Слугам, сопровождавшим египтянина, были указаны места в народе, сам же он занял место между знатнейшими зрителями и оттуда окинул взором все это волнующееся море людских голов, наполнявшее все громадное пространство до самых последних уголков. В верхнем ряду сидели только женщины и весь ряд пестрел их нарядами, как цветочная клумба. Ниже, вокруг усыпанной песком арены для бойцов, размещались городские власти, сенаторы и лица, принадлежавшие к военному сословию. Все здание амфитеатра было окружено широком <испорчено>дом, из которого вели лестницы к местам, расположенным полукругом и постепенно возвышавшимся <испорчено>на же была обнесена ст<испорчено> и решеткой для защиты зрителей от зверей, если бы этим последним когда-нибудь вздумалось броситься на зрителей. На возвышенном месте позади этой решетки сидела особа, на средства устраивался бой: на сегодняшний бой это был эдил Панза. Вид у него был раздраженный, и он ворчал и сердился на надсмотрщика и матросов, которые были заняты натягиванием парусов над зданием для защиты от зноя <испорчено> белой с красным, материи; несмотря на все их старания, на заднем <испорчено> осталось большое непокрытое пространство <испорчено> толпа, в ожидании начала пред<испорчено>дила от нечего делать за ра<испорчено>ивалась над этой зияющей <испорчено> все сразу затихло и все по<испорчено> позабыто, как только за<испорчено> возвещая выход гладиаторов <испорчено>.

<испорчено> ином порядке, медленно <испорчено> бойцы всю арену. Они <испорчено> зрителям свое бесстрастие, <испорчено>ие и свое красивое сильное <испорчено> зрителям, которые как, <испорчено> и Лепид, бились об <испорчено>жность выбрать пред<испорчено>лей.

— Вот посмотрите, какой там великан-гладиатор! — воскликнула вдова Фульвия, обращаясь к своей приятельнице — жене Панзы, когда обе они, приподнявшись со своих мест, смотрели за решетку.

— Да, — сказала жена эдила с благосклонной важностью, так как она знала имена и качества всех гладиаторов, — это сеточник; как видишь, все его вооружение — копье с тремя зубцами и сетка. Он необычайно силен и будет биться со Спором — вот тот, квадратный, с круглым щитом и мечом, тоже без доспехов.

— Однако, сеть и копье довольно ничтожное оружие против меча и щита.

— Ты очень ошибаешься, милая Фульвия: сеточник большею частию выходит победителем.

— А кто этот красивый, с курчавой головой и ремнем на руке?

— Это Лидон, новичок, который имеет дерзость выступить в кулачном бою с Тетраидом. Потом они наденут вооружение и попробуют сразиться на мечах, со щитами.

— Но когда я смотрю на обоих их вместе, мне все думается, что Лидон одержит верх.

— Ну, а знатоки другого мнения: Клодий, например, держит три против одного за Тетраида.

— О, Юпитер, какая прелесть! — воскликнула Фульвия, когда на арене показались два гладиатора, в полном вооружении, на легких горячих конях.

В руках у них были копья и круглые блестящие щиты; доспехи были отделаны железными полосами, а короткие плащи, спускавшиеся с плеч до седла, придавали им живописный и грациозный вид; на ногах у них не было ничего, кроме сандалий, прикрепленных ремешками повыше щиколотки.

— О, как красиво! кто это? — спросила вдова.

— Один — Бербикс, он уже двенадцать раз выходил победителем, а другой носит имя — Нобилиор; оба они галлы.

Пока эти две приятельницы болтали, приготовления к бою уже закончились и последовало невинное упражнение в фехтовании деревянными мечами между различными гладиаторами, при чем Лидон отличался ловкими, гибкими движениями и грациозными позами. Это примерное сражение представляло интерес только для более тонких знатоков, толпа же с нетерпением ожидала, когда, наконец, шумная военная музыка оповестит о начале настоящей борьбы, поддерживающей зрителей в постоянном страхе, так как в ней дело идет о жизни и смерти.

Обыкновенно после того как выступающие бойцы бывали установлены попарно и оружие их осмотрено, начинали с того, что один из гладиаторов, предназначенный состязаться с дикими зверями, должен был пасть первым, как бы искупительной жертвой, но Панза предпочел иной порядок зрелища, чтобы напряжение толпы возрастало постепенно, чем дальше, тем сильнее, и потому бой Главка со львом и Олинфа с тигром приберегался к концу. К этому главному акту представления все остальное было только прелюдией. У двух противоположных пунктов загородки стояли теперь конные гладиаторы, которые, по знаку Панзы, одновременно бросились друг на друга, держа впереди щиты и размахивая высоко в воздухе своими легкими, но крепкими металлическими копьями. Не доезжая трех шагов до противника, лошадь Бербикса сразу остановилась, повернулась, и, когда Нобилиор проносился на всем скаку мимо него, противник нанес ему в спину удар, который был бы смертельным, если бы гладиатор вовремя не подставил свой щит, отразивший удар.

— Молодец Нобилиор! — крикнул претор, и как бы развязал этим языки присутствующим.

— Ловко попал мой Бербикс, — послышалось со стороны, где сидел Клодий, державший пари за Бербикса, и тысячи голосов, смешиваясь, выкрикивали то одно, то другое имя. У обоих всадников забрало было совершенно опущено, но все же голова оставалась главною мишенью, и Нобилиор так же ловко, как и в первый раз, пустив своего коня, направил копье прямо в шлем врага. Бербикс поднял щит, чтобы прикрыть голову, но его противник с быстротою молнии опустил копье и вонзил его в грудь — Бербикс закачался и упал.

— Нобилиор, Нобилиор! — закричал народ.

— Я потерял десять сестерций… — сквозь зубы пробормотал Клодий.

— Он получил свое, — рассудительно заметил Панза.

Те из зрителей, которые еще не слишком были ожесточены и грубы, загнули палец правой руки, что служило знаком помилования, т.-е. окончания боя, но когда служители прибежали на арену, то оказалось, что сожалеть и миловать было уже поздно: гладиатор уже испускал дух: из пронзенного копьем сердца вытекала вместе с жизнью последняя кровь, обагряя песок арены…

— Как жаль, что так скоро окончилось! — заметила Фульвия:- слишком короткое время пришлось ожидать развязки!

— Да, — подтвердила ее приятельница: — мне не жаль Бербикса; ведь и ребенок мог понять, что Нобилиор употребил только уловку. Вот уже прикрепляют крюк, чтоб вытащить тело в мертвецкую; уже засыпают на том месте свежим песком. Панза страшно сожалеет, что его средства не позволяют усыпать всю арены бурой с киноварью, как это всегда делал император Нерон!

— По крайней мере, если первый бой продолжался недолго, то скоро начнется за ним второй, — продолжала вдова, успокаивая сама себя и не обратив внимания на скрытое хвастовство своей приятельницы. — Посмотри-ка: на арену выходит красавец Лидон, а также и сеточник со своим противником; это будет интересно!

В эту минуту на арене установились три пары: Нигер, со своей сеткой и трезубцем против Спора — со щитом и коротким мечом; Лидон и Тетраид — у каждого только на правой руке была тяжелая греческая перчатка для фехтования, и два римских гладиатора, оба в стальных доспехах, с громадными щитами и острыми мечами. Кулачный бой должен был быть первым. Нельзя было на первый взгляд представить себе более неравной пары: Тетраид был хотя и не выше Лидона, но несравненно дороднее его, и так как он был убежден, что в кулачном бою мясистому всегда лучше, чем худощавому, то всячески помогал своей природной наклонности к тучности, и был широк в плечах, плотный и жирный. Лидон же, напротив, был пропорционален и строен, и чего не хватало у него в объеме, мог, по мнению знатоков, вполне заменить твердыми как сталь мускулами и ловкостью. Кому известны удары сильного мужского кулака, способного размозжить, тому понятно, каким ужасным добавлением к этим ударам молота служила греческая перчатка, состоявшая из ремней, оплетавших руку до локтя, с заделанными в ремни кусочками свинца. Но именно это-то обстоятельство и уменьшало интерес к бою, так как уже по первым ударам можно было судить о предполагаемом исходе борьбы.

— Берегись! — угрожал Тетраид, наступая все более и более на увертывавшегося Лидона, ответившего ему лишь презрительной усмешкой. Тетраид наметил удар и замахнулся, готовясь ударить кулаком, точно молотом по наковальне; Лидон быстро припал на одно колено и удар противника пришелся по воздуху — над его головой… Ответ Лидона был не таким безвредным: он вскочил и, пользуясь минутой, так ударил противника перчаткой в грудь, что Тетраид зашатался… Народ был в восторге.

— Ну, тебе не везет сегодня, — сказал Лепид Клодию с сожалением. — Уже одно пари проиграл, да и за второе, думаю, тебе страшновато!

— Клянусь богами, этак мои статуи пойдут с молотка, если я опять потеряю: поставил за Тетраида я не менее, как пятьдесят сестерций!

— Но смотри, смотри, как он опять воодушевился! вот хороший удар! Никак он разбил Лидону плечо?! Так, Тетраид, так!.. Хорошо!..

— Но Лидон не теряется, клянусь Поллуксом! как он молодецки держится! смотри пожалуйста, как он ловко избегает этой молотообразной ручищи! он уклоняется туда — сюда, вертится, как волчок… Ах, бедняга, опять-таки досталось Лидону!..

— Все еще три против одного за Тетраида; а, как ты думаешь, Лепидушка?

— Хорошо — девять сестерций против трех.

— Что это? Опять Лидон — он приостанавливается, набирает воздуху. Боги, он упал! Нет, встал опять, браво, Лидон! Тетраид опять наступает, набрался храбрости…

— Дурак, успех его ослепляет, он бы должен быть осмотрительнее. Смотри, он встал опять, но кровь течет у него по лицу.

— Однако, Лидон выигрывает! Смотри, как он близко, этот удар по виску может убить, — да он и сразил Тетраида, он падает… не может уже шевельнуться, довольно, довольно!

— Довольно! — проговорил Панза. — Выведите обоих и дайте им доспехи и мечи!

— Благородный эдил! — объявил один из служителей. — С Тетраидом плохо, он не в состоянии еще раз выступить.

— В таком случае пусть Лидон будет готов, — приказал Панза. — Как только кто либо из гладиаторов будет побежден, Лидон станет с победителем.

Толпа громкими криками выразила свое одобрение, затем наступила опять полная тишина. Заиграли трубачи, и четверо новых бойцов появились на арене.

— Знаешь ты этих римлян, Клодий? что они из императорской фехтовальной школы?

— Знаю только того, который меньше ростом, впрочем подробностей не слыхал; другой считается хорошим бойцом на мечах, хотя и не первого сорта. Но мне, однако, из-за этого противного Лидона испорчено все представление!

— Ну, дружок, хочешь, я сжалюсь над тобой и буду держать за эту пару на каких тебе угодно условиях?

— Ну, так за второго десять сестерций против десяти.

— Что? когда мы другого совершенно не знаем! Нет, это еще вилами на воде писано!

— Спустим в таком случае: пусть будет десять против восьми.

— Идет! — сказал Лепид и они ударили по рукам.

Если бы мы на минуту перевели взоры к верхним рядам амфитеатра, то увидели бы там одно лицо, с выражением сердечной боли следившее за перипетиями кулачного боя. Это был старик — отец Лидона, который, несмотря на все свое отвращение к подобного рода зрелищам, но страдая за сына, не мог устоять против соблазна быть свидетелем его судьбы. Одиноко, среди кровожадной толпы чужих ему людей, сидел он, ничего не видя и не сознавая, кроме близости своего дорогого мальчика! Ни звука не проронил он, видя, как тот два раза падал, только стал бледнее и слегка дрожал. Но легкий крик радости невольно сорвался с его старческих уст при виде победы Лидона. — Увы, он не знал, что эта победа была лишь начальным действием смертельной драмы.

— Мой храбрый мальчик! — прошептал он, вытирая глаза.

— Это твой сын? — спросил назарянина сидевший с ним рядом рабочий. — А он хорошо защищался… Посмотрим, как-то дальше будет; ты знаешь, ведь он должен стать со следующим победителем? Моли только богов, старик, чтобы этот победитель не был один из этих римлян или еще хуже — великан Нигер.

Старый раб сел опять и закрыл лицо руками. В настоящую минуту арена не представляла для него ни малейшего интереса: Лидона пока не было между бойцами. Но вдруг он спохватился, что бой имеет для него большое значение — ведь с победителем должен будет опять стать его сын! Он приподнялся, подался вперед, напрягая зрение и сложив руки, и стал следить за ходом боя.

Главными лицами теперь были сеточник Нигер и Спор; этот род боя почти всегда оканчивался смертью и требовал большой ловкости и уменья, а потому и был особенно привлекателен для зрителей. Оба бойца стояли на порядочном расстоянии друг от друга; лицо Спора было совершенно прикрыто спущенным забралом, дикое же лицо Нигера приковывало всеобщее внимание, возбуждая в зрителях ужас. Так простояли они некоторое время, пристально смотря друг на друга, пока Спор не начал медленно, с большой осторожностью подвигаться, направляя острие своего меча прямо в грудь врага. Нигер отступил, расправил правой рукой сетку и не сводил своих маленьких блестящих глаз с противника. Вдруг, когда Спор уже приблизился на расстояние не больше длины руки, Нигер нагнулся вперед и бросил на него сетку. Быстрым движением гладиатор ускользнул от этой мертвой петли. Он испустил дикий крик радости и бросился на врага, но Нигер уже успел расправить сетку и, накинув ее себе на плечи, побежал вокруг арены с такой быстротой, что противник не мог с ним сравняться.

Народ смеялся и ликовал; но тут всеобщее внимание привлечено было римскими всадниками. До сих пор, они вели бой с крайней осмотрительностью, и потому возбуждали мало интереса; но понемногу они разгорячились, и теперь один из них только что проколол бок противнику. Лепид побледнел.

— Ого! — закричал Клодий. — Уже все кончено; если Кумольнус успокоится, то другой истечет кровью!

— Хвала богам, он горячится, он сильно напирает на раненого! Клянусь Марсом, он молодец, хотя и ранен… Как он ударил по шлему!

— Ну, Клодий, я выигрываю!

— Ах, я дурак! — вздохнул Клодий. — И зачем это я ставлю? Иначе, как в кости, мне не следует играть; там, по крайней мере, можно и сплутовать в случае нужды!

Перед Лепидом этот игрок даже не скрывался, потому что совесть позволяла ему, судя по обстоятельствам, пользоваться в игре даже фальшивыми костями.

— Спор, Спор! — кричала толпа, когда внезапно остановившийся Нигер неоднократно набрасывал сетку, но все безуспешно. На этот раз, он не успел во время отбежать и Спору удалось ранить его в ногу, что мешало ему бегать. Как близко и грозно ни наступал на него Спор, но, пользуясь своим высоким ростом и длинными руками, Нигер некоторое время, ловко направляя трезубец, держал противника на почтительном расстоянии, но при одном из своих быстрых поворотов Спор не достаточно осмотрительно защищался, и Нигер всадил ему свой трезубец в открытую грудь… Спор опустился на колено; в следующую минуту сетка уже была накинута на него и он напрасно извивался в ее петлях, стараясь освободиться, в то время как трезубец все повторял свои удары. Кровь потекла через сетку на песок, Спор опустил руки и признал себя побежденным. Победитель снял с него сетку и, облокотясь на копье, взглянул на собрание, ожидая, какое будет произнесено решение. Побежденный тоже обратил свои помутившиеся с отчаяния взоры к народу. Отовсюду на него смотрели холодные, безжалостные глаза. Шум и движение стихли; это была ужасная тишина, ясно свидетельствовавшая о том, что ни одно сердце не шевельнулось состраданьем. Ни одна рука, даже женская, не сделала условного знака; никто не загнул пальца в знак пощады! Спора не любили вообще, симпатии, народа склонились на сторону Нигера, а пробудившаяся жажда крови требовала жертвы: дан был знак смерти! Не испустив ни жалобы, ни стона, Спор наклонил голову, чтобы принят последний удар. Так как оружие сеточника не было пригодно для этого, то на арене появилась какая-то зловещая фигура в шлеме с опущенным забралом и с коротким мечом. Страшный палач приблизился к побежденному гладиатору, положил левую руку ему на голову, а правой приложил меч к его затылку и обернулся к зрителям, в ожидании, что, может быть, смилуется кто-нибудь в последнюю минуту. Ни звука, ни взгляда! Сталь сверкнула, свистнула в воздухе, и гладиатор свалился на песок: тело его дрогнуло последний раз, вытянулось, и на земле был уже труп.

Только что успели убрать это тело, как окончился бой и между всадниками: Кумольнус нанес мечом своему противнику смертельную рану; пришлось убрать в мертвецкую и эту жертву.

По густым рядам зрителей прошло движение облегчения, народ вздохнул свободнее и с радостью встретил освежающие брызги искусственного дождя, устроенного из ароматной воды, при помощи невидимых трубок. Победивший римлянин снял шлем и вытер лоб; все любовались его благородными римскими чертами, блестящими глазами и вьющимися волосами; он не был ранен и имел совершенно свежий и неутомленный вид.

Немного спустя, Панза во всеуслышание возвестил, что вместо убитого всадника будет биться с Кумольнусом Лидон.

— Но если ты желаешь его отклонить, — продолжал он, обращаясь к юному гладиатору, — то можешь сделать это, потому что ты еще новичок и Кумольнус сначала не предназначался быть твоим противником. Тебе лучше знать, хватит ли у тебя сил против него. Если он одолеет тебя, то твоим уделом будет славная смерть, если же ты выйдешь победителем, то я удвою выставленную цену из моего собственного кошелька.

Послышались клики одобрения. Лидон стоял, выпрямившись и оглядывая собрание; высоко, в верхних рядах, он увидел бледное лицо и прикованный к нему взор отца — в нерешимости он отвернулся — нет!.. победа в кулачном бою не принесла ведь ему ничего, отец все еще раб!

— Благородный эдил! — ответил он твердым и громким голосом. — Я готов на бой; уже ради чести Помпеи я не откажусь от борьбы; пусть знают, что ученик здешней фехтовальной школы не струсит перед римлянином.

Радостные крики стали еще громче.

— Четыре против одного за Лидона, — сказал Клодий Лепиду.

— Ой, не двадцать ли против одного? — возразил Лепид. — Да ты взгляни только на обоих! Римлянин — настоящий Ахиллес, а Лидон — бедный начинающий мальчик…

И так, последний бой перед выходом диких зверей, с которыми предстояло сражаться преступникам, начинался. В полном вооружении, с мечом и опущенным забралом, стояли противники друг против друга. В эту минуту претору подали письмо; он развязал шнурок, которым оно было перевязано, пробежал письмо и лицо его выразило не малое удивление. Он перечитал второй раз и вполголоса проворчал:

— Верно он хорошо выпил еще до обеда, что ему лезут такие глупости в голову!

И с этими словами он отложил письмо в сторону и снова уселся с подобающей важностью на свое место, чтоб следить за продолжением зрелища.

Если вначале Кумольнус завладел расположением толпы, то теперь он отступил на второй план перед Лидоном, которого смелость и намерение постоять за честь Помпеи сильно подняли в глазах граждан.

— Ну, что, старина, — обратился к Медону его сосед, — сын должен, конечно, собраться с духом, но не унывай: эдил не допустит, чтоб его прикончили, да и народ тоже; он слишком молодецки держал себя для этого! Ах, вот славный был удар — хорошо отпарировал… Ну-ка еще, Лидон! Что ты там ворчишь все сквозь зубы, старик?

— Молитвы, — ответил Медон.

— Молитвы? Богине победы? Смотри теперь: дело становится серьезным… Ай, бок, береги бок, Лидон!

Лидон ловко отражал меткие удары римлянина, но силы его все же понемногу слабели, ему не хватало дыханья, а когда он приготовился к последнему, решительному удару, грудь его осталась незащищенною. Римлянин, который хотел его пощадить, ударил его не особенно сильно мечом по его доспехам, но уставший уже гладиатор пошатнулся, качнулся вперед и попал прямо на острие меча противника: клинок проткнул его насквозь и вышел в спину. Он попытался еще выпрямиться, но оружие выпало из рук, и он растянулся во всю длину на песке арены. Точно сговорившись, и эдил и зрители в ту же минуту дали знак помилования; служители выбежали на арену и сняли с Лидона шлем; молодой гладиатор еще дышал. Он бросил на своего врага еще один озлобленный взгляд, потом со стоном поднял глаза наверх, откуда сквозь гул толпы до его слуха донесся раздирающий душу крик. Черты Лидона приняли мягкое, нежное выражение, в глазах сосредоточилась безграничная сыновняя любовь… Еще последний вздох — и голова его упала назад.

— Присмотрите за ним, он исполнил свой долг, — сказал Панза.

Служители унесли Лидона.

— Настоящая картина жажды славы и ее последствия, — прошептал Арбак и в глазах его было столько презрения и насмешки, что никто не мог бы встретиться с этим взглядом без ужаса.

Снова пустили душистый дождь, чтоб освежить воздух, и снова служители усыпали арену свежим песком.

— Впустите льва и афинянина Главка! — громко приказал эдил.

С немым напряжением ждала толпа, только теперь готовившаяся вполне насытить свою жестокую страсть к кровавым зрелищам.