…В темных пыльных хронилищах тускло и тоскливо. Нет ни ярких красок, ни радости, ни любви. Лишь отчаяние и вечное предчувствие еще более страшных испытаний. Нет памяти… Не в чем черпать силы и мужество, когда ты оказываешься узником мрачных чертогов темнобородого. В огромной пыльной зале, там, где всегда холодно, в грязные узкие окна бьют лучи вечного не гаснущего света, влачат свое существование спешенные проклятые. Те, что не оправдали надежд своего властелина, те, что не смогли удержать данное им могущество. Они теперь навеки обречены помнить об этом. Бывшие драконы, чей вид не внушает никакого страха, жалки в своей немощи.

Они обречены ходить по пыльным плитам, подгоняемые девятихвостой плетью безжалостной надсмотрщицы. Они бредут, задевая друг друга сломанными и обожженными крыльями, с которых никогда не прекращает капать кровь на пыль, которая мгновенно и жадно впитывает багровую жидкость. Спешенные проклятые бредут, шипя от непрекращающейся боли ран и ожогов. Иногда колонны, что подпирают незримый в высоте сводчатый потолок, рушатся, распадаясь на громадные куски камня, который в незапамятные времена был тщательно отполирован безвестными мастерами. Иногда эти каменный обломки попадают на кого-нибудь из спешенных, но их собратья по несчастью не спешат на помощь. Такие события вносят хоть какое-то разнообразие в их вечность боли, унижения, страданий и сожалений об утерянной силе и власти. И только такие события позволяют им остановиться, потому как надсмотрщица должна обеспечить их бесперебойное движение и поддерживать в них жизнь. И она поднимает камни, с неженской силой откидывая их прочь, туда, где открыты настежь широкие двери, в льющийся сквозь них пыльный свет. В эти двери можно лишь войти. А надсмотрщица, освободив того несчастного, которого завалило каменными осколками, продолжает свою монотонную работу, временами покрикивая на своих подопечных хрипловатым, сорванным голосом. Раздастся щелчок плетки, и вновь пошли кружить в пыльном полусвете спешенные проклятые. И надсмотрщице нельзя остановиться, и задуматься некогда о том, кто она и почему здесь. И память зудит от этого, как незаживающая рана, пытаясь найти разгадку этого существования, уже кажется вот оно, воспоминание, уже теплыми лучами касается твоих мыслей, но нет. И это лишь для нее — это ее личное хронилище. Для падших драконов — наоборот, незатихающие воспоминания о былом могуществе и потерянных возможностях. И для всех них — пыль, тоска, затхлость, безысходность и уныние. Не было, нет и не будет ничего иного, кроме этого. И это вечность.

Снова обрушилась колонна, придавив самого жалкого из узников, когда-то толстяка и обжору, ныне с обвисшей кожей и жалкими потерянными глазами, ищущими сочувствия, вечно клянчащего что-нибудь съестное. Надсмотрщица подошла к обломкам, наклонилась, чтобы удобнее ухватиться за острые края — по привычке. Теперь она не могла порвать одежду — любой порыв затягивался на глазах, она не могла пораниться, кожа обрела другие качества, перестав быть уязвимой, для нее здесь не было невозможного. Ее красота стала вечной — нестареющая гладкая бархатистая кожа, стройная девичья фигура. Но здешняя красота не имеет ничего общего с прежней — белки глаз наполнились кровью, радужка приобрела багрово-черный цвет, волосы побелели, затянутые неведомой силой в вечную тяжелую косу, спускающуюся до самых бедер, тяжестью своей заставляя гордо вскидывать голову. Она могла убивать узников, они все равно воскресали после этого, она могла пытать их, мучая самыми изощренными пытками, но ей не хотелось. Что ей с того, ей достаточно своих мучений. Она лишь не давала им останавливаться. Но ныне, в этот самый момент, когда откидывала кусок камня с бывшего толстяка, она почему-то заглянула ему в глаза. И замерла на мгновение, увидев в них то, чего не было. Глаза на миг стали другими, они пылали янтарно-желтым зрачком, смягченным мягким жемчужно-серым светом хрусталика. И из его горла донеслось сказанное где-то в дальних далях другим, смутно знакомым голосом: «Мама, мамочка! Подумай обо мне, вспомни меня, дай мне силы преодолеть…». Из сухих глаз надсмотрщицы скатилась кровавая слеза, что-то давно забытое сжало горло, напоминая о чем — то прежде очень важном, заставляя встряхнуться: «Вальд, сынок, ты жив, жив! Живи за меня, помни…». Прохрипела и уронила плеть, упавшую среди мусора и каменных обломков. От этого едва слышного падения рухнуло сразу несколько колонн и сверху откуда-то посыпалась пыль, в воздухе реяли обрывки и целые полотнища паутины. Покачнулись хронилища, надсмотрщица инстинктивно схватила плетку и все стихло. Глухо стонали придавленные узники. Кровавая слеза вновь скатилась из глаза надсмотрщицы, оставив на бледной щеке кровавый след. Но медлить нельзя, и она черной молнией заметалась по зале, освобождая своих подопечных из-под завалов камней. Последним был освобожден тот, что ранее был Магистром Мира, его взгляд молил, молил о чем-то несказанном. А потом слезы высохли, память угасла. Осталась лишь неодолимая потребность подгонять узников, не позволяя медлить и останавливаться. И вскоре все стало так же, как и было. И не было, нет и не будет ничего иного, кроме этого. И это вечность, потому что времени нет места в хронилищах.

Пыльный полусвет все также вливался в распахнутые каменные двери, когда зала вновь покачнулась, но в этот раз колонны остались на своих местах. Узники встревожились, оглянувшись на пришедшего. В дверях застыл мрачным багрово-черным плоским силуэтом, словно вырезанным из бумаги, темнобородый. Некоторое время наблюдал за вереницей своих бывших любимцев.

Надсмотрщица заметила нежданного гостя последней. Она шагнула навстречу, не с целью поприветствовать, а просто инстинктивно — появилось нечто отличающееся от того, что она видит и ощущает постоянно. С пришествием властелина хронилищ пыльный затхлый воздух изменился, словно став плотнее, в нем потрескивали разряды молний, запахло ветром, дождем — всем тем, что почти изгладилось из памяти.

Хрон шагнул через порог, ведя кого-то, закутанного в темный плащ за собой.

— Эй, Селена! Посмотри-ка, кого я тебе привел! Хватит тебе гонять эти мрачные рожи. Они теперь сами будут бегать, нянька больше им не нужна. Тебе надо будет теперь заботиться об этом славном малыше, — с этими словами темнобородый откинул капюшон с головы своего спутника.

Бывший Магистр криво усмехнулся — интересно, он один узнал этого вновь прибывшего?

Взглянул на бывшего Маршалла — у того вытянулось лицо, узнал, и этот узнал того, кто пришел с темнобородым. Сопровождал Хрона мальчик лет тринадцати, в венах которого явно текла кровь правителей. Печать крови Примов не скрыть в сколь угодно юном возрасте. А этот и вовсе был точной копией своего отца, Прима Мирского, лишь глаза были другими — такими же, как у надсмотрщицы Селены — на фоне кровавых сгустков, что заменили собой белки, пламенели багрово-черные зрачки, придающие лицу мрачное выражение. Нежная, еще детская кожа, бледна, никогда не знала света солнц, давно не стриженные волосы — белоснежные, как и у Селены — собраны в хвост. Казалось, что те, кто появляется в хронилищах в качестве гостей темнобородого, меняют цвет глаз и волос — в угоду хозяину. Хрон легонько подтолкнул мальчика вперед, навстречу надсмотрщице:

— Ну, иди, знакомься. Теперь это будет твоя мамка. Тебе же надоели те, предыдущие?

Мальчик шагнул вперед, с любопытством разглядывая незнакомку, игнорируя вопрос своего спутника:

— Здравствуй. Тебя зовут Селена?

Она молчала, разглядывая бездумно мальчика.

— Что ты, не умеешь разговаривать, да? Господин мне много рассказывал о тебе. О говорил, что у тебя был мальчик, сын, как его звали?

Селена молча смотрела на эту нежданную парочку, тупо глядя на них. Ноги порывались идти, чтобы выполнять свою вечную работу, руки пытались взмахнуть плетью — слишком сильна сила привычки. Хрон усмехнулся, остановил своего маленького спутника.

— Ну, полно, полно. Селена, я верну тебе часть твоей памяти в обмен на твое обещание, что ты позаботишься об этом малыше. И будешь заботиться как о своем сыне. Ты помнишь своего сыночка? Помнишь? Его звали Торнвальд, Вальд де Аастр. Он сын твоего клана и клана пастырей.

Вот и папаша, он не прячется, он вздрогнул и смотрит на тебя с таким вожделением, сказать что-то хочет, да боится… Ты не помнишь его? Он похитил всех твоих кровниц, ну или почти всех. Вот за это и страдает теперь, за то, что пустячное поручение выполнил, как попало — если бы всех похитил, и тебя бы здесь не было и его не было. И не было бы у тебя сыночка, и не страдал бы он сейчас там, где он находится. А он страдает, поверь мне. Невозможно не страдать, если теряешь мать, особенно такую мать, как ты! — помолчал, прошелся вокруг узников, то появляясь, то пропадая среди колонн в пыльных лучах света.

— А я бы правил Зорией. Этот безухий Магистр ваш, пошел на поводу своих чувств — любовь им овладела, видите ли. Вот и случилось невероятное, появился на свет твой сыночек, который помог мирянам преодолеть проклятие. Ты тоже внесла свой вклад. Припоминаешь?

Селена резко развернулась, следя за указующим перстом Хрона, он тыкал в того, кто принес ей так много горя, что даже появившиеся воспоминания не столь были ярки, сколько вспыхнувшая ненависть и жажда мести. Одним прыжком преодолев разделяющее их расстояние, она обрушила удары девятихвостки на сжавшегося от ударов бывшего Магистра, узнанного ею в этот момент.

Брызнула багровая кровь, оросив пыль под ее ногами, несколько капель попали на лицо, Селена вздрогнула и остановилась, убивать уже не хотелось. Мальчик, решив помочь своей новой няньке, подкрался к бывшему Магистру и впился острыми зубками в его ногу. Магистр стоял неподвижно, лишь веко дергалось непроизвольно и сжимались-разжимались руки, пытался таким образом сдержаться и не заорать во все горло от боли и ужаса. Мальчик оторвался от ноги, лицо в крови, и ощерил зубы в ухмылке:

— Ты довольна? — подбородок вымазан в крови, а глаза ждут, жаждут одобрения.

Селена остолбенела от такой помощи, но потом вспомнилось то, что было так давно, но все-таки было и от этого сбывшегося больно сейчас сердце. Подняла плеть вновь. Мальчик сидел рядом с падшим Магистром, готовясь вновь вцепиться в так понравившееся ему мясо. Вмешался Хрон:

— Браво, девочка моя! Ты можешь забить Торнвальда-старшего до смерти, я хочу оставить вас одних — ненадолго, чтобы ты насладилась местью, он все равно теперь бессмертен, воскреснет, подлец, и ты можешь убивать его каждый раз, как только тебе этого захочется. Но помни, что мальчик ждет, и он будет с тобой с этого момента и навечно. Ты не сможешь покинуть его, но и он не сможет надолго отлучиться от тебя.

В это самый момент Селена и бывший Магистр оказались в пыточной, в которой были орудия для нанесения увечий на любой вкус. Бывший фон Реймер, лишенный ушей, печати крови, имени, но не памяти, узнал свою призамковую пыточную, которую он так любил посещать — в качестве гостя и последнего судьи. Только ныне он был узником и тем, кому было суждено на себе познать мастерство палача, созданного им самим. Селена в задумчивости подошла к пыльному металлическому столу, покрытому пятнами ржавчины, на котором лежали, ожидая своего часа, устрашающие орудия пыток. Тонкими бледными пальцами перебирала позвякивающие инструменты, с любопытством дикаря разглядывая диковинные устройства — многое совершенно изгладилось из памяти, даже самое простейшее. Взяла длинную ржавую иглу и, придумав, как и что можно сотворить при помощи этого инструмента, направилась в бывшему фон Реймеру, вглядываясь в ненавистные черты. Желание убивать вернулось вместе с обещанными воспоминаниями. Память возвращалась, подсовывая то, что так хотелось забыть — вот его умоляющее лицо в процветающем еще Турске; вот его торжествующая потная морда, нависающая над ней, когда он насиловал ее, тогда, когда всех ее кровниц гнали, словно скот, на продажу; вот он, падший, погрязший в грехах, превращающийся в дракона, взлетает над Блангоррой, расправив черные кожистые крылья. И вот он, спешенный, обреченный своим властелином на вечные муки за то, что не смог удержать могущество, за то, что не дал сбыться предначертанному, прикован и беспомощен, стоит на коленях. Спешенный пощаде не просил. Отдавая должное поверженному врагу, Селена не услышала ни слова мольбы. Сделала еще один шаг — воздух снова сгустился, свет изменился и потемнел, став багровым. Подняла трясущуюся от нетерпения руку, замахиваясь ударить по глазам, чтобы погасить этот непонятный пламень. Уговаривала себя не спешить, что в ее распоряжении — вечность, она сможет отомстить за всю свою переломанную жизнь, за похищенных кровниц, за судьбу целого клана, который теперь почти исчез с лица Зории. А бывший Магистр стоял на коленях перед своей бывшей возлюбленной, от неразделенных чувств к которой он наворотил такого, что простить себя не смог бы и сам — теперь, когда схлынули наваждения и обещания темнобородого. Вечность — достаточное время для осознания своих ошибок.

Очистившись от всего мелочного, подленького и грязного, бывший фон Реймер смог измениться.

Нынешний он понял бы ее отказ тогда, давным-давно, в Турске, и не было бы ничего этого.

Поэтому последний раз полюбовавшись на прекрасное, ставшее более мрачным, лицо девушки, он потупился, ожидая удара, который навеки лишит его зрения. Он не сомневался, что темнобородый не потрудится возвращать ему глаза — зачем, если можно таким образом добавить мучений в беспросветную жизнь падшего… Ожидание удара было пострашнее самого удара. Но его все не было и не было. Бывший черный дракон приоткрыл глаза — Селена замерла, пристально разглядывая его, потом бросила зазвеневшую иглу на стол, порывисто схватила мальчика за руку, обняла:

— Пойдем отсюда. Он не достоин этого. Я ПРОЩАЮ ЕГО! Я ПРОЩАЮ ЕГО ЗА ВСЕ, ЧТО ОН СОТВОРИЛ НА ЗОРИИ! Я ПРОЩАЮ ЕМУ ВСЕ ТО ЗЛО, ЧТО ОН ПРИЧИНИЛ ЛИЧНО МНЕ!

Пусть он будет в хронилищах лишь по воле темнобородого, а я отпускаю его.

Повернулась и, с усилием толкнула тяжеленную дверь, со скрипом проржавленных петель открывшуюся все в ту же пыльную залу. Она вышла в зал вместе с мальчиком, и приблизилась к Хрону, который успел развлечься со своими узниками и встретил их в облике чешуйчатого монстра, с остроносой морды которого стекала кровь:

— Чем ты меня порадуешь? Враг твоего клана повержен? Ты сделала с ним что-то этакое? Мерзкое и кровавое? Ну, позволь же мне полюбоваться на результаты, не томи, — говоря, он неуловимо — текучим движением возвращался в обличье истинного темнобородого. Селена отошла, открыла тяжелую дверь настежь — удивительно, но сейчас она подалась без скрипа. Бывший Торнвальд продолжал стоять на коленях, по-прежнему прикованный к металлическому столбу.

— Детка, что это? Тебе мало инструментов? Или нужен помощник? Что случилось?

— Я прощаю его, — сил не осталось даже на крик, внезапно подступила многовековая усталость, голос предательски захрипел в конце фразы, — я прощаю ему все зло, которое он натворил. В конце концов, часть именно его крови течет в венах Вальда-младшего, а он бы не одобрил. Я не могу добить и без того поверженного врага, я слишком хорошо помню своего мальчика, чтобы стать той сукой, которой ты хочешь.

Стены всех хронилищ покачнулись, на этот раз так сильно, что на стенах зазмеились трещины, из которых выползали, злобно шипя змеи, мохноногие пауки показались из углов и, передвигаясь с немыслимой для них скоростью, вновь заткали углы сплошными полотнами, закружилась пыль в сумеречном свете. Темнобородый недовольно нахмурил кустистые брови:

— Тайамант, иди-ка сюда. Ты сможешь рассказать мне, что тут произошло до моего появления?

Бывшая любимица с опаской приблизившись к Хрону, пала ниц возле его окровавленных и пыльных босых ступней, смотрела преданно исподлобья, боясь не угодить хоть в чем-то:

— Она гоняла нас по залу, потом он, — указала на бывшего толстяка, — Он что-то сделал с голосом и глазами, попросил её помощи и она заплакала, даже плетку бросила. Она помнит, она помнит, кем была раньше. А ты говорил, что она не будет. Ты говорил, что палач должен быть бесстрастен и не предвзят… А потом зашаталось все, и она снова начала нас подгонять, а потом каменюки убирала, жалостливая, тварь, — захныкала, жалуясь, протягивая руки, покрытые ссадинами и кровоподтеками, некогда столь прекрасные.

— Молодец, девочка. Еще пару-сотен веков и я, может быть, прощу тебя. Что для тебя годы, если у нас есть вся вечность?

Тайамант, склонившись над ногами темнобородого, обняла, приподняв одну стопу и начала жадно, причмокивая, целовать ее, поднимаясь выше, перешла на внутреннюю сторону бедра, приближаясь к столь желанному для нее предмету. Хрон некоторое время наблюдал за падшей, потом брезгливо отстранился:

— Ну будет, будет. Твое время еще не наступило — я же не сказал, что отпущу тебя прямо сейчас!

Пока ты остаешься с ними.

Униженная Тайамант с криком бросилась к надсмотрщице, зная не понаслышке, что на властелина нападать не стоит. Селене подняла плеть, которую она сжимала в руке, как для удара, и бывшая дракониха с жалобным ворчанием остановилась, словно налетев на невидимую преграду. Голова ее запрокинулась, обожженные крылья, что волочились за ней, начали тлеть. Тайамант упала, катаясь по каменному полу. Крылья потухли, но при падении одно из крыльев с громким противным хрустом сломалось, причинив своей хозяйке новую боль. Стеная и бормоча что-то невнятное Тайамант отползла в дальний угол, села, прижавшись поврежденным крылом к колонне, пытаясь успокоить боль и затихла. Хрон повернулся к Селене:

— Вот видишь, они недостойны ни твоей жалости, ни твоего прощения. Они предадут тебя, как только появится такая возможность. И не из ненависти к тебе, а потому что в этом вся их натура, которую изменить не могут ни мои хронилища, ни воля всей вашей небесной Семерки. Даже если вернуть их на Зорию, а особенно в Мир, они останутся прежними. И вновь будут пытаться принести хронилища в ваш Мир. Они не важны, эти людишки не имеют значения! Что они тебе — это лишь кости да мясо, они забавны, но не более того. Важны лишь боги, важна лишь вечность.

— Я не могу изменить их, но я в силах изменить себя. Для меня они всегда будут важны, чтобы ты ни говорил и не делал. ТЫ можешь сломать меня, я могу быть твоей игрушкой — это в твоей власти. Но добровольно стать рабыней, особенно такого, как ты? Боги не достойны называться богами, если они так расходуют свое могущество! — проговорила быстро, боясь не успеть сказать, — Слушай, отпустил бы ты меня, зачем я тебе здесь? У тебя достаточно палачей. И я могу быть лишь безмозглой твоей подчиненной, но, если ты оставишь мне память… Я бы советовала тебе остеречься!

Стены вновь вздрогнули, вновь посыпалась пыль от громоподобного смеха темнобородого:

— Да уж! Ты — это ты, ничто не властно над Селеной, даже сам воздух хронилищ, который необратимо меняет всех своих обитателей, не смог с тобой ничего сделать. Палачей достаточно, но я слишком хочу тебя, чтобы отпустить. Никто не смеет угрожать мне, Хрону темнобородому, властелину времени и повелителю хронилиш, и ты не смеешь! Ты же это в шутку, я знаю. Да и куда ты пойдешь? На всей Зории тебе нет места. Ты слишком долго пробыла в хронилищах. Все, кого ты знала и любила, давно умерли. Если будешь паинькой, я найду для тебя тех, кто попал ко мне — ты сможешь посмотреть на них. И ты поймешь, что твоя доля — лучше, чем то, что стало с ними.

— Да мне все равно, куда я там пойду! Я хочу лишь вдохнуть воздух Зории, коснуться ее воды, травы, увидеть рассвет и закат… Лишь бы уйти отсюда! Мне плохо здесь. Отпусти, отпусти меня!

Я помню, что мне не место здесь!

— А никто и не говорил, что в хронилищах должно быть удобно и уютно — в каких это сказках в гостях у Хрона приятно находиться? Это наказание. Зачем мне создавать комфорт? Никто и не говорил, что твое место — здесь, — перебил сам себя, — Хотя, почему это тебе здесь не место? Ты прелюбодействовала с кучей мужчин на глазах того, кто любил тебя! Ну и что с того, что не было на то твоей воли и желания. Так что с точки зрения вашей Семерки ты здесь законно. А то, что тебе быть здесь не хочется — кому же хочется?

— Я? О чем ты? С какими мужчинами?

— А как же нежные чувства того, кого ты тут недавно простила — безухого Магистра? Ты забыла и это, не хочется вспоминать, да? Красотой своей сводить с ума — скажешь, что это тоже была не ты? Прелюбодеяние, гордыня — по праву ты тут, ох как по праву! Не тебе решать — должна ты быть наказана или награждена. Раз ты тут и ты палач — значит заслужила! Иначе твои божки вмешались бы! — голос темнобородого гремел, заставляя колонны пугающе покачиваться.

В этот миг сознание Селены словно раскололось на части, в виски ударила боль, зачастила во вновь угасающем сознании мысль о смерти. «Я мертва, мертва, мертвааааааааааааааа»….

— Тебе опасно оставлять весь разум, и всю память, для тебя же хуже. Нет, нет, детка. Видишь, добрый Хрон придумал для тебя еще одно занятие: ты будешь этого вот мальчугана воспитывать, как мне нужно. Сейчас я кое-что подправлю в твоей буйной головушке, и ты перестанешь сомневаться — подчиняться мне или нет. Ты снова станешь слепым орудием моей воли. Память для тебя — это нечто совершенно ненужное и даже вредное. Этак ты себя изведешь. И да, мальчика зовут Аль.