он застыл, оцепенел, капитулировал перед этим хаосом, он ничего не мог с ним поделать, и если бы где-то удалось запомнить, отложить про запас хотя бы миллиардную долю отброшенных идеальных решений… но не осталось ни единого незанятого бушующими анклавами клочка памяти, все сто процентов работали вовсю, и отвергнутые решения немедля стирались, уничтожались без сожаления, потому что их негде было сохранить, и эта безумная мозаика взрывалась гениальностью, упивалась ею и бешено неслась вперед, раздирая несчастный мозг своими междоусобицами и распирая изнутри не такую уж и прочную черепную коробку…

…при расщеплении кварка выделяется импульс протоэнергии мощностью в миллиард с лишним… инвариантность ксенологических транзакций предполагает, что… вероятнее всего, тут подошла бы идея рациогена… неверно, что движение по оси времени невозможно, все дело в… и Руточка Венуолите посмотрела на него через плечо, и было в ее взгляде… концепция рациогена подразумевает… релаксация гравитационных полей приводит к мгновенному экзометральному прокалыванию без каких бы то ни было… по поводу рациогена уместно предположить, что…

В лицо Кратову полыхнуло ослепительно-синим, и жуткая круговерть оборвалась. Импульсы от позабытых за глобальными проблемами зрительных нервов наконец-то пробились к изнемогшему сознанию, и оттуда поступила слабая, едва различимая команда тревоги. И отчужденное было за ненужностью тело очнулось от столбняка, зажило, шарахнулось прочь. Следующий разряд ударил в то место, где Кратов только что стоял.

Колонна синего огня преграждала вход в заклятую пещеру. Змеящиеся отростки выкидывались из нее на склоны сопки, прожигали в наледи черные сухие дорожки, били в корчившееся от неудовольствия тесто, сметали прочь вросшие в землю скелеты. Кратов увяз ногой в костище, споткнулся и упал. Тонкое жгучее щупальце прыгнуло за ним вслед и цапнуло вскользь плечо, едва прикрытое лохмотьями скафандра. Мир снова взорвался, но уже не мыслями, а болью… Оглушенный, наполовину парализованный, ничего не соображающий, Кратов покатился под уклон, ткнулся в спасительно холодный наст пылающим лицом и пополз прочь — подальше от страшного, бушующего урагана молний…

«Куда я? — внезапно проступило в его сознании. — Там же смерть! И позади — смерть… всюду смерть…»

Как в бреду, как в кошмаре, он почувствовал мягкий, но настойчивый толчок в спину. Сильные лапы перевернули его. Подсвеченное синим адским пламенем небо чужепланетной ночи на миг склонилось над ним и тут же пропало. На Кратова надвинулась поросшая седыми лохмами звериная морда. Маленькие глазки налились кровью, раззявилась розовая клыкастая пасть.

— Уэхх! — дохнула она в лицо Кратову. — Уарр уэхх!

И продолжала надвигаться и распахиваться все шире и шире…

 

Часть третья

РАЦИОГЕН

1. Ксенологическая миссия

— Надо признать, мне здесь не слишком нравится, — сказал Лерман. — Не планета, а пустошь. Все вымерзло до хруста.

Энграф промолчал. Он стоял по колено в снегу, нахохлившись, и кутался в роскошный меховой плащ не по росту. Во время перелета он с отвычки слегка укачался, так что на душе до сих пор было муторно.

— Кратовский биотехн нашелся только вчера, — произнес Лерман. — Он лежит — или стоит, аллах его разберет, — в трех километрах от нас, по ту сторону сопок. На попытки связи в гравидиапазоне и телепатически не откликнулся. Может быть, он неисправен? Или — как это бывает у биотехнов — подох?

— У сфазианских биотехнов так не бывает, — неохотно промолвил Энграф. — Они не ломаются и не дохнут. Ну разве что угодят в центр какого-нибудь астрального катаклизма.

— Мы не рискнули к нему приблизиться, — смущенно продолжал Лерман. — Кто знает, что он там решит о нас. Еще врежет разрядом, приняв за личных врагов своего хозяина!

— Безосновательно. Биотехны этой модификации ориентированы на доброе расположение к гуманоидам. Думаю, сейчас ему не до ваших визитов. Он находится в ожидании телепатического контакта с Кратовым и все свои ресурсы направил на достижение этой цели, прервав иные сношения с окружающей средой. Приблизительно через два дня он взлетит и самостоятельно начнет облет планеты в поисках Кратова.

— А нельзя ли уговорить его взлететь пораньше?

— Нельзя, — лязгнул Энграф. — Он так запрограммирован.

— И кто выдумал эти программируемые инстинкты, — проворчал Лерман.

— Наши старшие братья гилурги. Можете направить им претензию. Только не удивляйтесь после, если они персонально для вас выведут биотехна вообще без инстинктов. Представляю, — на мученически бледном лике Энграфа проступило отдаленное подобие усмешки, — как вы намаетесь с этим ублюдком.

— Кратов пропал позавчера утром, — сказал Лерман. — По его словам, на планете в момент его последнего выхода на связь был полдень. Это произошло сразу после того, как он открыл третью разумную расу.

— Эти самые… э-э… водоплавающие?

— Да. Наши переговоры носили весьма сумбурный характер, Кратов был под впечатлением своего краткосрочного контакта с третьей расой. По его предположениям, это были ихтиоморфы или еще один вид амфибий. К сожалению, он не удосужился сообщить координаты своего местонахождения.

— А вы, коллега, не удосужились об этом спросить, — ввернул Энграф.

— Моя вина. Но Кратов выходил на связь каждые два часа, всегда был совершенно спокоен, уверен в собственных силах, ироничен — ну, вы знаете его лучше меня. Ничто в его поведении не предвещало осложнений! По его же слетам я заключил, что он каким-то образом очутился на берегу некоего водоема. Мы сделали картограмму окрестностей. Озер здесь не так много, но накануне прошел снегопад, и не осталось никаких шансов обнаружить следы. Поскольку Кратов упомянул о своих спутниках, выручивших его в момент опасности, следует предположить, что он в сопровождении Земляных Людей отправился на своеобразную прогулку.

— Прогулка, — сердито хмыкнул Григорий Матвеевич. — Я действительно неплохо знаю Кратова и могу вас заверить, что он шел искать вторую расу. Этих самых, э-э, рептилоидов с серьгами. А попутно налетел на третью. И если мы выведаем у коллеги Великой Дубины…

— Большой Дубины, — почтительно поправил Лерман.

— …охотничий маршрут к каменным домам рептилоидов, то сможем точно установить, у какого озера побывал Костя и где именно бесследно исчез.

— Земляные Люди на контакт пока не идут, — сказал Лерман и нахмурился. — Закупорились в своих норах и носа не кажут. Мои ребята сделали рейд в поисках других поселений этих амфибий — там все обстоит еще хуже. На наших дважды нападали.

— Надеюсь, жертв нет?

— Одному расквасили нос, не считая мелких царапин и синяков.

— Меня интересуют последствия упомянутого рейда для Земляных Людей.

— Ну, эти-то как раз остались вполне удовлетворены результатом. Обратили злокозненных пришельцев в постыдное бегство, еще бы!

— Нападали, — задумчиво промолвил Энграф. — Не проявили интереса к гостям — в отличие от Большой Дубины?.

— Именно, — подтвердил Лерман слегка растерянно.

— А какое оружие они при этом употребляли?

— Никакого.

— Ни каменных ножей, ни тяжелых дубин?

— Абсолютно ничего.

— Гм… — Энграф выпростал руку из складок плаща, сунул ее под капюшон и почесал затылок. — Видел я этих амфибий. То, что они накинулись на чужаков, мне отчего-то более понятно, нежели эти дипломатические уловки вроде трухлявого дубья. А как вам?

— Признаться, никак. Не задумывался над этим. У меня сейчас одна мысль — как разыскать Костю Кратова.

— Костя Кратов, наверное, тоже думал о другом. Да и когда ему было строить ксенологические модели в этой карусели? Три разумных расы. Правда, две из них — предположительно разумные. И все наперегонки едят друг дружку.

Лерман молча пожал плечами.

— И тем не менее, коли мы не проясним ситуации, — продолжал Григорий Матвеевич, — мы ничего не добьемся. И Костю не найдем, и аборигенам не поможем. Я предлагаю следующий план действий. Если, разумеется, у вас как у руководителя миссии нет своих соображений. Установить за биотехном постоянное наблюдение и, если он пустится на поиски хозяина, неотступно за ним следовать на расстоянии. Немедленно выслать во все отдаленные районы материка группы по три-четыре человека. Если не хватит народу, можете вызвать с других стационаров, все будут рады помочь. Их задача — попытаться вступить в контакт с племенами Земляных Людей. При малейшем неудовольствии со стороны амфибий — попытки оставить, нанести местонахождение племени на карту и переходить к следующему участку. Если контакт налаживается — сделать то же самое, но с необходимыми ксенологическими реверансами. На другие расы, буде таковые встретятся, не отвлекаться — только отмечать на карте. Работать от края к центру, то есть от побережья к нам. О ходе событий постоянно информировать меня — через вас, коллега. Вы встречались с Кратовым?

— Не так часто, как хотелось бы…

— Найдите среди вашего персонала толкового ксенолога, внешне достаточно схожего с Кратовым. Напомню вам его физические характеристики: возраст тридцать пять лет, рост — один девяносто восемь, вес сто пять, телосложение более чем атлетическое, светлый шатен, лицо широкое, глаза серые, при отраженном свете кажутся зеленоватыми. Обратите особое внимание на глаза. Когда найдете, пришлите ко мне на инструктаж.

— Ну, это несложно, — загадочно сощурился Лерман и приблизил видеобраслет к лицу. — Коллега Сидящий Бык, это Лерман. Подойдите к нам.

Когда тот приблизился, Энграф от изумления утратил на некоторое время дар речи. Ему даже захотелось протереть глаза.

— Вы что, заранее такого подобрали? — наконец осведомился он у Лермана.

Ксенолог Сидящий Бык стоял перед ними, спокойно изучая Григория Матвеевича ледяными серыми глазами. Тому живо припомнилась их первая встреча с Кратовым, междоусобица по поводу милой женщины Руточки Венуолите, затюканной капризами мужского населения Парадиза. Так и чудилось, что сейчас последует холодное перечисление очередных претензий. Но Сидящий Бык молчал и глядел на потрясенного Энграфа сверху вниз.

— Я предполагал, что на первом этапе контакта с Земляными Людьми нам потребуется двойник Кратова, — сказал Лерман. — И, чтобы не тратить времени на подбор кандидатуры, обратился в Канадский институт экспериментальной антропологии.

— Так это человек-2? — прошептал ему на ухо сконфуженный Энграф. — То-то я гляжу — имя какое-то странное.

— Можете говорить вслух, — равнодушно произнес Сидящий Бык. — Как в третьем лице, так и обращаясь непосредственно ко мне. Обсуждение вопроса о моем происхождении меня не шокирует.

— Представьтесь, коллега, — попросил Лерман.

— Мое имя — Сидящий Бык. Я принял его в память об одном из вождей объединенного войска индейских племен сиу и шайенов, в ходе войны за золотоносные холмы Блэк Хиллз уничтоживших 25 июня 1876 года Седьмой кавалерийский полк под командованием генерала Кастера над рекой Литл Биг Хорн. Почему-то именно этот факт вошел в историю в связи с именем вождя Сидящего Быка, хотя несколько раньше те же войска нанесли поражение основным силам белых, в составе пятнадцати эскадронов кавалерии и пяти рот пехоты под командованием генерала Крука. По происхождению я человек-2. Прошел подготовку в области звездной навигации, экзобиологии и прикладной ксеносоциометрии для участия в ксенологических миссиях Галактического Братства, адаптирован для миссии на Церусе-1 в качестве двойника Константина Кратова.

— Изумительно, — пробормотал Григорий Матвеевич. — Тогда вы, очевидно, знаете свою роль?

— Мне неизвестно, какую программу действий вы предполагали мне предписать. Но я думаю, что мне следует появиться в окрестностях поселения Земляных Людей в скафандре, идентичном тому, что был на Кратове, и фактом своего присутствия на месте прежней встречи побудить вождя Большую Дубину к возобновлению контакта. При мне должен быть лингвар типа «Портатиф де люкс», с помощью которого я в кратчайший срок обязан буду изучить язык Земляных Людей и выяснить у них маршрут, которым Кратов ушел на поиски второй разумной расы. Я могу начать действовать?

— Да, разумеется… коллега, — промолвил Энграф и, выждав, пока тот удалится, спросил: — Как вы с ним обходитесь? Должно быть, нелегко иметь в составе миссии такого… э-э… союзника?

— А как вы срабатываетесь с коллегами по Галактическому Братству? — полюбопытствовал Лерман. — Те и вовсе не люди, ни по естеству, ни по психологии.

— Не знаю, не знаю, — Энграф с сомнением покачал головой. — Не человек. Но и не робот. А бог весть что.

— Человек, — уверенно заявил Лерман. — И даже с чувством юмора. Правда, оно у него весьма своеобразное, и в отличие от нас, так сказать — людей-1, он избегает оттачивать его на окружающих. И вообще почитает юмор за низшую компоненту своего интеллекта. Может быть, небезосновательно?

— М-да… — Григорий Матвеевич поежился. — Мы с вами здесь ведем дискуссии о человеческой природе, а Костя Кратов сгинул в безвестности.

— Это я виноват, — помрачнел Лерман. — Нужно было убедить его вернуться к своему кораблю.

— Не убивайтесь, коллега. Вы бы ничего не достигли. Он никогда и никому не уступал права на собственный поступок.

В кают-компании, куда они вернулись погреться, царило деловитое возбуждение. Энграф, давно уже не окунавшийся в суматошную атмосферу ксенологических миссий, с любопытством прислушивался к отрывистым переговорам бойких молодых ребят, еще не вылетавших высокого ценза, но работу свою знавших на совесть. Несколько раз его вежливо, но настойчиво отодвигали. «Кто этот дедушка?» — услышал он за спиной малопочтительный шепоток. «Говорят, патриарх четвертой разумной расы». — «Нет, серьезно. Я где-то видел этого Николу-угодника».

«Я работаю на Сфазисе скоро тридцать лет, а Костя Кратов два года, — грустно подумал Энграф. — Но его узнают в любом уголке Галактики. Поначалу ему нравилось, хотя он и стыдился в том сознаться. А потом ему надоело, а еще позже стало угнетать. Как надоело однажды мне. Меня тоже узнавали, а теперь забыли и толкают локтями. Хорошо, хоть извиняются при этом».

Все внимание было нацелено на квадрат местности неподалеку от поселения Земляных Людей, куда сейчас неспешной раскачивающейся походкой двигался Сидящий Бык.

— Чертовщина, — промолвил Энграф. — У него даже поступь кратовская!

— Готовили специально, — сказал Лерман. — В деталях, вплоть до старых ожогов. Там это быстро. — Не оборачиваясь, он спросил у дежурного наблюдателя: — Мониторы?

— В воздухе.

— Дайте максимум на сопки.

Черные, с подмерзшей утоптанной грязью вокруг, лазы, что вели к подземному болоту, наплывом увеличились во весь экран видеала.

— Тишина, — пробормотал Лерман сердито.

— По-моему, там что-то копошится, — с сомнением заметил Энграф.

— Просто нам очень хочется, чтобы там что-то копошилось. Пойдемте пить чай, Григорий Матвеевич. Если возникнет что-нибудь, нам сообщат.

Они успели дойти только до дверей.

— Говорит Сидящий Бык, — разнеслось по всему кораблю. — Я у цели. Земляные Люди появились из потайного хода за пределами обзора с наших мониторов и приближаются ко мне. Впереди, по всей вероятности, вождь. Он вооружен дубиной и каменным ножом, но настроен, кажется, миролюбиво. Следующий сеанс через полчаса.

— Похоже, ваш план работает, — сказал Лерман.

— Наш план, — поправил его Энграф и многозначительно кивнул на соседний видеал, демонстрировавший четкую шеренгу еще со вчерашнего вечера готовых к взлету новеньких четырехместных гравитров.

2. Стихотворец Бубб

— Здесь паршиво, — сказал Бубб, почесывая грязным когтистым пальцем между лопаток. — Жрать нечего, днем холодно, шерсть в сосульки смерзается, с подстилки не встанешь. Завшивели с ног до макушек. Ты бог, ты и сделай так, чтобы нам было хорошо. А мы на тебя молиться будем.

— Какой я бог, — устало отмахнулся Кратов. — Ты и сам прекрасно знаешь. Ты же с головой мужик.

— С головой, — согласился Бубб. — Со вшивой.

Тут он растворил жуткую пасть и заржал так, что в темном углу зашевелились полусонные самки и тоненько заскулил, запричитал детеныш.

— Цыц, — рявкнул Бубб, и шевеление испуганно улеглось. — Так и живем, — продолжал он, развернувшись к Кратову всем корпусом. Шеи у него не было, круглая голова прочно вросла в мощные плечевые мышцы. — В грязи, без радостей, без удобства. Одни страхи. Что скажешь, бог?

— Еще раз назовешь меня богом, получишь по рогам, — пообещал Кратов. — Понятно?

Бубб снова хохотнул. Он-то понял. Что-что, а силу он понимал безоговорочно. К тому же он имел повод оценить боевые качества Кратова при первом их знакомстве. Вместе с двумя следопытами он крался за ним до самого Огненного Капища, а потом оттащил подальше от растревоженных молний и, склонившись над ним, полумертвым от боли и страха, не без ехидства спросил: «Ну что, дурень? Получил, дурень, свое?» А в ответ заработал жестокий удар под ребра, и лишь подоспевшие на подмогу следопыты уберегли его от более серьезных увечий. А потом долго не могли подступиться к сопротивлявшемуся в беспамятстве Кратову, пока тот не сомлел окончательно.

— Ты сильный, — сказал Бубб уважительно. — Ты странный. Кто ты? Леший тебя разберет.

В полумраке под вонючими шкурами сердито забормотали, забубнили заговоры от дурного глаза, от злой силы, от леших и упырей. Бубб собрался с духом и презрительно плюнул на просочившийся сквозь хворостяной завал тусклый солнечный зайчик.

— Гадил я на леших! — объявил он, храбрясь. — Пусть только сунутся. Я тоже сильный!

— Сильный Бубб, сильный, — зашелестели по углам сидевшие истуканами молодые самцы. — Умный, хитрый.

— Вот, — с удовлетворением сказал Бубб. — Не бог ты, говоришь? А сам на звере спустился с неба, одет не по-людски, болотом не пахнешь, рыбой не пахнешь, змеей не пахнешь. Третьего глаза у тебя нет, это как понять? Нет, ты мне уши не заплетай, не здешний ты. То вообще ничего не говоришь, только похрюкиваешь по-чудному. А то по-нашему заладил, да так, что слушаешь — не переслушаешь. Вот ты сказал: получишь, Бубб, по рогам. А у меня никаких рогов нет. Выходит — ты мне их додумал. Это что же — ты додумывать можешь почище моего?

— Это я просто так сказал, — смутился Кратов. — В шутку.

— Нет такого слева «шшутхха», — веско заметил Бубб. — У вас там, на небе, может, и есть, а в нашей грязи нет. Слушай, а вдруг ты мне снишься? Нет, не снишься — сны так больно не дерутся. А чего ты в Огненное Капище сунулся? Тебе туда зачем?

— Низачем. Я от вас хотел укрыться.

— Уэхх, — сказал Бубб смешливо. — Дурень. Стали бы мы тебя есть такого, жди дольше. Будь ты болотник или скальник — тогда, конечно, заели бы. А того, что нам неведомо, мы не трогаем. Нас мало. Передохнем от твоего мяса — кто самок от леших оборонит? Пропадать им, что ли? Жалко. Они раньше красивые были, самки-то, гладкие, шерсть серебристая, пуховая. Это они сейчас завшивели, когда нас всякая нечисть в берлоги загнала.

— А что это такое — Огненное Капище? — в сотый раз попробовал с разбегу преодолеть барьер запретной темы Кратов.

— Опять ты за свое, — проворчал Бубб. — Да ну его, Капище это. Давай лучше слова придумывать. Здорово у тебя получается. Я иной раз гляжу перед собой и чувствую, что слов мне недостает, а додумать — ума нет. Вроде голубое — а не голубое. Зеленое — а не зеленое. На самку погляжу, захочется ей хорошее слово сказать, а на языке одна дрянь да пакость. Ну и бухнешь ей, бывало, с досады-то. Между рогов, хэхх… А ты только глянул — и сразу нужное слово говоришь. Откуда у тебя их столько? А еще врешь, будто не бог.

— Я не бог. Просто мой язык богаче твоего. Потому что старше. В моем мире было много языков, некоторые умерли, а другие слились воедино, как ручейки в реку. А реки текут в море, и все их капельки — в морских волнах. Так и мой язык.

— Это верно. У нас, Длинных Зубов, одни с Тупыми Топорами слова. А те, что за лесом живут, Грызопяты, только ругаются по-нашему. Ну а, скажем, Пескоеды, что на побережье обосновались… Я вот думаю: может, мне выучить твой язык? И тогда мне легче жить будет. Тогда я сразу придумаю, отчего нам поначалу хорошо было, а теперь стало хуже некуда.

— Ты все таишься от меня, — укоризненно промолвил Кратов. — Про Капище не говоришь. С чего ваши беды начались, молчишь. Как я тебе помогу?

— Никак, наверное. Ты один. Это ты сейчас немного в силу вошел, а еще третьего дня лежал кисель киселем. Что ты сможешь, один-то?

— Я не один буду. Уже сейчас нас должно быть много здесь. И все такие же, как я. Ищут меня, а я с тобой тут в слова играю.

— А вдруг не такие? Ты же сам говорил, что сперва хотел помочь болотникам. Потом пожалел скальников и пошел к ним, да тебя лешие остановили. А ну как твоим дружкам болотники больше поглянутся? Или, скажем, русалы? Гадили они тогда на нас.

— Нет, Бубб. Ты не понимаешь. Мы жалеем всех вас. Мы хотим, чтобы все вы жили хорошо. И не ели друг друга.

— Как так? — хмыкнул Бубб. — Кого прикажешь нам есть? Траву? Или тебя? Я тебя есть не стану, и не уговаривай, сдохну еще.

— А ты думаешь, болотникам хорошо живется? Они тоже мне жаловались. На вас, наверное. А скальникам разве приятно, когда их болотники скрадывают? Ты умный, Бубб. Но и болотники тоже умеют думать, правда — слов у них совсем мало.

— Хэхх. Я знаю. Лешие вокруг берлог ходят, между собой аукаются. Сидишь, бывало, слушаешь — и понимать начинаешь. Страшно это, Хрра-тов. Страшно, когда все умные. Идешь на охоту, а сам думаешь: ведь и за тобой кто-нибудь да охотится! Нет, не жизнь же это.

— Расскажи мне про Огненное Капище, Бубб. Мне кажется, я смогу вам помочь.

— Далось тебе это Капище! Нет, зря мы тебя вытащили. Лежал бы ты себе в киселе, морозил бы косточки. Пойдем-ка в угол, а то перепугаем всех своими разговорами.

Кратов приподнялся на локтях и пополз следом за Буббом, волоча парализованные ноги. Странно получилось: молния задела плечо, а отнялись ноги. Правда, утром ему почудилось легкое покалывание в кончиках пальцев. Но потом все прошло, и снова он вынужден карабкаться по загаженному полу огромной берлоги, будто передавленная гусеница. Бубб выждал, пока Кратов устроится на новом месте, и подоткнул под него вытертую до лоска шкуру.

— Я тогда детенышем был, — сказал он, примащиваясь рядом. — Ты не поверишь, но добыть болотника было мне проще, чем почесаться. Выйдешь на охоту, а он сидит на снегу и гляделками лупает. Ты к нему, а он сидит. Ну и подберешься вплотную, да и хватишь дубиной. Между рогов… И лег на сопки туман — густой, плывучий, шагу ступить невозможно. День лежит, ночь лежит. Мы с Ггахом, соутробником моим, на дерево вскарабкались посмотреть — а возле сопок из тумана струи бьют под самые облака. На третий день шаман плясать пустился. Наплясался, устал и говорит: туман долго лежать будет, нужно охотникам на ощупь добычу искать. Не найдут — все с голоду пропадем. Охотники встали и ушли в туман. К ночи только двое вернулись ни с чем. А наутро еще двое, тоже налегке. Встретили, говорят, болотника. Только затеялись его добыть, а он прыг-скок и удрал. Они догонять — а там болотников целая стая. И, не поверишь, все с дубинами. Как начали наших колошматить…

— Откуда же взялись эти умные болотники?

— Подожди, не перебивай, не то забуду, с чего начал. Шаман-то наврал: через два дня туман схлынул, весь в сопки ушел. Обрадовались мы, на радостях шамана заели, чтобы впредь не блажил попусту. Ну, думаем, сейчас добычи натаскаем, с болотниками поквитаемся. Пошли на охоту, да лесом. А там нас лешие и прихватили. И ножами пороть! А ножи у них — не то что когти, ты сам знаешь. И откуда они только взялись? Нет, мы всегда знали, что, мол, живут в лесу тварюшки, от всех прячутся, да так ловко, что и не углядишь, безобидные, траву да ягоды едят. Вот эти-то тварюшки и загнали нас в берлоги, так что уха не высунешь, только по ночам…

— Но Капище-то здесь при чем?

— Не было раньше никакого Капища. Были пещеры как пещеры — мы там зимовали как-то, да не понравилось: дует сильно. Потом сосед наш по долине, Гаухх из Тупых Топоров, под кладбище их приспособил. В них-то и поселился этот липучий туман. До сих пор иногда по лесу блудит, ищет чего-то. Вреда от него никакого, только противно, как он тебя щупает за всякие места. Но к пещерам стало не подступиться. Подойдешь — а тебя огнем в харю. Я молодой был, тоже хаживал, да вовремя отвернул. Болотники, скальники туда совались, как ровно тянет их что, — все полегли. Даже русалы несколько раз приползали, ходить-то они не умеют. А в прошлое полнолуние Ггах заволновался: «Не могу, говорит, я больше так. Пойду ума наберусь и додумаюсь, как нам из этого убожества выцарапаться…» Тоже там остался.

— Что значит — ума наберусь? — насторожился Кратов.

— А то и значит. За умом туда все тянутся. Как подходишь к Капищу, так будто в башке свет зажигается. Слова всякие сами собой рождаются. А уж если до входа доберешься — так мудрецом из мудрецов сделаешься, никто тебе не страшен будет. Да только попробуй после этого мудрость оттуда унести. Ггах не унес. Болотники не унесли. По слухам, один скальник чуть было не унес на нашу погибель, да лишку ему перепало — по дороге свихнулся и обратно в Капище свернул. Ну, дважды счастье никому не улыбается… Надо, Хрра-тов, меру своим силам знать. Я вот унес сколько смог — и то теперь мучаюсь, слов мне недостает. А ты без ног остался, хоть и поумнел.

— Не поумнел я, Бубб. И нет в Огненном Капище никакой мудрости. Там что-то другое. Может, туман этот ползучий способствует, но если есть у тебя твой умишко, то на пороге пещеры он обостряется запредельно. Весь ты превращаешься в сплошной ум, работающий на бешеной скорости. И у меня такое чувство, будто тогда, стоя возле входа в Капище, я нашел разгадку всех ваших бед, не зная даже твоей истории.

— За то и ногами расплатился, — заявил Бубб. — Знаешь, да не вынесешь из берлоги. А я своими словесными муками. Иной раз в голову такое лезет — не объяснишь что. А тем более — зачем. Вроде обычные слова, а так ловко встанут, что переставлять жалко и хочется бормотать их без устали. Я своим самкам рассказал — они обрадовались, подумали, что я новый заговор придумал от леших. Ну, разозлился я, конечно, разогнал их по углам. Охотникам да следопытам рассказал — те ни лешего не поняли. Вот послушай:

Эй вы, нечисть, В землю вас по уши! Я вам спою сейчас, — Порадуетесь, поплачете Со мною вместе.

— Я знаю, что это такое, — улыбнулся Кратов. — Никакой это не заговор, Бубб. Это называется «стихи». Послушал я тебя и вспомнил одного нашего древнего поэта. Поэт — все едино что шаман, словами колдовство наводит, только не злое… Звали, его Татибана Акэми. Было у него:

Слышу за окном Завыванья демонов — Ночью нынешней Им от счастья слезы лить, Слушая мои стихи [2] .

— Стиххи, оххно, — проворчал Бубб. — Опять новые слова! Никакой головы не хватит, чтобы все их запомнить. Знал бы ты, как я с тобой намаялся, когда ты бредил! Из тебя так и лезли эти диковинные слова. Особенно одно, не выговорить никак…

— Что за слово, Бубб? — подобрался Кратов. — Поднатужься, выговори!

— Погоди, язык нужно завернуть за ухо, как у болотника какого. Рра… ррхи… тьфу, леший! Ррах-хио…

— Рациоген?!

Кратову на миг показалось, что мозг его снова, как тогда, на пороге Огненного Капища, взрывается изнутри озарением истины.

— Рациоген.

Он вскинулся на локти, пытаясь встать, — острая нервная боль искрой скользнула вдоль позвоночника. В глазах зарябило, поплыло. Переполошенный Бубб попятился в противоположный угол берлоги и растерянно сел на задремавшего охотника, что стерег вход. Пока он награждал того увесистыми оплеухами за ротозейство, попутно вымещая на нем раздражение за свой нечаянный испуг, Кратов лежал, закрыв глаза и стиснув зубы. Снова и снова посылал мысленный приказ безжизненным, бесчувственным своим ногам, требовал подчиниться — хотя бы на чуть-чуть выйти из предательского одеревенения.

— Вот что, Бубб, — прохрипел он, обессилев. — Я должен добраться до своих друзей. Это спасение — мое и ваше.

— Должен, — передразнил тот. — Ходок из тебя, как из меня пловец. Сами мы тебя больше на себе не потащим — лешие запорют на полдороге. Лежи себе, думай! Может, что путное надумаешь, ты же думать горазд.

— Не могу я лежать, когда вы тут жрете один другого! — застонал Кратов. — Ну, подлые, я вас заставлю слушаться! Заставлю!

И он снова набросился на свои мертвые ноги, обливаясь холодным потом от приступов боли.

— Бубб, гляди! Согнулась… в колене, чуть-чуть!

Но тот сидел, отвернув лохматую морду к прогнившей куче валежника, зажмурив теменной глаз, и бормотал заговор собственного сочинения — от трусости и душевного смятения:

Хозяйка Черная Земля, Освободись от снега, Поделись со мной своими силами, Чтобы не свернуть мне, Впереди завидев свет…

3. Ожидание

Услышав шаги в пустом коридоре, Григорий Матвеевич оторвал тяжелую с недосыпу голову от жесткого валика дивана. Это был Лерман, и вид его тоже оставлял желать лучшего. Никто на кораблях миссии не мог спокойно спать и нормально есть в последние дни, и тут не помогали ни уговоры, ни приказы, ни даже угрозы в двадцать четыре часа списать к дьяволу из Галактики на Землю.

— Вернулись еще два гравитра, — сказал Лерман. — Из тех, что ушли в концентрический поиск. То же самое…

— Что биотехн?

— Торчит на месте. Никаких признаков жизни.

— Земляные Люди?

— Тайм-аут. Сидящий Бык донимал расспросами Большую Дубину десять часов кряду, пока тот не повалился на бок и не уснул. Ему-то что, ни заботы, ни труда. Сидящий Бык вынужден был возвратиться — началась пурга. Ничего нового вызнать ему не удалось. Кратов с тремя охотниками ушел к Каменным Людям — и растворился в воздухе.

— В самом деле, откуда Большой Дубине знать, чем окончилось это путешествие. Занятно, не правда ли: вождь Сидящий Бык интервьюирует вождя Большую Дубину? — Энграф заворочался в своем мохнатом плаще, который он употребил в качестве пледа, и сел. — В Парадизе стали все дела, — сообщил он печально. — У Кости был непростой и отнюдь не легкий характер, но теперь выяснилось, что именно этой ложки горчицы нам и не хватало в нашей повседневной амброзии… Гунганг с Рошаром теребят меня вопросами о ходе поисков каждые два малых сфазианских интервала. Бурцев грозится прилететь сюда на подмогу или потребовать технического содействия чуть ли не у тектонов. Собачья чета демонстративно отказывается принимать пищу — будто чуют что-то, паршивцы. Какие новости у Полищука?

Ксенолог Полищук, бывший звездный разведчик, во, главе группы профессиональных следопытов ушел по охотничьему маршруту Земляных Людей к каменным домам загадочных рептилоидов — второй разумной расы.

— Ну, до конца они еще не добрались, — пробормотал Лерман. — О результатах судить рановато.

— Нашли что-то? — цепко спросил Энграф.

— Нашли… — неохотно признался Лерман. — В лесу на охотников, как видно, напали. Кто именно, пока не установлено. Кратова там нет.

— Почему я должен вытягивать из вас каждое слово? — взъярился Григорий Матвеевич.

— В пятистах метрах от побоища Полищук обнаружил брошенную сумку с лингваром и видеобраслет. Приборы в жалком состоянии, не приборы даже, а горстка разрозненных деталей. В общем, Кратов по каким-то причинам остался без связи. Один на чужой планете. И ему нужно было как-нибудь пережить ночь.

— Пять ночей, — поправил Энграф.

— Кратов — опытный звездоход. У него большой опыт работы в самых сложных условиях.

— Вы забыли напомнить мне, что он шесть лет провел в плоддерах. Такое ощущение, будто вы меня утешаете. Не стоит, я прекрасно понимаю, что значит пять ночей голышом на чужой планете. Пожалуй, Полищуку нет смысла придерживаться охотничьего маршрута. Кратов не дошел до Каменных Людей. Он должен был постараться вернуться к биотехну.

— Полищук продолжает поиски в окрестностях леса.

— Пусть продолжает. Какие-то следы обязаны остаться. — Григорий Матвеевич покачал взлохмаченной головой. — Если мы не разыщем Костю Кратова, будет очень плохо.

Лерман стоял перед ним чуть ли не навытяжку и не знал, что сказать. Ему и самому было тяжко. На огромной завьюженной планете затерялся человек. Все эти поисковые группы — что снежинки в гуляющей над материком уже вторые сутки буранной круговерти. Что они могут? Что может он, Лерман? Только сжимать кулаки да клясть себя за бессилие, в котором он ни капельки не повинен!

— Наша гипотеза подтверждается, — произнес Энграф, зябко кутаясь в плащ. — За пределами данного региона Земляные Люди признаков рассудочной деятельности не проявляют. Вспышка массового интеллекта отчего-то ограничена областью радиусом примерно в пятьсот километров. Весьма загадочный ксенологический феномен. Возможно, мы проглядели влияние какого-то неучтенного природного фактора, и все эти первые, вторые и энные разумные расы — суть тривиальные мутанты. У нас на Земле в очагах радиации еще и не то бывало. Я далек от намерения распространять наш горький земной опыт на иные миры, но аналогия достаточно прозрачна. Как тут у вас холодно, коллега…

— Радиационный фон не превышает среднепланетарного уровня, — сказал Лерман. — Странно. Мне кажется, что здесь дышать нечем от жары.

— Это вам кажется, вы еще мальчик против меня, вас кровь греет, А радиация может оказаться и ни при чем, это я в качестве иллюстрации к своим досужим домыслам.

Лерман вздохнул и отошел к пульту кондиционирования. Терморегулятор был вывернут почти до предела. Лерман вздохнул еще раз, потянулся, чтобы врубить его на максимум, и в этот миг его кольнуло в запястье. Экстренный вызов. Не подавая виду, он спокойно завершил движение и так же спокойно повернулся к замотавшемуся в свои меха Энграфу.

— Отдыхайте, Григорий Матвеевич. Пойду-ка я в центральный пост, вдруг что прояснится.

— Идите, коллега. Только убедительно прошу, не делайте из меня китайского болванчика, не держите ничего за скобками.

Лерман проворно отвернулся, чтобы дотошный старец не углядел признаков смущения на его лице, вышел в коридор и лишь тогда поднес видеобраслет к губам:

— Лерман слушает.

— Говорит Шебранд. Биотехн только что поднялся в воздух.

— Проснулся-таки, бестия! Не выпускайте его из виду, но и не мозольте ему видеорецепторы или что там у него. Как он себя ведет?

— Довольно уверенно. Такое ощущение, что он знает, куда лететь.

4. Кратов возвращается

Сердце у Лермана ухнуло в самые пятки.

— Шебранд! — шепотом закричал он. — Только не потеряй мне его, не то я не знаю, что с тобой сделаю! Связь через центральный пост!

— Ясно. Сильный боковой ветер со снегом, и смеркается, гравитр болтает, как елочную игрушку.

— Меня это не интересует, Шебранд! Меня интересует исключительно биотехн!

Он едва удержался, чтобы не сорваться на бег, и на цыпочках двинулся в сторону центрального поста. Перед его носом с лязгом растворилась дверь, и розовощекий молокосос в нашивках ксенолога четвертого класса радостно заорал:

— Командор! Шебранд сообщает…

Лерман запечатал ему рот широкой ладонью и впихнул обратно в пост, затем тщательно закрыл за собой дверь и негромко, но внятно сказал, обведя всех ледяным взглядом:

— Если кто-нибудь еще хочет поорать, пусть сознается сразу, и я по-доброму, чтобы не портить биографии, спишу его из миссии к сатане не в двадцать четыре — в два часа. Пусть летит на Землю, в пустыню, и дерет там глотку в свое удовольствие. Разговаривать нормальными голосами, без мелодраматических подвизгов! Энграф не должен ничего слышать, ему и без того плохо… Что ты хотел мне доложить? — повернулся он к смущенному, с пламенеющими ушами, ксенологу.

— Шебранд только что сообщил, что биотехн пошел на снижение, — промямлил тот. — Пока вы читали нотацию, командор, он, должно быть, уже сел.

— Если он действительно сел, я буду просить у тебя прощения, — пообещал Лерман. — И разрешу орать сколько вздумается. Связь с Шебрандом, живо!

Ксенологи молча расступились, пропуская его к видеалу.

— Почему нет изображения?

— Темно и буран.

— Говорит Шебранд. Биотехн плюхнулся на пузо на опушке леса. Мы зависли над ним на высоте пятидесяти метров, вполне возможно, что он нас видит. Но мне на это сейчас наплевать, потому что иначе мы не увидим его.

— Шебранд, не отвлекаться на лирику! Что происходит на опушке?

— Ничего не разобрать, сильная поземка, различаю лишь верхнюю часть корпуса биотехна. Прошу разрешения включить прожекторы!

— Сделай что угодно, можешь даже снизиться еще, но не молчи!

— Прожекторы помогают неважно. Похоже, что биотехн открыл люк. В боку у него дыра, оттуда бьет свет, и если это не люк, тогда я не знаю, что и сказать. Возле деревьев кто-то копошится, снижаюсь, чтобы разглядеть.

— Шебранд, разрешаю посадку!

— Сесть не могу, боюсь расколотить гравитр. К биотехну карабкаются две фигуры, совершенно бесформенные. На Кратова ни одна не похожа. А вот на медведей сильно смахивает. Откуда здесь могут взяться медведи? Не медведи это. Кажется, один медведь тащит другого.

— Как реагирует биотехн?

— Спокойно. Продолжает держать люк настежь.

— Кратов! — сказал Лерман убежденно. — Будь он похож хоть на черта, но это Кратов!

— На черта похоже очень мало, на медведей — больше. Первый проник в кабину биотехна, второй остался снаружи, лететь не собирается, отступает под прикрытие деревьев. По-моему, там целый медвежий выводок. Биотехн погасил свет — а может быть, закрыл люк, не видно. Лерман! Биотехн забрал Кратова и взлетел! Не мог же он, в самом деле, забрать медведя!

— Шебранд, ты мне сейчас дороже сына! Следуй впереди биотехна, указывай ему дорогу, сигналь во всех диапазонах, веди его к нам!

Лерман обернулся. Первым, что бросилось ему в глаза, было сияющее от удовольствия лицо юнца-ксенолога.

— Командор, вы обещали.

— Как тебя зовут, малек?

— Ксенолог четвертого класса Всеслав Жайворонок!

— Да, да, я прошу у тебя прощения, ты просто не мог не заорать в ту минуту. Отныне ты обладаешь исключительным правом драть глотку в любое время суток на кораблях ксенологических миссий, приписанных к моему стационару.

— Ура-а! — счастливо завопил молокосос.

Лерман снова склонился над микрофоном:

— Всем кораблям миссии, всем гравитрам на поверхности планеты! Включить прожекторы и позиционные огни, во всех диапазонах передавать позывные «Здесь корабль Галактического Братства»! Обеспечить безопасную посадку гравитру Шебранда и биотехну Кратова. Группе Полищука — прекратить поиск и возвращаться. Конец связи. Все.

Темный экран видеала прорезали лучи прожекторов и скрестились на посадочной площадке. В потоках света бешено крутился буран. В снежной заверти снижался гравитр, а следом за ним черной тучей солидно, устойчиво планировал Чудо-Юдо-Рыба-Кит.

В этот миг Лерману померещилось, будто за мерно покачивающимися волнами снега мелькнула призрачная фигура в развевающемся плаще.

— Кто-нибудь выходил наружу? — спросил он.

— Наши все на борту.

— Вот сумасшедший старик, — пробормотал Лерман. — Его же сдует к аллаху!

— Разрешите подстраховать? — снова встрял настырный малец.

— Брысь отсюда! — рявкнул Лерман.

Мгновение спустя он понял, что ему нужно сделать.

— Всем кораблям миссии, всем гравитрам, — объявил он. — По моей команде включить изолирующие поля и накрыть посадочную площадку. Внимание… ПОЛЕ!

Корабль вздрогнул, словно его походя задел прошагавший мимо великан. И бесчинствовавшая снаружи метель вдруг оборвалась, как отрезанная. Плеснул кверху последний порыв заблудившегося на освещенном пятачке ветра, взметнулся рой снежинок и лениво, умиротворенно осел на вросшие в сугробы приземистые корабли.

И стало видно, как Григорий Матвеевич Энграф и раддер-командор Шебранд ведут под руки, бережно поддерживая с двух сторон, закутанного в смерзшиеся звериные шкуры Галактического Консула Кратова.

5. Эпицентр

— Я не могу ждать ни минуты, — сказал Кратов упрямо. — Если вам лично недосуг, так и признайтесь, я сам все сделаю.

— Экий вы торопыга, Костя, — усмехнулся Энграф и чихнул. — Вам лишь бы действовать, безразлично чем — руками ли, ногами ли. Я пробыл на планете десять минут и подхватил настоящий, без дураков, насморк, а вы осчастливили ее своим присутствием в течение недели без малого. Так что лежите, набирайтесь сил.

— Да не могу я лежать, когда они каждую минуту едят друг друга! Это же бедствие планетарного масштаба, с каким я еще в жизни не сталкивался!

— Не надо преувеличивать, Костя. Вот взгляните сюда, — Энграф включил видеал.

— Что это?

— Карта материка, на котором все мы имеем удовольствие пребывать. Да, совсем небольшой клочок суши, не ожидали, наверное? Вам удалось высадиться почти в его геометрический центр. Белой звездочкой отмечено, где мы находимся. А зелеными кружочками — разрозненные поселения так называемых Земляных Людей, сиречь двоякодышащих вертикальных семигуманоидов «Амфипнеймус сапиенс эректус церусианус кратови».

— Уже и название придумали, — проворчал Кратов.

— Это они мигом, хлебом не корми — дай систематизировать. Представьте себе, Костя, ксенологи Лермана за считанные часы предприняли массированные усилия установить контакты во всех этих поселениях! Красными галочками обозначены успешные исходы этой акции. Тут я умолкаю и с интересом жду вашей реакции.

— Здесь какая-то ошибка. Что же, выходит… Нет, это невозможно! Только три десятка успешных контактов?!

— Да, Костя, всего три десятка, и даже чуть меньше. И все — в радиусе пятисот километров от места вашей посадки. Далее: чтобы всемерно ускорить отработку версии о локальном очаге разумности, я рекомендовал игнорировать все прочие расы. Но эти сорванцы не преминули нарушить приказ. Одна из групп схулиганила и попыталась завязать контакт со второй предположительно разумной расой, условно именуемой Каменными Людьми и окрещенной нашими шустрыми систематиками «Литохтонус сапиенс церусианус» и, естественно, «кратови». Вот здесь, за пределами очага. Что вам подсказывает ваше ксенологическое чутье, каков был результат?

— Мне подсказывает не мое чутье, а ваша интонация.

— Правильно. Контакта не было. И никаких украшений из самоцветных камней — тоже. Все эти Земляные, Каменные, Водяные и прочие — за границами очага неразумны. Какой отсюда воспоследует вывод?

— Ведь я подозревал…

— Мы имеем дело не с эволюционно обусловленной разумностью, а с наведенной. Вспышка интеллекта на Церусе — не ксенологический феномен, а всего лишь редкая мутация, обусловленная неким естественным фактором, в эпицентр действия которого вы столь удачно вляпались. Фактор этот идентифицировать мы не смогли. Пока — не смогли. Все эти виды, «вразумившиеся» в силу печального стечения обстоятельств, в природных условиях образуют, очевидно, достаточно жестко замкнутую экосистему и потому, как вы фигурально выразились, едят друг друга. Но если повсеместно в этом можно усмотреть лишь наглядную демонстрацию экологических принципов, то в нашем пресловутом эпицентре сей прискорбный факт обретает трагическую окраску.

— Я вынужден согласиться с вами, Григорий Матвеевич. Почти во всем… Кроме одного.

— Что же это за «одно»?

— Мы столкнулись не с природным фактором.

— Вот как?

— Вам должна быть известна концепция рациогена.

— Рациогена? — переспросил Энграф и несколько раз обстоятельно чихнул. — Рациогена, гм… Известна — не самое подходящее слово. То, что вы скромно величаете концепцией, сорок лет назад обрело очертания реальности и серьезно обсуждалось в научных кругах Земли. Некий доселе непризнанный талант по имени Тун Лу объявил, что в ближайшее время экспериментально докажет возможность искусственного пробуждения разума в любой материальной субстанции естественного происхождения. Пока велись дискуссии, он сконструировал установку для наведения разума и успешно испытал ее на верных страдалицах во имя науки — морских свинках. Эта установка занимала два этажа Института экспериментальной антропологии и после первых экспериментов пришла в негодность. Поговаривали, что не без помощи противников Тун Лу. Ну, противников-то у него было предостаточно, хотя и союзники сыскались. Разве не заманчиво почувствовать себя этаким демиургом, человекотворцем? Так вот, Тун Лу назвал свой аппарат «рациоген», сиречь «порождающий разум». Но на Земле эксперименты Тун Лу были осуждены, рациоген демонтирован, а сам ученый вскоре увлекся биотехнологией и там сильно преуспел. А знаете, почему противникам рациогена легко удалось одержать верх над приверженцами?

— Откуда же мне…

— Потому что, закончив эксперименты, Тун Лу уничтожил разумных морских свинок, которые к тому времени уже сформировали свою вторую сигнальную систему.

— А вы уверены, Григорий Матвеевич, что Тун Лу втайне не продолжал свои опыты?

— Абсолютно. Были приняты надлежащие меры, и дальше Земли эта адская игрушка не ушла. Правда, время от времени в разных уголках Галактики вспыхивали аналогичные споры о праве на дарение разума. Но, как вы помните, привилегия дарить, а значит — и отнимать разум издревле принадлежала богам. А мы все здесь пока еще далеко не боги — хотя бы потому, что богам было наплевать на людей, а мы жалеем даже морских свинок.

— Получается, кто-то в нашей Галактике независимо от нас пришел к мысли о рациогене и воплотил ее в реальность.

— Костя, вы увлеклись. Ну зачем вы придумали этот рациоген на Церусе? Что, нам других забот не хватает?

— Я не придумал его. Мне десятка шагов недостало, чтобы потрогать его руками.

— Вы переутомились, устали, да еще если принять во внимание ваше буйное воображение…

— Жаль, что вы не беседовали с вожаком племени Длинных Зубов, пятой разумной расы на этой планете. Когда уляжется пурга, я вас непременно познакомлю. Его зовут Бубб, и он от скуки, а иногда — от страха, сочиняет пятистишия, вроде японских танка. Он был свидетелем водворения рациогена на Церус-1. Произошло это примерно сорок лет назад.

— Сорок лет назад?!

— Да, как раз в то время, когда вы вели дискуссии о божественных привилегиях, идущих в руки грешному человечеству. До этого дня Земляные Люди, или, как их называют сородичи Бубба, болотники, действительно были неразумны, как, вероятно, и Каменные Люди, и Те, Кто Прячется в Стволах. А затем вдруг все, разом, мгновенно — поумнели. Я даже знаю, где находится этот рациоген и как охраняется. О защите его от местных обитателей хорошо позаботились: мощное энергоразрядное поле, металлоразрушающая плазма — на случай, если кто-то додумается до громоотвода. В нашем эпицентре бедствия есть точно установленный гипоцентр — его сердце, холодное, но отменно здоровое, бьющееся ровно и без перебоев!

— Из ваших слов, Костя, следует, будто на Церусе и до рациогена существовал разум?

— Да, эти самые млекопитающие, что неторопливо, но уверенно, своим путем шли к цивилизации. Может быть, стихов в ту пору они не слагали, но язык уже создали, причем хороший язык, развитый. Я изучил его без всяких лингваров за сутки. Не поленитесь, слетайте за пределы эпицентра на побережье, там живет племя Пескоедов, такие же неглупые ребята, что и Длинные Зубы, и Тупые Топоры. А теперь эта раса деградирует, потому что добыть болотника стало непросто, да и лешие, как они называют Тех, Кто Прячется в Стволах, загнали их в вонючие берлоги и не дают уйти с заклятого места. И поэтому нужно остановить рациоген, чтобы прекратить наконец нескончаемую бойню.

— Заменив ее на большую охоту Длинных Зубов? Вспомните Тун Лу. Он ощутил себя богом, бесстрастным вершителем судеб, и потому убил разумных морских свинок.

— Никого я не хочу убивать. Но разум нужно заслужить, выстрадать, завоевать! А не получать запросто, как новогодний подарок, тем более что не знаешь, как им распорядиться.

— Вы, Костя, явно питаете симпатию к этому стихотворцу Буббу. И потому готовы защищать его право на разум. Другие-то чем перед вами провинились? В ксенологии нельзя руководствоваться эмоциями, особенно такими субъективными. Боги тоже имели любимчиков, холили, осыпали благодеяниями. И безжалостно преследовали всех прочих. Сейчас мы не можем остановить рациоген, ибо тем самым мы одним махом уничтожим и несколько разумных рас. А это геноцид, Костя. И откуда в вас уверенность, что история, поведанная Буббом, не выдумана им скуки ради? Так или иначе, вопрос о ситуации на Церусе-1 я выношу на обсуждение в Галактическое Братство.

— Было бы уместно исследовать возможную связь между рациогеном Тун Лу и событиями того же периода здесь.

— Вы предполагаете, что…

— Допустим, что некая высокоразвитая цивилизация, вероятнее всего не входящая в Галактическое Братство, решила испытать концепцию рациогена в двух контрольных точках. Первая — на Церусе, где рациоген был применен по прямому назначению, как генератор наведенной разумности. Другая — на Земле, в среде окрепшего, давно сформировавшегося разума. Этот второй эксперимент сорвался, потому что Тун Лу не додумался до иной сферы применения рациогена — как усилителя интеллекта. А эффект был бы потрясающий, я-то знаю. Нечто сродни тектоновскому «многовекторному мышлению». Должно быть, каким-то образом инициируются дополнительные нейронные связи в мозгу. Кому-то было занятно увидеть, что получится, когда человечество внезапно и в кратчайший срок, ломая и круша законы эволюции, обратится в расу, интеллектуально превосходящую все, что было до сих пор в Галактике. В расу супертектонов.

— Смиренно склоняюсь перед вашей фантазией, Костя, хотя порой она принимает весьма причудливые формы. Думаю все же, что Тун Лу пришел к созданию рациогена самостоятельно, — хотя здесь я конечно же руководствуюсь исключительно антропоцентристскими настроениями. Но идея эта носилась в воздухе, и совпадение наверняка случайно, тем более что я не разделяю вашего мнения об интеллектуальном первородстве Длинных Зубов и иже с ними. Но проверить следует. А сейчас я покидаю вас, Костя. Вам нужно уснуть. Как ваши ноженьки?

— Ходят, болезные. Во всяком случае, сидеть на печи, дожидаючись калик перехожих, я не намерен.

— Понятно. Кстати, вы помните, что командор Лерман обещал вам трое суток домашнего ареста? Так вот, он свое обещание готов исполнить. А сутки на Церусе, как вам уже ведомо, гораздо продолжительнее, нежели на Земле, или, скажем, в Парадизе. Дабы вы неукоснительно блюли постельный режим хотя бы некоторое время, он поместил вас в одну каюту с надежным и несговорчивым стражем, который будет предупреждать ваши желания и… гм… поползновения.

— А вот это уже посягательство на свободу передвижения, Григорий Матвеевич!

— Отнюдь. Всего лишь рекомендации медиков.

— Подождите, Григорий Матвеевич. Я подозреваю, сейчас вы собираетесь неторопливо, обстоятельно обсудить церусианский прецедент на Совете ксенологов и принять какое-то осторожное решение.

— Именно так, Костя, я и хочу поступить.

— Но, независимо от исхода обсуждения, можно же начать работы по разъединению рас! Сселить Длинных Зубов и родственные им племена из эпицентра бедствия — иначе это и не назовешь. Допустим, на побережье. Хотя нет, это узенькая полоска суши, там им будет тесновато, начнутся междоусобицы с Пескоедами. А на другие материки?

— Боюсь, Костя, что не смогу вам это обещать. Есть маленькая, но весьма неприятная планетографическая подробность. Материк, который мы удостоились попирать ногами — кстати, в честь первооткрывателей звездной системы его предложено назвать Хаффия, — так вот, он единственный здесь. Избытка альтернатив Церус-1 нам не предоставил. Есть еще какие-то утлые архипелаги, разрозненные островки. Да что-то крупное на южном Полюсе.

— Но почему бы не туда?

— Среднесуточная температура минус восемьдесят Цельсия, снежные смерчи, полное отсутствие растительности. Все остальное — ледяной океан. Церус-1 оказался чересчур холодной планетой, Костя, чтобы было где разгуляться эволюции.

— Выходит, я неосознанно повторил маршрут тех, создателей рациогена. Ну конечно же: в условиях неопределенности Чудо-Юдо всегда избирает для посадки геометрический центр наибольшего по площади участка суши. Такая в нем заложена программа. И у тех — тоже.

— Ну что ж, Костя, я констатирую тот факт, что вы были просто обречены открыть этот рациоген. С чем вас и поздравляю. Буде он, разумеется, существует в реальности.

— Существует. Пока.

— Вы что-то сказали?

— Нет, ничего.

В дверях Григорий Матвеевич задержался.

— Костя, — произнес он. — Простите мне старческое любопытство, а кто ваши родители?

— Родители? — Кратов с трудом оторвался от размышлений. — Как кто? Мама и папа. Мать — биолог, селекционер. А отец — кем он только не перебыл. А зачем вам?

— Да так, безделица…

6. Совет ксенологов

Григорий Матвеевич волновался. Справедливости ради следовало заметить, что внешне его взбудораженное состояние никак не проявлялось. И тем не менее, внутренне он дрожал крупной дрожью, старательно прятал от посторонних глаз свои руки, которым настоятельно необходимо было за что-то уцепиться или, на худой конец, что-то разорвать в клочки. «Наши предки в подобных случаях рекомендовали раскокать пару тарелок из бьющегося фарфора, — с иронией подумал он. — Для снятия стресса. А нынче посуду производят исключительно противоударную, термостойкую и черт те какую, совершенно не заботясь о нервах пользователей. Так что, братец, давай-ка исцелися сам».

Он стоял как бы на дне вывернутого наизнанку амфитеатра, над ним уступами, сходясь где-то под потолком, поднимались ряды светящихся и темных экранов, и с каждого экрана был на него устремлен внимательный взгляд. Его положение уже в который раз — ровно по числу Советов ксенологов, проведенных им за годы своей деятельности на Сфазисе, — пробудило в нем бредовую ассоциацию с гладиатором, напряженно ожидающим от публики решения своей судьбы. И часто он ловил себя на мысли, что невольно высматривает вокруг себя устремленные книзу большие пальцы.

Но о больших пальцах, равно как и остальных, речи здесь и быть не могло. Да и взгляды, в перекрестии которых он находился, не всегда передавались глазами. Некоторые экраны казались мертвыми — значит, они работали в режиме приема — передачи в ином, чуждом человеческому естеству спектре. Григорий Матвеевич украдкой покосился на группу видеалов в нулевом секторе, которые обычно не светились. Они были зарезервированы за Советом тектонов и, как правило, оставались безразличными к принимаемым здесь решениям. Тектоны доверяли ксенологам…

За спиной Григория Матвеевича в мягких креслах расположились секретари представительства Союза планет Солнца. Рошар, в неизменной хламиде, излучал ледяное спокойствие. Гунганг же весь нацелился вперед, подобравшись, нервно стискивая и распуская огромные кулаки.

Григорий Матвеевич глубоко вздохнул, чтобы подавить потаенно подкравшееся желание чихнуть — церусианский насморк исподволь напоминал о себе, несмотря на все принятые милой женщиной Руточкой Венуолите медицинские меры. «Ксенологу чихать не полагается, — промелькнула неподобающая торжественной минуте мысль. — Вот так чихнешь — а кто-нибудь из собеседников расценит это как тягчайшее оскорбление достоинства представляемой им здесь цивилизации». Как ни странно, именно эта резвая мыслишка непонятным образом помогла ему мгновенно успокоиться.

— Я прошу разрешения открыть Совет ксенологов Галактического Братства, — сказал он отчетливо и для проформы пробежал глазами по рядам вспыхнувших голубых огней одобрения.

— Возражений нет, — зазвучал скучный голос когитра-секретаря. — На Совете представлено восемьдесят два члена Галактического Братства, проявивших заинтересованность в обсуждении предложенной проблемы. За ходом обсуждения наблюдают представители Совета гилургов, Совета астрархов и Совета тектонов.

Энграф не удержался и внимательно посмотрел на видеалы тектонов. Да, они были слепы, как обычно, но над каждым из них горел индикатор активности.

— Группа ксенологов Союза планет Солнца вынесла на обсуждение Совета ксенологов следующую проблему, — продолжал когитр. — Очаг наведенной разумности на планете Церус-1 звездной системы Церус и возможность уничтожения предположительно искусственного генератора наведенной разумности, условно именуемого «рациоген», обнаруженного в этом очаге, для восстановления естественного хода эволюционного процесса на планете. Формулировка проблемы возражений не вызывает.

— Прежде чем мы приступим к обсуждению, — сказал Григорий Матвеевич, — я хотел бы задать Совету прямой вопрос в надежде получить на него такой же прямой ответ. Не проводилось ли членами Галактического Братства экспериментов с рациогеном, другими средствами стимуляции мыслительной деятельности, либо близких к этой проблематике работ, способных вызвать в качестве непосредственного либо побочного следствия возникновение очага наведенной разумности на планете Церус-1?

— Комментарий Совета тектонов, — сообщил секретарь. — Галактическое Братство никогда не проводило никаких работ в звездной системе Церус.

— Очевидно первооткрывателями системы Церус являемся мы, — заговорил представитель Звездной Ассоциации Хаффа, внешне напоминающий крупного розового богомола с ярко-голубыми глазами-глобусами на стебельках. — Именно наш зонд-автомат проследовал мимо главной звезды и передал на Хаффу тот объем информации, который считается достаточным для получения права на колонизацию системы. Но планет он не обнаружил, и поэтому мы не проявили интереса к углубленному изучению Церуса. Было это четыреста хаффианских кругов, или сто тридцать три и три в периоде земных года, тому назад. Разумеется, никаких работ ни на Церусе-1, ни в его окрестностях мы не вели. Более того, рациоген входит в перечень научных тем, запрещенных к разработке в пределах Звездной Ассоциации Хаффа… В свете последних событий мы с изрядным облегчением отказываемся от каких бы то ни было прав на систему Церус…

— Из прозвучавшего мы можем сделать вывод о том, что Галактическое Братство не имеет никакого касательства к церусианскому рациогену, — подытожил Григорий Матвеевич, и по амфитеатру прокатилась волна голубых вспышек. — Я прошу разрешения вкратце изложить Совету суть проблемы, хотя все его участники и были заранее ознакомлены с материалами по Церусу-1. Восемь земных дней назад корабль-биотехн Константина Кратова, сотрудника представительства Союза планет Солнца при Галактическом Братстве, попал в мощный нуль-поток и вынужден был совершить кратковременную остановку для восполнения энергоресурсов на любой близлежащей планете «голубого ряда», то есть планете, обладающей массой в пределах от восьми десятых до полутора земных, азотно-кислородной атмосферой с соотношением основных компонентов три к одному, перепадом абсолютных температур от двухсот до трехсот градусов. Такой планетой оказался Церус-1. Корабль Кратова опустился на единственном материке, в силу заложенных в него программ-инстинктов избрав местом посадки при отсутствии других координат точный геометрический центр участка суши. Я обращаю на это обстоятельство особое внимание, ибо тем самым Кратов невольно повторил маршрут неизвестных нам создателей рациогена, также наметивших для своего эксперимента центральную область материка. Покинув корабль, Кратов практически тотчас же вступил в неожиданный для него контакт с разумной расой двоякодышащих семигуманоидов, называвших себя Земляными Людьми. Мы же именуем их условно первой разумной расой Церуса-1. От них Кратов узнал о наличии нескольких других рас, с которыми они находятся в тесных экологических отношениях. Ему довелось видеть останки некоего существа рептилоидного типа, при поверхностном осмотре которых он сделал вывод о предположительной разумности этого биологического вида, иначе — второй разумной расы. Отправившись на ее поиски, он подвергся гипнотической атаке со стороны одного из обитателей местных водоемов, что также убедило его в наличии у них сложного высокоорганизованного мыслительного аппарата. Отнести к какому-либо типу эту загадочную третью расу нам пока не удалось. В лесу Кратов и сопровождавшие его охотники из Земляных Людей были атакованы существами, которые располагали примитивным, но хорошо обработанным оружием. Они были идентифицированы Кратовым как четвертая разумная раса. В схватке спутники Кратова погибли. Пытаясь найти обратную дорогу, он лишился средств связи и поддержки контактов в результате встречи с активной металлоразрушающей плазмой. Ему удалось обнаружить место скопления этой плазмы, а также впервые испытать на себе воздействие гипотетического церусианского рациогена, одним из элементов защиты которого и являлась эта плазма, а другим — энергоразрядное поле, едва не убившее Кратова. Он был обречен на гибель, если бы не счастливый контакт с пятой разумной расой — крупными млекопитающими, которых лично Кратов склонен считать единственной эволюционно обусловленной, естественно разумной расой на Церусе-1. Я окончил изложение фактов.

Григорий Матвеевич позволил себе наконец расслабиться, нащупал свободное кресло позади и сел.

— Каким образом удалось установить границы очага наведенной разумности?

— Мы попытались войти в контакт со всеми поселениями первой расы на материке. Ни один из контактов за пределами очага удовлетворительных результатов не дал. Поведение Земляных Людей на побережье резко отличается от того, что продемонстрировали нам партнеры Кратова по контакту. К сожалению, не в лучшую сторону. Не подтвердилась и разумность за границами эпицентра «рациогенеза» второй расы.

— А в границах?

— Контакты пока не установлены, ибо целесообразность их находится в прямой зависимости от решения, какое будет принято Советом.

— Значит ли это, что вы будете настаивать на уничтожении рациогена?

— Нет, не значит. Лично я не выработал еще точки зрения на данную проблему. Мой коллега Кратов, напротив, целиком убежден в необходимости скорейшего прекращения вмешательства извне в эволюцию разума на Церусе-1.

— Действительно ли мы имеем дело с рациогеном? Нет ли здесь другого естественного фактора? Нам известны случаи мутагенного изменения мыслительного аппарата у неразумных в природном состоянии живых субстанций. В пределе все мы — продукт определенных мутаций.

— У меня также не возникало и мысли о рациогене до беседы с Кратовым. Он изложил мне бытующую среди племен пятой разумной расы историю о внезапных переменах в их образе жизни. Случилось это якобы сорок земных лет тому назад. Вблизи от геометрического центра материка расположены сопки с необитаемыми пещерами. С той самой поры в пещерах концентрируется плазма, вход в них защищен полем, а подступы усеяны останками представителей всех рас, населяющих эпицентр. Согласно поверью, они стремятся туда за мудростью. Сам же Кратов у входа в пещеру испытал огромное обострение мыслительных процессов, нечто вроде известного нам эффекта «многовекторного мышления». И тогда же он и сумел извлечь из тайников своего мозга неведомо как осевшее там понятие «рациогена»!

— Откуда оно могло попасть в мозг Кратову?

— Концепция рациогена обсуждалась на Земле. Примерно все те же сорок лет назад, еще до рождения Кратова. Впоследствии этот термин вышел из употребления, потому что изыскания в данной области у нас были запрещены. Либо Кратов случайно получил доступ к закрытым источникам информации, либо столь же случайно услышал о рациогене от участников дискуссии тех лет. Есть множество естественных объяснений этому факту.

— Вы не допускаете возможности пробуждения у Кратова генетической памяти?

— Вполне допускаю, хотя его родители, насколько нам известно, не участвовали в той дискуссии. Кратов же не просто употребил термин «рациоген». Он имеет достаточно полное представление о концепции рациогена в целом. Уместно было бы предположить существование некоего «пароля», то есть информационного пакета, передаваемого рациогеном о своем происхождении в мозг разумного существа, попавшего в зону его прямого воздействия. Этот «пароль» не мог быть верно интерпретирован представителями церусианских рас, которые покуда не накопили достаточного фонда научных проблем, но у Кратова немедля пробудил соответствующие ассоциации и получил смысловую окраску от сработавшей генетической памяти… Впрочем, я хотел бы ограничить свои гипотезы на этот счет естественными причинами, вроде уже упомянутой мной утечки информации, поскольку просто не знаю реальных последствий действия рациогена на мыслительный аппарат человека.

— Комментарий Совета тектонов, — вмешался секретарь. — Тектоны предлагают вести обсуждение правомерности нашего вмешательства в сложившуюся на Церусе-1 ситуацию, исходя из допущения, что там действительно существует рациоген. По сведениям Совета тектонов, предположения ксенологов Союза планет Солнца более чем обоснованны.

— Если там не окажется рациогена, — промолвил Григорий Матвеевич, — то все мы вздохнем с облегчением и уж наверняка будем знать, как поступить в дальнейшем.

— Еще один вопрос вне обсуждения. Где сейчас находится Константин Кратов? Его участие в Совете было бы весьма полезно.

— Кратов по-прежнему на Церусе-1. Он перенес тяжелую травму и не совсем здоров. От участия в дискуссии он отказался, мотивируя это плохим самочувствием и полной, непоколебимой убежденностью в своей правоте.

7. Двойник

Кратов дождался, когда дыхание его молчаливого соседа выровнялось, и осторожно погасил плафон в изголовье. Затем медленно опустил ноги на пол. Так же неслышно выпрямился — подлая искра снова стрельнула вдоль позвоночника, но все же ноги держали, и держали надежно. Он подхватил заранее аккуратно сложенную куртку и двинулся к двери. Главное — чтобы этот здоровенный угрюмый парень с непонятно знакомым лицом ничего не услышал. Ну, впечатления тертого звездохода он, надо отметить, не производит, и все-таки…

— Куда вы?

Кратов замер на полшаге.

— Мне нужно, — сказал он спокойно.

— Все, что вам может понадобиться, находится вон за той шторкой, — промолвил сосед и бесшумно, как ночной хищник, поднялся со своей койки. Кажется, первое впечатление было обманчивым. — А самое необходимое для вас — это хороший сон. Очень прошу вас вернуться и лечь.

— Я здоров, — произнес Кратов и направился к выходу, уже не таясь. — В конце концов, я имею полное право на свободу передвижения.

Сосед одним легким броском опередил его и наложил руку на дверную ручку.

— Вам необходим отдых, — сказал он, постаравшись придать своему бесцветному голосу всевозможную убедительность. — Я не могу вас выпустить, так как это угрожает вашему здоровью.

— Приказ Энграфа? — спросил Кратов зловеще, чувствуя, как все его самообладание бесследно улетучивается. — Или, может быть, самого Лермана? Вы что, стеречь меня приставлены? Я что, под арестом?!

— Отнюдь нет… — начал было сосед, но закончить не успел.

Кратов нанес ему очень быстрый удар в солнечное сплетение, одновременно отступая, чтобы успеть подхватить падающее тело. Ему показалось, что кулак врезался в чугунную плиту, а затем его руку мягко, но цепко перехватили, дернули куда-то вбок. Без малейшего усилия противник скрутил Кратова и, оторвав от пола, словно тряпичную куклу понес на койку.

— Простите меня, коллеге, — сказал он. — Я вынужден таким образом противодействовать вашему натиску.

Бережно уложив Кратова, он слегка вдавил его в матрац и отпустил, а сам присел рядом.

— Куда вы рветесь, в вашем-то состоянии? Мне действительно было предписано любым допустимым способом пресечь все ваши попытки покинуть это помещение. Вы только что перенесли паралич нижних конечностей, были на грани психического срыва. А случись что с вами? Снова искать, рискуя десятками человеческих жизней? Сумасбродство.

— Так они знали, что я захочу добраться до рациогена, — сказал Кратов и засмеялся. — Мое поведение становится предвосхитимым, а это обидно.

— Рациоген? — переспросил сосед. — Что это такое?

— Я где-то видел твое лицо, — сказал Кратов, приподнявшись на локте. — Мы встречались?

— Разумеется. В зеркале. Я ваш двойник.

— Двойник? Зачем?

— Вообще-то я человек-2. Меня попросили принять вашу внешность для достижения скорейшего успеха в переговорах с вождем Большой Дубиной.

— Ну и как? — удивился Кратов. — Помогло?

— Вполне.

— Никогда не знал, что я так сутулюсь и подволакиваю ноги при ходьбе. Как тебя зовут, отражение?

— Я же говорил вам при первой встрече. Сидящий Бык, в память о…

— Помню. Один из тех, кто подчистую вырезал кавалерию генерала Кастера. Оскальпированы были все, кроме самого генерала, — очень уж отважно он сражался. Надеюсь, мне тоже удастся сохранить свой скальп?

— Простите, что?

— А какое у тебя уменьшительно-ласкательное имя?

— Простите, не понял вопроса.

— Ну, друзья-то тебя как называют?

— Среди коллег меня принято называть полным именем, — сдержанно произнес Сидящий Бык.

— Очень уж громоздко. Впрочем, в детстве я тоже играл в индейского вождя, но звали меня Шаровая Молния. Как же так — живешь среди людей, а обзавелся только коллегами?

— Теперь понимаю, — удовлетворенно покивал Сидящий Бык. — Вы пытаетесь вывести меня из равновесия. Все эти ваши намеки на якобы имеющую место нашу отчужденность, вся эта нарочитая демонстрация якобы плохо скрываемой ксенофобии… Напрасно, коллега. Во-первых, не мы отстранены от вас, а вы всячески брыкаетесь, не желая видеть в нас своих сородичей, кровных братьев, пусть даже двоюродных. А во-вторых, пробудить во мне отрицательные эмоции крайне трудно, я хорошо адаптирован к окружающей человеческой среде. К среде, которая нас пока не принимает, исподтишка почитая не то за роботов-оборотней, не то за биотехнов, и тем самым вынуждает нас вырабатывать в качестве защитной реакции собственную, отличную от человеческой, замкнутую систему взаимоотношений. Ну, и в-третьих, я знаю, что лично ваша ко мне антипатия — всего лишь игра. Вы известный ксенолог, а ни одна профессиональная группа людей не обладает такой высокой толерантностью, как ксенологи. Нигде люди-2 не испытывают такого понимания и участия, как в ксенологических миссиях. Болит рука-то? — спросил он с неожиданной заботой.

— Ерунда, — проворчал Кратов и помотал в воздухе отбитой кистью. — В училище Звездной навигации и разведки у нас был спецкурс по катэда. Это традиционное японское искусство переносить боль. Ты прав, двойник. Я хочу разозлить тебя, вынудить тебя утратить бдительность хотя бы на мгновение, чтобы ускользнуть из твоих нежных железных лап. Мне позарез нужно на планету!

— Что-нибудь важное?

— Я должен убедиться, что там, в пещерах, действительно упрятан рациоген. И если он существует…

— Рациоген? Вы во второй раз произносите это слово. Оно как-то связано с гипотезой о наведенной разумности церусиан?

— Непосредственно. Тебе ничего не говорит имя Тун Лу?

— Это творец некоторых теорий и принципов, что лежат в основе технологии создания людей-2. Он умер десять лет назад. А при чем здесь Тун Лу?

— Так, ни при чем… Мне кажется, что я обнаружил тот искусственный фактор, который привел к возникновению наведенной разумности. И я хочу его уничтожить.

— Уничтожить?! Но ведь в данный момент вопрос о дальнейшей деятельности на Церусе-1 решается в Совете ксенологов Галактического Братства!

— Они будут решать очень долго. И я не знаю, что именно они там решат. Ксенологи, как правило, люди осторожные, это только во мне сильны еще звездоход-сорвиголова и отчаюга-плоддер. Скорее всего, они убедят друг друга оставить все как есть, дабы не порождать необратимых последствий. А ведь то, с чем мы здесь столкнулись, — не разум! Он достался всем этим первым, вторым и прочим расам незаслуженно, он свалился на них непосильным гнетом! Они не готовы быть разумными, потому что перескочили по чужой воле сразу через несколько пролетов эволюционной лестницы! На что разум Земляным Людям? Чтобы все время думать о мясе, мечтать о мясе, изобретать новые способы добычи мяса. На что он лешим? Чтобы скрадывать и безжалостно уничтожать сородичей Бубба из племени Длинных Зубов, которые на порядок уступают им в быстроте реакции, а потому беззащитны перед их тщательно навостренными ножами! Вот сейчас, может быть, в ту самую минуту, когда Энграф убеждает Совет ксенологов отнестись к положению на Церусе-1 со всей трепетной осторожностью, а ты зажал меня в свои клещи, эти самые лешие вспарывают животы самкам и детенышам пятой разумной расы. А ведь они, эта пятая раса, шли верной дорогой, они уже стихи начали сочинять!

— Как вы можете брать на себя право судить, какой путь к цивилизации верен? — спокойно спросил Сидящий Бык. — А вдруг эти ваши Длинные Зубы — тупиковая ветвь? Вдруг они, миновав стадию стихосложения, изобретут нечто такое, что взорвет всю нашу Галактику, сотрет ее в астральную пыль? В то время как горячо нелюбимые ваши лешие, уничтожив всех претендентов на экологическую нишу, впоследствии обогатят пангалактическую культуру шедеврами живописи и литературы.

— Да, Бубб, сочиняющий стихи, мне более близок, нежели Большая Дубина, помышляющий только о большой жратве! Но дело не в этом. Не я пустил вразнос эволюционную машину на Церусе-1. Кто-то другой, до меня. Но я хочу хотя бы попытаться вернуть ее на круги своя, пусть даже у меня не получится! Я хочу, чтобы они заслужили право на разум — все эти неправедно разумные расы, добыли его в честной борьбе с природой! Вспомни историю человечества — разве была она прямой и легкой? Сколько вариантов разума было отброшено, прежде чем появился Человек разумный? Все эти муравьи, осьминоги, дельфины, наконец — гигантопитеки и неандертальцы! И если то, что носится импульсами под их черепными коробками, — подлинный разум, то, поверь, его ничем не погасить. Рациоген способен лишь исказить справедливую расстановку сил, что он и делает уже сорок лет. Вот я и хочу уничтожить его, пока не поздно, пока это эпицентр наведенной разумности, а не эпицентр бойни!

— Вы устали, коллега Кратов, — промолвил Сидящий Бык. — Вы горячо говорили и, должно быть, потратили на это много сил.

— Все только и твердят мне: устал, устал… — в сердцах сказал Кратов. — При чем тут моя усталость, когда на Церусе-1 каждую секунду творится беда? Да если нужно будет, я ползком доберусь до этого чертова рациогена.

— Мне понятны ваши чувства. Но вы берете на себя чрезмерную ответственность. Вам ли вершить судьбу цивилизации на этой несчастной планете?

— Я знаю, какая ноша мне по плечу. А судьбу вершить — не моя задача. Я просто хочу помешать тем, кто присвоил себе право ломать эту самую судьбу!

— Но вы бросаете вызов Галактическому Братству, пренебрегая мнением Совета ксенологов. Ведь вы, помнится, уже провели шесть лет в добровольном изгнании.

— Если меня обвинят, я снова уйду в плоддеры. Не разучился еще работать руками и рисковать головой. Но, по крайней мере, буду знать, что сделал все как нужно. Я не бог. Я не равнодушен.

Он помолчал.

— Послушай, Сидящий Бык, — вдруг сказал он. — Прости меня.

— Простить? — медленно переспросил тот и, неловко шевельнув локтем, ненароком смахнул со столика в изголовье брелок в виде деревянного дракончика — единственное, что уцелело от старого видеобраслета Кратова после встречи с металлоядной плазмой. — Простить… За что мне вас прощать?

Он нагнулся, чтобы поднять брелок, и в этот момент Кратов ударил его сомкнутыми в замок кулаками по затылку, вложив в этот удар весь свой вес и все свое отчаяние. Сидящий Бык молча ткнулся лицом в пол. Кратов соскочил с койки, перевернул его на спину. «Ты что, плоддер, с ума сошел?! — подумал он в панике. — Только убийства тебе недоставало». Но человек-2 дышал свободно и ровно, как если бы внезапно погрузился в глубокий сон. Глаза его были прикрыты. Кратов переступил через него, подобрал куртку и скользнул за дверь.

Как только он вышел, Сидящий Бык открыл глаза и встал. Подбросил на ладони брелок и зачем-то сунул в карман. Привел себя в порядок, пригладил волосы. Стянул со своей койки плед, скомкал и уложил на место Кратова, накрыв сверху другим пледом и придав этой композиции некоторый объем. Затем ушел к себе в угол и лег.

Через какое-то время на его запястье тихонько пикнул браслет.

— Это Лерман. Как там наш больной?

— Все хорошо, кажется, уснул. Хотите поговорить с ним?

— Нет, не стоит его тревожить. Пусть отдыхает. Он очень устал на этой планете.

— Вид у него и в самом деле утомленный, — согласился Сидящий Бык и усмехнулся непонятной своей усмешкой.

8. На пороге

Кратов торопливо шел по коридору корабля, на ходу натягивая куртку. «Где бы раздобыть скафандр? — думал он. — Ну, фогратор у меня есть, хотя не помешало бы что-нибудь помощнее. На худой случай обойдусь и этим…» Он достиг уже конца коридора, когда дверь кают-компании сдвинулась, и появился крупный, свирепого вида, человек в костюме с нашивками раддер-командора. Завидев Кратова, он мигом утратил свою суровость и расплылся в радушной улыбке.

— А, пропавший без вести! — сказал он. — Здравствуй, Кратов! Как дела, Кратов? Как здоровье? Ноги ходят? Или еще не ходят? Вроде бы ходят, а?

Кратов молчал, трудно соображая, как ему поступить.

— Меня зовут Шебранд, — продолжал тот. — Не помнишь? Я тебя на себе тащил, да еще этот дедушка, Энграф. Разве тебе вспомнить. Ты же себя тогда не помнил, где уж тебе меня запомнить! Постой, — вдруг насторожился он. — Ты же вроде бы лежать должен?

«Если поднимет тревогу…»

— Или ты не Кратов? — засомневался Шебранд. — Может быть, ты — Сидящий Бык? Или ты не Сидящий Бык?

— Разумеется, я Сидящий Бык, — убрав из голоса все оттенки, раздельно проговорил Кратов. — Неужели нас можно спутать?

— Еще как можно, — сконфузился Шебранд. — Ты извини меня, очень уж вы похожи. Я-то думал, ты — Кратов. Ну, а коли ты Сидящий Бык, тогда извини.

Кратов холодно кивнул и целеустремленно пошагал в направлении тамбура. Ему казалось, что Шебранд продолжает глядеть ему вслед, и он прилагал неимоверные усилия, чтобы не обернуться. Если он — Сидящий Бык, то с какой стати ему оборачиваться? Но за спиной лязгнула другая дверь — должно быть, Шебранд позабыл о нем и ушел по своим делам.

«Повезло. Повезет ли дальше? И вообще — надо бы поворачиваться попроворнее. Допустим, Шебранд между прочим обронит в разговоре: встретил, мол, Сидящего Быка, а принял за Кратова, похожи — спасу нет. И тут Лерман подскочит на месте как ужаленный: что значит — встретил, когда они оба спят в одной каюте?!»

До самого тамбура ему никто не попадался. Но проникнуть в гермозону со скафандрами он не смог — не знал кода. «Вернуться, разыскать Шебранда? Мол, извини, дружище, я ваш код подзабыл, память у нас, людей-2, нетвердая… — Кратов с досадой стукнул кулаком по замку. — Или шут с ним, со скафандром? Как там, снаружи, улеглась эта лютая пурга? Отступать мне, собственно, уже некуда».

— Закрыть переходник, — скомандовал он автоматам. — Открыть люк.

— Наденьте скафандр, — забубнил динамик. — Наденьте скафандр. Наденьте…

— Выполнять! — рявкнул Кратов.

Диафрагма люка бесшумно разошлась, и холодный воздух Церуса-1 весело, напористо ворвался в тамбур, нырнул Кратову за шиворот, походя прихватил мигом занывшие ноги. «Ничего, звездоход! Где наша не пропадала? Перебежками — да прорвемся».

— Чудушко! — позвал Кратов. — Ко мне, Китенок!

Темная туша биотехна, перекрыв на миг унылый предзакатный свет, обрушилась в сугробы.

— Летим отсюда, — сказал Чудо-Юдо-Рыба-Кит. — Здесь плохо. По ночам мороз. А я уже отдохнул. Мы же куда-то летели с тобой.

— Разворчался, — с нежностью произнес Кратов. — Холодно ему! Абсолютный нуль ему нипочем, а на Церусе он замерз. Не хнычь, скоро улетим. Далеко-далеко. Только вот одно дельце сработаем.

— Садись, — позвал Чудо-Юдо. — Поскорее. А то простудишься.

Кратов нырнул прямо из тамбура в придвинувшуюся почти встык родную, уютную кабину. Первым делом он извлек на свет фогратор, проверил батареи.

— Набери высоту, — приказал он. — И малым ходом — вдоль леса.

«Когда я доберусь до цели, мозг у меня снова, как тогда, расколется на тысячи враждующих кланов. Сообразить, что надо будет предпринять дальше, я уже не смогу. А я должен пройти внутрь, сквозь эти дьяволовы молнии, увидеть рациоген и шарахнуть по нему из фогратора. Не уничтожить — так хотя бы привести в полную негодность. Чтобы никто никогда не смог его восстановить. И действовать я должен автоматически, рефлекторно, потому что моему сознанию в эти минуты будет, к сожалению, не до тела. Вошел — увидел — выстрелил. Как Юлий Цезарь какой. Вошел — увидел — выстрелил. Вошел — увидел — выстрелил. Если, конечно, смогу увидеть. Глаза-то, они тоже работают через мозг, а мозг у меня будет в отказе. И это очень досадно, потому что мне просто необходимо увидеть рациоген. Увидеть — и запомнить на всю жизнь, на что похожа эта дрянь. И я буду бороться с ним в его последнюю минуту, чтобы отвоевать хотя бы участочек мозга для себя, для своих глаз, для своей памяти. Ну, а не совладаю… Значит, цепочка команд упрощается: вошел — выстрелил, вошел — выстрелил. Еще и войти надо, под нескончаемым огненным ливнем. Ну, что загадывать наперед? На месте разберемся. Вошел — выстрелил. Вошел — выстрелил. И — не худо бы — увидел. Вот они, заклятые пещеры! Белеют костищем неудачливых искателей чужой мудрости. Не за тем вы ходили, братцы, и не той дорожкой. К мудрости у каждого свой путь — если только она ему впрямь так нужна, что жить без нее никак…».

— Вниз, Рыбуля!

«Ага, заволновалась, закипела, тварина. Почуяла лакомый укус, фонтаны завзбрасывала? Ну нет, нынче я с тобой поквитаюсь. За себя, за этих бедолаг!»

— Кит, атакуем плазму!

Биотехн встрепенулся. Ни разу еще он не слышал от хозяина такого приказа, от неожиданности едва не попросил повторить. Но сработали программированные инстинкты подчинения — и короткие импульсы искаженного гравитационного поля вдавили белесое бурунящееся месиво в камень, вмяли его, расплескали и разметали в клочья. «Может, и по пещерам — так же? До чего просто — срыть их до основания, перемолоть в щебенку! Кстати, откуда я взял, что рациоген будет торчать на виду, словно волшебная лампа, дожидающаяся своего Аладдина? Его вполне могли замаскировать либо снабдить дополнительной защитой от шустрячков вроде меня. Пусть. Я должен войти в пещеру и увидеть его своими глазами — если, конечно, мне вообще что-то увидится в этот миг…»

— Кит, хочешь еще энергии?

— Не хочу, я уже отдохнул.

— Сейчас у тебя появится возможность подзаправиться впрок. Как только я покину тебя, по мне ударит энергоразрядное поле. Ты должен не допустить его до меня, заглотать его с лапочками, чтобы ни один разряд не перепал мне. Иначе я погибну!

— Так бы и сказал. А то — энергия. Мне свою-то деть некуда!

«Вошел — выстрелил. Вошел — выстрелил. И — независимо от этого — увидел!»

Кратов спрыгнул на обнажившееся каменное подножие сопки, изъеденное лежавшим здесь недавно плазменным одеялом, обратившееся в трухлявую губку. Раструб фогратора чутко покачивался на уровне груди, палец лежал на клавише пуска. «Кто бы знал, что мне еще сгодится на что-то умение стрелять не раздумывая? После Псаммы я так надеялся, что с годами оно выветрится из меня, как ненужная дурь, потому что всегда, в любой ситуации, все-таки нужно думать до выстрела, а не после. У меня и теперь еще есть время подумать — до того как я кинусь в эту огненную свистопляску, не зная даже, что там, под пологом молний-охранительниц. Может быть, я заблуждаюсь? Не уподоблюсь ли я злому гению Тун Лу? Ведь лишить мыслящее существо разума — все равно что убить его. Право отнимать разум издревле принадлежало богам. А я не бог. Я человек. Грехов у меня хватает. И даже Бубб в конце концов признал меня обычным существом, из плоти и крови, тем более что плоть моя в ту пору была куда как немощна. Я хочу помочь тебе, Бубб, ты-то наверняка поймешь меня и оправдаешь. Но я не враг и всем остальным. Просто вы, ребята, получили нежданный подарок, разум для вас — что костыли. Нет, походили на костылях — и довольно, дальше топайте своими ногами».

9. Совет продолжается

То, что происходило на Совете ксенологов, уже слабо напоминало неторопливую, чопорную игру в вопросы-ответы, с которой началось обсуждение. Реплики, процеженные через едва поспевающие за ними лингвары, чтобы привести их к доступному для понимания собеседников виду, сыпались со всех сторон, и когитр-секретарь чудом ухитрялся ввинчиваться со своими комментариями в микроскопические паузы, вызванные необходимостью общей синхронизации восприятия дискуссии всеми ее участниками. Ведь каждый из них не только говорил на своем языке, но и жил в собственном времени. Всеобщее одобрение в виде лавины голубых огней вспыхивало все реже, гораздо охотнее мнения дробились. К исходу третьего часа Григорий Матвеевич почувствовал, что у него отнимается шея, ибо он по долгу инициатора обсуждения старался видеть каждого выступающего и крутил головой как угорелый.

— Я знаю не только нашу мифологию, — медленно, с расстановкой излагал гуманоид из системы Альгора-8, и Энграфу отчего-то чудились презрительные нотки в лишенном обертонов синтезированном голосе. — Я знаю мифологию землян и многих других рас. Как вышло, что практически повсеместно существует миф о божественной каре? Боги, желая наказать, отнимают разум. Кто мы — боги, чтобы своей властью отнимать разум у разумных, даже если он оказался для них непосильной ношей? И за что мы хотим наказать несчастных обитателей Церуса-1?

— И есть ли у нас право наказывать их и кого-либо в нашей Галактике? — подхватили его мысль в другом секторе.

— Так, может быть, у нас вообще нет никаких прав?! — запротестовали третьи. — Отказаться от всякой деятельности, разогнать астрархов и гилургов, свернуть работы по формированию пангалактической культуры… А ведь именно нашей активности мы обязаны тем, что сейчас можем видеть, слышать и понимать друг друга!

— Коллега несколько утрирует.

— Отнюдь, просто мне вспомнился другой расхожий миф, послуживший источником для целых философских течений. Тоже из божественного спектра: можно обрести абсолютное могущество, но нельзя пускать его в ход, если хотя бы одному живому существу во вселенной оно будет обращено во вред. К счастью, мы еще не достигли абсолюта и можем направлять наши совместные усилия на благо как всей Галактики, так и отдельных ее элементов, вроде планеты Церус-1.

— И что такое разум? Почему мы так трепетно, благоговейно к нему относимся? Разве это не объективный естественный процесс, обусловленный вполне формализуемыми химическими либо физическими реакциями в наших мыслительных аппаратах? Кстати, довольно тривиально моделируемый. Нагляден в этом отношении пример человечества, гостеприимных организаторов нынешнего Совета. Они научились создавать своих людей-2, полностью и даже с некоторыми усовершенствованиями воспроизводящих образ и подобие своих прародителей, прежде, чем управлять звездными процессами. Что легче — погасить звезду или создать себе подобного?

— Комментарий Совета астрархов, — проскрипел секретарь. — Погасить звезду, равно как и зажечь звезду, равно как и корректировать орбиты любых космических тел, неизмеримо сложнее. Комментарий Совета гилургов: они предлагают снабдить все небесные тела программами-инстинктами, обратив их таким образом в супербиотехнов, и тогда задача управления звездными процессами сведется к достаточно простым телепатическим командам.

Шквал голубых огней.

— Да, мы можем гасить звезды и формировать материю из рассеянных элементарных частиц и полей. Мы можем создавать живые существа и наделять их разумом — именно разумом! Разве не способны мыслить повсеместно распространенные биотехны? А те же люди-2 землян и аналоги их в других цивилизациях? Мы уже достигли в своей деятельности высот, ранее доступных лишь выдуманным богам и демиургам. Мы управляем практически всеми мыслимыми физическими процессами. И коль скоро разум — такой же физический процесс, то мы можем и должны управлять им. Это неизбежно!

— А имеем ли мы право на это? И хотят ли того разумные обитатели Церуса-1? Быть может, следует спросить их, пожелают ли они добровольно отказаться от разума — если они сумеют осмыслить наш вопрос и дать столь же осмысленный ответ. В последнем случае было бы уместно отложить нашу дискуссию на срок достаточный, чтобы те, чью судьбу мы пытаемся решать, приобрели свое мнение на этот счет.

— Другими словами — отказаться от любого вмешательства в ход событий на Церусе-1?!

— Возможно, и так.

— Подозреваю, коллеги, что по истечении такого срока — а он предвидится достаточно протяженным, — ни одна разумная раса Церуса-1 не захочет отказаться от разума. Это все равно что обратиться с аналогичным предложением к любой цивилизации из числа членов Галактического Братства — даже если внезапно выяснится, что она есть также продукт воздействия на ее эволюционный процесс рациогена в доисторические времена.

— Не исключено также, что к моменту, когда мы сочтем приемлемым явиться на Церус-1 за ответом на наш вопрос, там не останется уже ни одной разумной расы.

Новая голубая волна.

— Прошло уже три часа, — нетерпеливо зашептал Гунганг, пригнувшись к уху Григория Матвеевича. — А мы столь же далеки от решения, как и до Совета. Или даже дальше, чем были. Они еще и острить ухитряются!

— Пусть выговорятся, — шепотом же ответил Энграф. — Если мы затеем голосование сейчас, мнения разделятся.

— А вы-то что решили для себя, коллега?

Энграф промолчал, сделав вид, что не расслышал.

— Вне зависимости от хода обсуждения, — заявил плазмоид из системы Конская Голова, — наше сообщество хотело бы поднять вопрос о допустимости подобных экспериментов — мы имеем в виду рациоген и весь мыслимый диапазон аналогичных исследований. Как бы любопытен в научном аспекте ни был результат, последствия его всегда остаются за пределами нравственности. Здесь необходимо четкое разграничение между этой проблематикой и уже имеющимися у некоторых цивилизаций разработками в области биотехнологии. И такое разграничение достаточно очевидно. Биотехны, люди-2 и так далее — это частица нашей науки и культуры, они не поставлены в прямую зависимость от природы и не нуждаются в экологических нишах. Они созданы нами, мы же даровали им разум, и мы же приняли на себя ответственность за их благополучие. Иногда это достигается ассимиляцией искусственной разумной расы в среде естественного ее прародителя, есть и другие пути. И совершенно иное дело, когда объектами, а точнее — жертвами эксперимента становятся субстанции природного происхождения, находящиеся в значительной зависимости от законов биоценоза, как это имеет место на Церусе-1. Наше сообщество настаивает на обсуждении, а также, если Совет ксенологов сочтет необходимым просить о том тектонов, на запрещении всякого вмешательства в естественные процессы эволюции разума.

— Было бы полезно залучить на наш Совет создателей церусианского рациогена. Послушать их мнение. Посмотреть на них. Просто спросить их: зачем вы это сделали?

— Комментарий Совета тектонов. В самое ближайшее время будут предприняты шаги к тому, чтобы установить происхождение церусианского рациогена, если факт его существования получит обоснованное подтверждение.

Рошар тихонько задел плечо Энграфа.

— Мне только что сообщили с Церуса-1, — сказал он негромко. — Кратов ушел из-под контроля.

— Что значит — ушел? — опешил Энграф. — С ним же был его двойник… как бишь его?

— Кратову непонятным образом удалось убедить Сидящего Быка в своей правоте, и тот отпустил его. Остановить Кратова сейчас уже невозможно. Он находится где-то в районе тех злополучных пещер. Либо он погибнет при попытке уничтожить рациоген, в чем лично я сомневаюсь, либо… В общем, все решится с минуты на минуту. Это не ксенолог, а сумасшедший.

— Или гениальный провидец, — пробормотал Энграф. — Впрочем, одно другому никогда не противоречило. У нас есть свободные каналы связи?

— Разумеется. Тридцать шестой сектор. Отключить?

— Ни в коем случае. Наблюдайте за ним, Батист.

— …необходимость прекращения искусственного вмешательства в становление цивилизации на Церусе-1 для нашей Федерации совершенно очевидна. Однако мы позволим себе высказать опасение, что длительный период такого «интеллектуального стимулирования» не пройдет бесследно для квазиразумных существ на планете. Должны наблюдаться остаточные явления. И если после демонтажа рациогена сохранится хотя бы одна полноценно разумная раса, ей придется выдержать нелегкую борьбу за место под солнцем.

— А если не сохранится? Нам неизвестно, что было в этом мире до рациогена. И сейчас мы, вместо того чтобы приступить к немедленному и кропотливому распутыванию этого ксенологического узла, намереваемся разрубить его!

— Следует признать, что промедление здесь недопустимо. Оно, как выразился коллега, также за пределами нравственности. Ежесекундно Церус-1 становится ареной все новых трагедий, масштабы которых мы просто не представляем в силу недостатка информации. А накапливать такую информацию просто нет времени. Нужно принимать решение, и немедленно!

— Влияние рациогена нужно пресечь, и это понятно. А как только оно прекратится, мы должны бросить все усилия на то, чтобы исследовать последствия его длительного воздействия на обитателей Церуса-1. И, если возникнет необходимость, помочь им вернуться в нормальное русло эволюции, не считаясь ни с какими затратами.

— А вы отважитесь разрушить рациоген, не имея предварительного прогноза последствий? Быть может, они окажутся губительными для планеты! Сорок лет, несколько поколений живых существ, подавление наведенным разумом эволюционно приобретенных инстинктов! Лишившись разума и утратив инстинкты, все эти расы будут обречены на гибель, Церус-1 превратится из планеты разумных в планету безумцев!

— Разве мы знаем цели, с какими был установлен рациоген? Не исключено, что его появление устранило неведомую нам экологическую катастрофу на планете. Наша главная ошибка — в том, что мы заранее приписываем анонимным создателям рациогена безнравственные цели. Но давайте исходить из той аксиомы, что всем без исключения цивилизациям нашей Галактики, как членам Галактического Братства, так и еще неизвестным, органически присущи добрая воля и благородные побуждения! Мы даже можем построить модель такой катастрофы, избежать которой позволил бы только рациоген.

— Если гипотетическая угроза и возникнет, то нет оснований думать, что объединенные усилия Галактического Братства не позволят устранить ее более нравственными средствами. Мы должны отвечать за чужие ошибки. В Галактике некому больше исправлять их, кроме нас, потому что самим фактом существования Галактического Братства мы приняли на себя всю полноту ответственности за судьбу каждого обитателя каждой из миллиардов планет нашего островка мироздания. Если это не так, то в нашем пангалактическом содружестве нет смысла. Объединенные Звездные Системы Плеяд предлагают приступить к голосованию по вопросу о немедленном уничтожении рациогена.

— В голосовании нет необходимости, — раздался усталый человеческий голос со стороны видеалов сектора тридцать шесть.

— Уцелел, — сказал Григорий Матвеевич. — Ай да плоддер!

— Прошу подождать, — встрепенулся секретарь. — Подключаю к Совету ксенологов резервный канал. Проверка готовности. Готовность есть. Можете продолжать.

Кратов кивнул. Его бледное, в пятнах копоти, лицо больше походило на гипсовую маску. На спутанные непокрытые волосы медленно оседали крупные снежинки.

— Меня зовут Константин Кратов. Так вышло, что я первый столкнулся с наведенным разумом Церуса. Я прожил среди них несколько дней и ночей — то есть больше, чем кто-либо во всем Галактическом Братстве. И понял, что должен им помочь. Немедленно, не теряя ни мгновения, любой ценой. И пусть какие угодно последствия — для них… и для меня тоже. Потому что хуже, чем есть, уже не будет. Рациоген на Церусе-1 действительно есть. Был. Теперь он уничтожен.

— Вы видели его? — подался вперед Энграф. — Какой он?

— Я очень хотел увидеть его, — усмехнулся Кратов. — Но здесь он одержал надо мною верх. Я постарался, чтобы от этой адской машины ничего не сохранилось. Он сопротивлялся, он хотел подчинить себе мой разум, и если бы я мог еще хоть чуточку мыслить в ту минуту, то не совладать бы мне с соблазном осторожно остановить его, изучить, разобрать, запечатлеть… а потом воспроизвести! Но что он мог поделать с другой машиной, в которую была вложена одна-единственная программа — уничтожить его?

— Каковы последствия? Вы успели оценить их, пусть приблизительно?

— Думаю, что да. На Церусе-1 больше нет разума.

Экран погас.

— Григорий Матвеевич, — позвал Рошар. — Хотите посмотреть на живого бога из машины?

Энграф непроизвольно повел взгляд в том направлении, куда кивнул Рошар.

Над каждым из слепых видеалов нулевого сектора горел ясный голубой свет.

10. Финал

Кратов побывал на заколдованном озере. Постоял на берегу, зажимая нос от вонючих испарений и вглядываясь в туманные фонтаны над мертвой зыбью, пока не замерз. Никто не явился из свинцовых вод, чтобы зачаровать его гипнотическим горящим взором. Никто не бултыхался в стлавшемся понизу клочковатом мареве. Да и колдовства никакого не чувствовалось. Озеро как озеро, только что грязное на редкость.

В долине ему повстречался заплутавший болотник. Он сидел, вжавшись в снег, и тупо моргал нижними веками. Рядом валялась суковатая дубина. Кратов окликнул его, показал пустые ладони, пошел на сближение. Болотник продолжал торчать на месте, не сводя с него выпученных глаз. Потом лениво оторвался от насиженной проталины и медленно, по-жабьи, отпрыгнул в сторону, задев лапой никчемную дубину. И снова застыл кочка кочкой.

Теперь Чудо-Юдо-Рыба-Кит нес Кратова на лесную опушку, где несколько дней назад принял его в свое чрево из мохнатых сильных лап стихотворца Бубба.

Лаз в берлогу был по-прежнему завален сплетенным хворостом. Кратов осторожно толкнул его ногой.

— Бубб! — позвал он. — Ты здесь?

Из полумрака не донеслось ни единого звука. Кратов выждал немного и броском, чтобы опередить возможный удар по затылку, нырнул вовнутрь. Никто и не собирался перехватить его при входе. В берлоге было пусто и холодно. Кратов стоял посреди этой пустоты и чувствовал, что и сам замерзает. Не телом — душой…

А когда он повернулся, чтобы уйти, груда небрежно спиханных в угол шкур зашевелилась, из-под нее высунулась знакомая страшноватая физиономия.

— Ты кто? — прохрипела она.

— Бубб! Ты не узнаешь меня?!

— Не вижу, — сипел тот. — Захворал я. Ближе подойди, может — разгляжу. В голове у меня круговерть.

— Я — Кратов, ты меня здесь выхаживал, на летающего зверя сажал!

— Ты разве живой еще? Я думал — тебя твои дружки сожрали, больных да увечных всегда жрут. Меня вот чуть не сожрали, да раздумали — вдруг еще встану? Жалко меня жрать — знаю много.

— Что с тобой?

— Лешие вчера напали, один меня по башке сильно огрел, едва последние слова не вышиб напрочь. Все на охоту убрели, самок с детенышами в новую берлогу упрятали, а я лежу здесь один, слова пересчитываю, чтобы не растерять. Не помогает, куда-то расползаются, змеищи… Худо мне, Хрра-тов, как бы не помереть. А помирать неохота, недужить — и того сильнее. Ведь сожрут меня, и слова мои сожрут вместе со мной, вот что обидно. Заговоры все позабыл, какой из меня теперь шаман?

— Бубб, дружище, я помню все твои заговоры наизусть!

— Правда? — обрадовался тот. — Подожди-ка.

Он заворочался в своих шкурах, застонал, мотая головой в коростах запекшейся крови. Потом с трудом сел и вытащил из-под себя здоровенный лоскут тонкой древесной коры.

— Нож тут где-то был, — ворчал он, шаря вокруг. — Запропастился к лешему. А, вот! Давай-ка расскажи мне заговор от брюшной маеты, а я его себе на коре нарежу для памяти. Что это у тебя с глазами? Хворь какая? Ты ко мне близко не садись, мне своих болячек достает, и так ни лешего не вижу, да чтобы еще из глаз потекло…

— Это не хворь, — сказал Кратов. — Это у нас бывает иногда от сильной радости.

— Чудной вы народ, — проговорил Бубб укоризненно. — Все-то у вас не как у людей. Да леший с вами, живите как знаете. Ну, давай начинай.

 

Михаил Шаламов

ЗЕМЛЯНЕ

Повесть в новеллах

АСТРАЛЬНАЯ ПЫЛЬ

Прелюдия в миоцене

Сухогруз ДЗЮИ-88 класса «галактика-галактика» потерпел аварию во время маневра в зоне Замусоренных Солнц.

Произошла почти невероятная вещь: при выходе из подпространства звездолет материализовался в одной точке вселенной с пустой консервной банкой. И нет бы злополучной посудине оказаться где-нибудь внутри грузового контейнера! Ей обязательно приспичило попасть в самое сердце гравитационного двигателя и превратить его в груду металлолома.

— Дотянем на аварийном! — бодрился лоцман.

— Исключено! — огрызался кормчий. — Сам знаешь, что на аварийном двигателе нам с контейнерами в «спираль» не пролезть! Нужно избавиться от лишней массы, освободить контейнеры.

— Не позволю! — кипятился экспедитор. — За груз заплачено валютой! Я за него хвостом отвечаю! Если не довезу титал, представитель заказчика из меня всю лимфу высосет…

— А если я гробану корабль на входе в подпространство, то лимфу сосать ему будет не из кого, — ответил кормчий и, не слушая больше ни советов, ни возражений, прощелкал в переговорное устройство: — Аварийной команде — выдавить титал из наружных контейнеров! Машинистам — подготовить к работе аварийный двигатель! — Он повернулся к экспедитору: — А мы пока подождем ревизора и представителя заказчика.

Зрелище было жалкое: лоцман прятал глаза, а экспедитор сидел, потупив свой веснушчатый клюв, и сердито бормотал вполголоса сотни проклятий в адрес гнусной консервной банки, галоши-сухогруза и этого кретина — кормчего.

В его съеженной фигурке было столько безысходной тоски, что кормчему стало его жалко. Чтобы не поддаваться сантиментам, он перевел взгляд на экран внешнего обзора, где аварийная команда уже выдавливала в пространство из огромных тюбиков-контейнеров первосортный титал, за утерю которого безутешный представитель заказчика высосет не одно ведро лимфы из бедного экспедитора.

Интерлюдия в XXI веке

Год 2097

Кошка Мурлетка, свесив хвост с панели управления, умывала лапами усатую мордочку.

«Гостей намывает», — подумал консультант и потянулся было согнать Мурлетку на пол. В этот миг взревели сирены. «Началось!» — прошептал Валерий Рафаилович удовлетворенно и, раскрыв бумажный, по древней традиции, бортовой журнал, написал своим размашистым почерком:

12 марта. Учебная тревога. Разгерметизация отсека КК-2. Бортовое время 6—17.30.

Под завывание сирены в рубку один за другим ввалились шкипер Стас Коваль, Джон Диксон и оба Юрлова, Юрик и Шурик. Последним прибежал из душевого отсека второй механик Иштван Запа. Он поминутно подтягивал сползающие с намыленного тела плавки и ронял на пол ароматную пену. На лицах у всех была написана готовность к славным подвигам.

Захлопнув бортовой журнал и зажав его под мышкой, Валерий Рафаилович изобразил на лице тревогу. Он был плохим актером, но беспокойство у него вышло вполне убедительным.

— Без паники, ребята! Видите, горят синие лампочки. Значит, авария не грозит жизни экипажа. Шкипер Коваль, примите командование!

— Принимаю, мастер!

Стас опустился в кресло перед пультом.

— Всем доложить готовность!

По панели забегали разноцветные огоньки — экипаж докладывал своему командиру о готовности.

— Компьютеру — доложить обстановку!

— Докладываю, — раздался бесстрастный голос координирующего мозга, — разгерметизация отсека КК-2. Самопроизвольное открывание входного люка. Авария устраняется силами аварийной робот-бригады. Непосредственной опасности для жизни экипажа нет.

Валерий Рафаилович с облегчением вздохнул и услышал эхо своего вздоха, повторенное пятикратно всеми присутствующими.

— Отсек КК-2, вторая шлюзовая, — задумчиво сказал штурман Джон. — Твое, Запа, хозяйство?

— Нет, Жаннино! — нагло соврал второй механик.

«Врет», — молча констатировал консультант, а вслух сказал:

— Пойдем, ребята, разберемся, что там, в этой второй шлюзовой! — Он уже думал, какими словами опишет в бортовом журнале поведение своих подопечных. А пятеро стажеров с гомоном двинулись к дверям.

У внутреннего люка второй шлюзовой камеры уже стояли Жанна со своим «садистским набором» и конечно же ее безнадежный воздыхатель Эдик Шилов.

«Какие же они все салажата!» — подумал Валерий Рафаилович и скомандовал:

— Со мной остается главный механик. Остальным — уйти в соседний отсек и задраить переборку!

За спиной зароптали. Но авторитет консультанта всегда остается авторитетом консультанта.

Жанна победно взглянула на мужчин и, сделав им ручкой, натянула респиратор. Через секунду она уже была похожа на плюшевого слоника в кукольном парике.

Неожиданно запротестовал все еще намыленный, но уже одетый по всей форме Иштван:

— Мастер, по инструкции с Жанной должен оставаться не консультант, а второй механик! Не лишайте меня заслуженной славы, мастер!

Это уже не лезло ни в какие ворота: при всех — перечить консультанту! Но насчет инструкции — это он прав! Конечно, стоило бы одернуть мальца, но не должен консультант сводить счеты с молокососом. «Детсад! Пороть их надо! Подтяжками!» А вслух прозвучало следующее:

— Второму механику занять место согласно аварийной инструкции! — Валерий Рафаилович помолчал несколько секунд и гаркнул с жуткой гримасой: — А остальные — марш за переборку!

В это мгновение в дверь, отделяющую их от помещения второй шлюзовой, негромко постучали.

— Кто там? — машинально спросил Валерий Рафаилович и тут же понял всю нелепость этого вопроса. Во второй шлюзовой  н и к о г о  б ы т ь  н е  м о г л о.

Но тем не менее стук повторился.

— Войдите! — вырвалось у консультанта, и он обеими руками вцепился в бортовой журнал. Второй механик шагнул вперед и нажал белую клавишу на стене.

Когда дверь начала медленно приоткрываться, Валерий Рафаилович подумал: «Если кто-нибудь из экипажа — публично высеку подтяжками!»

Дверь распахнулась. Того, кто стоял на пороге, консультант в первый момент не разглядел. Его заслоняла спина Запы, всунувшегося между ним и гостем. А когда Валерий Рафаилович привстал на цыпочки и выглянул из-за плеча второго механика, пришелец уже раскланивался перед Жанной, выронившей от неожиданности свой чемоданчик.

Это был высокий брюнет, облаченный в аспидно-черную фрачную пару. Цилиндр он удобно зажал под мышкой, а второй рукой подносил к губам ладошку зардевшегося главного механика. Жанна отняла у него руку и пробормотала:

— Ах, зачем вы так!

Миг — и она уже за спиной Валерия Рафаиловича. А тот, кашлянув в кулак и отстранив с пути Иштвана, шагнул к незнакомцу.

— Добро пожаловать на «Пальмиру»! — сказал он и сделал приглашающий жест, понятный, наверное, любому гуманоиду.

— Очень приятно! С удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, — на чистейшем интерлинге ответил пришелец, неуловимо-ловким движением подхватывая вывалившийся из глаза монокль. — Разрешите представиться: Ланшерон. С кем имею честь?

— Валерий Гущин, консультант экипажа, — бывалый космический волк чувствовал, что в более дурацкую переделку он еще не попадал.

— Иштван Запа, — представился второй механики Гущин поймал его отсутствующий взгляд сомнамбулы.

— Жанна, — сказала Жанна и покраснела.

— Кому я могу вручить верительные грамоты? — важно спросил гость и, изящным движением подобрав с пола Жаннин чемоданчик, вручил его Запе.

— Я как консультант экипажа имею право принять верительные грамоты, — помедлив, сказал Гущин. — Правда, таких прецедентов еще не было в моей практике, но…

— Вот и прекрасно! — не очень вежливо перебил его пришелец и, сунув ему тяжелый свиток с большой висячей печатью, появившийся, казалось, из воздуха, подхватил под локоток донельзя смущенного главного механика.

А развеселый комсомольско-молодежный экипаж ошалело таращился на эту странную парочку.

В честь прибытия Ланшерона был устроен банкет. Корабельный кибер-кулинар с красивым и звучным именем Бон Аппетит постарался на славу. Были вскрыты банки лучших консервов, раскупорены заветные бутылки безалкогольного шампанского «Астронавт», размочены лучшие экземпляры сублимированных дынь и ананасов.

Экипаж был возбужден. Но задушевная беседа не клеилась. Все взоры были обращены во главу стола, где царствовал звездный гость. Ланшерон действовал по-хозяйски: произносил спичи и здравицы, отдавал должное корабельной кухне и флиртовал с главным механиком.

Когда в разгар трапезы Бон Аппетит принес и водрузил в центре стола блюдо, на котором лежал, сжимая яблоко в улыбчивых устах, жареный поросенок с хреном, никто, даже суровый шкипер, не смог удержаться от рукоплесканий.

— Какой он лапушка! — вдруг просюсюкал Ланшерон, хватая поросенка с блюда и ласково прижимая его к крахмальной манишке. — Жалко такого кушать! — Он показал поросенку «козу рогатую» и спросил его тем же сюсюкающим тоном: — Ты нам полетаешь, сюся-масюся? Дяди и тети тебя очень просят, полетай, рыбонька!

— Какая я тебе «рыбонька»? — задорно ответил поросенок, задрыгал копытцами и начал порхать по столовому отсеку, роняя с поджаристой шкурки сочные брызги хрена.

Валерий Рафаилович от неожиданности поперхнулся, Эдик Шилов долго и с удовольствием колотил его по спине увесистым кулаком. А Ланшерон продолжал любезничать с Жанной, при этом подкладывая себе расстегаи и хмелея все больше от безалкогольного шампанского.

Он раздобыл где-то старенькое, не очень хорошо настроенное банджо и заставил под эту музыку парочку ананасов сплясать на столе. Потом, накрывая один из ананасов цилиндром, он превратил его сначала в пучок редиски, потом — в красноглазого кролика, в бронзовую статуэтку «Рабочий и колхозница», в восковой муляж гриба-мухомора и, наконец, в малюсенького двойника Эдика Шилова.

Мини-Эдик с жалобным писком соскочил со стола и убежал под стеллаж, чтобы, через мгновение, выкатиться оттуда в прежней, ананасовой, ипостаси. Ланшерон отрезал от ананаса изрядный ломоть и вручил его онемевшему Эдику. Тот машинально принял дар и сжевал его.

Через полчаса Ланшерон уже знал всех по имени. Все стали для него «котиками» и «рыбоньками», с каждым, исключая разве что Валерия Рафаиловича, он был на короткой ноге. Когда он неожиданно встал из-за стола и объявил, что собирается отбыть баиньки в любезно предоставленную ему шкипером каюту, в компании раздался гул разочарования. Но вот дипломат отбыл в сопровождении добровольного гида Иштвана Запы, перелетного поросенка и ковыляющего на тонких ножках шелкового цилиндра. Экипаж умолк. До всех наконец-то дошла необычайность сегодняшних приключений. Подавленные, они молча расходились по каютам.

— Стас, Джон, пройдите ко мне! — окликнул Валерий Рафаилович.

К ночи жареный поросенок вырос в здоровенную жареную свинью. Бон Аппетит долго гонялся за ней по корабельным закоулкам, пока не загнал в холодильник. Долго еще она пела оттуда воронежские частушки голосом древней певицы Марии Мордасовой. Голос ее хрипел и потрескивал.

А в каюте консультанта тем временем шел совет. Шкипер нервно расхаживал по каюте, меряя шагами узкое пространство между койкой и письменным столом. Он покусывал молодой редкий ус и говорил, как всегда, запальчиво, не слишком следя за своей речью:

— Нет, всего мы могли бы ожидать от космоса, любого контакта с любыми пришельцами, но такого… Ей-богу, товарищи, мне проще было бы контактировать с каким-нибудь непарноухим тараканоидом, чем с таким Ланшероном! Контакт всегда представлялся мне по-другому. Подвигом, что ли. А тут… Влазит черт те кто на субсветовой скорости и начинает тушенку левитации обучать. Очаровывает экипаж. Кошмар какой-то! А что мы, собственно, знаем об этом типе, кроме того, что его зовут Ланшерон?

— Ничего не знаем, — задумчиво произнес Валерий Рафаилович. — Та штука, которую он назвал верительными грамотами, этот свиток… Он не разворачивается. Когда я позвал на помощь робота сопровождения, свиток просто-напросто рассыпался в порошок. Вот так-то, ребята!

Слово взял комсорг экипажа. Он кашлянул, прищурился и начал:

— Вообще-то все происшедшее можно было бы оформить в четкую логическую систему. Предположим, Ланшерон прибыл к нам на космическом корабле, который некоторое время летел бок о бок с «Пальмирой». Его мы почему-то не заметили, хотя все датчики судна в полном порядке. Итак, контакт! Ланшерону удалось открыть снаружи люк второй шлюзовой, хотя это в принципе исключено. Он попадает внутрь корабля, представляется как полномочный представитель, кстати, неизвестно чей, и ведет себя так, будто каждому из нас он друг детства.

— И действительно, — согласился Стас. — Я понимаю твою иронию, Джон! Тут вероятность — сплошные нули!

— А как по-вашему, ребята, кто этот Ланшерон, существо или механизм? — вдруг спросил Гущин, внимательно глядя в глаза шкипера.

— Человек, конечно! Ест, пьет, дышит. Наклюкался даже.

— А ты, Джон, как думаешь?

— По-моему, человек, — сказал комсорг после минуты раздумий. — Все факты за это.

— Я тоже так сначала думал. А на поверку выходит — машина. Он ведь к нам без скафандра пожаловал. Заходил я во вторую шлюзовую — нет там его скафандра. И то, что на нем надето, — тоже не скафандр. Гость наш уважаемый перед визитом космической пустотой дышал.

— А что там было, во второй шлюзовой? — с интересом спросил Джон.

— Ничего не было, только на полу — тонкий слой космической пыли. Похоже — впереди будет еще одно пылевое облако. Много пыли в шлюзовой. И у порога внутреннего люка — два следа ног. Вот и все.

— М-да-а-а! — протянул Коваль. — Значит, все-таки робот!

— Выходит, так! — отозвался Валерий Рафаилович.

— А жаль!

Утром Ланшерон объявил, что в целях укрепления дружественных контактов между двумя цивилизациями он намерен вступить в законный брак с главным механиком «Пальмиры» Жанной Охлопковой.

«Вот тебе и робот!» — подумал Валерий Рафаилович.

Бедная Жанна стояла в толпе и была краснее собственной губной помады. Эдик же, наоборот, был бледен и готов начать жестокую битву за свое сокровище.

Консультант подкараулил Жанну у каюты и спросил прямо, как она собирается выпутываться из этой ситуации. Жанна еще раз охотно покраснела и убежала от Валерия Рафаиловича.

«Что ж, гостем придется заняться вплотную», — подумал Гущин и отправился на поиски Ланшерона. А тот уже шествовал ему навстречу во главе целой процессии. В руках он держал пеструю брошюру из серии «Народные праздники». Звездный дипломат время от времени заглядывал в нее, не переставая одновременно играть на пластмассовой дудке-сопелке. Сопелка сопела. Отчаявшись, Ланшерон отбросил ее и затренькал тот же нехитрый мотивчик на губе.

Следом за гостем ковылял Бон Аппетит, наряженный в юбку, сшитую из красной плюшевой скатерти. На его пластмассовой физиономии красовалась грубо размалеванная козья морда. Шел он неуверенно — маска закрывала ему фотоэлементы. На плече он тащил прозрачный анабиозный саркофаг без крышки, полный фисташковым мороженым.

«Прощай, зимушка-зима!» — прочитал Валерий Рафаилович наведенную по трафарету надпись на стенке саркофага.

За Бон Аппетитом семенило несколько кибер-уборщиков, они, ворча от удовольствия, вылизывали с пола капающее мороженое. Шествие замыкал второй механик с блюдом дымящихся блинов, которыми он одаривал встречных и поперечных.

Ланшерон, продолжая одной рукой наигрывать на губе, распахнул люк отсека ассенизации. Бон Аппетит пропихнул туда саркофаг и нажал кнопку сброса. На экране Гущин увидел, как получивший начальное ускорение саркофаг вышел в пространство и взял курс на Гиады.

— А сейчас пойдем колядовать! — изрек пришелец, но, увидев Гущина, подскочил к нему и начал умолять отведать блиночков. Бон Аппетит нежно обнял Валерия Рафаиловича двумя манипуляторами, а остальными начал потчевать его с истинно русским хлебосольством. Гущин не мог ни пошевелиться, ни приказать взбесившемуся роботу перестать пичкать его снедью в рабочее время.

— А вы кушайте, мастер, кушайте, — задушевно шептал робот ему на ухо. — Бон аппетит!

На помощь пришел Запа. Он подал роботу команду: «Смирно!» — и приказал катиться к Жанне на внеочередной профилактический осмотр.

Бон Аппетит бодро удалился. Валерий Рафаилович выплюнул недожеванный блин прямо на язык подкатившего кибер-уборщика и пригласил Ланшерона к себе в каюту.

— А вы, второй механик, останьтесь! — строго сказал он Запе, сунувшемуся было следом.

— Извините, мастер, — возразил тот. — Я думал, что мог бы быть вам полезен. У меня с этим типом — телепатический контакт!

Ланшерон водрузился в мягкое кресло консультанта и широким жестом предложил Валерию Рафаиловичу ближайший гостевой стул. Гущин покорно сел. Недаром в Академии Валерия Рафаиловича считали самым деликатным командором. Теперь ему было не слишком-то уютно в своей каюте.

— Мне бы хотелось с вами серьезно поговорить, товарищ… господин…

— Называйте меня просто: Ланшерон!

— Вот и прекрасно! Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали немножко о себе, об организации, которую вы представляете, обо всем, что сочтете нужным.

— Извините, консультант, но обо всем этом подробно сказано в верительных грамотах. Их составляли лучшие специалисты по документированию контактов нашего Галактического Содружества. Это очень подробные документы. Из них вы почерпнете массу сведений об организации, уполномочившей меня.

Гущин почувствовал, что краснеет. Погубить важнейшие дипломатические документы — это пахнет галактическим скандалом! А Ланшерон продолжал:

— Давайте не будем тратить времени на пустую болтовню! Разве что обговорим условия вступления вашей планеты в Содружество. На равноправных началах, разумеется! Как вы на это смотрите?

— Лично мне такой поворот событий по душе. Но я не могу решать за все человечество.

— А вас никто и не просит, — хамовато оборвал его Ланшерон. — Меня интересует мнение среднего землянина. Надеюсь, вы ничего не будете иметь против упоминания вашего имени в моих отчетах?

— Естественно, нет! — мило улыбнувшись, ответил Гущин. А сам подумал: «Вот, не было печали!» Кому хочется фигурировать в чужих отчетах?! Валерий Рафаилович вообще не любил писанины, хотя и мирился с тем, что любая романтика неизменно кончается бухгалтерией.

Консультанту было жарко. Он включил вентилятор и по селектору попросил Бон Аппетита принести в каюту бутылочку минеральной. Гущин втайне обрадовался тому, что кибер-кулинар еще не ушел на профилактику. После этого они несколько минут уточняли условия будущего вступления Земли в Галактический Союз. Потом прибыл Бон Аппетит.

Вместо запотевшей, только что со льда, бутылочки минеральной он принес запотевшую, только что со льда, баночку свинцовых белил. Валерий Рафаилович, мысленно изрыгая проклятия, начал было извиняться перед гостем.

— А ты, — бросил он через плечо роботу, — брысь на капитальный ремонт!

— Аюшки? — недоверчиво переспросил Бон Аппетит. — Ремонтироваться? Что ж, ето мы могём! Токмо обождите минутку, я барину услужу! — Он подкатил к Ланшерону и, заговорщицки подмигивая ему, вытащил из-под фартука еще одну банку:

— Нате-ка, барин, отведайте! Специально для вас припас! Самолучшего сорту!

— Батюшки! — всплеснул руками звездный дипломат. — Никак свинцовые белила! Страшно подумать, как давно я их не пробовал! Вот спасибо тебе, милейший! Вот спасибо! Нет ли у тебя ложечки? — И, вскрыв банку, с явным удовольствием начал хлебать белила серебряной ложкой.

Наконец он промокнул губы кружевным платочком, облизал и проглотил ложку, а потом, похлопав робота по пластмассовому плечу, ласково подтолкнул его к двери. И робот отбыл, прошествовав мимо пораженного консультанта с бодрой песней. Он пел ее на староанглийском языке:

Если ты покупаешь яйца, —                                           вместе с ними ты покупаешь и скорлупу. Если ты покупаешь орехи, —                                             вместе с ними ты покупаешь и кожуру. Если ты покупаешь банку добрых белил, —          ты покупаешь только банку добрых свинцовых белил!!!

Серьезная беседа с Ланшероном снова была сорвана. Гущин понял это, когда увидел, какие рожи корчит в углу, пытаясь удержаться от смеха, безмолвствовавший в этом разговоре второй механик.

Ночью, после отбоя, Гущин долго ворочался в темноте, подводя итоги. Ох, какие незавидные это были итоги! Жизнь клонилась к закату. Не так-то просто после двадцати лет активной службы в Космическом Авангарде бросить любимую работу. Медкомиссия была неумолима. Так он стал консультантом на учебном клипере «Пальмира». Старый волк сделался наставником кучи мокроносых щенков, старшему из которых, шкиперу Ковалю, нет еще и двадцати одного года.

И ведь неплохие ребята! Например, Джон. Прирожденный командор, хотя и ходит нынче в штурманах. Или Юрловы. Вот Запа — легковат. Боюсь за него — не выдержит настоящей работы. Подержать бы его еще годик в училище, подучить дисциплине и выдержке. Уж больно быстро попал он под влияние этого Ланшерона. Так по пятам за ним и ходит. А может, и Запа, как все, пооботрется на службе, не хуже других будет? Всякое бывает. Эх, ребятки мои, гардемаринчики! Окончится последний учебный рейс, получите дипломы и разлетитесь кто куда. Жалко.

Кстати, а ведь никуда не годно поставлена у нас в училище Теория Контакта! Как это Стас сказал: «С каким-нибудь непарноухим тараканоидом мне легче контактировать, чем с Ланшероном»… Вот именно — легче! Значит, надо и такие варианты контакта вводить в учебную программу. Тут проколов и неожиданностей быть не должно!

Пушистая Мурлетка сонно заворочалась у него в ногах, напевно посапывая. Потом замолкла и насторожилась. Гущин услышал в коридоре чьи-то шаги. Тихо заскрипела дверь каюты. На пороге вырос темный силуэт человека в скафандре. Кошка, выгнув спину дугой, дико зашипела.

Консультант включил свет. Человек в скафандре стоял молча, неподвижно, как статуя. На забрало его шлема был опущен зеркальный светофильтр. Гущин смотрел с минуту в это зеркало, пытаясь угадать, кто из курсантов прячется под ним, потом подошел и поднял светофильтр. Ничего не изменилось.

Еще секунду назад Валерий Рафаилович видел отражение своего лица на глади светофильтра, теперь то же лицо смотрело на него из-под прозрачного забрала. Гущин растерялся.

В это мгновение, утробно заорав, Мурлетка бросилась на грудь кошмарному гостю и начала терзать его когтями. Лжеконсультант нелепо взмахнул руками, отступил на шаг и вдруг начал оплывать, осыпаться на пол мелкой пылью, как осыпаются, высыхая, песочные замки, построенные ребятней. Вскоре кошка уже копошилась в куче темно-серого порошка, сама, видимо, поражаясь легкости, с которой она одолела противника. Гущин машинально взял Мурлетку на руки и с удивлением обнаружил, что шерсть ее выпачкана не только в серой пыли, но и в свинцовых белилах. Он пошевелил кучу носком шлепанца — из-под пыли тускло блеснула серебряная ложка. Гущин постоял над ней в раздумье, успокаивая дрожащую воительницу, потом внезапная догадка осветила лицо Валерия Рафаиловича.

— Второму механику «Пальмиры» Иштвану Запе — три шага вперед! — скомандовал он.

Из темноты с тяжелым вздохом шагнул второй механик.

— …Да, именно тогда! Я стоял перед дверью второй шлюзовой и мне очень хотелось, чтобы там, за задраенной переборкой, стоял пришелец, космический посол. Представил: вот он стоит за дверью, вот поднимает руку, стучит. А как я удивился, когда в дверь действительно постучали! Я сразу представил себе его… Да, именно Ланшерона. Несколько минут я сам не понимал: то ли пришелец предупреждает меня мысленно о каждом своем следующем движении, то ли я сам управляю его поступками. А потом понял, что в моих руках самая совершенная кукла-марионетка, и не смог удержаться: разыграл для вас спектакль «Пришествие Ланшерона». Реквизит — из того же подручного материала — серой пыли. Да и поросенок — тоже! Честное слово, ребята, не думал я тогда ни о чем. Об одном только думал: как бы не сорваться, не испортить зрелища…

— А бедного Аппетита портить было не жалко?! — возмутилась Жанна. — Я за тобой с самого начала рейса слежу — ты все вокруг него, бедняги, крутишься. Испортил кулинара! У него теперь не все дома.

— Да не испортил я его, а перепрограммировал. У меня, ребята, теория имеется. Знаете, хочу научить киберов мыслить. Как людей! А для этого нужно ломать стереотипы!

— Эх ты, мастер-ломастер! — не совсем к месту выдала Жанна.

— Еще раз повторяю: я Аппетита не ломал, А насчет тебя… Кто же мог знать, что ты и впрямь втюришься в этого Ланшерона?!

— Что-о-о-о!!? — закричала Жанна, и Эдику пришлось утащить ее подальше.

— Из-за твоей свиньи, которая рассыпалась в холодильнике, испортила все продукты, я вынужден был выбросить в космос почти треть продовольственных запасов. Теперь урежу паек! — сурово сказал Шурик Юрлов, временно заменивший на камбузе кибер-кулинара.

— Ребята! Ну о чем вы?! — в голосе Иштвана послышалось отчаяние — до него начала, наконец-то, доходить серьезность положения. — Продукты, холодильник… Но ведь это же было так интересно! Ведь вы же за это время ни минуты не скучали!

— Боюсь, — жестко заметил шкипер, — что тебе придется поскучать несколько лет на Земле, а то и вовсе переквалифицироваться. В кинорежиссеры!

Запа ошалело озирался. На лицах обступивших его товарищей отражалось сострадание. Но слова в его защиту так и не прозвучали. Виновный должен понести наказание.

Иштван бросил долгий взгляд на Валерия Рафаиловича. И деликатнейший командор не выдержал. Он велел одному из пробегавших мимо роботов принести бортовой журнал и тут же, в кубрике, на глазах у всего экипажа совершил должностное преступление. Над записью о первом появлении Ланшерона Валерий Рафаилович написал размашисто:

«Проведение двухдневных практических занятий по теории контакта. Ответственный исполнитель — курсант И. Запа».

Все вздохнули с облегчением. Только в глазах шкипера промелькнуло затаенное неодобрение. «Этот парень сильнее меня, — подумал Валерий Рафаилович, глядя на Коваля. — Только трудно ему будет. Жесток».

В глазах Иштвана недоверие боролось с радостью. Радость побеждала.

— Ребята, я… я по гроб жизни не забуду! И вас, учитель! А Аппетита я починю! Я мигом! — Запа сорвался с места и вприпрыжку побежал по коридору.

Остальные долго молчали.

— Валерий Рафаилович, — первым не выдержал Юрлов-младший. — А как Ланшерон попал внутрь «Пальмиры»?

И вопросы посыпались градом: «Где? Когда? Как? Откуда? Что это был за порошок, из которого родился пришелец?»

Что мог ответить Гущин? Разве только, что анализ порошка показал обыкновенную космическую пыль. Просто пыль.

Эпилог в миоцене

Гром, треск и скрежет порта остались за стенами управления. Кормчий сухогруза ДЗЮИ-88 медленно шел по коридорам. Под мышкой у него висел Отчет о Полете.

«Рейс прошел впустую, — думал он. — Возился, возился с аварийным двигателем, а в результате — выговор с занесением за порожний прогон транспорта. Да еще пришлось битый час сидеть в предбаннике управляющего и слушать, как они с представителем заказчика — генеральным директором крупнейшей в этом секторе галактики студии кукольных фильмов — сосали из экспедитора лимфу за утерю пяти тысяч тонн высококачественного титала отменной ярко-серой расцветки».

Парусник в Звездном море

Год 2099

— Мастер, так ты действительно не знаешь, что имя этому созвездию дал наш штурман? Совсем-совсем? Об этом же во всех лоциях написано. Ты бы, мастер, хоть изредка бы лоции бы почитывал! А? Хоть бы перед сном, понемножечку бы! Брудершафт, а Брудершафт! Подумай только — наш шкипер лоции не читает!

У механика «Меридиана» Иштвана Запы была странная манера разговаривать с начальством. За это его, молодого специалиста, гоняли взашей с транспортников. Командор Алан Берг с рудовоза «Тит Петиримов — первопроходец Юпитера» при расставании даже порывался спустить «это чудовище» с трапа вниз головой.

Три месяца после этого скандала отставному механику пришлось протрубить младшим диспетчером на космодроме «Селена-бис». Звездные волки обходили его за полквартала. И любой на их месте поступил бы точно так же: кому нравится, когда тебя трижды за сутки выставляют идиотом перед всем экипажем? Так бы Иштван и состарился в диспетчерах, не повстречай он однажды бывшего одноклассника Джона Диксона.

Джон носил уже три нашивки и совсем новенький, не потускневший еще, штурманский аксельбант. «С месяц назад получил — по всему видно, — решил Запа. — Везет Бобрику!» Они посидели в привокзальном кафе за бутылочкой «Астронавта». Иштван поплакался старому другу в комбинезон, и тот пообещал замолвить за него словечко перед шкипером Тоонельтом.

То ли шкипер не знал о худой славе механика Запы, то ли, наоборот, был слишком хорошо осведомлен о его профессиональных добродетелях, только вскоре в трудовой книжке Запы появилась новая запись. Единственным, кто пожалел об этом впоследствии, был сам шкипер Тоонельт.

Вот и сейчас… Казалось бы, чего проще рассказать, коротко и ясно: мол, данное созвездие получило имя «Рифей» в девяносто седьмом году по просьбе экипажа учебного клипера «Пальмира» в честь капитана-консультанта Валерия Рафаиловича Гущина, уроженца Урала, который незадолго до этого, рискуя жизнью, предотвратил крушение корабля. Решение по этому вопросу утверждено Советом Системы.

Любой другой на месте Запы именно так и доложил бы. А вот талантливый бортмеханик и отпетый разгильдяй Иштван вместо этого срамит своего начальника на глазах у робота. И, надо сказать, самозабвенно срамит. А шкипер даже одернуть его не умеет, ведь Донатас Тоонельт слывет самым деликатным шкипером в Космическом Авангарде, не считая, пожалуй, только легендарного Гущина.

— Ты уж извини, мастер! — улыбнулся механик, поймав затравленный взгляд своего начальника. — Ты Брудершафта не стесняйся. Он хоть и хороший парень, а все-таки робот. Какой с робота спрос! И на меня не обижайся очень-то. Такой уж я человек, без тормозов. Обидно, что ты не знаешь. Созвездию-то название действительно Джон придумал. Мы ведь тогда и не чаяли, что Валерий Рафаилович выживет. Совсем он плох был. Вот и решили оставить память о нем на звездных картах. Тогда Джон и предложил… Видишь — созвездие очень походит на контуры Уральского хребта. Если бы не это проклятое облако, мы обязательно бы тот астероид исследовали. Интересный, прямо скажу, был астероид. А потом, когда Гущин удар на себя принял, нам уже не до астероида стало. Только бы Валерия Рафаиловича живым до Земли довезти. Невесело наш рейс закончился. А тебе, мастер, спасибо, что нам с Джоном поверил. Когда бы мы сами сумели у Совета добиться разрешения на свободный поиск? Да и на чем полетели бы? Спасибо тебе за все, Донатас!

Механик Запа повернулся и пошел из рубки. За ним тенью скользнул приземистый силуэт робота.

— Джон, зайди ко мне! — тихо сказал шкипер в микрофон. — Поговорить надо.

Штурман Джон Николаевич Диксон вошел, как всегда, подтянутый, стремительной, летящей походкой.

— Слушаю, мастер.

— Тебе не кажется, что пора начинать глубокую локацию? По твоим расчетам, астероид должен быть где-то рядом, в этом кубопарсеке. Начнем?

— А по-моему, рано. Зачем зря энергию переводить. Подождем еще пару часов и будем действовать наверняка. Куда он от нас денется?

Шкипер откинулся в командирском кресле:

— Тебе виднее. Только как бы ту же энергию потом на разворот не пришлось перевести. Давай компромисс. Через час начнем. А пока — отдыхать. Впереди долгая вахта.

Робот сопровождения Брудершафт, скосив круглое око, следил, как механик «Меридиана» копается у него во внутренностях длинной отверткой.

— Вот и все. Теперь больше не зачихаешь!

— Спасибо, дорогой! — Брудершафт лихо защелкнул щиток у себя на груди. — До начала глубокой локации еще полчаса. Может, позанимаемся? Я урок выучил.

— Тогда займемся? — Иштван поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. — Напомни задание!

Робот вытянулся перед ним, как новобранец на плацу, и торжественно отбарабанил:

— Задание — проанализировать вероятность обитания на Земле единорога.

— Валяй, анализируй!

— Так начал уже. Попрошу не мешать!

Иштван улыбнулся. Он любил в своем подопечном независимость, с которой тот обращался с людьми.

— …Детально проанализировав кристаллозапись антологии мифов народов мира и специальную литературу, которая нашлась в кристаллотеке корабля, я пришел к выводу, что образ так называемого единорога построен по совершенно иному принципу, чем тот, по которому первобытный разум творил облик мифологических существ. Если дракон, русалка, кентавр, гарпия и прочие сотворены по принципу механического совмещения частей живых организмов, птица Рух, гномы, титаны и им подобные — по принципу деформации параметров, то у единорога в мифах аналогов нет. В принципе, единорога представить гораздо сложнее, чем горгону или василиска. Учитывая тот факт, что единорог, согласно свидетельствам мифов, не обладал никакими чудесными качествами, кроме гипертрофированной агрессивности, можно допустить, что это животное могло реально существовать и вымерло уже в те времена, когда человеческая цивилизация подходила к своему расцвету, предположительно в одиннадцатом-двенадцатом веках новой эры. Возможно, единичные особи сохранились и до середины тринадцатого столетия.

— Предположим, братец. Только не кажется ли тебе, что все это слишком уж голословно? Не могли же тысячи поколений живых существ исчезнуть с лица планеты, не оставив после себя никаких материальных следов, даже разрозненных косточек. Одни упоминания в мифах?

— Нет, простите! Я уверен, что кости и даже черепа единорогов не однажды попадали в руки ученых, а биологам известны даже целые скелеты. Только на них внимания не обращали.

— Не обращали внимания? — Запа язвительно улыбнулся. — Тут ты, братец, перегибаешь! Да попадись мне, например, череп единорога — уж я бы не уступил случая угостить человечество хорошей сенсацией. Да люди бы…

— Подожди, дорогой! Опиши мне, пожалуйста, внешность единорога!

— Большая лошадь с витым рогом посередине лба, — хмыкнув, ответил Иштван.

— Вот именно! С рогом, но — лошадь! А давай-ка представим на минуту, что это образование состоит не из рогового вещества, а из хряща! В таком случае ученым достанется череп обыкновенной лошади с дыркой во лбу. Кого он заинтересует? Конечно, можно было бы восстановить облик животного по черепу. Только кому это в голову придет? Вообще-то, механик, вы сможете назвать мне хотя бы один случай, когда таким способом восстанавливали портрет животного? И не динозавра какого-нибудь, а обыкновенной свиньи или лошади, которая как вид продолжает здравствовать?

Иштван разразился громким хохотом.

— Ну, ты и даешь, брат! — только и сумел вымолвить он. Брудершафт выжидающе молчал, прокашливаясь.

— Попутно я выявил в мифах еще двух существ, которые вполне могли реально существовать. Это — снежный человек и галапагосская черепаха! — глубокомысленно изрек он наконец.

— Кто? — чуть не подавился Запа.

— Снежный человек и галапагосская черепаха, — не моргнув окуляром, ответил старательный ученик.

— Ну, ты да-аешь! Ну и знания у тебя! Да будет тебе известно, что наукой стопроцентно доказано еще в начале двадцать первого, что снежный человек — стопроцентная фикция. Ну, а черепаха, к вашему сведению, не только никогда не была мифом, а напротив, продолжает жить на Галапагосах и сегодня.

— Так я же и говорю, черепаха — вполне жизнеспособное существо, — нагло парировал робот.

— Вот я сейчас пойду в рубку и запишу в бортовой журнал, что робот сопровождения Брудершафт — суть миф, не имеющий под собой никакой реальной почвы. Вот как спишут тебя со смазочного довольствия!..

— Не спишут! — ехидно улыбнулся Брудершафт. — Мастер и штурман верят в мое существование!

— Ну и шут с тобой! Четверка за фантазию, трояк за находчивость, двойка за непроходимую тупость.

…Экипажу собраться в рубке… — зажглась багровая надпись на экране визора.

— Вот и о нас вспомнили! — сказал Запа.

Астероид походил издали на первый искусственный спутник Земли — довольно правильный шар с тремя не очень длинными отростками — антеннами. Мало в нем было общего с его собратьями, уродливыми черно-серыми обломками неведомых планет. Этот был бел, чуточку зловещ и блестел в свете далекого прожектора «Меридиана». Шкиперу вдруг очень захотелось поверить, что это не просто забавный розыгрыш расшалившейся вселенной, а тайна. Большая или маленькая, но — тайна. Донатас загадал желание и постучал в кармане по деревянному чубуку именной трубки.

— Мастер, что это рядом с ним за «гантеля» болтается? — беззастенчиво нарушил торжественность момента механик.

— Корабль, парни! — охнул Джон. — Не наш корабль! И возле самого астероида!

— Опередили.

— Да что ты, Запа! Это же инопланетяне!

— Да кто угодно будь. Все равно — жалко!

— Хватит болтать! — оборвал их шкипер. — Занять места согласно контакт-программе! Механик Запа, сколько вам раз повторять, к рации!

— Даю стандартную контакт-запись на всех диапазонах, — доложил механик уже от рации, а после четверти часа молчания: — Не реагируют. Не замечают нас, что ли?

— Второй сеанс!

— Молчат.

— Давай на подпространственный!

— Не получается. Слишком близко висим.

— Все равно, давай!

— А я и даю.

— Штурман, готовьте бот!

— Бот готов, мастер!

— Брудершафт!

— Я уже в кессоне.

— Даю отсчет. Десять, девять, восемь, семь…

— Погоди, мастер, «гантеля» реагирует!

— Как реагирует, Иштван? Не вижу. Джон, временный отбой!

Все четверо снова у экрана. А чужой корабль на нем медленно разворачивается в сторону «Меридиана». Ме-едленно.

— Ох и врежет он нам сейчас из главного калибра! — каким-то странным тоном прошептал механик. — Узнаю я этот маневр!

— Брось пороть чепуху, Иштван, — с той же интонацией тихо сказал Тоонельт. И уже громче: — Джон, на всякий случай, иди к лазерам. Только никакой самодеятельности! Иштван, транслируй гимн!

Гордая и величественная мелодия Гимна Мирному Небу заполнила эфир. А чужой корабль тем временем развернулся на 180 градусов и снова застыл в пространстве километрах в трехстах от «Меридиана».

— Фу-у-у! — Донатас вытер рукавом потное чело. — Кажется, пронесло!

— Как бы не так, мастер! Он обратно вертится! Прямо не гантеля, а юла какая-то!

После шестого витка чужой корабль наконец остановился.

— Глаза бы мои на него не глядели!

— А может, Запа, это у них ритуал такой?

— Мастер, может, и нам повертеться?

Тоонельт с минуту молча скреб подбородок.

— Нет, не будем. Даже если это и ритуал, то не наш. Будем действовать согласно земному. Параграф пятый: обмен заверениями. Брудершафт!

— Я!

— Готовь капсулу!

— Уже готова. Кто полетит?

— Параграф пятый. Письмо пошлем! Разрешаю вскрыть сейф «зет».

— Сейф «зет» уже вскрыт.

— Уже вскрыт? Кто приказал?

— Механик Запа.

— Два наряда вне очереди! Ассенизационный отсек драить.

— Мастер!..

— Три наряда вне очереди! Начинаю отсчет. Десять… Девять…

— Разрешите доложить мастер, капсула уже запущена.

— Кто?!!

— Механик За…

— Десять нарядов вне очереди!!! Отключить всех кибер-уборщиков! Механику все палубы языком вылизывать! Бородой мести!

— Мастер!

— Я сказал — бородой!!!

— А она идет, родненькая!

— Глядите, «гантеля» реагирует!

Серебристая капсула вплотную приблизилась к чужому кораблю, сбросила скорость и зависла рядом. В ней под толстым слоем металлопласта лежало первое в истории земной цивилизации дошедшее до адресата письмо к космическим братьям. Большая платиновая пластина, покрытая рисунками и символами, рассказывающими о людях Земли, и миниатюрный фонограф с записями лучшей музыки, созданной композиторами планеты. Это был стандартный «контакт-комплект», без которого не уходил в Глубокий Космос ни один сверхсветовик.

Не подававший признаков жизни чужой корабль вдруг дрогнул. Прямо из обшивки его выдвинулся эластичный захват, нежно обнял капсулу и вернулся обратно.

— Теперь понятно, почему не видно люков! — восторженно воскликнул штурман. — Мозговитые мужики! Нам до такого еще расти да расти! Интересно, куда они двигатели упрятали?

— Не отвлекайся, Джон! Такой ответственный момент…

— Мастер, что-то она мне напоминает.

— Не отвлекайтесь, механик! Слушайте эфир. Появится музыка нашего фонографа — доложите. Это знак, что капсулу вскрыли.

— Держу пари, мастер, что не будет музыки!

— Как это не будет? Объяснитесь, Запа!

— А вот так! Не вскрывая, сожрет!

— Кто сожрет?

— «Гантеля».

— Тьфу, ерунда какая! Всем доложить полную готовность!

— В эфире — одни шумы.

— У пушек — порядок.

— Готов к действиям.

— Штурман! Магнитной! В двадцатую нагрузки! А-агонь!!! Т-ррррр-р-р-р-ррррррр-юююююююююююю-ю-ю-ю-ю-ю-ю.

— Штурман!!! Отставить!!!

— Так он же вашим голосом!

— Запа, под трибунал пойдете! Брудершафт, приказываю взять под стражу механика! Убийца!

— Не убийца, мастер, а акушерка. Смотрите, «гантеля» уже делится.

— Она действительно делится, мастер!

Подстегнутая магнитным хлыстом, «гантеля» тем временем вздрогнула, юлой завертелась на месте и неожиданно лопнула пополам. Два неправильных шара, не переставая вращаться, полетели в разные стороны.

— Родила, родимая! — не скрывая эмоций, закричал в микрофон Иштван. — Смотрите, обе половинки уже совсем круглые. Вот улепетывают!

— Ну и везет вам, механик! Трибунал пока отставим. Но — сорок нарядов, а по возвращении — вон с корабля! Чтобы духу не было!

— Но, мастер!

— Пятьдесят нарядов! — устало прохрипел Тоонельт.

Когда он, пошатываясь, отошел, робот приблизился к Запе и тихо спросил:

— Как же ты догадался, Иштван? — В его голосе сквозила грустная зависть.

— Ерунда, — отвечал ему бледный Запа. — Просто эта «гантеля» как две капли воды походила на амебу во время деления. И мечется абсолютно хаотично, и перемычка между шарами все время утоньшается. А мне не завидуй. Донатас меня выгонит.

— Не выгонит, Иштван. Ты же его ни разу не подводил по-настоящему. Я знаю, как он тобой дорожит. А наряды… Подумаешь, пятьдесят суток. Я тебе помогать буду.

— Сначала метелку отрасти, помощничек! — в голосе Запы звучала невольная нежность.

— Эх, поймать бы одну амебу! — донесся из микрофона голос штурмана.

— Да разве за ними сейчас угонишься?!

— Как мы удачно поспели. Она бы разделилась и в две глотки слопала бы наш астероид.

— Об астероиде-то и забыли. Этот, что ли? Ну и астероид у вас, ребята!

— Пошли к ним, — сказал роботу Иштван. — На астероид полюбуемся, а заодно и прощенье вымолить попробуем!

— Я уже смотрел на астероид. Хороший астероид, гладенький.

Как и полагается хорошему руководителю, Донатас был немного перестраховщиком. Поэтому он не торопился наговорить запись в бортжурнал. Окажись эта штука естественного происхождения — на Земле потом срама не оберешься. Хорошо еще, если Запа в порту не разболтает подробностей про историю со «звездной амебой». А то прилипнет к Тоонельту какое-нибудь обидное прозвище. Вот уже год, как командор Берг с легкой Запиной руки проходит под кодовым прозвищем «Окорок». А все потому, что… да лучше такое и не вспоминать! Убоится ли начальственного гнева бойкий на язык Иштван на сей раз, можно только гадать.

А механик уже тут как тут, и коварная ухмылочка в бороде, а о пятидесяти нарядах — ни снов, ни думы.

— Жребий тянуть будем?

— Да иди ты! — рявкнул на него Донатас.

— Есть! — коротко ответил механик и, щелкнув каблуками, пошел из рубки.

— Э-эй, ты куда? — Тоонельт удивился такому безоговорочному подчинению штрафника и даже подумал с присущей ему мягкотелостью, не скостить ли бедолаге пару нарядиков.

— Как куда? — спокойно ответил Запа. — Согласно вашему приказу — в разведку!

— Ну, ты нагле-ец! — В Донатасе медленно просыпался зверь.

— Так вы отменяете свой приказ? — невинно помаргивая, спросил механик.

— Я тебя в другое место послал!

— Так не ходить?

— Иди. Шут с тобой! — зверь в Донатасе умер, так и не проснувшись. Запа улыбнулся и вышел, сопровождаемый Брудершафтом.

— Значит, снова выклянчил, — констатировал из своего кресла Джон, тщетно пытаясь казаться равнодушным. Штурман знал тайну. Ему до слез жалко было добрейшего Тоонельта, но он не имел права вступиться за него. Не имел он права и раскрыть командиру этот секрет. Он знал, что еще сопливым гардемарином его друг и сокурсник Иштван был всецело поглощен идеей развития независимой личности у роботов. Только когда кибер перестанет быть рабом законов роботехники, когда они станут для него не догмой, а моралью, когда мышление его освободится от шор и робот почувствует себя индивидуумом, он из слуги станет настоящим другом человека, бескорыстным, как собака, и преданным, как любящая женщина.

Общежитский кибер-камердинер Тихон, кибер-кулинар учебного клипера «Пальмира» Бон Аппетит, роботы сопровождения Самсон, Геркулес и Сепулька с субсветовиков, на которых проходил службу Запа, координирующий мозг с рудовоза «Тит Петиримов — первопроходец Юпитера» и вот теперь — Брудершафт были его учениками. Полностью игнорируя «хирургическое» вмешательство в психику своих подопечных, Запа обучал их независимости поведения и мышления на своем примере. Пытаясь сломить в роботах слепую веру в авторитеты, Иштван прослыл среди звездных капитанов «божьим наказанием» и был отовсюду изгнан. Только Тоонельт почему-то вот уже больше года терпел его на корабле. Жалко Донатаса, но нельзя нарушить чистоту Запиного эксперимента. Брудершафт сразу заметит, если ему станут подыгрывать.

Но одного не знал штурман: командор подыгрывал Иштвану с первых дней его прихода на корабль. Он давно понял цели механика и с интересом ждал результатов, стоически снося иногда далеко не безобидные выходки Иштвана. И ему нравилось отыскивать в старине Брудершафте новые черточки, задатки будущей личности, не человека, но уже и не машины.

— Ну, мы пошли? — спросил динамик голосом Запы.

— Счастливого похода! — пожелал ему капитан.

Протянув за собой голубую нитку плазмы, Иштван выплыл на гладь экрана и пополз по ней, как паук, на встречу с большой белой мухой. За ним таким же паучишкой прокатился Брудершафт.

— Это большая ледышка, ребята, оч-чень большая ледышка, — сказал Запа, залихватски присвистнув. — И не просто ледышка. Сейчас мы ее!

Это были последние слова механика. Джон и Донатас не успели ничего сообразить, как белая ледяная муха забилась в паутине, заметалась по экрану и вдруг сгинула без световых эффектов, как галлюцинация. Просто исчезла. Экран опустел. Среди неподвижных звезд не было теперь никакого движения. Муха унесла серебряных «пауков» с собой в Неведомое.

С минуту экипаж «Меридиана» сидел молча. Оба понимали, что не в отказавшем радио и не в заглохших двигателях тут дело. Потом командор встал.

— Если что, справишься и один! — просто сказал он Джону.

— Счастливого похода! — ответил ему пилот.

Вылазка оказалась безрезультатной. Тысячи километров в округе были обысканы, ощупаны, процежены сквозь пальцы. Но нигде не нашлось и следа белого астероида, механика Иштвана Запы и робота сопровождения по имени Брудершафт.

Он лежал на упругой морской глади. Рядом, плавно покачиваясь, дрейфовал и оттаивал фрегат. Иштван время от времени отстругивал лучом плазменного пистолета особенно упрямые и тугоплавкие льдинки с его бортов.

Наконец принял вертикаль, осмотрел творение своих рук и вызвал по радио Брудершафта. Робот был тяжеловат и мог держаться на плаву только в движении. Пеня волны, словно маленький глиссер, Брудершафт прикатил из-за горизонта и предстал перед механиком, постепенно сужая вокруг него круги.

— Начнем восхождение, — решительно сказал Иштван, включил двигатели и свечой взмыл над водами. Потом, манипулируя плазменным пистолетом, пронесся над судном и, больно ударившись плечом о грот-мачту, свалился на обледенелую палубу. Двигатели скафандра не были рассчитаны на полеты в атмосфере. Потирая ушибы, он подковылял к борту и крикнул фланирующему Брудершафту:

— Что же ты отстаешь, милейший? Опля!

Робот бодро снялся с воды, прыгнул в вертикаль и позорно шлепнулся обратно, обдав механика тучей водяной пыли.

— Заминочка вышла, — грустно сообщил он из-под воды.

Подождав, пока робот всплывет, Запа приказал повторить маневр. После дюжины неуклюжих прыжков Брудершафт все-таки приземлился на палубе.

— Распределим обязанности. Я тут порыскаю, а ты сруби лед с палубы и такелажа. Лады?

— Лады! — ответил робот сопровождения голосом своего кумира и загудел плазменным пистолетом.

— Но-но, поосторожнее! Ты мне тут пожара не наделай! — бросил через плечо астронавт. Судно на поверку оказалось не фрегатом, а до зубов вооруженной бригантиной. Название его на бортах и корме было торопливо и неаккуратно замазано смолой, а поверх этой мазни кто-то навел кривыми буквами новое название «Адомастор». Паруса висели клочьями, а на флагштоке болталась обледеневшая черная тряпка.

«Веселый Роджер», — подумал Иштван. Но, к его разочарованию, когда свежий ветер высушил и расправил флаг, ни черепа с костями, ни других кровожадных знаков на нем не оказалось.

Не походил на корсаров и экипаж «Адомастора». Ни у одного из лежащих на палубе выходцев из Прошлого не было оружия. Скучная серая их одежда тоже не походила на живописные лохмотья морских скитальцев.

Иштван задумчиво обошел вокруг четырех распластанных на мокрой палубе фигур, напомнивших ему то ли отключенных андроидов, то ли восковые персоны из французского музея. На что угодно они походили, но не на людей, когда-то живых, чувствовавших, любивших. Пятый крепко стоял у штурвала и в звенящей сосульками бороде его запутался ветер. Этот был похож.

— Перенеси их в салон, — сказал Иштван подошедшему роботу.

В капитанской каюте было всего вдоволь. Не хватало только самого кормчего и вахтенного журнала. Иштван поворошил лезвием изукрашенной рапиры дублоны, дукаты и луидоры, перемешанные в сундуке с золотыми кубками и серебряными подсвечниками; потрогал все еще зеленую, но умершую много веков назад пальму в кадке, заглянул в ящики с одеждой.

Когда из каюты вышел изящный идальго в высоких замшевых сапогах, золоченой кирасе и черном бархатном берете с перьями, Брудершафт выпучил на него окуляры и восхищенно прошептал:

— Ну, ты даешь, дорогой!

Идальго рассмеялся. Потом, возясь с допотопными, но на первый взгляд очень сложными навигационными приборами, поучал робота:

— Учись, мон шер, выходи в люди! Фантазия для этого нужна. Фантазия! Вот ты думаешь, что мы с тобой нашли? Просто корабль в сосульке? Чудо мы нашли, друг ты мой ласковый! Дырку в пространстве. Так и быть, мы с ребятами уступим тебе первенство, и будет она гордо именоваться «Дырой Брудершафта». А ведь ты даже не подозревал, что такие дырки теоретически допустимы. Срамотища! Мало ли что не запрограммирован на это! А ты своим умом дойди! Сфантазируй! Да и фантазии тут особой не надо. Откуда в сотнях парсеков от Земли взяться бригантине? С нашей старушки, конечно! Как она туда попала? Конечно же не на фотонной тяге! Значит, дыра есть. Соображай! Оч-чень просто! Наличествует дыра. Точнее не дыра, а прореха в пространстве. Наличествует океан, который называется Атлантика, наличествует шторм и судно, сиречь «Адомастор». Соедини все это в одну кучу и получишь тепленькую гипотезу: какой-то там по счету вал закидывает бригантину через прореху в космос и консервирует ее внутри ледяного шара. Прореха тем временем преспокойно зарастает до тех времен, пока в нее не сунется что-нибудь другое, например мы с тобой.

Брудершафт, набычившись, молчал; ему было грустно. Механик отложил приборы, потрепал его по пластиковому загривку и сказал:

— К дому подъезжаем. К людям. Утром прибудем в Порту. Тут недалеко — международная база ихтиологов и рыбьих пастухов. Зурбаган. Зайдем? Я тут одну штуку придумал. В трюме, среди груза, есть тюки с мануфактурой. Красный шелк. Как ты думаешь, успеем мы до захода в порт обшить им паруса?

— В два счета! — оживился робот.

Вечерело. На поверхности вод поиграла светящаяся мелюзга. Форштевень «Адомастора» с тихим шорохом резал океан. На горизонте перемигивались уже огни Зурбагана.

Молодой чернобородый идальго стоял на капитанском мостике, подставив лицо норд-осту, а над ним несли в себе ветер кумачовые паруса. Иштван улыбался. Ему было двадцать три года. А кто из двадцатилетних не мечтает ворваться среди порохового дыма и грохота под всеми парусами в акваторию порта на собственноручно захваченной у флибустьеров бригантине?

Эстафета

Год 2102

Ковалю было странно, что он все-таки выжил и даже не потерял сознания. Он выбрался из груды тюков и заскрежетал зубами от боли в боку. Сморщившись, он задрал куртку и осторожно потрогал свисающий лоскут кожи. Рана была страшноватая — он зацепился об угол стеллажной полки. Но от этого не умирают. Пошатываясь, Стас подошел к двери. Он очень боялся, что переборку заклинило. Тогда без посторонней помощи ему отсюда не выбраться. А если с Юханом что-нибудь случилось… Очень весело остаться вечным пленником продуктового склада!

Дверь сработала, открыв выход в коридор, залитый спокойным желтоватым светом. Похоже, катастрофа оказалась не такой уж и страшной, раз энергосистема корабля выдюжила. Но все-таки тряхнуло здорово.

Коваль свернул к жилым каютам. Как там Юхан? У двери каюты штурмана он остановился, много раз безрезультатно нажимал на клавишу замка, ругался и пинал неподатливый рифленый пластик. За переборкой было тихо. Придется идти в рубку за бластером. Стас похлопал себя по нагрудному карману, проверяя, на месте ли фигурная пластинка ключа от оружейного рундука.

Дверь рубки открылась перед ним неохотно. Но все-таки открылась. С одного взгляда было понятно, что здесь произошло в момент катастрофы. В приборной панели подпространственного передатчика застрял брошенный сюда мощным толчком оплавленный корпус робота сопровождения. Робота звали Гастоном. У него был покладистый, но чуть нудноватый характер. Теперь Гастон был просто кучей металлопластового лома, сплавленного в единый монолит с тем, что совсем еще недавно было сложнейшим на корабле и незаменимым прибором. А чуть поодаль, головой в угол, ничком лежал Юхан. Из-под его безвольно распластанного тела растекалось по полу красное пятно.

Коваль перевернул товарища на спину. Жив! Дышит, родимый.

Робот-тележка для внутрикорабельных перевозок появился по первому зову. Стас погрузил на платформу обмякшее тело и погнал тележку к медицинскому отсеку. Робот легко скользил над палубой. Силовое поле мягко держало его в воздухе. «Не растрясет парня, — подумал Коваль, но все-таки ускорил шаги и положил ладонь Юхану под голову. — Только бы успеть!»

Вот бесшумно распахнулась дверь медотсека. Стас остался снаружи. Через минуту безжалостные кибер-медики выгнали оттуда и тележку. Вместе с роботом вырвалось прозрачное вонючее облачко дезинфицирующего амикрозола.

Стас смотрел через прозрачный пластик, как клешнястые манипуляторы укладывали на стол голое, пятнистое от кровоподтеков тело штурмана. Потом иллюминатор затуманился, отрезав от Коваля белоснежный мир реаниматорской.

Он вернулся в рубку и, стараясь не оглядываться на то, что осталось от Гастона и подпространственного передатчика, сел перед пультом. Несколько минут Стас тупо смотрел в молочную глубину экрана, потом машинально нажал клавишу, и в рубку вплеснулся аквамариновый бетианский океан. Он навалился на Коваля всеми своими бесконечными отмелями, ослепил его сверканием чешуи бесчисленных стай летучей морской мелочи, оглушил гортанными воплями тугов-поморников. Белокрылые охотники камнем падали в самое сердце рыбьих стай и взлетали ввысь с добычей в щупальцах. Вот ты какая, Бета!

Имя этой планеты не отличалось оригинальностью. Альфа, Бета, Гамма и так далее — обычно называли астронавты неколонизированные планеты освоенных звездных систем. У этой звезды их было три: Альфа, Бета и Лавиния, на которой нашла себе пристанище группа Ивана Никонова. Именно туда, на Лавинию, и держал курс грузовик «Камертон» с трюмами, полными машин, запчастей и шахтного оборудования. На Лавинии сейчас шла интенсивная разработка природных месторождений, и группа Никонова считала дни до прилета «Камертона». А тот, то ли по вине покойного ныне компьютера, то ли просто по зловредному стечению обстоятельств, вместо того чтобы продолжать путь туда, где его ждали колонисты, валялся теперь на отмели теплого бетианского океана, под бешеным здешним солнцем.

«Не надо отчаиваться, мастер! — говорил себе Стас — Экипаж жив, а это — главное. Груз цел. У группы Никонова есть планетолет. Нас спасут. Надо только добраться до маяка. Ты же знаешь, мастер, на Бете есть маяк. И в поясе астероидов есть маяки группы Никонова. А мы, мастер, с тобой не лыком шиты. Мы дойдем, мастер! Землю будем грызть, а дойдем!»

— Я выхожу послезавтра, Ю!

Штурман приподнялся на локте.

— Ты что? — спросил он тихо и снова опустил голову на подушку. — Ты же не дойдешь один! Вот подожди, я встану… Я скоро встану, Стас… Исправим рацию… Ведь можно, же ее, проклятую, исправить!

— Нельзя, Юхан, ее исправить! Накрылась наша рация. И ждать нельзя, пока ты поднимешься. С сотрясением мозга не шутят. Пойду. Люди ждут. А ты, штурман, поправляйся. Киберы не дадут тебя в обиду.

Коваль встал. Он увидел, как светлые глаза Юхана посерели.

— Тебе не дойти одному, Стас!

— Ты же знаешь, Гастона больше нет. Я вошью себе матрицу и дойду.

— Не смей, ведь у нее совсем иное назначение!

— Вошью, — криво улыбнулся Коваль и кивнул больничному киберу, чтобы он сделал Юхану укол снотворного. А пока штурман отбивался от нежно обвивших его пластмассовых лап, добавил:

— Так надо, Ю! До маяка почти полтысячи километров по джунглям. Без матрицы мне не дойти. Ты же знаешь, что за планета эта Бета!

Про Бету им обоим было известно многое. Расположенная к светилу ближе, чем холодная Лавиния, полная молодой бурлящей жизни, Бета привлекла поселенцев своей безмятежной и безжалостной красотой и с такой же равнодушной безжалостностью выжила их через три года с насиженных мест на суровую, но безобидную Лавинию. Даже в том, что, вопреки правилам, этой планете не было присвоено имя и она осталась в документах стандартной безликой «Бетой», виделся землянам перст судьбы.

Стасу вспомнились строки из последнего письма геолога Шубникова, опубликованного тогда в «Вестнике планеты»:

«…Я все думаю, Катенька, была ли в более чем вековой истории покорения звезд другая такая планета, столь жадная до жизни и настолько к ней равнодушная, как эта? Пожалуй, была. Только не ищи ее в справочниках. Эту планету придумали в конце двадцатого века. Читай классику, Катенька! В книге все иное и все такое же, как на Бете. Только, в отличие от той планеты, Бета нам еще не по зубам…»

В свое время эти строки вызвали на Земле повальное увлечение старой фантастикой трех прошедших веков, в которой искали ответ на вопросы, вставшие тогда перед группой Никонова. Но решение оказалось самым неутешительным — эвакуация.

Коваль изучал по фотокарте свою будущую трассу, когда зуммер радиофона на запястье доложил о готовности кибер-медиков к операции. Значит, малый корабельный компьютер уже выморожен из ледопласта и его «чтец-приставка» смонтирована.

Стас вошел в медицинский отсек и лег на операционный стол с уродливым клобуком «чтеца» на голове.

— Один, два, три… — мысленно вел он отсчет секундам. При счете «десять» в ноздри ударила упругая струя дурманящего карамельной сладостью газа, и вязкая тьма заполнила мозг.

Туго натянутая кожа между ключицами, где была вживлена трансферматрица, глухо саднила. Хотелось прикоснуться к пластырю. Стас усилием воли удержал уже поднявшуюся к шее руку. «Мудрая штука эти биопластики! Еще четверть века назад вживление электродов и матрицы заняло бы больше недели. А теперь… Теперь хода назад нет. Прощай, Юхан. Когда я уйду — тебя разбудят автоматы. И не вздумай жалеть меня, Ю!»

Это смешно даже представить: одолеть в одиночку полтысячи километров на слабосильном роботе-тележке, каких используют только для мелких внутрикорабельных перевозок. Но что поделаешь, если мощный десантный «сверчок» намертво заклинило в ангаре! Ведь ты же не подведешь, а, тележка?

Робот бесшумно тронулся с места и, тяжеловато вспорхнув, спланировал из открытого люка на сверкающую водную гладь. За краткое мгновение полета Стас снова успел удивиться красоте моря и неба, разделенных лишь тонкой чертой горизонта. Но вот уже под ногами, взбаламученная силовым полем робота, вскипела вода. Стас кинул взгляд на карту трассы. До берега — шестьдесят километров по мелководью бетианского океана. К полудню одолеем!

Тележка шла над водами в приличном для такой тихони темпе. «Если так пойдет и дальше — успею к берегу и до одиннадцати, — подумал Коваль. — Хотя, впрочем, какая разница — часом раньше или часом позже, если впереди многодневный маршрут! Здесь-то, над водой, можно чувствовать себя в относительной безопасности. Но когда начнутся джунгли…»

— Мастер, впереди опасность, — скрипуче выдавил робот.

Коваль уставился вперед; Что за опасность? Откуда ее ждать? Из воды? С неба? На небе — ни пятнышка, на воде даже ряби нет. И все-таки — угроза…

Стас вдруг пожалел, что вот так, безоглядно, доверил свою жизнь туповатому киберу, как прежде безопасность корабля — компьютеру. Правильно ругали его однажды в Совете Командоров за то, что он людям доверяет меньше, чем роботам. Стас любил киберов за безоговорочное и четкое подчинение, за строгую логику машинного интеллекта. Именно потому, наверное, ему было трудно с людьми.

Хотя и машины всякие бывают. Совсем неожиданно всплыл в его памяти образ робота, с которым познакомил его однажды старый приятель и однокашник Иштван Запа. Иштван был одержим идеей максимальной индивидуализации мыслящих систем. Киберы, которых он программировал, все до одного были личностями. Каждый со своим характером, со своим «я». Робот сопровождения по имени Брудершафт тогда произвел на Стаса сильное впечатление и… не понравился ему. Стас понял, что это уже не машина в том смысле, в котором принято понимать это слово. И только теперь пожалел он, что рядом с ним нет такого спутника, как Брудершафт, с которым, как говорили предки, «можно в разведку пойти»…

Наконец угрозу заметил и Стас. Она таилась между небом и водой. В теплом воздухе дрожали тончайшие нити, вертикальные и почти прозрачные. Если бы солнечный зайчик не сорвался с одной из них и не упал на лицо Коваля, зверь остался бы незамеченным. Медлить было нельзя. Коваль вскинул один из двух взятых в дорогу бластеров и полоснул по занавеси нитей. Энергетический разряд мгновенно расплавил их, спек в бесформенный ком и бросил в море. Вода мощно закипела, и Стас, оглянувшись, долго еще мог видеть, как корчится всплывшее на поверхность длинное рыхлое тело.

Астронавт нагнулся и подобрал с платформы короткий, оплавленный на конце, волос. Волос-щупальце был усеян длинными полыми шипами. Коваль попытался его разорвать, но с таким же успехом можно было пробовать на разрыв стальную проволоку.

До полудня бластер пришлось применять еще трижды. Потом море кончилось, и Стас оказался в самом сердце мангровых зарослей. Тележка с трудом топтала упругие стебли растений, а из-под корней ее обстреливали пухлые, как надувные матрасы, тритоны-канониры. Они серьезно повредили фотоэлемент робота.

Потом кончились и мангры. Теперь, над землей, нужно было вести себя вдвое осмотрительнее.

Тележка быстро пересекла узкую полоску пылевого пляжа и, подмяв под себя первые пучки бетианской травы, поплыла по обширной луговине, кое-где подернутой паутиной звериных тропок. Самих зверей пока видно не было. Но вот появились и они. Как ни странно, это оказалось семейство реликтовых ходоков, фотография которых в свое время так поразила Коваля, тогда еще зеленого самоуверенного гардемарина.

Ходоки, не обращая внимания на тележку, чинно шли по своей тропинке, топоча аккуратными желтыми лапоточками. У заднего, самого маленького, развязалась и тащилась по земле пушистая онуча. Он так потешно спотыкался, подпрыгивал и оглядывался на преследователей смышлеными глазенками на стебельках, что Стас не смог сдержать смеха. И зря. Ходок разобиделся, надулся, поднатужился и пустил прямо в лицо астронавту из-под армячишки струю едкой вонючей жидкости. Коваль успел увернуться, но несколько капель все-таки попали на кожу и обожгли до волдырей.

— Спасибо за урок! — сказал Стас вслед такой безобидной на вид зверюшке. — Впредь будем осторожнее!

Предосторожность оказалась не лишней. На опушке близких уже джунглей маячила пара гигантских богомолов. Жуткие, высотой с трехэтажный дом зверюги несколько лет назад доставили поселенцам немало хлопот. Стас приказал тележке остановиться и стал наблюдать за богомолами. Один из них, побольше, стоял раскорякой и урчал от удовольствия. Другой длиннющими шипастыми лапами пытался достать из кроны дерева огромного щетинистого батодора, который огрызался и швырял во врага клейкие комья паутины. Наконец богомол зацепил жертву за ногу, и чудовищная парочка приступила к трапезе. Коваль поспешил ретироваться.

После двухчасовой езды вдоль опушки Стас был вынужден признать себя побежденным в этом раунде: бесполезно искать просеку в таком месиве растительной плоти. Значит, пришла пора расставаться с тележкой.

Коваль сел, свесив ноги в траву, поддернул за голенища высокие сапоги и спрыгнул на грунт. Из-под ног его с писком шарахнулась потревоженная мелюзга.

— Поворачивай домой, тележка! — грустно сказал он роботу. — Передай Юхану привет!

Тот молча повернулся и покатил по своим следам назад, вдоль опушки. А когда робот скрылся из виду, Стас, как всегда слишком поздно, сообразил, что Юхану больно будет видеть тележку пустой. Но изменить ничего уже было нельзя.

И еще одно понял Стас: он остался в одиночестве. Пытаясь насвистывать мотивчик беззаботной песенки, с бластером в одной руке и с мачете в другой, он боком втиснулся в заросли.

Зорро уже полдня шел по пятам за двуногим. Непривычный запах этого зверя будил в Зорро два чувства: любопытство и желание сожрать. Он был могучим зверем и мог себе позволить жрать только то, что сожрать хотелось. А двуногий был именно тем, что ему хотелось сожрать.

Зорро умел долго и методично выслеживать добычу, мог часами подкарауливать в зарослях, но сегодня любопытство брало верх, и ему хотелось сначала просто понаблюдать за повадками двуногого, а сожрать его потом, когда проголодается по-настоящему.

Зорро просто обалдел от восторга, когда двуногий подпалил муравьиную кучу. Он еле дождался, пока двуногий уйдет, чтобы закидать пламя влажными, истекающими соком, ветками, и, подвывая от предвкушения, начал выкатывать из угольев крупных жареных муравьев.

У зверя даже мелькнула мысль не жрать двуногого, а бродить за ним, подъедая жаркое из обугленных муравейников. Печеных муравьев Зорро обожал. А двуногий, видимо, нет. Ведь он не съел ни одного, только поджарил их для Зорро. А ведь неплохо бы… Не надо искать остроребрые камни, не надо стучать ими друг о друга у подножия муравейника, не надо раздувать огонь, искры которого так и норовят куснуть тебя в глаз. Надо только красться следом за двуногим и жрать то, что он приготовит.

Но не делать этого у Зорро было три причины. Во-первых, двуногий — сильный зверь. Если бы ему немножечко ума, он давно бы уже поджарил своего преследователя со всеми потрохами. А ведь ум и опыт — дело наживное, значит — рисковать не стоит. Во-вторых, Зорро все-таки  о ч е н ь  хотелось сожрать двуногого, а он не привык себе ни в чем отказывать. И, в-третьих, двуногий все равно шел к логову аяллы, а Зорро не намерен был уступать ей свою добычу. Аялла была уже близко, и следовало торопиться.

Коваль вогнал мачете в трухлявый ствол поваленного дерева и тяжело опустился рядом. Потом, не выпуская из левой руки бластер, достал фляжку. Утолив жажду, он вытряхнул остатки воды на ладонь и протер изъеденное мошкой лицо.

Сумка была уже на плече, а мачете в руках, когда бесшумная желтая тень, выросшая за спиной, обхватила Коваля поперек груди мощной лапой. Стас увидел, как из-под шерсти выскользнули и легли ему на сердце тусклые клинки когтей. Он вскрикнул и ткнул мачете себе за спину. Лезвие уперлось во что-то твердое и, лязгнув, сломалось. В ту же секунду Стас почувствовал, что когти мягко вошли ему между ребер. Джунгли рухнули ему на голову.

Очнулся он от боли. Нестерпимо саднило между ключицами. Захотелось потрогать. Стас поднялся на ноги, тяжело и трудно. Потянулся рукой. Но в поле зрения попала знакомая жуткая лапа. Коваль попробовал оттолкнуть ее, и другая такая же желтая когтистая лапа вошла в поле зрения слева. Потом он увидел под ногами собственный растерзанный труп и понял, что неизбежное свершилось.

Волоча за ремень бластер, хозяин бетианских джунглей Зорро пошел в чащобу, в сторону, которую показывала стрелка компаса.

Так начался второй этап жестокой эстафеты.

Зорро был упрямым зверем. Ковалю было с ним нелегко. Зорро хотелось то залезть на дерево, чтобы вволю поохотиться на ликуров, то обсосать ягодный куст, то выудить из речки волосатую змею. Однажды зверь учуял в буреломе след самки, и Ковалю стоило огромных трудов удержать его на трассе.

Особенно плохо было, когда Стас засыпал или терял сознание. Тогда разум зверя брал власть над телом, и Зорро куролесил в свое удовольствие. И все-таки астронавт, неожиданно для себя, стал уважать его за силу, бесшабашность и молодецкую удаль, с которой тот шел по джунглям.

Коваль дивился тому, с какой легкостью Зорро выучился обращаться с бластером и с каким мастерством сразил однажды на поляне крупного травоядного, так отрегулировав мощность заряда, чтобы не сжечь, а только заживо поджарить тушу. Это было тем более удивительно, что астронавт в эти его действия не вмешивался. Похоже было, что Зорро — если и не разумное, то, во всяком случае, — полуразумное существо.

Бластер мог бы послужить прекрасным испытанием на разумность, если бы Зорро следующим утром не утопил его при форсировании глубокой медленной реки.

Из зарослей метнулось пятнистое тело, сотканное, казалось, только из острых клыков и прыжка. Зорро сшиб его лапой, и зверь покатился по траве, мешая шипение с бульканьем вырывавшейся из разорванной глотки крови. Зорро ушел, не оглядываясь, лишь объяснив мысленно Стасу: «Аялла. Не едят». Они уже привыкли и не чуждались общества друг друга. Шкиперу определенно повезло, что именно этот зверь настиг его первым. Но, к сожалению, оказалось, что и на Зорро бывает проруха.

Это случилось в предгорьях. Они шли все выше и выше по склону, поросшему частым кустарником. Зорро томился от палящего солнца. Зверю раньше не приходилось выходить из джунглей под прямые лучи светила, и теперь он чувствовал, что густая шерсть не спасает его от перегрева. Именно поэтому с такой радостью кинулся он в пронзительно-холодный горный ручей. Освеженный его ледяными струями, закусив счастливо подвернувшейся водяной змеей, Зорро разнежился на берегу. Дремота сморила Зорро. А Коваль… Коваль проворонил приближение опасности.

Когда зверь открыл глаза, эта гадость была уже рядом. Мохнатое тело, размером со средний арбуз, напоминало то ли печной горшок, то ли окарикатуренную мортиру, подползающую к Зорро на шести вывороченных коротких лапах. Дюжина мелких глазок вокруг зияющего жерла недобро горели синим.

Зорро с удивлением и любопытством уставился на пришельца. Коваль понял, что пути этих бетианских созданий ни разу не пересекались. Втянув ноздрями пряный запах «мортиры», Зорро заурчал и шагнул к страшилищу. В нем снова проснулось желание сожрать. А Ковалю пришелец был инстинктивно неприятен. В нем чудился какой-то подвох. Но ни на окрики, ни на уговоры Зорро не реагировал.

«Мортира» вела себя нагло. Она бесстрашно таращилась на Зорро немигающими глазками и ждала чего-то.

Потом Коваль почувствовал сильный толчок в плечо. Брошенный на «мортиру» взгляд сразу же выявил виновника. Из широкого жерла валил вонючий пар.

Зорро разозлился, прыгнул на ловко увернувшегося обидчика, цапнув когтями только воздух, и покатился кубарем вниз по склону, ревя от обиды, досады и боли.

Час спустя, в темном скальном убежище, он пытался зализывать свою рану. Это было небольшое рваное отверстие на плече. Из раны уже не сочилась больше кровь, но лапа сильно распухла и ворочалась с трудом.

Лизнув в очередной раз, Зорро почувствовал на языке вкус какого-то едкого вещества. Скосив глаза, зверь взглянул на рану. Оттуда медленно выползала коричневая пена. Зорро удивился, слизнул пену и взвыл от дикого жжения во рту. Шли минуты, а пена валила и валила из раны. Коваль с ужасом увидел, что дырка все увеличивается. К вечеру в нее вполне мог бы войти человеческий кулак. Зорро больше не рычал и не метался. Он лежал под скалой и тихо стонал. Ни он, ни Коваль не заметили, откуда взялся знакомый зверь — «мортира». Сперва он бродил поодаль, выжидая. Но, по мере того как Зорро слабел, хищник начал сужать круги.

Коваль чувствовал себя как в тюрьме внутри этого слабеющего тела. Переселиться в «мортиру» — значило бы надолго сойти с маршрута: короткие кривые ножки его не были приспособлены для долгой ходьбы, а смертельных врагов у него, похоже, не было и ждать очередного «переселения разумов» пришлось бы долго.

Борясь со слабостью, Стас заставил Зорро подняться. Зверь, кряхтя, подчинился железной воле человека и двинулся вперед, ковыляя на трех ногах. Четвертая лапа болталась бесполезным придатком. В ней, под толстой шкурой, не было уже ни мышц, ни костей, только переливалось, тяжело и лениво, что-то жидкое. Но и боли не было тоже, Только слабость.

Изредка оглядываясь, Стас видел, что «мортира» ковыляет следом, метрах в сорока за его спиной, как и раньше, не приближаясь. К счастью, идти пришлось недалеко. Среди выветренных, обсосанных ветрами гранитных останцев Стас заметил один, необычной формы. Это была невысокая, в два человеческих роста, П-образная арка, а точнее — три ничем не соединенных друг с другим камня, причудливо выпиленных ветром. Подножие их окружали густые колючие кусты. О лучшем Коваль и не помышлял. Заросли с трех сторон загородят «мортире» дорогу.

Зорро, кряхтя, прополз под аркой и заворочался в кустах, устраиваясь поудобнее. Сквозь просветы в зарослях Стас увидел, как занервничала «мортира», зашустрила вокруг кустов, отыскивая лазейку. Потом она остановилась перед аркой, вглядываясь в проход, который промял своим телом Зорро.

Соблазняя хищника, Стас высунул за арку загубленную лапу. Она безжизненно легла поверх смятых веток. Из жерла «мортиры» закапала мутная слюна. Она сделала первый нерешительный шажок к добыче, потом другой — поувереннее… И тогда Коваль здоровой лапой обрушил на нее верхний базальтовый монолит.

Коваль увидел, как заскребли кремнистую почву, задергались торчащие из-под глыбы кривые ножки. Потом астронавт заметил, что один из столбов, потерявших привычную опору, начинает крениться на Зорро. Стас даже не попробовал отодвинуться. «Пусть так! Только бы не «мортира». Должны же быть здесь хоть какие-то стервятники!» — успел подумать он, прежде чем тяжелый каменный столб опрокинулся ему на голову…

Стас очнулся и сразу понял, что сидит на втором, уцелевшем столбе. Внизу, полуприкрытая камнем, лежала бесформенная туша Зорро. На ней копошились две крылатые твари, отпихивая друг друга сизыми кожистыми крыльями и хрипло крича. Стервятники. Коваль разглядел их губастые упырьи рожи и членистые лапы с сильными клешнями, которыми они с легкостью резали толстую шкуру зверя. Астронавта передернуло от мысли, что и он сейчас представляет из себя точно такое же зрелище. Коваль расправил крылья и неуклюже взлетел. Уже в первые минуты он понял, что новое тело подчиняется ему полностью. От индивидуальности стервятника не осталось и следа. Сделав прощальный круг над последним пристанищем Зорро, Стас взял курс на восход солнца.

Стервятник был неважным летуном. Зато он мог подниматься над горами и долго планировать, экономия силы. Стас вскоре привык к новому телу и от всей души упивался полетом.

Уже на следующий день возникла проблема пищи. Конечно, Стас не раз видел на земле падаль, но надо ли говорить, что аппетита она в нем не возбуждала. А есть хотелось нестерпимо. Коваль попробовал охотиться, но для этого неуклюжее тело стервятника не было приспособлено. Каждый раз добыче удавалось скрыться.

И тогда Стас сплоховал. Он заметил в редкой кроне разлапистого дерева, среди лиловых цветов, несколько незнакомых еще ему не очень крупных тварей, спланировал на них, схватил… и понял, что оказался в ловушке.

Животные ворочались в липкой слизи на толстых ветках дерева, словно мухи в липучке, наматывая на прозрачные свои крылья толстые нити клейкого сока. Коваль попытался взлететь, но почувствовал мертвую хватку дерева. Огромным усилием воли Стас сумел побороть в себе инстинкт и не сопротивляться.

Если поразмыслить — его положение было не так уж и безнадежно. Его соседям, чьи веретенообразные тела и крылья были густо облеплены слизью, приходилось гораздо хуже. Слизь окутывала и душила их. У Коваля же в липучку попали только ноги и одно из крыльев. Решив пожертвовать крылом, он еще плотнее прижал его к коре дерева, с усилием вырвал из плена лапы и поставил их на кожистую перепонку. Потом рванулся, прыгнул вниз головой и повис на крыле в десятке метров над землей. Потом, сжав зубы от боли, резал клешней перепонку. Потом камнем упал вниз.

Он пробовал ползти, волоча за собой обрывок крыла, но болели сломанные ребра, а к липким еще лапам приклеивались кучи всякого мусора. Поэтому он даже обрадовался, когда с высокого, похожего на сосну дерева к нему спустилось пушистое существо с ехидной лисьей мордочкой и осторожно стало приближаться, скаля мелкие острые зубы.

Снова болело горло. Матрица была великовата для этого тела, и Ковалю пришлось долго привыкать, обживаться внутри этого существа. Но вот период адаптации позади.

То собираясь в комок, то с силой распрямляясь, Стас перелетал с дерева на дерево. Тело не знало усталости. Еще ни разу в этой жестокой эстафете он не шел к цели с такой скоростью. Таяли за спиной километры. Коваль замедлял бег только затем, чтобы схватить за крыло какую-нибудь птицу, наскоро перекусить и с новыми силами продолжить гонку.

Это был веселый зверь. В его памяти жили образы многочисленных друзей и подруг, с которыми он проводил шумные ночные игрища, увлекательные спортивные охоты, купался в холодных лесных ручьях. Это был умелый зверь. Длинным острым когтем мизинца он мог вырезать затейливый узор на палочке, которую принято дарить другу при расставании. Ковалю он нравился, и было странно, как это земные колонисты умудрились проглядеть на планете разум. Да еще не одну, как на Земле, а целых две расы аборигенов.

Разум… Коваль поймал себя на том, что сейчас он впервые в жизни задумался о том, что это такое. Почему разум объединяет таких, на первый взгляд, чуждых друг другу существ: человек, Зорро, этот безымянный зверь… И кто теперь сам Стас? Что осталось в нем человеческого, кроме памяти? И можно ли считать человеческим сознание, заключенное в электронном содержимом трансферматрицы? Ответов на эти вопросы у Коваля не было.

На опушку леса зверь вылетел неожиданно и для себя и для ушедшего в свои мысли человека. Ослепленный хлестнувшей по глазам дикой яростью солнечного света, он прыгнул с разгона на отдельно стоящее сухое дерево… и безжизненно повис, пронзенный длинными шипами лап чудовищного богомола.

Матрица сидела глубоко под толстым хитиновым панцирем. При каждом движении она причиняла Стасу тупую сосущую боль. Коваль ослабил хватку и выронил из лап тельце зверя. Рыжим безжизненным комком упало оно в траву. Коваль неумело шагнул членистыми ногами-ходулями и повернул голову в сторону равнины.

Километрах в пяти от него стояли серые бункера поселка. Через четверть часа гигантский богомол ступил на горячий бетон прокаленной солнцем улицы.

Теплый ветер гнал струйки легкого слегка зеленоватого песка. Шурша, они текли по бетону, скатывались на обочину и обдували ломкие стволы когда-то заботливо привезенных с Земли, а теперь засохших без хозяйского ухода яблонь. Слепые окна покинутых зданий равнодушно смотрели на Коваля с двух сторон. Хлопал по ветру большой лоскут пластика, зацепившийся за дверную ручку ближнего дома. Решетчатый конус антенны на крыше маяка Стас заметил сразу. Подковылял, с ходу подцепив мощной шипастой лапой, сорвал с петель дверь и, со скрипом нагнувшись, просунул голову в дверной проем.

Через минуту он выпрямился и заскрежетал зубами. Стас понял, что его грубым панцирным лапищам не справиться с хрупкой аппаратурой маяка. Неужели все было напрасно: шел, мучился, умирал… Где найти теперь такого зверя, чтобы он справился с громадиной — богомолом? Но ведь должен же быть какой-то выход! Не может быть, чтобы  с о в с е м  не было выхода!

Он стоял и думал. Потом пошел, не оглядываясь, назад, к лесу. В чаще, недалеко от опушки, он разыскал дерево пын и, выбрав самый большой из его цветов — блестящий, словно парафиновый полутораметровый тюльпан, — вышел с ним на грань леса и степи. Там, подняв цветок над головой, богомол застыл в охотничьей позе.

Добыча не заставила себя долго ждать. Громко жужжа, прилетело одно из тех существ, которых Коваль видел в плену у дерева-липучки. Существо зависло в воздухе, пристраиваясь к тюльпану длинным извилистым хоботком.

Щелкнув, сработала складная, как циркуль, лапа богомола, и любитель нектара, проткнутый дюжиной шипов, забился в агонии.

Стас с горькой безнадежностью смотрел, как в последний раз дернулось и застыло пестрое тельце. Убил! А надо было поймать живьем!

Он еще раз вернулся в поселок и, подойдя к ближнему бункеру, начал обламывать о бетон шипы на правой лапе. Хитин с хрустом крошился. Из трещин панциря выступали багровые капли.

На сей раз осечки не было. Через час в его объятиях билось и громко кричало еще одно такое же существо. Пытаясь держать его как можно осторожнее, Коваль приблизил трепыхающуюся добычу к тому месту на груди, где под слоем хитина лежала матрица, а левой лапой обхватил себя за шею.

Резко дернулись мускулы, совпав с толчком выстрелившей в новую цель трансферматрицы. По открытым глазам ударили жесткие метелки степной травы. И — тьма…

Свет. Море света. Стас летит через это море, часто-часто махая крыльями, несет свое легкое тело к заветной цели, к маяку.

Вот он уже внутри бункера. Ровно горят огоньки на пульте, словно деловитые мыши, шуршат по углам пылепоглотители. Неловко пристроившись на вращающемся стуле, Стас слабенькой лапкой своей жмет на белую клавишу связи. В космос летит древняя, как мир, дробь морзянки:

— Лавиния. Никонову. «Камертон» потерпел аварию на Бете. Жертв нет. Ранен штурман Урмалис. Ждем помощи. Груз цел. Ищите, ищите нас!

И короткая цепочка координат…

Некому было видеть, как от поселка полетело и скрылось в джунглях маленькое существо. Ему предстояла долгая дорога назад.

«Дядька»

Год 2109

— Федя, почему ты подрался с Франсуа?

Мальчик угрюмо молчал, набычившись, и лишь изредка трогал пальцем разбитую губу. Гущин уже понял, что ответа ему от парня не добиться. Франсуа тоже молчал, когда Валерий Рафаилович пытался выяснить причину дуэли. Упорные ребята! Конечно же виноват Федор, опять, наверное, сочинил дразнилку про «жениха и невесту». Кажется, он сам по уши влюблен в Батисту. Да-а! Веселая ситуация! Нормальному ребенку в его возрасте давно пора влюбиться, начать чувствовать себя рыцарем. А у них в группе на восемь мальчишек только одна девочка. Переизбыток рыцарей при нехватке Дульсиней. Отсюда и дуэли.

— Ну, иди! — сказал он, потрепав Федора по плечу. — Иди и подумай, для чего нам эти братоубийственные войны! Человечество уже больше века обходится без мордобоя, так стоит ли возвращаться к временам варварства? Подумай, Федя, крепко подумай! А теперь — иди!

Мальчик не уходил. Он поднял голову, исподлобья глянул на Валерия Рафаиловича и твердо сказал:

— Франсуа надо бить, дядя Валера! Его нельзя не бить!

— Плохо, парень, если и Франсуа так же думает о тебе. Это уж совсем нехорошо. Иди, Федор.

«Нет, не умею я воспитывать детей! И не умел никогда! Да и вообще, что я умею? Летать? Многие летают, а я уже нет!» — думал Гущин.

Когда-то давно, два-три века назад, профессия Валерия Рафаиловича называлась коротко и странно: «дядька». Были раньше такие люди, которые состояли при разных недорослях, учили их уму-разуму и всему тому, что ребятам потребуется в жизни. Сейчас это называется по-другому: «инструктор-воспитатель Интерната». Но суть работы осталась прежней, старорежимной: делать из мальчишек и девчонок людей, обучать их исподволь науке жизни, хотят они этого или не хотят. Наукам их обучают учителя, занятия искусством отданы на откуп маэстро, а таким, как Гущин, «дядькам», остается самое сложное — не допустить, чтобы лишенный близких ребенок выпал из жизни общества.

Группа «Д-штрих», с которой работал Гущин, считалась в Интернате самой сложной. Не то чтобы ребята были какими-то слишком трудными подростками, но к их воспитанию следовало относиться особенно серьезно. Директор Интерната Павел Берест не раз предупреждал об этом Валерия Рафаиловича. Зря предупреждал. Гущин и так делал все, что мог, чувствуя себя каждую минуту тупым и бесталанным дилетантом.

Он всегда считал, что в жизни ему не повезло. Точнее — во второй ее половине. А сначала все было блестяще. Учился в Ленинградской Академии, считался далеко не последним шкипером в Звездном Авангарде. Экспедиции, экспедиции, экс… Потом было два года госпиталей и почетная ссылка в субсветовой флот, да еще в качестве консультанта молодежных экипажей. Именно тогда и был сделан первый шаг в «дядьки», хотя консультант и считался на учебном судне «Пальмира» царем и богом во плоти.

Когда «Пальмира» столкнулась с облаком разреженного антигаза и времени на раздумья не оставалось, Гущин на исследовательском зонтозонде пошел на таран облака, чтобы расчистить путь идущему следом кораблю, который нес на борту тридцать восемь молодых жизней. Консультанта пришлось собирать по частям.

Кибер-хирург сшивал человека из кусочков, и все тридцать восемь гардемаринов стояли под окнами операционной, ждали. А когда из транслятора раздался хриплый машинный голос: «Будет жить!» — был устроен настоящий праздник. Тихий праздник, чтобы не потревожить воскресшего.

Гущин выжил. Но с Космосом пришлось расстаться навсегда. И тогда ему предложили должность инструктора-воспитателя в Интернате, при институте Реанимации, который посвященные люди называли попросту «питомником гениев». Непосвященные не называли его никак. На то они и непосвященные.

Это был не просто интернат. Это был Интернат, закрытое учебное заведение, название которого писалось с большой буквы. И ученики в нем учились не простые.

Совет Системы скрупулезно отбирал кандидатуры, гелиоэнергетические станции предоставляли нужные мегаватты, а сотни специалистов разных профессий трудились над возрождением к новой жизни людей, которые заслужили свое второе рождение. Пока их было 160, и самому старшему из них сейчас — пятнадцать лет.

— Тебе мы поручаем самый трудный участок! — сказал Гущину Берест. — Это педагогический эксперимент, еще более смелый, чем сама идея Реанимации. Тебе доверяются ребята, безусловно, очень талантливые, но в своей первой жизни по тем или иным причинам они шли неправильными путями, были надломлены действительностью, склонны к порокам. Ты знаешь, что реанимированные сохраняют не только прежние способности, но и генетическую память, в которой запечатлены их дурные привычки и наклонности. От генетических болезней и врожденных физических пороков современная медицина их избавила. А память… С памятью придется бороться тебе. Ваша задача — преодолеть ее влияние и вернуть обществу этих людей так же здоровыми нравственно, как и физически. На нас лежит большая ответственность. Если эти девять ребятишек станут настоящими людьми, это будет победа человека над историей, которой впредь будет отказано в праве коверкать человеческие судьбы.

Гущин крепко запомнил эти слова.

В тот день они шли с Берестом по лесу. Лес выходил прямо на обрывистый берег, и они брели среди чешуйчатых сосновых стволов вдоль обрыва.

— Федор меня волнует, — сказал угрюмо Валерий Рафаилович, срубая верхушку разлапистого куста ивана-да-марьи. — Слишком уж послушен. А души за этим послушанием не чувствуется. И знаю я, что в любой момент от этой сверхпослушности камня на камне не останется. Может, мы его не так воспитываем, а?

— Не знаю, — честно сознался профессор. — Иногда мне кажется, что и нет вовсе такой науки, педагогики. Выдумал ее кто-то когда-то, а мы признаться себе боимся, что нет ее. В хорошей науке сходные эксперименты дают сравнимые результаты. А у нас… И слава богу, что не дают! Кому нужны миллионы безликих, выдрессированных паинек?! — Берест задумчиво жевал травинку. — Не важно, брат, наука это или не наука, а работать надо. Нельзя, брат, не работать.

— Нет, Паша, ты меня неправильно понял! Я говорил о том, что хоть мы-то, воспитатели, должны знать, кого мы воспитываем. Знай я, кем был в первой жизни тот же Федька, я бы видел, чего от него можно ожидать, от чего его уберечь надо. Вот ты-то ведь знаешь!

— Я-то знаю! Но, брат, извини, больше того набора рекомендаций и предостережений, который изложен в его учетной карточке, я открыть тебе не могу. Сам знаешь правила.

Правила Гущину были известны. Воспитанники Интерната не знали своих настоящих имен. Не знали их ни преподаватели, ни «дядьки», ни один живой человек, кроме разве самого Береста, хранившего личные дела в огромном старомодном сейфе, который загромождал угол его кабинета. Тайна имени сохранялась строго во всех инстанциях. Совет утверждал список кандидатов на Реанимацию. Клонирование происходило выборочно, по жребию, так что реаниматоры не имели ни малейшего представления, кого они оживляют.

Гущина в глубине души оскорбляло недоверие Береста. Но все хитроумные, как ему казалось, ходы разбивались о неизменный ответ:

— А разве ты сможешь поручиться, что никогда в жизни, н и  п р и  к а к и х  о б с т о я т е л ь с т в а х, не раскроешь тому же Федору тайну его первого имени?

— А сам ты за себя можешь поручиться? — обижался Гущин.

— И я не могу. Но ведь кто-то должен хранить тайны! Так что придется тебе, брат, продолжать работать по старинке, на ощупь.

Оба долго молчали. Потом Валерий Рафаилович сказал:

— Придется. Только знаешь что, Паша… Дай-ка ты мне четыре выходных, на родину слетать. Мать проведаю. А главное — хочется мне Федору Урал показать. А то на Луне бывал парень, на дачу в Болгарию ездил, по Средиземноморью их прошлым летом возили, а на Урале не бывал. Куда это годится? Доверишь?

— Вот и договорились! — обрадовался Берест. — Забирай Федора. Да, передай от меня привет Марии Александровне!

— Паша, а может, и ты с нами? Мама всегда тебе рада!

— Да куда я от этого пацанья денусь?!

И в этот момент они наткнулись на избитого Федора, который метелил безо всякой пощады своего закадычного дружка Франсуа Жобера.

Бесшумно работали двигатели таксомотора. Валерий Рафаилович сидел перед пультом и разворачивал сверток с сандвичами.

— Федя, достань у меня из портфеля термос!

— Пожалуйста, дядя Валера!

— Сейчас кофейку горячего трахнем. — Гущин раскрыл термос и разлил кофе в три пластмассовых стаканчика.

— А третий для кого? — удивился мальчик.

— Для автопилота. Хотя боюсь — он откажется.

Федор поморщился.

— Не разыгрывайте меня, дядя Валера, я не маленький, знаю, что роботы кофе не пьют. И вообще… — мальчик демонстративно отодвинул свой стакан. — Мы же недавно обедали! — Он прилип носом к стеклу и стал смотреть вниз. — Не хочу я вашего кофе и ваших бутербродов! Сыт.

— Э-э, дружок, — прищурился Валерий Рафаилович. — Ты думаешь, что это просто сандвичи и кофе, от которых можно вот так, запросто, отказаться? Нет, это обычай. Ты же знаешь, я когда-то служил в Звездном Авангарде. Это не занесено в устав, об этом не говорят по «видео», но все-таки обычай существует. В память об экипаже «Витязя». В память о тех, кто не вернулся. В любой поездке съешь корку хлеба за погибших от голода астронавтов. Вот так-то, дружок! А автопилот… Он наш парень, бродяга. Ему тоже надо предложить.

Федор взял бутерброд.

— Дядя Валера, а что с ними было, с теми, которые на «Витязе»?

— Подвиг, Федя. Многие на Земле обязаны им жизнью! — Гущин помолчал и добавил осторожно: — А ты хочешь быть астронавтом?

— Нет, — помолчав, ответил мальчик. — Я буду астрофизиком! Нужно научиться гасить звезды!

Валерий Рафаилович чуть не подавился.

— Гасить звезды? Почему именно гасить?

— Потому что из-за них погиб мой отец! Я знаю, дядя Валера, звезды надо гасить!

Гущин долго молчал. Потом сказал твердо и убежденно:

— Вряд ли твой отец, Федя, одобрил бы эти слова. Я не знал его лично, но он любил эти самые звезды. Иначе он бы не стал астронавтом.

А под крылом таксомотора уже проплывал уральский город Кунгур.

Машина приземлилась на лужайке в полутора километрах от села со странным и симпатичным названием Лисенята. Мальчик выпрыгнул на шелковистую мураву, а Гущин задержался, чтобы нажать большую белую кнопку с надписью «Благодарность автопилоту».

Потом вышел и он. Таксомотор снялся с травы и, покачав на прощание крыльями, полетел куда-то на запад, наверное, по новому вызову.

Они шли сначала по лугу, потом — по узенькому деревянному мостику через ручей, потом ступили в березовую рощу. Молчали. Говорить было незачем. Единственным словом, которое сказал Федя спутнику, было: «Ого!» И «ого» это относилось не к Валерию Рафаиловичу, а к толстому серьезному роботу, который тащил на веревке упирающуюся козу. Коза трясла рогами, звенела колокольчиком и мерзким голосом тянула нескончаемое «Ме-е-е-е». Робот игнорировал козьи протесты и самозабвенно волок ее промеж тощих березок.

— Дядя Валера, — шепотом сказал мальчик, — это же корабельный кибер-кулинар, да еще в полифункциональном исполнении! Откуда он здесь взялся?

— Да, — улыбнулся Гущин, — именно кибер-кулинар, и именно в полифункциональном исполнении! А зовут его Бон Аппетит. Привет, Аппетит! — крикнул он роботу. Тот вздрогнул, повернулся на 180 градусов и, взяв под воображаемый козырек всеми четырьмя манипуляторами, торжественно отрапортовал:

— Здравия желаю, товарищ консультант первого ранга! Рад приветствовать вас на территории населенного пункта Лисенята! К вашей встрече все в сборе! Обед на пять персон находится в стадии готовности. В настоящее время конвоирую домой козу Фемину на предмет доения.

— Погоди, погоди, — рассмеялся Гущин. — Почему обед на пять персон? И почему ты так странно со мной разговариваешь? Неужели Запа с Джоном прикатили?

— Так точно! Никак нет! — завращал окулярами Бон Аппетит. — Прибыл механик Иштван Запа и незнакомый мне шкипер второго ранга Донатас Тоонельт! Джон Диксон передает вам свое глубочайшее сожаление о том, что не мог прибыть в означенные сроки, ибо в данный момент пребывает в свадебном путешествии на островах Фиджи. Прибывших сопровождает робот класса «РС-альфа» по имени Брудершафт. Механиком Запой произведено мое частичное перепрограммирование, в результате которого…

— Хватит, Аппетит! — Валерий Рафаилович просто покатывался со смеху. — Погляди лучше, что вытворяет подконвойная коза Фемина!

А подконвойная коза в это время, задрав облепленный репьями хвост, скакала обратно в луг. Веревка, оброненная роботом, весело моталась по траве.

— Батюшки! — по-старушечьи всплеснул руками Бон Аппетит и (куда девалась его хваленая вальяжность) запылил вприпрыжку вслед за беглянкой.

В. Р. Гущину

в знак признательности

от экипажа учебного к/к «Пальмира»

2.04.2097 года.

вслух прочитал Федя надпись на серебряной пластине, врезанной между лопатками робота, и еще раз сказал: «Ого!» Он-то знал, что такие подарки получает далеко не каждый отставной астронавт.

— За что вам его подарили, дядя Валера? — спросил он, замирая.

— За дружбу, Федя. Пойдем! Нас ждут.

— А это наш с Джоном командир! — сообщил радостно Иштван, когда миновали первые секунды приветственных восторгов.

— Донатас, — шагнул навстречу и протянул руку Гущину высокий мужчина лет сорока с умными серыми глазами и почти незаметной в светлых волосах сединой.

— Давно хотел с вами познакомиться! — искренне сказал Валерий Рафаилович, пожимая широкую ладонь и удивляясь ее твердости. — А это — Федор Яныч Иванов, моя надежда и опора в старости, — хотел представить он своего спутника, но Федора Яныча под рукой не оказалось. Он стоял возле разворошенной клумбы и смотрел на двухметровую модель космического корабля, запаянную в огромный, чистой воды, кристалл, который покоился на невысоком постаменте из дикого камня. Гущин подошел и встал рядом.

— «Пальмира»! — зачарованно сказал он. — Вы привезли?

— Мы! — гордо отозвался Иштван. — Наш Брудершафт все руки себе оттянул, чуть не надорвался, пока тащил эту глыбу! Верно, Брудершафт?

— Заливаете, механик! — бодро отозвался из-под навеса вороненый робот сопровождения. — Не надорвался я. На авиетке мы ее везли, глыбу эту!

— Цыц! — еле сдерживая хохот, рявкнул Иштван. — Тоже мне, педант и правдолюбец на мою голову выискался!

Робот хмыкнул и умолк.

— Кто это тут правдолюбцев обижает? — раздался властный голос из дома. — Это вы, Запа? А сынок-то, сынок! Приехал к матери, а сам даже не поинтересуется, жива ли старуха?

На крыльце появилась высокая пожилая женщина в черно-оранжевом сарафане.

— Ну, иди сюда, блудный сын!

Гущин быстро подошел к ней и поцеловал руку. Женщина нежно коснулась губами его лба. Валерий Рафаилович был на полголовы ниже матери и казался рядом с ней довольно-таки слабеньким и беспомощным.

— Здравствуйте, мама! — сказал он.

— Здравствуй, сын! — ответила мать.

Все, кроме Федора, отвернулись. Федя смотрел, и сердце его сжималось от какой-то непонятной ему тоски.

— Что ж, гости дорогие, пора и об обеде подумать! Что-то наш Аппетит припозднился сегодня, — голос Марии Александровны звучал все так же громко и твердо. — Уважаемый Брудершафт, будьте другом, помогите мне накрыть на стол.

Гущин лежал на свежем душистом сене и не мог думать ни о чем неприятном. Он любил эти редкие дни, когда выпадала возможность навестить родные места. Как хорошо, что нагрянули ребята. Запа, Донатас. Федьке полезно будет познакомиться со шкипером. Хороший человек этот шкипер. Многому у него мог бы научиться Федька. Федька… Гущин оглянулся туда, где, зарывшись в сено, спал мальчик. Он впервые спит на сеновале. А завтра — его первая рыбалка. Многое ему еще предстоит сделать в жизни впервые. Эх, Федька, Федька!

Как наяву услышал Валерий Рафаилович басовитый и густой голос матери: «Жалко парня. Может, возьмем его в сыновья? — В этих словах было больше утверждения, чем вопроса. — Возьмем?!» — Он ответил тогда: «Я не имею права! Я — сотрудник Интерната. Правила запрещают усыновлять интернатского ребенка людям, которые знают, что он реанимирован». — «Я не работник Интерната. Мне можно». — «И тебе нельзя! Ты — моя мать. Ребенку нужна семья. Мать и отец. Бабка и брат не заменят ему такой семьи». — «Мы станем ему отцом и матерью. Я верю в это, Валерий!» — Мария Александровна всегда называла сына полным именем. «Нельзя, мама! Ему нужна не такая семья!» — «Но…» — «Но» не будет!» — Валерий Рафаилович, когда нужно, тоже умел быть твердым.

Еще не проснувшийся пруд тихо покачивал лодку. Трое рыбаков поеживались под свежим ветерком.

— Самое время для клева! — сказал Запа. Он размотал леску на своей удочке и, взбив пальцем бородку, продолжил: — Мы с вами во-он под ту траву закинем и посмотрим, по вкусу ли придется местному окуню наш мормыш.

— Мормыш — это что? — спросил Федя, грея озябшие руки в рукавах фуфайки, за ночь связанной из козьего пуха заботливым Бон Аппетитом.

— Мормыш — это личинки ручейника. Видишь, в каких дачах-самоделках из песка и камушков они проживают! А выманишь наружу — тривиальный червяк. Даже странно! — ответил Запа, насаживая на крючок бедного мормыша. — А окуни его, тривиального, оч-чень уважают!

Мальчик посмотрел, как насаживают мормыша, насадил своего и помог Тоонельту, который тоже, к своему стыду, был на рыбалке впервые в жизни.

— Я — человек городской, — виновато оправдывался он, косясь на Запу. — Балтику живым глазом и то только дважды видел, если не считать, когда из космоса. И вообще меня всегда больше в горы тянуло, к небу. Мы с Лайгой чего только не облазили! Ой, горы, ребята!..

И он начал рассказывать про милые его сердцу горы и говорил до тех пор, пока на его удочку не клюнул первый окунишка. После этого он забыл и про скалы, и про ледники, и про снежные лавины. Он, казалось, вообще утратил способность к членораздельной речи и выражал свои чувства исключительно междометиями. Иштван смотрел на своего переродившегося командира и, украдкой посмеиваясь, дергал окуней. Клев был отменный.

Федя, казалось, совсем не заинтересовался рыбалкой. А к равнодушному рыболову и рыба не идет. Отвернувшись от поплавка, он долгим взглядом смотрел в висок Тоонельту.

Потом неожиданно спросил:

— Дядя Донатас, вы знали моего отца?

— Да, а что? — машинально ответил тот и осекся. Иштван смотрел на него с нескрываемым ужасом. Ведь они с Джоном давно рассказали командиру, каких ребятишек воспитывает теперь их бывший учитель.

— Да, знал… — повторил шкипер неуверенно.

— Расскажите мне о нем! — глаза Федора умоляли.

И невозмутимый обычно Донатас совсем сплоховал. Он начал бормотать что-то о «шапочном» знакомстве, о двух-трех встречах в коридорах Управления. Один раз, обмолвясь, он даже назвал Яна Иванова Яковом. Положение было критическим. Еще минута, и мальчишка поймет, что его обманывают.

Поддержка пришла, откуда ее не ждали. Молчавший доселе робот сопровождения отложил в сторону удочку и тихим, виноватым голосом Иштвана сказал:

— Я хорошо знал Яна Афанасьевича!

Робот лгал. Одно это уже было из ряда вон выходящим событием. Ни один из миллионов роботов, созданных на планете Земля, не смел солгать человеку. А в том, что солгал не какой-нибудь робот, а прирожденный правдолюбец Брудершафт, который и смолчать-то толком не умел, было уже что-то мистическое.

— Я сопровождал шкипера Иванова в двух рейсах на сверхсветовике «Канон». К Альфе Лебедя и Белой Дыре. Из повторного полета к Белой Дыре «Канон» не вернулся. По случайному стечению обстоятельств, перед этим полетом я был вынужден уйти в профилактический ремонт, и в рейс вместо меня ушел робот сопровождения Экклезиаст. Мне кажется, что корабль все-таки не погиб, а обречен на вечное блуждание в недрах Белой Дыры.

— Расскажите об отце подробнее, дядя Брудершафт! — умолял Федя.

— Поднимается ветер. Клев кончился. Я расскажу тебе все на берегу, — ответил робот и взялся за весла.

Прощание было долгим. Мария Александровна уговорила астронавтов погостить у нее хотя бы до пятницы. Она собрала в дорогу сыну и несостоявшемуся внуку большой пакет домашней стряпни, сама вызвала таксомотор. Донатас подарил Федору маленький старинный вибронож, каким эстонские школьники начала века затачивали карандаши.

Особенно трудно расставался мальчик с Брудершафтом. Он хотел услышать от него все новые подробности о своем отце, и робот послушно припоминал их.

Перед тем как Гущин сел в таксомотор, робот подошел к нему и попросил в столице бросить пневмописьмо.

— Оно срочное, а с Урала ему почти полсуток идти придется!

Валерий Рафаилович сунул черный цилиндр в карман куртки и подсадил Федора в кабину таксомотора.

Долго еще пять разноцветных фигурок махали с земли вслед легкой машине.

Профессор Берест сидел за столом, барабанил пальцами по толстой синей папке и очень странно смотрел на Валерия Рафаиловича:

— Здравствуйте, Валера! С приездом!

Потом взял быка за рога:

— Вот какие дела, брат. Усыновить хотят твоего Федора!

— Кто? «Неужели все-таки мать решилась?» — мелькнула мысль.

— Нашлась добрая душа. Да ты его знаешь.

«Его?! Значит, мужчина! Уж не Донатас ли решил «вину загладить?»

— Ну, садись, слушай!

Гущин послушно подсел к столу. Берест вынул из кармана плоский фонитор и нажал клавишу. С пленки зазвучал знакомый голос:

Директору Интерната при институте Реанимации

Бересту П. Г.

заявление

Прошу Вашего разрешения по усыновлению воспитанника вверенного Вам Интерната Иванова Федора Яновича, 10 лет. Обязуюсь никогда, ни при каких обстоятельствах, не разглашать тайну его имени, а также — вычеркнуть данный факт из своей памяти.

Я знаком с Ивановым Ф. Я. четверо суток и могу с уверенностью заявить, что Интернат сделал из него оч-чень хорошего человека. Я, со своей стороны, готов продолжить дело, начатое Интернатом.

С первых часов знакомства между мной и Федей возникла глубокая взаимная симпатия, которая переросла в дружбу. Я чувствую, что мог бы заменить мальчику утерянную семью, и готов посвятить этому всю свою жизнь.

По профессии — я астронавт, но готов уйти из Космического Флота и приобрести новую, земную профессию.

Я надеюсь, что администрация Интерната благожелательно отнесется к моей просьбе.

С уважением,

Робот класса «РС-альфа», исполняющий обязанности робота сопровождения на к/к «Меридиан», Брудершафт.

С минуту люди сидели молча. Валерий Рафаилович смотрел на развинченный черный цилиндрик звукописьма, который пятнадцать минут назад лично опустил в приемник пневматической почты у ворот Интерната. Потом Берест нарушил молчание:

— Вот, брат, в каком мы с тобой мире живем… В хорошем, брат, мире!

Берест поднялся и вышел. Гущин остался. Он машинально раскрыл папку, которая лежала на столе. С титульного листа улыбалась белобрысая Федькина физиономия, а ниже красивым почерком профессора было выведено:

«Иванов Федор Янович. Год рождения 2099», а в скобках — черно и жирно — имя писателя и философа, имя, которому на протяжении почти двухсот лет одна половина человечества восхищенно рукоплещет и от которого презрительно отворачивается — другая. Это черное и жирное имя было перечеркнуто крест-накрест свежим, блестящим еще грифелем, которым обычно пользовался Берест, а внизу снова было написано: «Иванов Федор Янович».

Гущин отложил папку. Тихо мурлыкнула дверь. Вернулся профессор. Он вошел быстрым деловым шагом и, взглянув прямо в глаза вставшего навстречу инструктора, сказал:

— По решению совета Интерната, мы забираем у вас группу «Д-штрих».

— За что? — Гущин побледнел.

— Не «за что», а «почему»! — улыбнулся Берест. — Потому что эксперимент с группой увенчался успехом. Теперь за ними не нужен надзор специалиста такой высокой квалификации, как вы. Там теперь и молодежь управится. Тебя, Валерий, ждет более сложная задача. Вся предыдущая деятельность Интерната, да и всего института Реанимации, была лишь подготовкой к эксперименту, который начался два года назад. Теперь у тебя будет только один воспитанник. Смотри…

Он протянул Гущину фотографию, и Валерии Рафаилович впервые за пятнадцать лет работы в Интернате сразу узнал человека, которого ему предстоит воспитывать.

 

Вячеслав Запольских

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ХОЗЯЙКА

Рассказ

Дежурства на космодромной станции слежения проходят довольно однообразно. Сидишь перед пультами в бункере и вспоминаешь холодный воздух земной весны. Сверху, над шестиметровым слоем грунта, спекают песок протуберанцевые выхлопы светила.

Но в тот день настроение у меня было замечательное, акустика струила «Голубую рапсодию», на пульте связи меж сенсорами уместилась коробочка с воздушной кукурузой.

Пискнул сигнал вызова, и засветился экран. С орбитального дока вышел на связь Солар.

— Привет подземным жителям! — сказал он. — Караулишь каботажник с баритонами?

— Он уже стартовал?

— Минуту назад. Кстати, тебя ждет сюрприз. В лице Патриции Кевестаде, врача-ветеринара, сорока семи лет. — Солар тоже был что-то слишком весел. — Знаешь, что она написала в графе «цель прибытия»?

— «Охота на меркурианских мастодонтов».

— Держись за кресло, Леонид!

Солар выудил откуда-то квадратик анкеты. Я увеличил изображение и прочитал: «Цель прибытия — вступление во владение Котловиной Калорис».

— Не разыгрывай меня, сумасшедших в космос не пускают.

— А еще она показала мне роскошные бумаженции с водяными знаками, печатями и с датой сорокалетней давности. Так что готовься. Встречай хозяйку!

Гнусненько хихикнув, Солар дал отбой.

— «При закате солнца наша тюрьма необыкновенно прекрасна!»

Каюсь, это я процитировал классика. Вечером первого дня в шлюзовой жилого блока. Хорошо еще, что скафандр снять не успел — сразу получил два раза по шее, причем чувствовалось, что это не только тонизирующее средство.

Вообще-то местные закаты яркостью красок не блещут. Редкие молекулы водорода и гелия, которые астрономам угодно было называть меркурианской атмосферой, неспособны разливать багрянец и пурпур. И вообще вечер здесь наступает через 176 земных суток после рассвета.

Земных суток… Честное-благородное, тогда, в первый день, я вспомнил о Земле только на пороге жилого блока. Слегка обрадовался — думал, помучаюсь сладкой межпланетной тоской перед сном. Но не получилось. Как только мои ноющие (чуть ли не вслух) руки и ноги устроились на койке, все куда-то тихо и быстро уплыло. Весь этот первый день мы копали котлованы, ставили на фундамент токамак, наращивали вокруг него стены, монтировали перекрытия, тянули в секции линии коммуникаций и устанавливали санфаянс. Через восемнадцать земных часов мы смогли войти в наше жилище. Через восемь часов вышли оттуда, и начался день второй.

Все дело в том, что Меркурий — это комок превосходной железной руды диаметром 4878 километров. Имеются также никель, цинк, свинец и еще кое-что. Следовательно, после того как мы обзавелись жильем, техника была отправлена на расчистку площадки в полутора километрах от базы. Там намечалось строительство рудника. Метров через триста у моего «риноцероса» со звоном отлетел трак, и пришлось выбираться на поверхность. Пристегнув к скафандру универсалку, я лихо откинул люк, выбрался на броню и спрыгнул на черный песок. Трак валялся неподалеку, он врезался в склон низенького холма и поэтому не улетел за близкий здешний горизонт.

— Чего стал? — прозвучал в шлеме недовольный голос Коленьки Голубчикова, который шел следом за мной на контейнеровозе.

— Поломка! — жизнерадостно сообщил я и сделал шаг. Ботинок взрыл песок, и моя нога легко погрузилась во что-то, булькнувшее, как горячий кисель. Ничего не успев сообразить, я упал лицом вниз и ослеп. Заорал без голоса, сам себя не слыша, завозил руками и ногами, пытаясь отыскать опору. Но колени и локти проваливались. Сердце нырнуло с дурным стуком. Я ужался до микрона и, мелькнув, унесся в вечность.

Вытащил меня оттуда Коленька Голубчиков. Сделал он это самым примитивным способом — за ноги. Слепота схлынула, я увидел его лицо за стеклом шлема. Коленькины губы шевелились беззвучно, глаза были насмешливыми. Радиосвязь не работала. Я оглянулся. Черный песочек затягивал жарко сияющую лужицу, в которой я только что барахтался. Светили звезды. Пылало огромное солнце.

— У! — сказал я, пробуя голос. — У-у-у!

Коленька ласково приподнял меня, поставил на ноги, обмахнул катышки расплавленного свинца. Потом, отстегивая от своего рукава универсалку (моя так и осталась в свинцовом озерце), пошел в обход за потерянным траком. Сварочный модуль универсалки выпустил почти прозрачную струю. Песок взвихрило, обнажая коварный свинцовый расплав. Коленька взял влево. Здесь под струей плазмы показался твердый грунт.

С траком в руках Голубчиков вернулся к «риноцеросу». Натянул на катки гусеницу, скрепил траки и махнул мне рукой: мол, садись, теперь потянет. Я тоже помахал ему ладонью и нетвердыми шагами пошел к своей машине. Очутившись на сиденье под броневым колпаком, я почувствовал, что обливаюсь холодным потом. Система терморегуляции, которая выдержала +430 по Цельсию, почему-то никак не отреагировала на это внутреннее похолодание. Но я все равно решил послать благодарность на завод-изготовитель.

Голос Коленьки я услышал снова, когда подключился к рации «риноцероса».

— Ты, Леня, как я погляжу, невезучий. Нахлебаешься здесь. Глаз у меня верный.

Голубчиков помолчал и душевно добавил:

— Может, того, а?

— Гвардия не сдается. Вперед, к вершинам, на благо созидания.

— Ну-ну. Эх, и попадет в тебя метеорит. У меня глаз верный. Двигай, чего стоишь?

Потом был день третий. Четвертый, двадцатый, сотый. Со временем я приспособился урывать минуту-другую для межпланетной ностальгии перед сном. Но до Земли было далеко, а работы так много, что сладостная тоска по дому стала приобретать кислый привкус отчаяния.

Прекраснее всего на свете — воздух. Особенно весной. Бродишь по улицам и дуреешь. Пахнет сырым снегом, нагретыми карнизами, линючей кошачьей шерстью. Правда, когда приходится отвечать на чужое любопытство или заполнять анкеты, я всегда утверждаю, что больше всего на свете люблю музыку. Это не совсем неправда. Иногда казалось, что — кранты. Отхватить бы универсалкой зажимы шлема — и упадет твоя головушка, сморщенная и обугленная, под чужими проклятыми небесами. Книг почти не было — грузы для нас выверялись тогда до килограмма. Все видеокассеты, благодаря пресловутой «ошибке компьютера», были посвящены одной теме, а именно: интенсивной технологии выращивания пресноводных моллюсков. Зато на стационарной орбите постоянно висела автоматическая станция, и можно было в любой момент послать индивидуальный заказ. Коленька Голубчиков начинал каждый день с «токкаты ре минор», но ближе к обеду переходил на Утесова, и тогда работа у него спорилась не в пример веселей. А мои ноги сами пританцовывали возле педалей под барабаны половецких плясок. Нож «риноцероса» скоблил каменистые края узенькой долины. Здесь должна была пройти северо-западная окраина будущего города, где небо под куполом должно стать не черным, а голубым и где половцы, буде они заявятся на Меркурий, не сгорят тут же с копотью и треском.

Когда взрывы пробивали в грунте шахтные стволы и густая пыль великолепными колоннами уходила в зенит, я, изнывая от собственного пижонства, заказывал Страделлу или Перголези. Барочная музыка соответствовала. Скафандр сотрясали хоралы. Спутник лупил с орбиты из пучкового лазера. Грохотал квадротолуол. Жизнь шла вперед.

Мне тридцать четыре. Из них тринадцать я провел на Меркурии. Заводам, работающим за орбитой Венеры, мы послали полмиллиарда тонн феррума, купрума, плюмбума и еще семнадцати элементов. Но Меркурий не стал планетой-рудником. Через год у нас появились книги — вдосталь, хоть зачитайся. А еще через год — клумба.

Мы отгородились от металлических озер и блуждающих водородных гейзеров Котловины Калорис прозрачным куполом и на отвоеванной территории разбили парк, построили стадион и торжественно открыли картинную галерею. Но заслуженная орбитальная станция-ветеран продолжала транслировать канцоны и куплеты — мы тут все стали меломанами по необходимости.

В тот день ожидалось прибытие оперной труппы, которая вылетела с Земли на транспорте «Европа». Певцы летели не на гастроли, а на постоянное место жительства — на Меркурии открылся театр. Артистов ждали, наверное, самые благодарные слушатели во всей солнечной системе.

«Европа» чинно вошла в орбитальный док, началась высадка певцов и выгрузка декораций. Были еще какие-то несрочные грузы и человек пять-шесть пассажиров. На орбите прибывшие прошли медицинское тестирование, заполнили анкеты, и теперь каботажник нес их на планету. В том числе и сорокасемилетнюю ветеринаршу Патрицию Кевестаде.

Я стал готовиться к встрече. Связался с наружным постом и попросил под любым предлогом отделить от общей массы прибывающих мадам Кевестаде и всеми силами, ненавязчиво и неутомительно, занимать ее разговорами, пока я снова не выйду на связь.

Видеотекс связал меня с городским транспьютером. На терминале пульта появились каталоговые номера всех изданий сорокалетней давности, где в публикациях упоминалось понятие «планета Меркурий». Научные работы сразу были отметены. Меня интересовала периодика Соединенных Штатов и скандинавских стран. Ввел новое понятие: «продажа». И сразу удача: осталось только два наименования. Знаменитая «Нью-Йорк таймс» и «Дагбладет». В публикациях этих газет говорилось о продаже участков на Меркурии.

Текст: Ранчо на Меркурии.

Акционерная компания «Спейс Фронтир» предлагает желающим необычный товар: участки самой близкой к Солнцу планеты. Разумеется, Меркурий пока недоступен для человека. Но представитель «Спейс Фронтир» в беседе с вашим корреспондентом отметил, что через 10—15 лет владельцы инопланетных ранчо смогут оценить свою заочную покупку. Известны и цены — 150 долларов за акр. Теперь каждый, у кого найдется под рукой микрокалькулятор, может без труда подсчитать стоимость планеты, носящей имя бога торговли.

Достаточно ироничный тон заметки, видимо, не повлиял на обозревателя «Дагбладет», который, сославшись на «Нью-Йорк таймс», выдал двадцать абсолютно серьезных строк.

Городской транспьютер снабдил меня и такой информацией: даже теперь, когда частная собственность отмерла де-факто, любое юридическое закрепление какой-либо собственности за любым, достигшим совершеннолетия (18 лет), лицом остается в силе. Другое дело, что на моей памяти никто и не думал пользоваться этим самым юридическим закреплением. В мои юные годы у некоторых еще имелась частная собственность, и этих владельцев именовали «мелкобуржуазным элементом». Но со временем всякое частное предпринимательство потеряло смысл. Оно имело немногочисленные цели: больше удобств, больше возможностей развлекаться. Только теперь и без частной собственности можно развлекаться на полную катушку, если не боишься в конце концов помереть от скуки. Но, говорят, некоторые еще крепко держались за свои лавочки, забегаловки и… И что там еще? Психология — штука упругая и прочная на излом. Вероятно, чтобы не травмировать мелкобуржуазные элементы, и сохранили юридическую видимость частной собственности. Нашли, о ком заботиться.

Я набрал индекс наружного поста. На экране появилось лицо стажера Курилова в профиль. Он ласково улыбался сидевшей, вероятно, напротив него Кевестаде (ее видно не было).

— На связи космодромная станция слежения, — произнес я. — Докладывайте, все ли пассажиры отправлены в город.

— Все, Леонид Петрович, — Курилов повернулся ко мне. — Только вот мы тут… В общем, мадам Кевестаде родом из Голландии, а у меня хобби — выращивание тюльпанов. И мадам Кевестаде очень любезно согласилась рассказать мне о генетическом кодировании оттенков коричневого цвета. Мадам Кевестаде говорит, что на Земле уже появились махровые сорта и ведется работа по созданию зонтичных соцветий.

— Очень плохо! — громко сказал я. — Стажер Курилов, вы совершенно зря задержали мадам… э-э-э…

— Мадам Кевестаде.

— Мадам Кевестаде опоздала на последний рейс магнитной платформы. Сейчас я заеду за мадам на своем мобиле и доставлю ее в город. А вам, стажер Курилов, выговор. Замените меня в бункере и проследите за отходом «Европы».

Перед тем как экран погас, на мгновение промелькнуло изображение любопытной ветеринарши. Она, как говорят телевизионщики, «влезла в кадр», чтобы посмотреть на строгого начальника. Немодное широкое платье. Низенький рост. Лица я не разглядел.

— Меня зовут Леонидом Петровичем Переслегиным, — сказал я, выруливая на трассу. — Работаю на обслуживании космических систем связи. Кроме того, возглавляю городское управление. Я его председатель. Мэр. Алькальд.

Кевестаде повернула ко мне лицо. Повыцветшие глаза наивного яблочно-зеленого цвета. Пухлые щеки, морщинки. Ее пациенты, должно быть, чувствуют к ней самое душевное расположение.

— А меня…

— Знаю. Патриция Кевестаде, врач-ветеринар. Владелица Котловины Калорис. Хозяйка самой богатой и обжитой области Меркурия.

— Откуда…

— Я же говорил: мэр. Председатель управления. Мне все положено знать. Но всего я не знаю. Скажите честно (я сбавил скорость), зачем вам это нужно?

Кевестаде застенчиво улыбнулась и принялась разглядывать проползающие по левую руку песчаные холмики.

— Красиво?

— Не очень, — призналась она. — Тут еще совсем дикая местность. И какие-то тона все однообразные: черные, серые.

— Тут атмосферы почти нет.

Яблочные глаза посмотрели на меня недоверчиво. Я прибавил скорость.

— Зачем вам это нужно? — повторил я. — Объясните. Я не понимаю.

Молчок. Улыбается и смотрит в окно. Полная блокировка каналов приема информации. Я начал заводиться.

— Вы что, собираетесь прибрать к рукам промышленность? Получать прибыль? Завести себе бассейн с шампанским?

— О, не кричите так, это невежливо!

«Раз, два, три», — сосчитал я про себя.

— Хорошо. В конце концов я как мэр должен передать вам все хозяйство. Из рук в руки. Когда вы думаете вступить в права владения? Сегодня? Завтра с утра?

На лице ее снова отразилась попытка уйти в себя. Но я все-таки получил ценную информацию о том, что она хотела бы первое время осмотреться.

— Вы пока руководите, как обычно. Кстати, вы все время задаете мне вопросы. Можно и мне задать один? В каком отеле я могу остановиться?

— В общежитии для малосемейных, — ответил я. — Там пустует одна комната. Потом мы вам что-нибудь подыщем.

Мой ответ ее вроде бы удовлетворил. Мобиль вынырнул из долины, и перед нами появился город. По земному исчислению сейчас была ночь, поэтому купол почернел и выглядел со стороны довольно мрачно. Через минуту мы уже миновали шлюз и катили по ночным улицам, освещенным фонарями.

Патриция Кевестаде пришла в мой кабинет через три дня. Я составлял проект месячного бюджета и прикидывал, куда направить поступившие стройматериалы: на возведение музыкальной школы или на прокладку магнитной дороги к четвертому руднику. Подняв глаза и увидев мадам, я осознал, что только что занимался горячо любимым делом. Что был счастлив. Хотя бы потому, что на время забыл о ее существовании.

— Работайте, работайте, я подожду! — горячо воскликнула она, увидев, что я изменился в лице. — Посижу вот здесь, у окна, пока вы не освободитесь.

Она уселась на стул у подоконника и стала терпеливо рассматривать улицу. Я тупо уставился в терминал, где застыли цифры ежемесячного потребления кислорода, электричества и воды. Наконец понял, что, пока не избавлюсь от тетушки Патриции, не смогу заняться серьезно никаким делом.

— Ну вот! — как можно добродушнее воскликнул я, отключив компьютер. — Перехожу в ваше распоряжение!

Патриция Кевестаде встала, подняла свои наивные глаза и посмотрела с такой тоской, что мне стало просто отчаянно ее жалко.

— Послушайте, — сказала она дрожащим голосом. — Вы думаете, я ничего не понимаю? Я все понимаю, я здесь никому не нужна. Что же мне делать? Подскажите! — высоким голосом потребовала она и тут же робко добавила: — Я здесь никого не знаю, кроме вас и этого стажера, который интересуется тюльпанами.

— Мы могли бы найти вам занятие на первое время, — как можно ровнее произнес я. — Правда, по вашей специальности работы найдется немного. Вам знакомы какие-нибудь машинные языки?

— Бейсик, бхарат.

— Есть возможность устроиться на магнитную дорогу, которая связывает город с рудниками. Там нужны программисты. Отпуск через год, сорок пять календарных дней без дороги. Устраивает?

— Я попробую, — задумчиво сказала она, а потом меня опять обдало тоскливой зеленью ее взгляда.

Расстегивая сумку, она подошла к моему столу. Выудила бумажные листки с отпечатанным на машинке текстом и выложила на стол. Сделала шаг назад. И снова взглянула, теперь уже с надеждой.

Купчая… завещание… пошлина уплачена… Что же мне с ней делать, если она сама толком не знает, чего хочет?

Я улыбнулся, пожал ей руку, спрятал документы в шкафчик, более других напоминающий сейф, и, сказав: «Минутку!», засунул в тайпер кусочек пластика. Отстучал на клавишах:

Удостоверение

Всем, кого это касается. Главное управление внеземных поселений, управление колоний на Меркурии удостоверяют, что Кевестаде Патриция является владелицей Котловины Калорис (Море Зноя) на планете Меркурий. Уполномоченный Л. П. Переслегин.

Дата. Индекс видеотекса. Подпись.

Она приняла «удостоверение» из моих рук, как драгоценность, и расцвела.

— Теперь вы здесь полная хозяйка. Может, будут какие-нибудь распоряжения?

— Да нет! — рассмеялась она. — Пожалуй, только вот что…

Я замер.

— Каждому встречному показывать удостоверение… Вы понимаете?

— Я сейчас же свяжусь с городским информационным центром, и все жители будут в курсе.

Когда она ушла, сердечно меня поблагодарив, я полез в стол, достал коробочку с воздушной кукурузой и целую горсть просыпал мимо рта.

Хозяйка работает на магнитной дороге. Возвращаться со смены она любит пешком. Каждый встречный, поравнявшись с ней, приподнимает головной убор и говорит:

— Здравствуйте, хозяйка!

И тогда на ее стеснительном лице прорастает радостная улыбка. Она даже не замечает, как иногда ей через полминуты навстречу попадаются те же самые люди и приподнимают те же самые головные уборы. Таких шутников я вызываю к себе и устраиваю разнос.

Она часто заходит ко мне. Я ей обо всем подробно рассказываю. Говорю, что скоро пустим пятый рудник. Что в наш оперный меломаны прилетают даже с Юпитера. Интересуюсь, как идут дела у нее на работе.

— Меня там ценят, — сообщает она. — И я тоже с большим уважением отношусь ко всем. Коллектив у нас дружный, все праздники вместе отмечаем.

Потом она прощается и выходит на улицу. Я стою у окна и наблюдаю, как она идет по тротуару. Вот поравнялась с маленькой девочкой. Девочка стащила с головы панамку и что-то сказала. Не слышно — что, но догадаться нетрудно. Патриция Кевестаде мило улыбнулась ребенку, погладила по головке и пошла дальше. Девочка, по-прежнему держа панамку в руке, смотрела ей вслед с серьезным любопытством.

Вы не знаете, отчего вымерли динозавры? Я, кажется, догадываюсь.

 

Вячеслав Запольских

ЗЕЛЕНЫЙ ОДЕКОЛОН

Рассказ

У нее было два имени — Анастасия и «мисс Лавиния». Есть на Венере такая равнина, Лавиния, и там кто-то придумал устроить конкурс красоты. На Меркурии, увы, столь благозвучных топонимов нет.

— Ребята! — интригующе прижмурился Вотинов. — Это надо видеть. В цвете и трехмерно. Она как глянет на тебя, как ресницы приспустит — воздух ртом хватаешь. На прямой контакт со спинным мозгом выходит, зараза. И — лапки вперед — двигаешься следом за ней. Чистый яд.

— А походка? — деловито поинтересовался Солар. — Походка — это само естество женщины. Она без нее — шагающий скафандр. Ты обратил внимание на походку?

Вотинов наморщил лоб, выставил перед собой ладонь и задумчиво прошелся по ней двумя пальцами, подыскивая эквивалент непередаваемой походке «мисс Лавинии».

— Походка — не главное, — вступил в обсуждение Адам. — Волосы. Водопады литых прядей, всплески и переливы оттенков.

— Уши, — предложил я. — Розовая нежная мочка, чуть заметное биение пульса в таинственном лабиринте этого самого… этих самых…

— Хрящей ушной раковины, — подсказал Солар.

Коленька Голубчиков хмыкнул и подцепил на вилку охапочку размороженного салата.

— А у тебя какие соображения? — спросил его Солар.

— Насчет чего?

— Насчет этого самого. Что в женщине главное?

— Душа, — сказал Коленька.

— Идеалист, — с осуждением констатировал Солар.

— Он не знает женщин.

— Он созрел для женитьбы.

Заклейменный Голубчиков невозмутимо набивал рот салатом.

«Остренькая» тема нашу компанию разгорячила. Вотинов подкинул еще полешко.

— А я, ребяты, приглашен к ней в гости.

— Да ну?

— Это он напоследок приберег. Любит эффекты.

— Но у него есть и положительные черты. Он не жадный. Он и нас возьмет в гости к «мисс Лавинии».

— Табачок врозь! — возмущенно крикнул Вотинов. — Лучше одолжите кто-нибудь пиджак. Она женщина интеллигентная, в двадцать четыре — уже кандидат наук. Надо понятие иметь.

— Ну, это-то ты имеешь.

— Ты четырехмерные кроссворды без компьютера щелкаешь.

— Пиджак можешь взять мой, только, чур, дырку на спине сам заштопаешь.

Веселые разговоры продолжались до конца ужина. Я тоже вместе со всеми жевал и зубоскалил вперемешку. Но главным остроумцем все же в тот вечер выходил Солар. Он победно поглядывал на меня, а я все приберегал к концу главную сногсшибательную реплику. Дело в том, что я очень хорошо знал «мисс Лавинию». В девятом классе я был тайно и тихо в нее влюблен. И что самое приятное, бывая на Земле во время отпусков, я смог убедиться, что она этого не забыла. Какое-то звенышко из старой детской цепочки влюбленностей, дружб, симпатий и антипатий сохранилось, связывая нас. Молчаливым соглашением мы постановили считать это нашим секретом.

Ну, а раз секрет, то я и промолчал. Уступил лавры Солару. Сделал человеку приятное.

После ужина, просматривая в своем боксе единственное письменное послание, полученное от Анастасии, я снова потешил себя приятными воспоминаниями, порадовался прочности старого звенышка. Но все же отчетливо, хоть и без особой горечи, отметил, что вместе нам никогда не быть. Это была недоказуемая, но несомненная истина. Я с ней свыкся.

Наверное, маленькие толики радостей надежнее, чем большое оглушающее счастье. Оно может внезапно обернуться своей противоположностью. А «толики» здорово скрашивают жизнь и никогда не подводят.

«Привет, Переслегин! — писала Анастасия. — Ты знаешь, я тобой горжусь. Ты первопроходец, могучий мужик и тэдэ. Мама передает тебе привет. Она тебя очень хорошо помнит и ставит всем нашим в пример. А я скромно и потихоньку вспахиваю ниву практической химии полимеров. Слыхал ведь: вода-полимер, воздух-полимер, почва-полимер? Была в командировке на Венере. Короче, вместо замуж выходить, мусолю биочипов и ломаю пробирки. Да, у меня хобби. Собираю космический фольклор. Жду от тебя самых свежих частушек и припевок про гамма-мезоны и Аэлиточку кудрявую, которая милого увела. Ну, все, больше никаких новостей. Чмок! Анастасия».

Под почти реальный звук этого «чмока» я и уснул.

— Расскажи поподробней про ваши знаменитые водородные гейзеры, — попросила Анастасия.

Коричневый шелк, духи, крошечные серьги, поблескивающие в ушах, — все это было недоступно для мгновенной адаптации после комбинезонов одинаково удобного фасона. Я среагировал не сразу.

— Или ты считаешь, что лучше один раз увидеть, чем сто раз… и тэдэ? Видеозапись нам показывали. Что-то вроде летящего на всех парах локомотива из старой кинохроники.

— Скорее, это похоже на консервный нож, — ответил я. — Струя газа несется по равнине, пластинки базальтов летят, как клочья жести от консервной банки. И еще похоже на молнию. Летит тоненький зигзаг, а из трещины, что змеится за ним следом, под разными углами свищут струи водорода. И… Э-э, в общем, зрелище красивое.

— Понятно, — засмеялась она. — Ты уже поэтизируешь ваше Великое Лихо. Кошмары не снятся?

— Ты еще и психоаналитик?

— В твоих остроумных мозгах я копаться не собираюсь. Мы прилетели сюда специально для того, чтобы избавить вас от гейзеров.

— Прогнозировать их появление? Это дело безнадежное. Мы что-то нарушили в здешних структурах почвы, изменился баланс внутренних микронапряжений. Трещинка — и струя пошла вверх. Состав коры на здешних равнинах почти везде одинаков, и выброс газов возможен где угодно — хоть вот под окном твоей лаборатории. А металлический водород планетного ядра будет газовать еще три-четыре миллиарда лет. Так что можешь переквалифицироваться в психоаналитики. Задатки есть.

— Мы не собираемся ничего прогнозировать, — с нежной убедительностью перебила Анастасия (а в ее голосе звучало: первопроходец! медведь компьютеризированный!). — Мы просто перекроем водороду выход наружу.

— Полимеризация? — догадался я и заерзал в кресле. — Нет уж. Это вы будете делать через мой труп. Планета должна дышать, бурлить и вообще жить своей собственной жизнью по природой данным законам. Полимеризовать ее газовое ядро — это все равно, что окунуть человека с головой в бак с клеем.

— У тебя тоже есть задатки, — сообщила Анастасия. — Зришь в корень. Но при таком подходе на Меркурий не стали бы посылать ученых. Выдали бы вам оборудование, технологию, и — полный вперед, Леонид Переслегин!

— Что же придумала твоя светлая голова?

Сидя в кресле, Анастасия вытянула ноги и с удовольствием поболтала ими в воздухе.

— Раньше при проходке шахтных стволов или линий метрополитена работам мешало просачивание грунтовых вод. И воду просто-напросто замораживали. Ледяная рубашка в несколько метров толщиной служила щитом против подземных наводнений. Заметь: всего в несколько метров. Замораживать грунтовые воды на всей планете никто и не собирался.

— Локальная полимеризация?

— Да. Рубашка полимерного водорода под районами, обжитыми людьми. Только вот «локальная», как ты выразился, а точнее — пространственно заданная полимеризация оказалась такой проблемой, что… В общем, знай я заранее обо всех сложностях, которые нам предстояли, я бы предпочла откачивать водород ручной помпой.

— Какая ты вумная! — закричал я. — Мисс Лавиния, сегодня же вечером мы единодушно изберем тебя «мисс Котловиной Калорис»!

— Мисс Котловина? Мерси.

Анастасия встала, подошла к консольному выносу одного из своих агрегатов и взяла стоявший там снимок.

— Вот, — сказала она, предлагая мне прийти в восторг от нерезкого изображения какого-то оплывшего пузыря, набитого спиральками и шариками. — Это он подсказал путь решения проблемы. В смежной лаборатории этому вирусу привили способность соединяться со своими собратьями по принципу вольвокса. Размер этого «виро-вольвокса» ограничен генетически. И мы решили поискать способ запечатлевать, оттискивать генокод в любых полимерных цепочках молекул.

Анастасия ждала моей реакции. Ее лицо было очень близко.

Молекулярные цепочки… Молекулы ДНК и РНК, носители наследственных признаков — тоже полимеры… Любой полимер можно сделать носителем генетической информации.

А значит, полимеры могут выращивать сами из себя все, что угодно. Генная инженерия уже сейчас способна кодировать практически любые наследственные признаки. Если капнуть «генополимерной водой» в океан, то он не превратится весь в хлопья чего-то полиэтиленово-синтетического, просто на волнах закачается новый остров — с известными размерами и формой, с заданной «осадкой». Можно выращивать гавани и пирсы с волноломами. Строительные конструкции и детали машин будут возникать, как по мановению, без помощи резцов, прессов и отливочных форм.

— Какая ты вумная, — слабым голосом повторил я. — Это ж надо. А я с тобой в одном классе когда-то…

Если б я переступил с ноги на ногу, мы бы ткнулись друг в друга подбородками. Школьные друзья, школьные друзья.

— Замуж тебе пора выходить! — в отчаянии закричал я. — И чем скорее… Может, это у тебя пройдет!

Анастасия засмеялась.

Контейнеровоз полз по песку медленно, на первой скорости. Широкие траки осторожно ложились на мягкое. Иногда только в коробке кабины резонировал скрежет — под гусеницу попадали выходы рудных жил.

Голова Вотинова чуть покачивалась в шлеме, глаза были полузакрыты, губы сложены бантиком и вытянуты, как для поцелуя, — наверняка слушает что-то блюзовое. Я научился определять по лицам, у кого какая музыка звучит «под кумполом», как выразился Коленька Голубчиков.

— Здесь! — бодро сказал Вотинов, очнувшись и потягиваясь на сиденье.

Я остановил контейнеровоз. Чернота барханчиков, тускло-медные отсветы песков. А вот и хлопья щелочных осадков. Бугорки, заиндевевшие соляными кристалликами. И тоненькая, почти незаметная в пятне прожекторного света трещинка. Дальше, к близкому горизонту, она заметно расширялась. А потом расползалась в канаву, в овраг, в каньон — там фонтаны газа развеяли тысячи тонн породы.

Мы остановились возле того места, где «консервный нож» вдруг почему-то прекратил свою работу, гейзер иссяк и полет трещинки-молнии прекратился.

— Бросьте сомневаться! — прозвучал в шлемофоне голос Анастасии. — Если газ внезапно вырвется, мы тут же подадим в скважину полимерную затравку. И наступит полный штиль.

Мы с Вотиновым выбрались из кабины наружу. Покидая машины, ребята собирались возле нас. Подошла и мисс Лавиния.

— Походку и под скафандром не спрячешь, — свистящим шепотом передал по моему личному диапазону Солар.

Анастасия покачивалась с пятки на носок, уперев руки в пояс своих доспехов.

— Подведем шланг к самой скважине, компьютер при первом же скачке давления подаст капельку поливодорода. Ну же! Решайтесь, первопроходцы!

— Наука! — вздохнул Коленька Голубчиков. Подумал и добавил: — Не потянет.

— Что не потянет? — быстро спросила Анастасия и повернулась на каблуках к Коленьке. — Вы боитесь, что ли? Вы, вы — лично?

Должно быть, после этого Коленька взглянул на Анастасию более внимательно. Но тень на стекле шлема не пропустила никаких эмоций.

— Тогда садитесь на свои самосвалы, — Анастасия обозлилась, — и откатывайтесь куда-нибудь подальше. Я одна буду бурить. Покажите только, как это делается.

— Ага, — с готовностью отозвался Голубчиков, но таким тоном, что ребята не удержали смешки. Минуту назад им и в голову не пришло бы, что они смогут посмеяться над мисс Лавинией.

— Мы уж сами пробурим все, что надо, везде, где надо, — сообщил ей Голубчиков. — А вы, девушка, отойдите.

Умница Анастасия посмеялась вместе со всеми и отошла к контейнеровозам. Обижаться не стала, тем более что добилась своего.

Мы сгрузили с платформ буровой комплекс, подвели куда следовало шланг. Работа началась. Мы не сразу и сообразили, что произошло, когда в стеклах шлемов качнулось звездное небо, а из скважины выхлестнуло рыхлую прядь спутанного волокна.

— Готово!

Реакция у Анастасии была мгновенной, и пока мы приходили в себя, она уже шла к буровой, отстегнув от рукава скафандра универсалку и подвинчивая на ней регулятор плазменного резака.

Вторым по скорости реакции оказался Голубчиков. Он сорвался с места и, увязая в песке, запрыгал за Анастасией. Из резака вылетел тонкий голубой язычок. Анастасия уже взялась за прядку рыхлого волокна, когда Коленька схватился рукой прямо за плазменную насадку универсалки.

— Водород!

Только тогда с места дернулись все остальные.

Анастасия повернулась, наклонив голову, проследила, как Голубчиков, зажав под мышкой ладонь, присел на корточки, а потом завалился на бок.

— Просто жуть какая-то, дикость и… и нелепость!

В дивных глазах Анастасии стояли слезы. Она щипала кончик носа и шмыгала. А я не умею успокаивать людей. Не умею, и все! Может, мне надо было обнять ее за плечи — пусть бы шмыгала у меня на груди. Но я не умею.

— Я же не виновата, что он бросился меня спасать? — она искала оправдания, заглядывая мне в глаза. — Что я, дура какая-нибудь, бросаться с плазменной горелкой наобум? Не надо было меня спасать, не взрывается поливодород, не взрывается!

— Ты не переживай так, — произнес я деревянным тоном официальных соболезнований. — Главное, он жив.

— Ему двадцать шесть лет, — Анастасия плаксиво распустила губы, — а ему руку отрежут.

— Не отрежут. Самое большее — два-три пальца ампутируют.

— Успокоил! Тебе бы три пальца ампутировать! Ой, боже мой! Какая я дура! Ну почему я такая дура, а?

Я не знал, что ответить. Я сам чувствовал себя дураком. И Голубчикова было смертельно жалко — куда он теперь? Что он будет делать без нас, без своего прокаленного близким солнцем «риноцероса», без отдохновенной трепотни в столовке по вечерам? Спишут его на Землю, как пить дать.

Великодушные нарушения инструкций бывают только в приятных книгах. Голубчикова действительно списали. Мы делали прощальный ужин. Говорили спичи, хлопали по плечу. Коленька невозмутимо жевал и кивал в необходимых случаях головой.

В шлюзовой вдруг лязгнул замок люка. Еще до того, как Анастасия появилась в дверях столовки, мы уже знали, что это именно она пришла на наш мальчишник. Коленька привстал и поприветствовал ее кивком головы.

— Привет, ребята! — Анастасия быстро оглядела всех и остановила взгляд на мне. Я сидел рядом с Голубчиковым. Пришлось пойти в кухонный бокс за горчицей.

Когда вернулся, минутное замешательство уже разгладилось, Анастасия включилась в общий тон разговора, поправляя перевязь, в которой покоилась забинтованная Коленькина рука.

После ужина Голубчиков пошел проводить Анастасию в шестой жилой блок, где она была пристроена. Прелестное, должно быть, зрелище — прогулка под звездным небом в скафандрах. Коленька вернулся около полуночи, невозмутимый, как всегда.

Наутро челнок отвез его на орбитальную станцию и с первым же грузовиком он улетел на Землю. Через неделю улетела и Анастасия. Через две недели я получил от нее письменное послание:

«Привет, Переслегин! У меня все нормально, работа по генетическим структурам полимеров заняла первое место в «Индекс Трансляционум». Но я к теме охладела, пусть о ней прикладники заботятся, практики.

Тебе и всем ребятам привет от Н. Голубчикова. А он, оказывается, очень интересный человек. Думаю: не выйти ли за него замуж? Когда закончите обработку верхних слоев коры, сообщите. Все-таки я избавила вас от гейзеров? Видимо, задатки были. Пока! Анастасия».

Внизу на листке бумаги было приписано от руки корявым почерком:

«Привет, Леонид. Будешь в отпуске, заходи в гости. Всем ребятам привет».

«Левой рукой писал», — понял я. Положил письмо обратно в конверт и решил приобщить его к первому. Но первое не нашел, потерялось где-то.

Видимо, сведения о развитии небезынтересного для нашей компании сюжета приходили не только ко мне.

— Мы находимся на расстоянии ноль шестьсот тринадцать тысячных астрономических единиц от поверхности Земли, — сообщил Адам, прогнав по дисплею несколько последовательных вычислений. Потом протянул эффектную паузу и с торжеством добавил: — А браки, как известно, заключаются на небесах!

Мы поаплодировали этой свежей и обнадеживающей мысли. И думы наши снова, в который уже раз, втекли в привычное за последние недели русло. Тема дальнейшего развития взаимоотношений Коленьки и Анастасии стала настолько частой в наших разговорах, что у меня появилось предчувствие: ой, не кончится эта история добром…

— Ходят слухи, — многозначительно оглядев присутствующих на ежевечернем сборище в столовке, изрек Солар, — что Голубчиков делает карьеру. Из водителя зоопередвижки он вырос до старшего смотрителя вольеров травоядных парнокопытных. И это еще не предел для нашего Коленьки!

— Он скоро директором станет!

— Самые эндемичные яйцекладущие будут считать за честь пожать ему лапу!

Конечно, известие о том, что Голубчиков, игнорируя немалочисленные приглашения космометеорологов, космопсихологов, радиобиологов, меркурологов и прочих деятелей из наземных центров обработки информации, избрал романтическую должность служителя в зверинце, произвело надлежащий эффект. Но каждый, зная своеобразие Коленькиного темперамента, в глубине души заранее ожидал чего-нибудь именно в этом духе. Почему-то считают, что первопоселенцы на колонизируемых планетах — это суперспециалисты, цвет науки, и вокруг наших голов постоянно сверкают сполохи озарений, прозрений и вдохновений. Случается, конечно, и сверкают. Но не чаще, чем у земных служителей научно-технического прогресса. Когда медики списывают нашего брата из-за профнепригодности (читай — увечья), за беднягами устраивается настоящая охота, в которой участвуют даже именитые исследовательские институты. Рассчитывают на нашу квалификацию, на опыт фронтирера науки. А опыт первопроходца — это в основном умение выдерживать собачью жизнь. В эпоху максимальной комфортности быта мало кто знает этимологию устаревших устойчивых выражений «до седьмого пота» и «не жрамши». Поясняю: эти лингвистические реликты соотносятся с осознанной необходимостью двадцатичасового рабочего дня и одноразового питания — иногда. Иногда довольно часто. Первые экспедиции, занимающиеся сбором информации, не лишены бывают и привычного видео, и спецсеансов связи с родными. И соленый огурчик, если захочется, можно отыскать в продуктовых вакуум-климатизерах. Но после стадии эксперимента наступает пора вживания в новый мир, период развертывания элементов привычной для земного человека ноосферы, и, как всякое начинание на голом месте, освоение сопровождается неожиданностями, непредвиденностями, несуразностями, распорядок и режим трещат по всем швам, в тартарары летят планы и программы, где-то что-то не ко времени взрывается, преступно нарушается ТБ, и покой нам только снится, если находится время для сна. В специальных психотерапевтических изданиях одно время даже всплывал термин «комплекс кроманьонца», но был из вежливости быстро стушеван. Может, кого-то из наших это действительно задевало, но ведь надо быть честным, изысканность рефлексий первопроходцу сохранить трудно.

— Мне тут один знакомый ксенотектоник кассету прислал, — сообщил Вотинов. — Говорит, Голубчиков теперь у них работает. Из зоопарка ушел. Не без влияния…

Коленька возглавлял отдел моделирования тектонических процессов внутренних планет. Теперь он был обладателем двухтумбового стола со встроенным терминалом и вращающегося кресла, раскидистого и эргономически идеального. Прежде чем окликнуть, я попытался мысленно усадить в это кресло человека в фартуке, с метелкой и совком. Воображаемый служитель зверинца присел на самый краешек, тут же вскочил, пошаркал задубелой ладонью по глянцевой обшивке и умоляюще взглянул на меня — не могу, мол, убери меня отсюдова…

Коленька поднял лицо, как всегда, с полуулыбкой. Но, увидев меня, чуть-чуть вздрогнул. Во взгляде шевельнулось не то чтоб недовольство, а так — некий душевный дискомфорт. Я решил не допускать мерихлюндий, радостно заорал: «Салют, старик!», очутился у стола и, перегнувшись, сграбастал Голубчикова, стал стучать по спине кулаком: давно не виделись, безумно рад встрече, гляди-ка — усы вырастил! В общем, не давал времени осознать, что я — герой-первопроходец, а он — списанный за ущербностью ветеран.

Коленька тоже молотил меня по спине, улыбался, поддакивал.

Потом получилось так, что я сидел в необъятном кресле, а Голубчиков, заложив руки за спину и наклонившись ко мне, внимал. Я заливался. Новостей было много. Одновременно из сумки извлекались посылочки от ребят, сюрпризы-сувениры, снимки на память и кассеты с прочувствованными песнопениями.

Наконец я выдохся и, блаженно потянувшись, откинулся на высокую спинку. В кресле мне было очень хорошо. Беззвучно мельтешили зеленые цифры в часовом «окне» дисплея.

— Рабочий день кончается, — отметил я, когда в мозг просочилось значение зеленых цифр. — Давай-ка махнем куда-нибудь в лес, к речке, с ночевкой, с костерком.

Тут мой взгляд набрел на подсунутый под край экранной рамки снимок Анастасии.

— Не могу, старик, — ответил Голубчиков. — Давай завтра, а? Сегодня не могу.

Анастасия увела меня в уголок гостиной, отгородилась акустическим барьером от электронного плеска и грозовых разрядов музыки, в которой купались парами и поодиночке ее гости. Голубчиков остался по ту сторону барьера. Он не танцевал, сидел за отодвинутым к стене столиком и накладывал свои обычные четыре ложки сахарного песку в чашку с чаем.

— Что характерно, — сказал я Анастасии, — рожи у них у всех такие умные, у знакомых твоих.

— Рожи соответствуют внутреннему содержанию, — отреагировала Анастасия. — Много их тут было и будет всяких, лауреатскими значками увешанных. Эрудиты, махатмы-гуру, контринтуитивисты. А на уме сам знаешь что.

Посреди затемненной гостиной возник вишнево светящийся пузырек, который начал стремительно набухать и раскаляться, меняя цвет на красный, потом на оранжевый, потом он ослепительно просиял бело-голубым и из него фонтаном ударили огненные струи. Над головами танцующих заметались золотые, серебристые и красные просверки, и все, осыпаемые медленно тающими хлопьями искр, задвигались в убыстренном ритме.

— А тактика у меня накатанная, — продолжала Анастасия. — Сперва вздымаю на гафеле свой синий чулок. Если не помогает, демонстрирую соискателю любовь в три тысячи вольт. Он дымится, искрит, потом с криком убегает. А вот Коленька не такой. Коленька замечательный. Коленька лучше всех, потому что он настоящий мужчина. Но уж больно прост. Вечерком собираются контринтуитивисты на чашку чая. Так он чай пьет добросовестно до часу ночи, а на вопросы «не правда ли, дорогой вы наш этот самый» отвечает «ага!»

Глаза у Анастасии блестели, но смотрели невидяще, и по всему чувствовалось, что монолог этот адресован кому-то, все понимающему, кто может успокоить и приголубить, и сказать, что все будет хорошо. То есть не мне.

— Значит, так. Я теперь знаю, в чем мое призвание. Я из него сделаю человека. Он у меня по характеру мазка будет отличать кватроченто от чинквеченто, выпекать в день по семь-восемь теорий психоконстантности и локоморфизма и сочинять рубаи на арамейском. Я. Его. Подниму. До себя.

На домашнем видео, которое располагалось в этом же огороженном акустическим барьером углу, был прикреплен снимок Коленьки. «Задурил девушке голову, злодей», — с укором подумал я. Коленькин фотовзгляд, исполненный непоколебимого душевного равновесия и приветливости, видимо, встретился со взглядом Анастасии.

— Но, честно говоря, при всем при том мне хотелось бы, чтобы он оставался таким, какой есть. В глубине. Я не отвергаю компромиссы. Вовсе не хочу, чтоб он был у меня под каблуком. Я, например, стараюсь привыкнуть к этому самому… Одеколон есть такой зеленый, гадость ужасная.

— «Шипр».

— Вот-вот. У каждого свои слабости. В общем, работы мне предстоит много. Причем работы… — Она вдруг понизила голос, хотя нас никто не мог услышать. — …по специальности. Вот так.

Я изобразил на лице удивление и заинтересованность.

— Про параллельный перенос генетической информации читал?

Вот тут-то меня в первый раз кольнул страх. Я как будто очутился в заторможенной нереальности сна, где весомость обретает даже самая несуразная угроза.

— Эксперименты с генетическим кодированием человеческих качеств проводились лишь на стадиях, предшествующих оплодотворению яйцеклетки. А почему бы не попробовать переделать уже готового человека? Кто сказал, что это невозможно? Ведь каждый постоянно находится под воздействием параллельного переноса, в нашу плоть ежесекундно вторгаются гены других людей, зверей, рыб, растений, простейших… Химико-физический механизм этого явления до сих пор неясен. Но это только потому, что им еще никто как следует не занимался — я выясняла, поднимала все публикации по этой теме. Ты только представь, ты сможешь близкого тебе, любимого человека сделать еще ближе и любимей. Сделать его таким, каким мечтал его видеть! Старые разговоры про то, что любовь ослепляет, что мы любим не конкретного человека, а его идеализированный образ, а потом приходит узнавание, разочарование, крушение иллюзий… Кто откажется от уверенности в счастье, от его детерминированности, если хочешь? Я — не собираюсь. Я его выкую собственными руками. С точностью до сотой ангстрема. Не о таком ли приворотном зелье мечтали все женщины?

Под потолком сплетались в змеиные клубки голубые молнии, по стенам сползали вниз пульсирующие волны прозрачного огня, фигуры танцующих окутывало многоцветное колеблющееся марево, и все это происходило в абсолютной тишине, и мне стало казаться, что я в темном кинозале смотрю фильм про себя и про Анастасию, и постановщик фильма — явно невротик, и тягостное кино все не кончается, и когда же, черт возьми, промелькнет конечный титр и в зале включат свет?

— В конце концов, я сама тоже должна чем-то поступиться, — говорила Анастасия. — Я тоже могу научить себя вдыхать с упоением «Шипр» и грызть заусеницы.

— Понимаешь, — начал я, вкладывая в слова максимум убедительности. — Мне кажется, незачем городить такой огород. Сделай допущение и представь себе, что Голубчикову все это совершенно не нужно. Это представить не трудно, верно? Теперь сделай усилие и переходи к следующему допущению: тебе самой это тоже совершенно ни к чему.

— А что тогда нужно делать?

— Ну как — «что»? — смешался я. — Ну, как-нибудь так, без этого… Он человек простой, ты ему и так нравишься.

— Глупости, ему нравятся во мне лишь отдельные детали, а выделять во мне излюбленную часть нечего, я синкретична и обаятельна в своей синкретичности! — выпалила Анастасия, набрала воздуху и снова понеслась: — Я такая, какая есть, и он будет таким, какой есть, но еще и таким, каким я его хочу видеть, и сама я буду, какой он хочет…

От Анастасии я отправился в аэропорт и в четыре утра улетел на Алтай, к Телецкому озеру. Там у меня был знакомый пенсионер. Мы ловили «на мушку» хариуса в устье Чулышмана, лупцевали друг на дружке комаров, я храбро купался в ледяной воде. Отпуск проходил хорошо.

К его концу я вернулся домой, чинно нанес визиты всем родным, покуролесил с друзьями детства, наелся маминых капустных пирогов и, как никогда, ощущал прекрасное земное притяжение. К Анастасии отправился, не предупредив заранее по видео.

Фантазия рисовала картины, от которых стыла кровь. Вот Голубчиков, весь в красных аллергических пятнах, судорожно терзает клавиатуру, а на экране с сумасшедшей скоростью возникают строчки исследовательской работы «Гомеровский эпос в эстетике Гегеля». А вот он, вспотевший и трясущийся от процессов, бурлящих в его генетических закромах, на негнущихся ногах подходит к роялю и с исступлением и мукой начинает наяривать что-то несусветно авангардное. И так далее. Но беспокоиться, конечно, следовало не за Коленьку.

Подбородок у Анастасии был по-прежнему гордо поднят, но теперь, увы, это производило скорее комичное впечатление.

— Все! — объявила она, усевшись напротив меня в кресло. — Было и прошло. Волны моря житейского и тэдэ.

Она забарабанила пальцами по полировке стола.

— Видеть. Его. Больше. Не могу. Чаю хочешь? Сейчас принесу.

Она зазвенела чем-то на кухне, раздалось гуденье. Хлопнула дверца холодильника.

— Может, я и сумею активизировать чужеродные гены, заставить их «играть» в новом оркестре. Или когда-нибудь ради спортивного интереса займусь самым длительным и нудным: формализацией метафоры «идеальный Коленька» и подготовкой генного «набора вторжения». Но ты был прав. Это действительно никому не нужно — ни ему, ни мне.

Молчание. Звяканье ложечки о чашку.

— Додумалась: сотворить гомункулуса, приятного во всех отношениях. Он и так гомункулус, дурак непуганый, самодовольный енот!

Я раскрыл было рот, чтобы вступиться за Голубчикова, но тут Анастасия решительно встала, направилась к видео и со словами «А вот я сейчас ему об этом и скажу» ткнула клавишу. Одну-единственную, из чего я сделал вывод, что нужный индекс все еще не выведен из оперативной памяти.

На экране появилась Коленькина мама.

— Здравствуйте, Колю позовите, пожалуйста.

— А он спит.

— Тогда передайте ему, что…

— …и не велел будить. Хотя… — Коленькина мама, как и все мамы, явно была не прочь стать бабушкой. — Разбудить, может, все-таки?

— Нет! Не надо! Пусть спит.

Экран погас. Динамик объявил погоду на всех материках. На Алтае шел дождь. Мой пенсионер, накинув дождевик, рыл широким ножом сырую землю, выкапывал золотой корень. А может, бродил по зарослям бадана, обрывая нижние почерневшие листья, — если их заварить в кипятке, от десятка болезней помогает.

— Чуть не забыл, я тебе хариусов копченых привез. Возьми там, в прихожей

 

Владимир Соколовский

МЕРЦАЮЩИЙ МИР

Рассказ

По сухой погоде Санька Синюхин мог объехать всю свою зону, с самыми крохотными деревушечками, за три часа. Однако сушь этим летом стояла редко, а хороших дорог не было вплоть до райцентра. И колесил Санька, измотанный и взмокший, на надорванном частыми буксовками «газике» по деревням и полевым станам, проклиная свою молодую жизнь. Он был «кинщик». Да вдобавок еще и шофер.

Выпихнутый нынешней весной из ПТУ с правами шофера и дипломом киномеханика, он приехал в районную киносеть и, получив в распоряжение обшарпанный «газон» с киноустановкой, заездил, засновал по деревням. Постоянным своим зрителям он пришелся по нраву, и одарен был прозвищем «Кокоть». Происхождение его вряд ли кто сумел бы теперь объяснить, но — странное дело! — именно оно, как никакое другое, отражало и Санькину внешность, и характер, и — что там еще? — остальное, словом…

Долговязый, мосластый и нескладный, в измазанной, завязанной на голом пузе цветастой рубахе, с мелкими светлыми кудряшками, спадающими на плечи, длинноносый и медлительный — таким предстал Кокоть перед любопытными селянами. Сначала его звали «битла», но не привилось: свои ребята тоже ходили длинноволосые. Встречали добродушно, с симпатией: нравился его спокойный, созерцательный вид, с которым он, как Петр Первый, в огромных бахилах с отворотами месил грязь вокруг застрявшей передвижки; серьезность, с которой он, продув нос, изрекал верные мысли, вроде: «Поспешай не торопясь», «Запас карман не дерет!» и т. д.; то, что не пил и не курил. А главное — то, что Кокоть самозабвенно любил кино.

Да-да. Автомашина, с которой ему волей судьбы пришлось иметь дело, вряд ли была ему симпатична. Рыкающее, неспокойное, трясущееся чудовище. А полазьте-ка хоть бы пару раз под ней, утонувшей в районных хлябях, — и посмотрим, много ли у вас останется уважения к этому виду техники.

Зато кино… о! Самую затрепанную, самую казанную-переказанную ленту Санька готов был смотреть еще и еще невероятное число раз. Невероятное! И, настраивая передвижку, каждый раз нервничал и переживал. Кончалась часть, изображение исчезало с растянутого под небом холста, зрители кричали: «Сапожник!» — а он смотрел в темноту, шевелил губами и автоматически отругивался: «Да погодите!» Для него сюжет так и не прерывался: раскручивался и раскручивался в мозгу по неведомым, ни разу не повторяющимся линиям.

У тети Тони с кинопрокатского склада Кокоть моментально стал своим человеком: в кино эта старая толстая женщина почти не ходила и все свои кинематографические познания черпала от Саньки. Она принимала на веру и его немыслимое вранье, когда вместо одного фильма Синюхин начинал рассказывать совершенно другой, с тут же придуманной канвой. Кладовщица ахала и бегала по складу, всплескивая руками. Так что там все было нормально. Там — б л а т. И новенькие, недоступнейшие другим киномеханикам ленты увозил хитрый Санька в свои дальние кочевки.

Так случилось и на этот раз. Таинственно затихнув, на цыпочках, тетя Тоня двинулась к стеллажу и остановилась перед банками. Приклеенная бумажка возглашала название: «Галантное приключение кавалера де Фюфона». Кокоть потянул к коробкам дрожащие руки…

Выехав за город, он свернул на разбитую лесную дорогу, на первой же поляне подвесил к елке экран и до одури крутил только что приобретенный шедевр.

Сюжет его был таков. Странствующий дворянин, граф де Фюфон, спасает прекрасную герцогиню от напавших на нее дорогой разбойников, во главе которых — некто в голубом бархатном плаще с вышитой пурпурной розой. Побитые разбойники, ругаясь, уносятся, а потрясенная красавица томно склоняется на грудь удачливого кавалера.

Путешествие окончено. Париж. Прощаясь, герцогиня назначает славному де Фюфону свидание в одной из башен своего замка. Пробираясь вечером к месту встречи, граф встречает главаря похитителей — незнакомца с пурпурной розой. Они узнают друг друга. Схватка, кавалер ранен в плечо, его противник скрывается.

Раненого де Фюфона подбирает бродячий театр. Кроткая актриса Мадлен выхаживает его. Любовь. Граф становится актером и колесит по Франции.

Фургон въезжает на постоялый двор. Из проносящейся навстречу кареты к ногам кавалера падает платок. На нем — вензель герцогини. В карете напротив прекрасной сидит таинственный похититель. «Злодеяние свершилось!» — скрежещет зубами де Фюфон и верхом бросается в погоню. Малютка Мадлен в безутешном горе.

На далеком проселке у кареты герцогини отваливается колесо. Подоспевший кавалер выволакивает соперника наружу, дерется с ним на шпагах и протыкает насквозь. «Кто был этот злодей, герцогиня?» — царственно спрашивает он. «Это… мой муж, герцог д’Анвиль. Я… обвенчалась с ним на прошлой неделе…» — слабо отвечает женщина и валится в обморок. Де Фюфон потрясен. В это время возвращается посланная за кузнецом стража герцога, и на крестьянской телеге их — связанного кавалера, раненого герцога и его несчастную, бьющуюся в припадке горя жену — везут в герцогский замок.

Герцог поправляется. Однако он непреклонен: именем короля приказывает казнить поднявшего на него руку. В это время в поместье въезжает бродячий театр. Узнав об участи, что грозит ее возлюбленному, малютка Мадлен припадает к ногам герцога и признается, что носит под сердцем плод своей любви к де Фюфону. Растроганный д’Анвиль прощает кавалера.

Кончался фильм так: фургон выезжает из замка, счастливый кавалер сидит рядом с малюткой Мадлен, герцог и герцогиня верхом провожают их, — и словно невзначай красавица снова незаметно роняет платок в руки де Фюфона. Он прячет его на груди, задумывается, а вечером летит на коне к замку. Вот тихий свет озарил окошечко в башне — скорей, скорей! Что ждет там кавалера? — может, любовь, может, смерть…

Несуразности начались у Саньки Синюхина где-то день на третий. Весь сеанс на полевом стане он провел в обычной полудреме, мысленно направляя действие по своему пути: размышлял, что мог бы сделать де Фюфон, обладай он в момент своего пленения обыкновенным автоматом, пусть даже не современного образца. Однако к концу картины его охватило какое-то странное беспокойство: будто что-то случилось, пока он пытался вооружить героя не свойственным эпохе оружием. Зрители вроде остались довольны, не роптали. Что же случилось? Всю ночь Кокоть проворочался с боку на бок и на другой день ходил злой и насупленный.

Вечером он приехал в дальние Никуличи, настроил аппарат и впился глазами в ярко подсвечивающийся цветными красками экран.

…Все началось со сцены на постоялом дворе. На этот раз карета не выезжала навстречу бродячему театру, а стояла в глубине двора. В ней сидела задумчивая герцогиня и перечитывала письмо де Фюфона, где он назначал ей свидание на этом дворе. Появился запыленный герцог д’Анвиль с отрядом всадников, закричал: «Сударыня, отдайте письмо!» Она в отчаянии стала запихивать его в корсет, и тут во двор въехал фургон с театральной труппой. Злая гримаса перекосила лицо герцога, он потянулся к груди красавицы, требуя письмо, но был остановлен криком: «Готовься, злодей!» Это де Фюфон со шпагой бежал ему навстречу. Кавалер ранит герцога, красотка Мадлен падает на тело раненого, рыдая: «О, мой возлюбленный!» А дальше началась уже такая каша, не имеющая никакого отношения к первоначальному сюжету, что Саньке оставалось только озадаченно моргать и трясти кудрявыми патлами. Ну и ну…

А зрители так ничего и не узнали. Они хохотали, посвистывали, а в местах с любовными сценами емко крякали. Разошлись, похваливая кинщика, который не то что другие, — не возит разную чепуху.

Но сам-то Кокоть как мог вынести надругательство над любимым искусством?! Отказавшись категорически от ночлега в деревне, он яростно заводил «газик», рвал рукоятку. Переваливаясь на ямах и разбрызгивая грязь, передвижка с воем скрылась во тьме.

В этот раз он не стал изощряться, искать какую-то поляну, устроился прямо на дорожной обочине, подвесив экран на телеграфный столб. Знал, что вряд ли кто поедет ночью по хляби в дальнюю деревню. Дрожа от возбуждения, включил аппарат.

…Теперь де Фюфон вообще был злодеем. С герцогиней, красавицей-злодейкой, он колесил по Франции, преследуя и мечтая настичь в смертной своей погоне героя-герцога д’Анвиля, беззаветно преданного королю. Герцог переодевался, прятался под личиной богатого актера, и Мадлен, любимица публики, дарила ему ласки в номере какого-то мрачного постоялого двора. Но справедливость торжествует: злодеи схвачены, их ведут на эшафот. И вот уже герцогиня с позорного помоста бросает платок со своим вензелем стоящему неподалеку д’Анвилю. Он вздрагивает, прячет платок и вдруг, вскочив на лошадь и обнажив шпагу, начинает пробиваться к эшафоту, с которого тянет к нему руки прекрасная женщина. Вот он уже рядом, мечутся палачи, возбужденно озирается де Фюфон…

— Сейчас же прекратить безобразничать! — крикнул с передвижки Кокоть. Крикнул, испугался, хотел выключить аппарат, но никак не мог дрожащими руками нашарить выключатель.

Сразу после окрика движение на экране замедлилось. Толпа, сквозь которую герцог пробивался к эшафоту, ахнула и застыла с открытыми ртами. Сам же д’Анвиль обернулся к Саньке и сказал, недовольно морщась:

— Что вы хотели, достойный юноша?

Палач сел на круглую, похожую на пень, тумбу, где только что собирался рубить головы, сложил на груди руки и зевнул. Де Фюфон принялся чистить какое-то пятно на рубашке. Красавица же герцогиня наклонила к плечу головку и подмигнула Саньке: лукаво, значительно — так, что знобь, ударившая в виски, моментально пролилась на все тело, до пяток. Он наконец-то нашарил выключатель, повернул его… Однако изображение и не думало исчезать: так же светилось, струилось красками полотно, и так же продолжали жить и разговаривать помещенные в этот квадрат люди.

— Кто вы, дитя мое? — пожевав губами, спросил толстый аббат-исповедник.

— Я киномеханик! — гордо сказал Санька Синюхин. — А вы прекратите… это непорядок!

Замешательство усилилось: все сгрудились в кучки и стали о чем-то толковать, озадаченно оглядываясь на аппарат, на настороженно таящегося за ним парня.

— Каковым бы ни было ваше ремесло, любезный мсье… — с достоинством и обидой начал аббат, но был прерван. Подобрав длинные юбки, красавица герцогиня спрыгнула с помоста, протиснулась сквозь толпу и, вмиг оказавшись на переднем плане и заслонив всех, сказала, протянув руку к аппарату, за которым прятался от ее удивительных глаз Санька:

— Но почему бы любезному мсье самому не подняться к нам, дабы мы вместе могли разобраться в мучающих его несообразностях жизни?

Санька хотел присесть и зажмуриться, прижаться лбом к металлу, чтобы успокоить бухающую в голове кровь, но ничего не получилось — такой нежный, такой звонкий голос тек с экрана, совсем рядышком…

Красавица надула губки:

— Что же вы не подойдете? Дама протягивает руку… фуй, это даже неприлично!

Кокоть мешком свалился с киноустановки. Вяло, заторможенно изгибаясь, поднялся, почесал ушибленную ногу и захромал к экрану. Большими костлявыми пальцами ухватил за запястье пухлую руку красавицы, и без особых усилий был втянут ею на площадь. Здесь, освещенный ярким солнцем, он зажмурился и стал тереть глаза, нахохленно осматриваясь. Странное впечатление: стоило шагнуть за какую-то черту — и вот ты уже в другом пространстве, тоже трехмерном и наполненном жизнью. А вглядишься — и там, за порогом, который только что перешагнул, увидишь старенький свой фургончик, услышишь, как сладко вскрикивают и шлепаются в колеях лягушки, как шумит вдоль дороги темный непролазный лес…

Взяв Саньку за руку, герцогиня повела его к помосту — туда, где народ бурлил и удивлялся явлению незнакомца. Возле дощатого эшафота она повернулась к Саньке, дотронулась до подбородка и воскликнула:

— Глядите, друзья, а ведь он совсем недурен!

Де Фюфон отвернулся с судорожной усмешкой, а д’Анвиль глухо выругался. Странная веселая жуть овладела Синюхиным. Он выпрямился и, не обращая ни на кого внимания, коснулся плеча женщины. Она чуть откачнулась и пробормотала, прикрыв глаза:

— Что же вы можете предложить женщине, сударь?

Припомнив читанные романы, а еще больше — смотренные раньше фильмы, Кокоть ответил с достоинством:

— Руку и сердце, мадмуазель!

Ответ вряд ли пришелся герцогине по вкусу, это Санька уловил по реакции: искривив лицо, она крикнула визгливо:

— Да оставьте их при себе! Мне скучно, разве вы не видите? Как все примитивно, господи! Мне скучно, скучно — вы слышите, граф?

— Кони отдохнули, сударыня! — с эшафота отозвался де Фюфон. — Карета к вашим услугам, прошу!

Спускаясь с помоста, он отдал герцогине галантный поклон и сквозь редеющую толпу повел ее к углу площади — там цокала копытами, нетерпеливо перебирая ногами и высекая из булыжника искры, шестерка запряженных в великолепную карету рысаков. Вслед пучился с помоста палач. Вдруг схватил что-то, лежащее рядом с тумбой, и затрусил следом за удаляющимися жертвами. Догнал и бережно накрыл плечи де Фюфона лиловым бархатным плащом с искусно вышитой пурпурной розой. Слуга отворил дверцу, опустил подножку — и вот они уже скрылись в темной утробе кареты. Карета вихрем промчалась мимо Синюхина и д’Анвиля. Это зло, свирепое и обольстительное, поскакало по белому свету творить свое дело. Быстро нагнувшись, Санька смахнул с мостовой упавший к его ногам платок с вышитым вензелем и, скомкав, сунул в карман. Заметил ли герцог это движение? Он был бледен, острая бородка его, задравшись, метила, словно указка, направление, в котором стремились исчезнуть недавние враги. Борода вздрагивала, и рука сжимала эфес богатой дворянской шпаги.

— Вперед же, отважный юноша! — вскричал д’Анвиль, схватив Санькину руку. — Мы не дадим свершиться измене! За честь, за родину!

И уже вели двух пляшущих коней в роскошных седлах.

— Это все так, — уклончиво сказал Кокоть. — Только мне идти бы надо, сами видите — целое хозяйство. — И он показал на обочину старой деревенской дороги, где жался к лесу «газик» с кинопередвижкой, скупо освещаемый бликами происходящих на экране событий.

— Хорошо здесь у вас, только пора и честь знать, уж извините… — и Кокоть сделал движение, будто собирался спрыгнуть с полотна.

Герцог захохотал и удержал его за ремень:

— Не торопитесь так, юноша! Неужели вы хотите уйти? Я вам не верю, право. Уйти оттуда, где вы можете прожить не одну, простую и определенную судьбой, а тысячи жизней, и все — удивительные и необычные? В них не будет никакой логики, но не будет и границ для перехода из одного существования в другое, еще более сладкое и гибельное. Не уходите, останьтесь. И — по коням, дружище!

Тут они вскочили на коней и полетели по звонким мостовым и пыльным проселкам — туда, где горели костры, бродили нищие в рваных плащах и плакали далекие возлюбленные. Там отдаст Санька Синюхин платок таинственной герцогине и сам взойдет за нее на эшафот.

Тем временем снова нарушилась тишина, стывшая над лесной дорогой: это застрекотал аппарат. Словно невидимый механик включил его и заставил ленту крутиться в обратную сторону. Люди и события наматывались на узкую ленту и укладывались в кадры. Мощная неведомая сила уже подкатывалась к голове, к грудной клетке, готовая сплющить Саньку Синюхина, сделать его плоским, двумерным. Санька задохнулся и умерил стремительный скач коня. Новый мир принимал его к себе. Неясный, мерцающий, совсем-совсем неправильный — и тем больше пленительный. Но из него уже не существовало пути назад — вот что было страхом. Не вставать больше на зорьке, не бежать спозаранку на речку — таскать рыбью мелюзгу; не доставлять радость усталым людям, не казать им вечерами заветные картины с тети Тониного склада; не идти в армию нынешней осенью…

Вместо этого предстояло бросать ковбойское лассо, нестись в придворной мазурке, охотиться в каньонах за бледнолицыми, сидеть в рассветном кабинете, где усталый недосыпающий майор предложит ему свою папиросу…

Стало жарко, нехорошо, бешено колотилось сердце, и липкое пространство уже готово было сомкнуться над ним. Из последних сил, с хриплым рычанием он дернул поводья и колотнул в брюхо коня острыми шпорами.

Словно птица рванулась с экрана и полетела над поляной. Всадник грузно бухнулся в траву, а лошадь, длинно и пронзительно визгнув, вернулась на белое полотно и с дробным топотом помчалась вдаль по уходящей в глубь экрана дороге в поисках нового хозяина. Быстрые пыльные облачки взметывались из-под копыт, а нарядные пейзане у аккуратных домиков что-то кричали вслед.

Пошел дождь. Он мелко сек колеи, по которым с натужным воем ползла машина. Ехать пришлось долго, с буксовками, и к концу рейса Санька совершенно выбился из сил. Он клонился, мотал головой, отгоняя сон, и часто вытирал лоб кружевным шелковым платочком с крохотным золотым вензельком. Руль скользил в мокрых ладонях, фары уже не пробивали серый рассветный воздух. С дождем уходила ночь, лужи из-под колес переливались в кюветы. Но ничего, за день дорога подсохнет, и вечером снова можно будет ехать. Теплый стан, табачные дымочки, комары жалят в длинную шею. И непременно на обратном пути найдется место, где Кокоть остановит машину, подвесит экран и включит аппарат. Прибежит, остановится ли как вкопанный конь с роскошным седлом, придет ли за платком прекрасная герцогиня?