Роковая любовь

Бурден Француаза

В самом сердце Черного Перигора, одного из самых красивых мест во Франции, кипят нешуточные страсти. Большая и дружная семья Казаль переживает серьезные испытания. Жена Виктора Казаля внезапно уходит к его младшему брату Нильсу, которого все считают неудачником. Виктор едва не сходит с ума от горя, ведь он лишается сына, маленького Тома. Виктора поддерживают все его родственники: старший брат Максим, такой же, как и он сам, владелец нотариальной конторы в Сарлате, Марсьяль, глава семьи, в молодые годы покидавший жену и детей ради роковой любви, и Бланш, нежная, заботливая мать, само воплощение преданности, которая, как это ни странно, нашла в себе силы воспитать Нильса, явившегося плодом побочной любви ее мужа. Переживая развод, Виктор по совету отца переезжает в Рок, старинное родовое поместье, где прошло его детство. Но там происходят странные вещи: тревожно скрипят половицы по ночам, стучатся в окна невидимые тени, внезапно зажигается свет там, где ему не положено гореть, шумно хлопают двери... Виктор извлекает из тайников изрезанные фотографии, а потом в руки ему попадается исписанная одним словом тетрадь. Какие трагедии разыгрывались в этих стенах? Какая страшная правда вот-вот выйдет наружу?

 

1

Нильс опустил голову, не смея поднять глаза на своего брата, ссутулился и засунул руки глубоко в карманы джинсов.

– Она могла бы прийти и сама! – жестко сказал ему Виктор.

– Она не посмела...

– А ты что, посмел?

Они немного отодвинулись, чтобы дать пройти грузчику, несущему последние коробки. Каждый раз, проходя мимо, он бросал на них любопытный взгляд, пытаясь понять причину ссоры.

– Ну что тебе сказать, не знаю,– признался Нильс.

– Вот и не говори ничего! Поезжай к ней, думаю, она поджидает тебя!

Виктора охватил приступ бессильной ярости, он чуть было не растерял все свое хладнокровие, но вовремя овладел собой. Нильс, подняв наконец глаза, посмотрел на него с виноватым видом.

– Мне очень трудно, Вик...

– А мне нетрудно?

– Я не хотел этого...

– Но ты хотел ее, и ты поступил, как всегда, ничуть не заботясь о последствиях!

– Может, было бы лучше, чтобы я тебя обманывал?

– А это что, не обман, Нильс?

Тон повышался. Виктор еще раз попытался взять себя в руки, почувствовав, что его захлестывает волна бешенства. Потеря жены рвала его на части, убивала, сводила с ума.

– А ты ведь знал... знал, что она значила для меня. Представить ее с тобой... Как она с тобой занимается любовью...

Эти слова, произнесенные вслух, были настоящей пыткой. Нильс побледнел и отступил на шаг. Виктор понял, что брат боится его, но это не принесло ему никакого удовлетворения.

– Будь уверен, я не собираюсь бить тебе морду. Хотя мне и хотелось, не скрою. Я почти был готов к этому в тот вечер, когда Лора сказала мне... Но она не дала этого сделать, думаю, тебе известно об этом. И, по крайней мере, в этом она была права.

Грузчик вернулся, держа в руках квитанцию. Он в нерешительности остановился перед ними.

– Если больше ничего нет, то я закрываю грузовик... Кто из вас будет подписывать?

Виктор привычно протянул руку, зная, что мимо него не проходит ни одна бумажка. Он машинально пробежал глазами квитанцию, отказываясь сознавать, что этот простой листок означает, по сути, крах его существования. Лора уходила, уже ушла. В коробках были ее книги, вещи, одежда. В последний момент он сам распорядился положить шкатулку со всеми ее драгоценностями. Этот жест был продиктован скорее злостью, чем альтруизмом, и он не испытывал иллюзий. Лора просто с ума сходила от колец и часов, и он многое дарил ей, в том числе тот роскошный сапфир, когда родился их сын Тома. И теперь больше не хотел их видеть. Никогда.

Прислонившись к стене, Виктор подписал квитанцию, достал из кармана несколько купюр и сунул их в руку грузчика. Он надеялся, что ничего не забыто, что никакая безделушка, никакая тряпка не попадется ему на глаза в их доме. В его доме отныне.

– Ты останешься здесь? – пробормотал Нильс, от смущения переминаясь с ноги на ногу.

– О чем ты? Конечно, нет!

Грузовик с глухим урчанием тронулся с места и подъехал к воротам. Виктор мгновение провожал его взглядом, а затем повернулся к брату, схватил его за свитер и грубо притянул к себе.

– Как ты мог сделать такое со мной? – сказал он вполголоса.– Ну ладно бы кто-то другой... Но ты!

Какая нелепость – соперничать с Нильсом и проиграть ему. Лора была его, Виктора, женой, матерью его сына, а не возлюбленной на один вечер. Нильс украл у него самое дорогое, даже не сознавая меры содеянного.

Виктор пристально смотрел на него, словно пытаясь понять. Нильс – его младший брат. Столько лет он защищал его, он просто не мог его возненавидеть. В конце концов, «бедному» Нильсу все сходило с рук. Его мать погибла при трагических обстоятельствах, когда тот был совсем малышом, и с тех пор, что бы он ни вытворял, ему все прощалось.

– Уходи,– смирившись, вздохнул Виктор.

– Погоди! Я не хочу, чтобы ты...

– Плевать. Проваливай отсюда!

Виктор резко повернулся и, свирепо хлопнув дверью, вошел в дом. Он должен был отправиться в свою нотариальную контору, где его ожидала давно назначенная встреча с шестью наследниками по деликатному делу. Чудная сцена в перспективе, которая сможет его развлечь, но он больше не был уверен, что любит свою профессию. Полюбит ли он что-нибудь в те дни и месяцы, которые настанут? Во всяком случае, он больше не будет спешить сюда в конце дня, чтобы увидеться с женой и сыном, он навсегда лишен той неизбывной радости, с которой он открывал дверь. Отныне он обманутый, преданный и покинутый муж.

– Лора! – взвыл он, с силой ударив кулаком по столику с гнутыми ножками, стоящему в прихожей.

Давать выход своим чувствам подобным образом было не в его правилах, но лучше уж выместить гнев на столике, чем на Нильсе.

Он увидел свое отражение в висящем на стене зеркале в стальной раме. Круги под глазами, блуждающий взгляд... Невозможно появиться в таком виде перед клиентами! Он нервно пригладил рукой темные волосы и попытался поправить узел галстука, съехавшего набок.

Безнадежно махнув рукой, он достал из кармана мобильный телефон, нажал на кнопку связи с нотариальной конторой и попросил секретаршу связать его с бюро Максима.

– Господин Казаль на совещании, мэтр. Дать вам кого-нибудь из клерков?

– Нет, я хотел с ним поговорить.

Он подождал пару секунд и услышал степенный голос старшего брата.

– Что за дело, Вик?

– Очередность наследования у Ланзаков, через полчаса. Можешь взять их вместо меня?

– Невозможно. Они уже здесь и ждут именно тебя, а я даже не знаю сути дела.

– Но я не могу, Макс...

– Ничего, сможешь. В случае чего, я тебе помогу. Давай поторапливайся, а я сдвину свое расписание.

Он не успел возразить, как брат повесил трубку. Таким образом, Максим дал понять, что они не должны пренебрегать своими профессиональными обязанностями.

Виктор опять взглянул на свое отражение. Обычно он видел красивого синеглазого брюнета, но сейчас – бедного типа, несчастного, как побитая собака. Отражение вполне соответствовало действительности.

Он бросился к лестнице, поднялся, перескакивая через ступени, в гардеробную и менее чем за минуту переодел пиджак и сменил галстук. Еще через несколько минут он мчался в Сарлат.

Что касалось дел по семейному праву, а точнее, по наследованию имущества, то Виктору Казалю не было равных. Было ли наследование по завещанию или по закону, это ничего не меняло в его совершенном мастерстве. Объединить наследников, заставив их прислушаться друг к другу, какие бы у них ни были разногласия, не составляло для него никакого труда. Он умел применить необыкновенный такт, власть или юмор, причем именно тогда, когда это требовалось.

Однако сегодня, принимая в своем кабинете семью Ланзак, он даже не мог найти подходящих слов. Стоя позади, Максим заканчивал вместо него некоторые повисшие в воздухе фразы.

– Папа не мог этого сделать! – воскликнула женщина в трауре, которая без конца перебивала его.

– Почему же? – сухо возразил Виктор.– Речь идет о доле имущества, которой ваш отец мог распоряжаться по своему усмотрению.

Он почувствовал на плече руку брата и тут же сменил тон:

– Мадам Ланзак, поступки старых людей порой невозможно предвидеть...

И не только ему, хотя он видел и слышал в своем кабинете самые невероятные вещи. Некоторые завещания, написанные под диктовку клиентов и в присутствии свидетелей, заставляли его внутренне корчиться от смеха,– настолько нелепой была выраженная в них воля. Но если завещатель находился в рамках закона, он невозмутимо продолжал писать.

С бросающимся в глаза отвращением он опять взялся за лежащие перед ним листы. Члены семьи обменивались кисло-сладкими замечаниями. Передача наследства единственной внучке, наследства довольно значительного, равно как и неожиданного, отбирала у них последние надежды. Тем более что сумма была заблокирована нотариусом до совершеннолетия девочки.

– Но можно хотя бы опротестовать? – настаивала Анни Ланзак.

– Нет, совершенно невозможно! Ваш отец был в полном разуме, и документы составлены по форме!

На этот раз он разозлился, испытав жгучее желание выставить всех за дверь. Максим дипломатично надавил ему на плечо. Вместо того чтобы прислушаться к брату, Виктор стал катать ручку вдоль бювара из черной кожи. Лора не часто приходила сюда, сразу решив, что нотариальная контора – довольно мрачное место. Он доказывал ей обратное. Однажды в воскресенье он зашел сюда вместе с ней за каким-то досье, и они занялись любовью прямо на письменном столе. Он сходил с ума от нее, от ее тела, от ее смеха и ее глаз, но теперь ее будет держать в своих объятиях Нильс.

– ...мы займемся всеми банковскими и административными формальностями,– закончил за ним брат.

Ланзаки поднялись, Виктор за ними. Он проводил их до двери, ведущей непосредственно в задний двор. Все было отлично продумано: клиенты, которые уходили, не могли встретиться с клиентами, которые собирались войти.

Старшая из Ланзаков горячо поблагодарила его твердым рукопожатием. Она была убеждена, что одновременное присутствие двух нотариусов явилось знаком огромного уважения к ним.

– Не смей так больше делать! – процедил сквозь зубы Максим, как только дверь закрылась.– Ты был пустым местом.

Потом, как бы извиняясь, он ласково взъерошил волосы брата.

– Тебе надо взять отпуск,– добавил он, вглядываясь в его лицо.– Уезжай на несколько дней, подцепи кого-нибудь, забудь ее!

Легко говорить Максу, женатому на прекрасной женщине, которую он обожает!

– А что бы ты сделал, если бы Кати завела любовника и попросила развод?

Максим отбросил этот глупый вопрос, беспечно пожав плечами.

Он лишь спросил:

– Ты ее сегодня видел?

– Лору? Нет, она прислала Нильса...

– Как? И он приходил к тебе? Он там?

– Уехал в Париж.

– Жаль, мне многое хотелось сказать ему!

Узнав о связи Нильса и Лоры, Максим рассердился. А ведь он так же, как и другие, всегда принимал сторону младшего брата, защищая его от всех.

– Вы рассчитались с ним? – обеспокоенно спросил он.

– Он неплатежеспособен, ты прекрасно знаешь...

Виктор бросил двусмысленную фразу с горькой усмешкой. Их младший брат, транжира и фантазер, никогда не имел гроша, несмотря на фальшивую богемную роскошь, в которой жил. Во всяком случае, с начальной школы у него не было ничего, что привело бы к благополучию.

– Выглядишь ты ужасно, Виктор.

Их разговор прервало жужжание интерфона. Голос секретарши возвестил, что клерки собираются уходить.

– Уже поздно,– констатировал Макс – Ты не забыл, что мы сегодня ужинаем у родителей?

Виктор возвел глаза к небу, но отказался спорить, прекрасно зная, что отец не примет с его стороны никаких отговорок.

Марсьяль Казаль безнадежно мерил большими шагами ковер в гостиной – от одной стены до другой. Наконец он остановился и бросил взгляд в окно. Тихая улица Президьяль выглядела восхитительно благодаря гениальной находке осветителя, установившего по всему старому городу фонари в виде канделябров. Лишний способ завлечь многочисленных туристов, хотя Сарлат не испытывал в них никакой нужды: это был прекрасный, волшебный город. Марсьяль никогда не жалел, что обосновался здесь после трагического случая, расколовшего его жизнь надвое. Когда Бланш упорно хотела покинуть поместье Рок, он скрепя сердце согласился и только много позже ощутил счастье от того, что порвал с прошлым.

Он отошел от окна и вновь принялся ходить, как тигр в клетке. Конечно, дом был красив (его построили в эпоху Возрождения), хотя комнаты в нем были тесными. Чтобы сделать большую гостиную, пришлось сломать две стены и установить металлические балки – они поддерживали потолок. В Роке пространства было гораздо больше, пропорции были почти грандиозными, но никто их не использовал.

– Да, все это должно измениться! – бормотал он вполголоса.

Виктор не останется на этой ультрасовременной вилле, которую его жена заставила купить из прихоти. Его сын не был мазохистом и не находил удовольствия в воспоминаниях о той, которая бросила его.

А почему нет? А я-то сам что делаю все эти годы?

Марсьяль приходил в отчаяние, думая о прошлом. Бог должен уберечь его сына от такой муки.

Он опять остановился у окна, но улица по-прежнему была пустынна, а дом погружен в тишину. Бланш, наверное, опять колдовала перед плитой, готовя для сыновей их любимые блюда. Он был в долгу перед ней, он знал это, он чувствовал себя виноватым в том, что так мало любил ее, хотя она посвятила ему себя без остатка. Но, увы, эта безграничная преданность не возбуждала в нем никакого желания. Даже тридцать – сорок лет назад, держа ее в крепких объятиях, он всегда думал о других женщинах. О женщинах, которые были красивее, моложе, бесстыднее. О таких женщинах, как Лора, например, на которых не женятся, если есть хоть капля здравого смысла. Надо было влюбиться, как Виктор, чтобы не понять этого сразу.

Но куда они запропастились, черт возьми?

Марсьяль никогда не отказывался от воспитания старших сыновей, и пунктуальность была в числе тех понятий, которые он вдалбливал им в головы с детства. Что же касается Нильса, то он всегда пользовался поблажками, за которые сегодня Марсьяль упрекал себя. Ему следовало бы открыть глаза гораздо раньше, но до нынешней поры этого просто не хотелось. Мораль: его младший сын стал неудачником. Но хуже того, Нильс был лишен чести до такой степени, что предал своего брата самым низким образом, как вульгарный любовник из водевиля. Его тайная связь с Лорой приведет к громкому бракоразводному процессу.

Почему громкому? Я постараюсь замять скандал, иначе это повредит конторе.

Передав дело Максиму и Виктору, Марсьяль никогда больше не появлялся в нотариальной конторе на улице Монтень, которой сам же и создал подобающую репутацию. Сыновья пошли по его стопам – оба были блестящие юристы, заставляющие своих коллег сидеть на голодном пайке. Не только в Сарлате, но и по всему Перигору принято было обращаться в нотариальную контору Казалей.

Марсьялю шел двадцать первый год, когда его родители умерли один за другим. Отца унес молниеносный рак, а мать скончалась от гриппа. Сирота, едва достигший совершеннолетия, оказался обладателем наследства, которое сделало его завидным женихом. Будучи разумным молодым человеком, он завершил учебу и с выбором среди девушек не торопился. Он не влюбился ни в одну из них, но пора было подумать о семейном очаге, к тому же одиночество стало его тяготить, а у Бланш было приданое, и она была совершенно очевидно влюблена в него, поэтому дело решилось в ее пользу. На деньги, оставленные родителями, он купил, а затем обставил особняк в самом центре города. Работы по обновлению в то время влетели ему в копеечку. Чтобы отреставрировать деревянную лестницу с перилами, выходящую на мощеный двор, а также все окна и стрельчатые арки фасада, надо было нанять архитектора, но результат стоил затраченных средств. Кроме того, благодаря приданому Бланш денег у них хватало всегда, даже в самом начале.

Марсьяль очень быстро добился успеха. Он был не только серьезным, ловким, головастым – он был уроженцем этого края. Менее чем через два года он почувствовал себя как рыба в воде в собственной нотариальной конторе. Разумеется, он обзавелся своей клиентурой, которая доверяла только ему. И это к счастью, потому что его карьера чуть было не пошла под откос, когда он встретил Анеке.

Анеке... Ему достаточно было прошептать ее имя, чтобы почувствовать волнение. Без всякого усилия он мог представить ее с абсолютной точностью. Родинку на плече, бесконечные ноги, которые придавали походке нечто кошачье, нежный затылок и маленькие блестящие зубки: он обожал всё. С первого же взгляда на эту роскошную шведку он потерял голову. Анеке была манекенщицей; оказавшись во Франции проездом, из-за майских событий 1968 года она застряла в Париже. Ради него она осталась. А он ради нее бросил все: Бланш, двух сыновей, которые ходили в начальную школу, и даже свою контору, которую кому-то передал. Он уехал, чтобы не возвращаться. Настоящий приступ безумия!

Анеке мечтала о сельской местности и солнце, и они устроились в Каоре, в сотне километров от Сарлата. Он мог бы наезжать туда время от времени, не отрываясь от основного дела, но предпочел подвести черту под своим прошлым и объединился с каорским нотариусом, у которого и стал работать не покладая рук.

Нильс там и родился одним мартовским утром, и у Марсьяля было впечатление, что он испытал радость отцовства впервые в жизни. Благодаря Анеке он открывал все заново, учился всему заново. Рядом с ней он познал абсолютное счастье, которое длилось так недолго. А потом случилась трагедия. Глупый несчастный случай, но пережитый кошмар до сих пор преследовал его по ночам. Предупрежденный жандармами, он увидел Анеке только в морге больницы, куда ее перевезли. Убитый горем, он остался вдвоем с сыном, который, хотя и был мал, очень походил на свою мать – такой же светловолосый, с бездонными голубыми глазами, прозрачными, как небо после дождя.

Марсьяль держал удар судьбы три месяца, подавленный и одинокий. Но почувствовав, что побежден, он, склонив голову, вернулся в Сарлат. Бланш одна воспитывала сыновей в Роке, и она не заставила его платить по счетам. Она не осыпала его упреками, не стала мстить, нет, она приняла этого третьего ребенка, который должен был внушать ей ужас. Единственное, чего она хотела,– это покинуть Рок. Возвращение Марсьяля означало для нее новую точку отсчета, и она хотела поменять декорации. Поскольку он был не в состоянии спорить с ней, он тут же уступил и с полным безразличием приобрел дом на улице Президьяль. В тот момент он был занят тем, чтобы получить назад свою контору, возобновить ее работу и разыскать своих клиентов, а остальное его мало волновало.

С первого же дня Бланш повела себя безупречно. По отношению к Нильсу он была ласковой и нежной и всегда защищала его от старших братьев, которых ругала чаще обычного. Марсьяль тоже был очень привязан к младшему сыну, многое ему прощая. Что же до Максима и Виктора, то они приняли Нильса без малейшего злопамятства. Напротив, они по очереди играли с ним, вступались за него в школьных потасовках и даже соглашались быть наказанными вместо него. В то время Марсьяль мог бы заметить все великодушие старших сыновей, их порядочность, но его интересовал только Нильс... он становился все больше похож на Анеке, чья гибель так и оставалась для него безутешным горем.

Только многие годы спустя, когда сначала Максим, а потом и Виктор стали учиться праву, чтобы продолжить отцовское дело, Марсьяль начал смотреть на них другими глазами, сознавая, что был к ним несправедлив. Сначала он взял их в компаньоны, а затем решил полностью передать дело, не затягивая слишком, что вскоре и сделал.

А Бланш в это время лелеяла подрастающего Нильса, по-прежнему избегая даже малейших наказаний. Слабовольный, если не сказать капризный, он и не собирался взрослеть. С трудом получив начатый в Бордо, и законченный в Тулузе лицензиат по филологии, он уехал в Париж, чтобы записаться в какую-то безвестную киношколу.

Господи! Как же я это допустил?

Если бы Анеке видела его оттуда, где она пребывала, она бы его прокляла.

– А вот и они! – радостно возвестила позади него Бланш.

Погрузившись в свои мысли, он не заметил, что жена стояла прямо за спиной, и не услышал, как подъехала машина Макса.

Он спустился вниз, где Виктор уже снимал свой плащ.

– Рад вас видеть, мальчики...

Марсьяль пожал руки сыновьям и подтолкнул их к лестнице. Вернувшись в гостиную, он, не ожидая, подал аперитив и налил двойную дозу виски Виктору. Протягивая ему стакан, он внимательно смотрел на сына. Из всех троих сыновей именно Виктор был похож на отца больше всего: те же ярко-синие глаза, та же загадочная улыбка и та же способность пленить собеседника. Обаяние – именно это слово приходило на ум прежде всего. До своей женитьбы на Лоре Виктор покорил немало сердец, девушки считали его абсолютно неотразимым.

В действительности он не был настоящим красавцем, на его лице остался след от детской травмы – падения на коньках. Шрам тянулся по левой щеке – от виска до края губ, но эта тонкая бледная линия лишь придавала ему шарм, о котором он даже не догадывался.

Максим унаследовал от Бланш более правильные черты, светло-каштановые кудри и нежный взгляд темных глаз. Более степенный, чем Виктор, он был тоже очень хорош, и, в конце концов, эти двое прекрасно дополняли друг друга.

Что же касается Нильса, то у него всегда был вид пришельца из другой страны. Очень высокий, из-за чего он слегка сутулился, нервный, хрупкий, он смотрел на мир какими-то полинявшими глазами, и, казалось, взывал о помощи.

– Ну что, как твои дела? – резко обратился Марсьяль к Виктору.

– Не очень, но, может, поговорим о чем-нибудь другом?

– Как ты себе это представляешь? Мы сейчас только об этом и думаем, и бесполезно делать вид, что это не так!

– Папа, это моя личная жизнь.

– Но не тогда, когда любовник твоей жены – также и мой собственный сын! – взорвался Марсьяль.– Это вносит неразбериху во всю семью!

В другое время Бланш обязательно попыталась бы вмешаться, чтобы утихомирить гнев мужа, но она лишь опустила глаза на блюдо с сырными канапе, которое только что принесла.

Марсьяль более спокойно продолжал:

– Прости меня, но я хотел бы исчерпать эту тему до того, как придут Кати с детьми. Думаешь ли ты просить, чтобы тебе оставили Тома?

Этот вопрос в течение последних недель Виктор рассматривал со всех сторон, и если ответ его и разочаровывал, но он напрашивался сам собой.

– Он слишком мал, папа, ему будет лучше с матерью.

Сказав это, Виктор почувствовал, как его захлестывает волна гнева. Мысль о том, что сына будет воспитывать Нильс, заставляла его скрежетать зубами.

– Значит, ты будешь платить им алименты? Отец обладал даром вонзить нож в самую рану.

Но невысказанное не было его сильной стороной, молчанию он предпочитал грубую прямолинейность и никогда не давал ситуации осложниться, прежде не обсудив ее со всех сторон. Ощущая себя совершенно несчастным, Виктор обреченно кивнул.

– Если мне не изменяет память,– настойчиво продолжал безжалостный Марсьяль,– ты не хотел подписывать брачный контракт. И что же, если бы я тебя не убедил, ты видишь, где бы ты оказался сегодня? Полагаю, что ты продашь этот отвратительный барак? Если хочешь, я могу уступить тебе Рок, это немного встряхнет тебя.

Виктор озадаченно поднял голову. Секунду он смотрел на отца, потом повернулся к Максиму. Предложение было таким безрассудным, что братья обменялись долгим подозрительным взглядом. Издавна было установлено, что Рок – это неприкосновенная недвижимость, которую Марсьяль никому не отдаст. Он сердился каждый раз, когда кто-то из членов семьи указывал на бесполезность огромного пустого поместья, которое он не хотел ни продавать, ни сдавать в аренду.

– Уступить? – повторил Виктор.

– О, как ты захочешь! Могу продать, могу отдать, об этом уж мы с тобой договоримся.

Воспоминания детства, которые сохранились у Виктора о Роке, были довольно противоречивыми. Они много играли там с Максимом, но часто видели, как после внезапного отъезда отца плакала мать. Он представил себя одного в этом огромном доме и покачал головой.

– Послушай, папа, я не...

– Я не буду предлагать тебе дважды, Вик! Ты должен решиться сейчас.

Отец пытался ему помочь, но он все-же взбунтовался.

– Дай мне время подумать над этим! Я не знаю, что со мной происходит, я полагаю, что мне надо сменить обстановку, поразмыслить...

– Зачем? Мусолить свои несчастья? Сжалиться над самим собой?

Для одного дня это было слишком. Виктор встал и, не говоря ни слова, пересек гостиную. В момент, когда он выходил, он услышал, как Максим со злостью крикнул:

– Ну неужели нельзя оставить его в покое, а?

Забыв свой плащ в глубоком кресле, Виктор выскочил на улицу. Он глубоко вздохнул, а потом зашагал, сам не зная, что будет делать. Поскольку его машина стояла у конторы, он направился к собору. Продать эту виллу, которая каждый день напоминала ему о Лоре? Да он решил это уже давно, едва только Лора сообщила ему о своем отъезде, во всяком случае, он уже вышел из того возраста, когда можно диктовать, как себя вести! Сочувствие отца, который раньше вовсе не отличался этим, показалось ему неуместным, почти унизительным.

На сегодняшний вечер ему не оставалось ничего другого, как вернуться домой, где, скорее всего, он опять проведет бессонную ночь. Накануне он заснул только на рассвете, прямо в гостиной, на диване, среди коробок с вещами Лоры, прокручивая в мозгу фразы, которые скажет ей. Конечно, она решила вообще не приходить.

– Виктор, подожди меня!

Зычный голос Марсьяля отражался от белых каменных стен и крыш домов.

– Ну хорошо, извини меня! Но все-же это не конец света...

Отец догнал его, немного запыхавшись, и Виктор почувствовал на своем плече его твердую руку.

– Я пережил это, Вик, и мне было еще хуже, поверь! Лора ведь не умерла, насколько мне известно! Ты просто не можешь смириться с мыслью, что она будет счастлива без тебя?

Виктор остановился, склонив голову и ничего не отвечая. То, что отец стал вспоминать о своих собственных несчастьях, доказывало, до какой степени он был потрясен.

– Нильс – это моя вина. Я плохо его воспитал, знаю. Но он так напоминал мне Анеке! Я не должен был с тобой об этом говорить, тем более в присутствии матери... Я знаю, что ты любишь ее. Я тоже любил Анеке безумно, я могу тебя понять. Разница только в том, что твоя жена этого не заслуживает.

Шокированный цинизмом последнего замечания, Виктор продолжил свой путь.

– На протяжении всей жизни судьба наносит нам удары, не так ли? И, тем не менее, их приходится преодолевать, ты сам увидишь. Я не хочу вмешиваться в твои дела, я просто хочу помочь тебе преодолеть самую трудную часть пути. Возьми Рок, Вик! У тебя будет там столько дел, чтобы привести все в порядок, что времени думать о Лоре не останется. И для Тома, когда ты будешь брать его на выходные, это будет сущим раем!

Пройдя по улице Монтень, они подошли к конторе. Виктор поднял глаза к собору Сен-Сасердос. Его башня на фасаде с глухими аркадами была ярко подсвечена.

– Если Максим не против,– пробормотал он.

– Не против. Держи...

Отец силой всунул ему в руку связку ключей.

– Съезди туда, когда захочешь, хотя бы просто полюбопытствуй.

Виктор покорно пожал плечами и положил ключи в карман.

– Извинись за меня перед мамой,– добавил он, силясь выжать из себя улыбку.

После секундного замешательства Марсьяль кивнул и повернул назад. Виктор проводил его взглядом и вспомнил, что даже не поблагодарил отца. В том состоянии, в каком он находился, любое отвлекающее средство было для него спасительным, и переезд в Рок в самом деле мог помочь выйти из безысходности, куда он погружался. Конечно, это не был конец света, но боль была очень острой.

Нильс смотрел на распакованные коробки, загромоздившие гостиную, спальни и даже ванную. Лора, совершенно восхитительная в своем слишком коротком шелковом пеньюаре, хлопотала над ними. Ее светлые волосы были закреплены на затылке большой заколкой, что придавало ей вид молоденькой девчонки.

– Завтра же пойду искать работу! – заявила она безапелляционно.

Она повернулась к нему, держа в руках туфли.

– Куда мне их положить?

– Куда хочешь, ты ведь у себя дома.

Это было не совсем точно, потому, что он не платил за аренду последние четыре месяца, и владелец уже посылал к нему судебных исполнителей. До сего дня ему не хватало смелости объяснить все Лоре, но надо будет как-то это решить.

Его финансовая ситуация, как всегда, была катастрофической, притом, что отныне он не мог рассчитывать на помощь семьи.

Ему срочно нужно было обратиться к своему агенту, чтобы как можно быстрее найти контракт, иначе банк отзовет его чековую книжку и кредитные карты. Мог ли он представить себе что-то худшее именно в тот момент, когда в его жизнь вторглась женщина с ребенком?

Он лег на диван и закурил сигарету, чтобы придать себе смелости. Он только собрался заговорить, как она опередила его.

– Что тебе сказал Виктор?

Естественно, она хотела это знать. Должно быть, она тоже чувствовала себя виноватой, равно как и сам Нильс.

– Да почти ничего.

– Как он выглядел?

– Подавленным, злым, несчастным.

– Я позвоню ему,– неуверенно сказала она.

Она этого не сделает, это очевидно. Какие чувства все еще связывают ее с мужем? Вернее, с бывшим мужем, поскольку адвокат ускорит этот переход.

– Все еще любишь его?

Он задал вопрос как бы между прочим и тут же пожалел об этом. В самом ли деле он хотел знать, что она испытывала к Виктору? Если они не желают быть раздавленными сознанием вины, то лучше избегать этой темы.

– Не знаю,– ответила она после некоторого раздумья.– О, его трудно не любить, ты же знаешь!

К сожалению, Нильс знал это очень хорошо. Подростком он восхищался и завидовал успеху братьев у слабого пола. Особенно Виктору, который умножал победы над девушками, не привязываясь ни к одной, и всегда умел с ними элегантно расставаться. Никто на него не обижался, все его обожали, это был действительно очаровательный молодой человек. Нильс тогда мечтал быть таким, как он.

– Он забудет,– прошептала Лора.

Она подошла к нему и села рядом. Он обнял ее, не испытывая настоящего желания. И как ему удалось это сделать? Как получилось, что она переехала к нему? О нет, Виктор не забудет и не простит! А Нильс, хотя ему уже за тридцать, так привык к безусловной поддержке семьи, что теперь спрашивал себя: как ему, одному отныне, выкрутиться, чтобы не ударить в грязь лицом.

Шелковый пеньюар распахнулся, открывая грудь Лоры. Он обожал ее тонкое тело, длинные ноги, ее светлую кожу натуральной блондинки. Он сразу захотел ее, правда, он знал, что это желание немногого стоит.

– Но существуют наследники, имеющие право на обязательную долю, мадам Монье, поэтому вы не можете распоряжаться всем имуществом...

– Но почему, ведь оно мое?

Виктор начал терпеливо объяснять правила наследования, впрочем, малоубедительные для его клиентки. Он знал мадам Монье уже очень давно, она была учительницей истории у них в коллеже, и его не покидало ощущение, что она все еще воспринимает его как мальчишку. Понадобилось еще около четверти часа разговора, прежде чем он избавился от старой дамы, посмеиваясь над ее упорным желанием завещать все своему садовнику. Ее дети никогда не приезжали к ней, и в какой-то мере они заслуживали того неприятного сюрприза, который их ожидал.

Он рассеянно заглянул в свой ежедневник и спустился в холл. Его секретарша почти скрылась за грудой папок, наваленных на столе.

– Это что еще такое?

– Ваш брат заставил стажера разбирать архивы,– она с понимающей улыбкой.

У Максима была мания наводить порядок, и, должно быть, он задумал новую систему классификации. Подвал конторы был оборудован металлическими стеллажами, на которых размещались тысячи дел. Разложенные по коробкам, в полном порядке лежали многочисленные жизни, составляющие историю целого региона. В коробках покоились три поколения семейных тайн: отвергнутые дарения и спорная собственность, сомнительное родство и признанные отцами незаконные дети, брачные контракты и оплата посмертных счетов.

– У вас есть сегодняшние биржевые сводки?

Пока секретарша стучала по клавишам, чтобы выйти в Интернет, Виктор напрасно рылся в карманах – он бросил курить, когда родился Тома, и сигарет у него не было. Он протянул руку к затерявшейся среди телефонных аппаратов пачке.

– Можно?

– Вы не должны, но, пожалуйста, возьмите.

Первая затяжка показалась ему чудовищной, но вторая просто восхитительной. Он взял выползший из принтера листок и пошел с ним к себе в кабинет, зажав сигарету в зубах. Он собирался поразмыслить над просьбой о размещении капитала, с которой к нему обратился один из его крупных клиентов, и цифры, в общем, его не разочаровали. Однако стоило ему сесть за стол, как индексы котировок показались ему смертельно скучными. Его взгляд обратился к телефону. Он сопротивлялся искушению позвонить Лоре. Последний раз, когда он решился на это, он нарвался на Нильса и повесил трубку, не сказав ни слова. Надо было послать Лоре денег, он точно знал, что на ее счету совсем немного. Куда она их потратит? Купит дорогое белье, от которого Нильс сходил с ума? Пристрастия младшего брата были ему хорошо знакомы, когда они были моложе, они обсуждали во время «мальчишеских» разговоров и этот вопрос.

Виктор со злостью раздавил окурок в серебряной чашечке, совершенно не предназначенной для этого. Если дело пойдет так и дальше, он просто сойдет с ума. Лора ушла от него, потому что она его больше не любит. Не должен ли он принять эту реальность, вместо того чтобы пылать безумной ревностью, представляя ее в объятиях брата?

– Если ты закончил, то мы можем ехать,– прозвучал в интерфоне голос Макса.

Радуясь, что можно отвлечься, он без сожаления бросил колонки цифр и пошел во двор. Макс со свойственным ему тактом делал все, что в его силах, чтобы помочь ему, вплоть до того, что пожертвовал собственным обедом ради поездки в Рок.

– Возьмем мою машину,– решил Виктор.– На обратном пути куплю тебе гамбургер, обещаю!

Они выехали из Сарлата в направлении поместья. От Круа-д'Алона дорога стала узкой, извилистой. Она петляла меж холмов, поросших каштанами.

– Ты хорошо помнишь эти места? – спросил Макс, не отрывая глаз от окна.

– Пожалуй, да!

После того как они покинули Рок, иногда они проводили там каникулы. К сожалению, мать чувствовала себя в поместье ужасно и никогда не соглашалась оставаться в Роке надолго. Когда они были юношами, с благословения отца они устраивали там вечеринки. Но когда они начали работать в конторе, а позже приобрели статус женатых мужчин, эти развлечения потеряли для них интерес.

– Сколько же лет я здесь не был... Даже не вспомню. Года три?

– Все-таки это безумие,– вздохнул Макс. Иметь в семье такое сокровище и предать его запустению! Правда, не совсем: папа продолжает платить за уборку.

Каждую весну дом открывали, проветривали, вычищали, стригли газоны и обрезали деревья. Однако с каждым годом Рок казался все более заброшенным.

Десять минут спустя они выехали на ведущий к поместью отрезок дороги, с трудом различимой среди плотного кустарника. Проехав еще шестьсот метров по пыльной колее, они подкатили к большим ржавым воротам. По обеим сторонам от них крепостные стены вздулись от сырости и начали крошиться.

– У тебя есть ключи?

Виктор протянул брату всю связку и, поджидая его, с интересом оглядывал окрестности. Когда ему было десять лет, они с Максимом почти каждый день забирались на высокую стену и, балансируя, бегали наверху. Они часто играли на улице, скучая в обществе матери, которая в отсутствие отца иссыхала от горя.

– Ну, поехали! – сказал Макс, захлопывая дверцу машины.

Аллея изгибалась и дальше, и деревья все еще скрывали от них дом. Виктор ехал медленно. Наконец в ста метрах от них на зимнем солнце загорелся охрой фасад Рока. Они молча смотрели на дом, удивленные, что могли о нем забыть.

Дом был высоким и длинным, с двумя крыльями, увенчанными мансардами-голубятнями в виде квадратных башенок. Ему было четыре сотни лет, он подвергался многочисленным перестройкам, но им так и не удалось лишить дом элегантности. Покатые крыши поддерживали изогнутые фронтоны из плитняка, а первый и второй этажи украшали большие окна. Вдоль фасада, между этажами, проходил лепной фриз, словно пояс, аккуратно надетый на светлые стены.

– Чертова хибара,– пробормотал Виктор.– Если мне не изменяет память, мы здесь дрожали от страха?

Макс рассмеялся и от души хлопнул его по спине.

– Ты приходил спать ко мне чуть ли не через ночь!

Оторвав взгляд от дома, Виктор посмотрел вокруг. Как и ожидалось, все заросло сорняками и кустарником. Он вдруг вспомнил, как по четвергам сгребали листья, вспомнил запах сухой листвы, которая горела, собранная в кучи.

– Войдем?

Брат выбрал из связки нужный ключ и открыл тяжелую дверь. Большой прямоугольный зал, служивший прихожей, был погружен в темноту. Виктор направился к ближайшему окну, отворил внутренние ставни, и солнечный свет полился на красные плитки пола.

– Ну что ж, затхлостью не слишком пахнет, и это хорошо! – констатировал Макс.

Они вместе обошли помещения первого этажа, открывая по пути створки ставен. Почти везде мебель была накрыта чехлами, картины, люстры, каминные полки покрывал тонкий слой пыли.

Висящая на стенах кухни медная посуда покрылась серо-зеленым налетом.

– Все это не внушает оптимизма,– вздохнул Виктор.

Он уселся на одну из скамеек, стоявших вокруг деревянного стола. Сколько же варенья проглотил он в детстве, сидя здесь! Мать варила варенье сама, а также сама пекла вкуснейшие пироги. Даже после отъезда отца она хлопотала у плиты ради сыновей. Почти четыре года они жили с ней одни, в тяжелой атмосфере, которую она и не пыталась развеять. В то время за садом присматривал мужчина, который был мастером на все руки. Его поселили в одной из мансард. Утром он отводил мальчиков в школу, а мать забирала их вечером, после того как делала покупки. Машину она водила плохо, грубо и невнимательно, но при этом была такой нежной, когда ласкала своих детей! Нежной и грустной – да, именно такой запомнил ее Виктор в привязке к Року. Когда вернулся отец, она опять начала светиться от радости. Даже сама позаботилась о том, чтобы объяснить его неожиданное возвращение, а также появление маленького Нильса. Обстановка в доме полностью переменилась. Все могло бы вновь стать замечательным, если бы не ее внезапное решение переехать в Сарлат, покинув Рок, который, как она говорила, ей невозможно было выносить.

– Но почему он согласился уехать отсюда и оставить дом? – задумчиво спросил Виктор у Максима.

– У него не было выбора. Мама могла бы попросить у него что угодно, и, думаю, он сделал бы все. А может, это было единственным способом наказать его?

Единственная защита для отца состояла в том, чтобы не продавать поместье. Рок принадлежал семье Казаль более сотни лет, и расстаться с ним было для него совершенно невыносимо.

– Пойдем посмотрим комнаты,– поднимаясь, сказал с решимостью Макс.

На втором этаже галерея вела к анфиладе из восьми комнат. Они и там открыли все ставни. В детской спальне Виктор обнаружил модель парусника, над которой когда-то трудился целое лето. В ящиках письменного стола до сих пор лежали старые тетрадки, плохо заточенные карандаши, сломанный угольник. Застигнутый врасплох волной неожиданной ностальгии, он подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. На подъезде к Року всегда казалось, что он стоит на равнине, но на самом деле он был построен на вершине холма, поэтому из окон открывался великолепный вид на долину. Это был с детства знакомый пейзаж, с густыми тенистыми дубами по склонам холма, с маленькой речушкой, змеившейся внизу.

– Помнишь, как мы там ловили раков? – тихо сказал Максим, встав рядом.

Виктор задумчиво повернулся к нему.

– Как же так случилось, что мы никогда о нем не думали?

– О чем? О доме? Не знаю... Привыкли к дому на Президьяль. Жить в городе гораздо удобней, чтобы выходить в свет! Коллеж, девочки...

Задорная улыбка брата напомнила Виктору все их проказы в Сарлате в пору взросления. Дело кончилось тем, что выведенный из терпения отец отправил их в город Перигё, в пансион. Нильс, разумеется, избежал этой участи. Виктор не выносил жесткую дисциплину этого религиозного заведения, где они, по сути, были в заточении, но явный прогресс школьных результатов лишь укрепил Марсьяля в правильности принятого решения.

– Ну что, Вик, как твои впечатления?

– Смешанные. Если я буду жить здесь, то почувствую себя одиноким. А с другой стороны...

Несмотря на мрачный вид, дом его притягивал. Привести его в порядок, да еще по своему вкусу, это как бросить вызов обстоятельствам, и ему хотелось попробовать. Может, и потому, что вот уже целый час он ни разу не вспомнил о Лоре.

– Ты будешь приезжать ко мне, Макс?

– О нет, мне хватает общения с тобой в конторе! Сказав это, брат рассмеялся и добавил:

– Конечно, с Кати и детьми, будем приезжать каждые выходные, пока ты не запросишь пощады.

– В таком случае, будем совладельцами.

Макс стал серьезным, внимательно взглянул на него и покачал головой.

– Виктор, это будет ошибкой, и ты прекрасно это знаешь, как и я. Тебе обязательно надо начать жизнь заново...

Враждующие жены, завистливые кузены, собственность как средоточие раздора – они наблюдали это ежедневно. Даже очень дружные семьи начинали разваливаться при совместном проживании.

Виктор вздохнул и бросил последний взгляд на окно. Начать жизнь заново – какое отвратительное выражение, но бесспорно, что рано или поздно об этом придется подумать. А пока он займется Роком.

– Хорошо, за это надо выпить,– решил он.

Бланш провела по волосам щеткой, поглядывая на Марсьяля в зеркало. Муж читал или делал вид, что читает, во всяком случае, не смотрел на нее. Многие годы он никогда не смотрел на нее в тот момент, когда она собиралась лечь к нему в постель. Они могли бы спать в разных комнатах, но Марсьяль никогда не смел просить ее об этом. Склонив голову, он казался полностью поглощенным своей газетой. Мягкий свет ночника подчеркивал его профиль. С того дня, когда Бланш, еще девушкой, была представлена ему, она не помнила, чтобы испытывала по отношению к Марсьялю какие-то другие чувства, кроме сильной, сжигающей, абсолютной любви.

Возможность спать рядом с ним, за неимением большего, уменьшала в какой-то мере чувство неудовлетворенности, владевшее ею. И в шестьдесят лет ничего не изменилось. Она продолжала любить и желать его, несмотря ни на что. Часто она дожидалась, когда он заснет, чтобы прижаться к нему, вдохнуть его запах, представить себе, что она в его объятиях. Раньше, в начале их брака, он обнимал ее, и она помнила об этом, словно это было вчера.

Бланш встала и сняла свое шелковое домашнее платье цвета слоновой кости. Она всегда подбирала вещи с большой тщательностью, зная, что Марсьяль ценит элегантность. Каждый раз, когда он на улице или в ресторане провожал взглядом какую-нибудь даму, Бланш отмечала это и потом изменяла стрижку или покупала новый костюм.

– Виктор звонил мне, он согласен насчет Рока,– вдруг сообщил Марсьяль, подняв на нее глаза.

Новость не слишком удивила ее, но, тем не менее, она почувствовала какое-то противоречие. Неужели у Вика могло возникнуть желание жить в таком мрачном месте? Невыносимое горе, которое она испытала там, заставило ее возненавидеть Рок, хотя сначала она очень любила его. Покинутая Марсьялем, она обнаружила, что дом слишком громоздкий, слишком удаленный, что в нем слишком трудно поддерживать порядок, а в некоторые зимние вечера они умирали там от страха. Одна в огромной спальне, сколько ночей она провела, прислушиваясь к шуму ветра в трубах, скрипу мебели и похрустыванию паркета, вскакивая от крика совы, залетевшей в голубятню. Каждую секунду она думала о Марсьяле, мучая себя тем, что представляла его в объятиях шведки. Водил ли он ее в рестораны, возил ли в путешествия? Улыбался ли ей с тем выражением трогательной нежности, которое Бланш видела от него лишь в начале замужества, но о котором так хорошо помнила? С каким усердием он занимался с ней любовью? Когда она узнала о рождении ребенка, то обезумела от ревности. В самом деле обезумела, но не хотела об этом вспоминать. Почему Виктор так бездумно принял эту эстафетную палочку? Скроется в Роке и будет думать о Лоре в объятиях Нильса? Он будет жестоко страдать, уж Бланш это знала.

– Может быть, ты не должен был ему этого предлагать?

Она никогда не обращалась к Марсьялю с прямым упреком; ее вопрос, однако, выражал несогласие.

– Напротив, это как раз то, в чем он сейчас нуждается. Он забудет эту подлую девку, уж поверь мне!

Девку, на которую он и сам время от времени бросал восхищенный взгляд знатока, и Бланш этого никогда не забывала. Марсьяль не пропускал ни одной красивой женщины, находившейся в пределах досягаемости. И самое плохое было в том, что все они жеманничали с ним, даже ради забавы. Несмотря на свои годы и морщины, он оставался мужчиной, способным соблазнять,– и этого у него было не отнять.

– Наконец-то дозвонился до Нильса, сказал ему все, что думаю! – бросил он с горечью.

– Что, правда?

Она не могла не сомневаться в этом, потому что Марсьялю постоянно не хватало твердости при общении с младшим сыном. Ей, впрочем, тоже, но по другим причинам.

– Да, правда...– вздохнул он.– То, что он сделал с Виктором, это подлость, и это нельзя простить.

Он нажал на выключатель лампы и повернулся к ней спиной. Она хотела бы помочь ему, утешить, положить руку на плечо. Но каждый раз, когда она пыталась сделать это, он избегал даже простого прикосновения.

– Вик – замечательный человек,– пробормотал он в темноте.

Он только сейчас это заметил? Виктор, как и Максим, всегда были замечательными! Блестящие, любимые мальчики, которыми она всегда так гордилась. Что же касается Нильса...

– Меня завтра не будет, поеду играть в гольф.

Она закусила губу, чтобы не возразить. Гольф мог быть действительно гольфом, а мог и предлогом, как обычно. До Марсьяля иногда нельзя было дозвониться, и он редко отчитывался в том, как проводил время. Уступив контору сыновьям, он говорил обычно, что поедет на охоту, будет играть в гольф, участвовать в разных собраниях, исключительно мужских. Бланш принимала его полуправду-полуложь не противясь, смирившись с тем, что у него есть любовные приключения,– все-таки каждый вечер он возвращался домой. Когда Марсьяль приносил ей цветы и у него был игривый вид, который она терпеть не могла, она всегда испытывала неприятное, щемящее чувство.

Долгое время она слушала ровное дыхание мужа, сопротивляясь желанию прижаться к нему. По крайней мере, он был здесь. Связанный с ней узами уважения и признательности. Умиротворенный. Далекий от того, чтобы представить, на что способна женщина ради любви.

 

2

Лора ободряюще махнула рукой маленькому мальчику, который входил в дверь школы, еле волоча ноги. Его ранец на спине раздулся из-за плюшевого медведя, с которым он никак не хотел расставаться.

– Тома...– прошептала она сдавленным голосом.

Изменение жизни, которое она навязала своему сыну, до такой степени потрясло его, что мальчик потерял сон, стал раздражительным и капризным. Часом раньше, заставляя его съесть завтрак, она вынуждена была дать разрешение на звонок отцу. Очень обеспокоенный к концу разговора, Виктор захотел поговорить и с ней. Разумеется, они поругались. Она не выносила его менторский, не терпящий возражений тон, который он взял, чтобы напомнить ей о материнских обязанностях. Конечно, он был несчастен, уязвлен и поэтому защищал себя, устанавливая дистанцию, но она предпочла бы услышать его плач. Их разрыв был ужасным, она сохранила о нем самые грустные воспоминания, осадок вины, стыда и безнадежности.

Перебежав улицу, она направилась к станции метро. Снова оказаться в Париже, видеть загроможденные тротуары, слышать шум уличного движения, забегать в бистро, и глазеть на витрины доставляло ей истинное удовольствие. Какое мимолетное помешательство заставило ее поверить, что она сможет жить, похоронив себя в Сарлате с нотариусом? Этот вопрос впервые прозвучал из уст Нильса, когда они встретились. «Вы станете моей невесткой? Но вы рождены совсем не для этого!» Они обменялись взглядами, улыбнулись, потом он извинился за низкопробную шутку, прежде чем подтвердить, что Виктор сумеет сделать ее счастливой. В следующий раз она увидела его через год, во время семейного сбора, на котором он откровенно скучал. Потом они стали друзьями. Она стала ждать его приездов, и когда они встречались, то уединялись в уголке, чтобы поболтать. Она догадывалась, что нравится ему, но Нильс не пытался ничего предпринимать, явно из-за брата, поэтому ей пришлось взять инициативу в свои руки, чтобы он понял. Дело кончилось тем, что два года спустя они, как старшеклассники, занялись любовью прямо среди холмов. Для него, по-видимому, это было настоящим открытием, а для нее, несмотря на потаенное чувство вины, большим глотком свободы.

Она чуть не проехала станцию «Лувр», выскочив из вагона в последнюю секунду. Из всех знакомых в Париже только Энди согласился принять ее сразу, чтобы поговорить об устройстве на работу. Маленькое издательство под его руководством прозябало, но это был единственный шанс, чтобы зацепиться. До ее замужества, до этой вспышки безумия, бросившей ее в объятия Виктора Казаля, она работала пресс-атташе в нескольких престижных фирмах, в том числе и в ресторанах. Увы! У людей короткая память, а в Париже короче, чем где бы то ни было,– тебя слишком быстро забывают.

Проходя под аркадами улицы Риволи, она повторяла про себя, что должна сказать Энди, убеждая его. Ей всего тридцать три года, она вполне еще может вскочить в седло. Во всяком случае, Виктор очень скоро нашел невозможным финансировать ее и Тома, не будучи уверенным в том, что его деньгами не пользуется Нильс. Сначала он был очень любезен, но, в конце концов, рассердился.

Эта мысль не давала ей покоя, когда она входила под козырек здания. Способен ли Виктор рассердиться на нее? Ведь он всячески демонстрировал ей свое обожание, которое казалось ей лестным до встречи с Нильсом. В то время она находила Виктора обольстительным, умным и пылким. Но, увы! После первого же года совместной жизни она поняла, что им никогда не уехать из Сарлата. Жизнь Виктора казалась размеченной заранее. Париж не привлекал его, впрочем, как никакое другое место в мире, кроме его Черного Перигора. Хуже того, выйдя замуж за Виктора, она вышла замуж за всю семью Казаль. Свекор и деверь были везде, а кроме них, обеды в кругу семьи с бегающими вокруг стола детьми, бесконечные разговоры о людях, которых она не знала, или, что еще хуже, унылые комментарии текстов законов. Скука поглотила ее полностью, и ни приобретение виллы, ни рождение Тома не оказались спасением. Нильс, напротив, с каждым своим приездом открывал ей дверь в иной мир, он дарил ей фантазии, которых ей так не хватало. Нильс был смешной, более легкий и не такой уверенный в себе, как Виктор. Когда она видела Нильса рядом со старшими братьями, он казался хрупким и уязвимым, напоминая болезненную борзую собаку на бегах. Его очень светлые волосы, очень светлые глаза и легкая грустная улыбка с ямочками на щеках придавали ему неотразимую трогательность.

На единственной двери лестничной площадки четвертого этажа имя Энди Моррисона было обозначено на пожелтевшей визитной карточке, прикрепленной кнопкой. Прежде чем позвонить, Лора вдохнула поглубже и распрямилась.

Стоя среди раскрытых чемоданов, Виктор спрашивал, правильно ли он выбрал комнату. Вместо той, что принадлежала родителям, он устроился в гостевой спальне, расположенной с самого края галереи и обладающей по совместительству большой ванной комнатой. Но она находилась далеко от лестницы, и в ней стоял неприятный запах плесени, исходящий от ковра линялой расцветки. Конечно, его детская кровать была слишком мала, ученический стол тоже, поэтому возвращаться в свою прежнюю комнату не было никакого смысла. Отныне весь дом принадлежал ему, так, может, стоит перепробовать все комнаты по очереди, чтобы выяснить, где ему спится лучше? В этой комнате были большие стенные шкафы, а также три окна, два из которых выходили на юг, а одно на восток.

Обескураженный широтой задачи, он уселся на кровати, ржавые пружины которой издали под ним протяжный скрип. Прекрасно, первое, что нужно сделать,– это поменять кровать или, по крайней мере, купить новый матрас, причем прямо завтра. Он заметил пятна сырости на обоях в бело-голубую полоску, зато паркет был в идеальном состоянии, равно как и камин из красного мрамора.

Он встал, свернул пахнущий плесенью ковер, который решил постелить в коридоре, и снял с двух глубоких кресел защищающие от пыли чехлы, обнаружив красивую бархатную обивку гранатового цвета. Остальная мебель представляла собой пузатый комод щедрых пропорций и секретер с инкрустированной дверцей, открыть которую ему не удалось. Он вспомнил, что внизу, в кухне, видел целый ящик с ключами и подумал, что стоит поднять их сюда. Кто же был последним гостем, который спал в этой комнате? После отъезда отца мать никогда никого не приглашала.

Изучая свои владения, он зашел в ванную комнату, отделанную белым кафелем. Унитаз и раковины были такими древними, что выглядели забавными. На львиных лапах возвышалась широкая чугунная ванна, по бокам от нее размещались старинное биде и две раковины. «Почему две?» – спрашивали они с Максимом, еще когда были детьми. Стена с левой стороны была полностью покрыта щербатым зеркалом, от пола до потолка, а возле правой стены под окном стоял широкий туалетный столик.

– Я не смогу здесь умываться...

Звук его голоса оказался очень громким, и Виктор засмеялся. Самое простое – это играть в страшилки в огромном пустом доме.

– Лучше бы позаботился о бутылке жавелевой воды,– продолжал он сквозь зубы,– о губках и прочем жизненно необходимом минимуме.

Он не хотел наливать ванну, но и не хотел ложиться грязным. А у него было именно такое ощущение после возни среди этой пыли. Смирившись, он разделся, положив одежду на старый металлический табурет. Он пошел искать в чемоданах мыло и полотенце, потом открыл кран и подпрыгнул от звука гидравлического удара, прошедшего по трубам. Наконец потекла вода, сначала ржавая и с примесью песка, потом светлая. Съежившись, он залез в ванну и включил душ, но, вопреки ожиданию, из шланга ничего не потекло.

Через пять минут, стуча зубами, он натянул джинсы, водолазку и мокасины. Было, вероятно, часов десять вечера, но он еще чувствовал себя в силе приняться за некоторые из многочисленных домашних дел, которые поджидали его. Поскольку он принял решение жить в Роке, он не хотел, чтобы дела затопили его с первого же вечера. Он спустился вниз и начал с того, что поднял термостат бойлера. Резервуар был заполнен мазутом, он позаботился об этом заранее. В кухне он поставил на стол коробку, открыл ее, достал маленький радиоприемник, тут же включил его и принялся доставать продукты. Какое затмение нашло на него? Почему он не подумал о том, чтобы заранее заказать уборку поместья от подвала до крыши, прежде чем въехать? Фирма, в которую он обратился, сделает это только послезавтра, он мог бы пока пожить дома.

Дома – это здесь и сейчас. Помни о том, что ты здесь, чтобы выиграть время...

А начнет он с составления списка мебели, которую он рассчитывает сохранить и которую собирается заказать на мебельном складе. Комиссар-оценщик уже описал все имущество виллы, где они жили с Лорой. Во всяком случае, та современная мебель, которую покупала Лора, выглядела бы смешно в интерьерах Рока, поэтому от нее надо было избавляться. Другая жизнь, другие декорации – именно так порешила их мать, когда отец вернулся.

На столе завибрировал его мобильный телефон, на экране высветился номер Макса.

– Надеюсь, не разбудил тебя? Я беспокоился о тебе...

Теплый голос брата взволновал Виктора.

– Будь уверен, и я тоже! Объясни мне, зачем я вас обоих послушал, тебя и отца? Здесь же настоящая казарма, все заплесневело, и ты можешь развлечься, когда приедешь, чтобы попугать меня, когда захочешь, ты всегда будешь в выигрыше...

– Без шуток, Вик, у тебя все нормально?

– Да, очень хорошо.

– Ты поужинал?

– Нет еще, но у меня есть банка тунца и хлебцы! Слушай, думаю, что я сегодня напьюсь...

Даже внимательное молчание Макса было ему приятно.

– Очень мило с твоей стороны, что позвонил мне. Увидимся завтра утром.

Он закончил разговор, улыбаясь. Нильс никогда не позвонил бы в подобных обстоятельствах. Если он и разыскивал старших братьев, то только для того, чтобы попросить о чем-то, но никак не поинтересоваться ими.

Виктор открыл принесенную с собой бутылку марго и налил вино в стакан. Он не собирался напиваться в одиночку, это слишком грустно, но, тем не менее, имел право отметить свое новоселье. Смакуя бордо, он начал составлять список первоочередных покупок. Через какое-то время, утомленный бесконечными рекламными вставками, он выключил радио. И тут же был оглушен глубокой тишиной, царившей в доме. Плотной, ватной, такой абсолютной, что от нее становилось не по себе. Разве старые дома не скрипят сверху донизу?

Вдруг он заметил, что, прислушиваясь, даже затаил дыхание, и рассмеялся.

– Эх, черт возьми, сколько тебе лет?

Он вспомнил, что обошел только первый и второй этажи, но еще не заглядывал под крышу. Может быть, там устроились на зиму бездомные? Может, крысы или мыши?

В маленьких комнатушках, ранее предназначавшихся для прислуги, стояли многочисленные ящики и сундуки, наполненные всяким хламом,– настоящее раздолье для грызунов. Сколько раз они с Максом играли в привидения или вампиров, с воплями сбегая по лестнице... Анфилада мансардных комнат и темный чердак с пыльными слуховыми оконцами были для них покинутым царством, которое непреодолимо манило их. Там они придумывали разные волшебные истории, рассказывая их шепотом при свете свечи. Однажды зимним вечером отец поднялся на чердак, и застиг их сидящими у мерцающих свечей, поставленных прямо на полу. Оба получили по оплеухе и прослушали лекцию о пожароопасности, и со следующего месяца предпринимали ночные вылазки, вооружившись электрическими фонарями.

Хлебцы были слишком сладкими, и он ел тунца прямо из банки, подливая себе марго. Странно есть в одиночестве. До знакомства с Лорой, когда он был беззаботным холостяком, он жил в Сарлате, в прекрасной двухкомнатной квартире в средневековом доме старого города. Чаще всего он ужинал в ресторане с подружкой, которая была на тот момент, или принимал приглашения друзей. В те времена у него никогда не было впечатления, что он живет в одиночестве, но сегодня он открыл для себя, что это означает.

На дне коробки Виктор нашел пачку сигарет и большой коробок спичек, который купил на всякий случай. Ему было немного стыдно, что он снова начал курить, однако затянулся с наслаждением. Раздумав варить себе кофе, он взял ящик с ключами от дома и поднялся в свою комнату. Там он уселся перед секретером с дверцей и перепробовал все ключи, но безуспешно. С некоторым раздражением он пристально рассматривал замочную скважину. Кому, черт побери, пришла в голову мысль запереть этот секретер и зачем? Спрятать там что-то ценное, какой-то секрет? Тридцать лет назад он обязательно подумал бы о сокровище. Но он вырос, и поскольку не мог открыть деревянную дверцу силой, не повредив ее, бросил эту затею, несмотря на жгучее любопытство.

Перед тем как раздеться, он машинально задвинул щеколду на двери. Потом заставил себя проскользнуть меж ледяными простынями и медленно начал согреваться. Должно быть, поднялся ветер, потому что в трубе слышался заунывный свист. По оконному стеклу что-то стукнуло, вероятно, ветка дерева или птица, и он насторожился. Его последней отчетливой мыслью была та, что ему совсем не хочется выключать ночник.

– Как это, не можете его найти? – Максим негодующе уставился на своего клерка.

– Нет, мэтр, я проверял много раз.

– Может, его положили не в ту папку по ошибке или по недомыслию. Если понадобится, переверните все архивы, но мне нужно это завещание!

С рассерженным видом он широким шагом направился к кабинету Виктора.

– Ты понимаешь, что нас ждет?

Оповещенные накануне о смерти одного из клиентов, Робера Вильнёва, они обнаружили в регистрационных книгах след о существовании завещания, переданного нотариальной конторе Казаль, однако сам документ найти не удалось.

– Оно могло быть аннулировано,– неуверенно предположил Виктор.

– Ты знаешь папу! Это было бы обозначено в надлежащем порядке. Если ты посмотришь в досье, оно не содержит никакого изменения положений.

– Ты звонил ему?

– Папе? Конечно! Он категорически сказал, что речь идет о тайном завещании, которое было передано в нотариальную контору в закрытом и опечатанном виде в присутствии свидетелей. Процедура довольно редкая, вот почему он о ней все еще помнит.

– Да, но это было тридцать лет назад. С тех пор могло произойти что угодно.

– Какого рода «что угодно», Вик?

– У нас много семей с фамилией Вильнёв, скажи клеркам, чтобы поискали у других.

Раздосадованный неудачей, Максим поспешно вышел из кабинета, а в это время в интерфоне раздался голос секретарши.

– У вас встреча в одиннадцать часов, мэтр. Клиентка уже пришла.

– Дайте мне пять минут, Алина!

– На то, чтобы сделать несколько затяжек?

Не ответив, Виктор вышел во внутренний двор, где и в самом деле закурил. Максим, такой же дотошный, как и отец, принял эту историю с завещанием близко к сердцу, но его она мало волновала. Равно как и большинство дел, которыми он в данный момент занимался. Оставалось надеяться, что клиентам это не будет явно бросаться в глаза.

Он принял молодую женщину по поводу солидного брачного контракта, затем супружескую пару, которые, будучи фермерами, постоянно отодвигали границы своего владения, пренебрегая кадастром, а потом вышел из конторы, чтобы пойти пообедать у родителей.

– Ну как Рок? – спросил отец вместо приветствия.

– Мне кажется, что он очень... очень большой. Марсьяль подтолкнул его к канапе и властно сунул в руку стакан.

– Не стоит печалиться из-за этого, места никогда не бывает слишком много!

– Его всегда слишком много, когда надо делать уборку,– заявила Бланш с виноватой улыбкой.

– Насколько я знаю, не ты ее делаешь,– холодно возразил Марсьяль.

Очевидно, Рок навсегда остался для них яблоком раздора.

– Я очень счастлив, что ты там. У меня сердце разрывалось от того, что дом заброшен. Ты занял нашу комнату?

– Нет, я оставил ее вам, если вы захотите провести выходные в деревне.

Мать странно посмотрела на него, но смолчала, и он решил переменить тему.

– Макс звонил тебе по поводу Робера Вильнёва?

– Да, но это выше моего понимания! Как вы умудрились потерять бумаги? В мое время...

Марсьяль замолк на полуслове, вероятно, вспомнив о том, что передал контору в чужие руки почти на четыре года, пока жил с Анеке.

– Я видел Робера два-три месяца назад, на ужине в моем охотничьем клубе,– снова заговорил он.– Он сдавал нам гектаров пятьдесят у Белого мыса, чтобы ограничить размножение кабанов на его землях. Ты знаешь, несмотря на свой возраст, Робер был хитрый малый, никогда своего не упускал. Во всяком случае, он мне ни о чем не говорил, разве что о своем племяннике, который был для него как бельмо на глазу.

– А другой семьи у него не было?

– Именно поэтому он и составил завещание! Он хотел отделить другую семью от своего наследства. Поскольку он уже не имел родителей, а детей у него не было, он мог распоряжаться всем своим имуществом. А состояние у него было немалое... Но я полагаю, ты это знаешь, вы ведь не могли потерять всё досье?

Виктор пропустил мимо ушей ироническое замечание и поставил стакан на низкий столик. Подняв глаза, он заметил, что мать стала мертвенно-бледной. Она поджала губы и сцепила руки, растерянно глядя на них.

– Мама, что с тобой? Тебе плохо?

Он бросился к ней, подхватил на руки и понес к канапе. Он хотел уложить ее, но она тут-же села, оттолкнув сына.

– Со мной все нормально! Это просто так... небольшое недомогание, только и всего. Приступ жара. Ты понимаешь?

Она сказала это тоном, в котором слышалась злость, что показалось ему странным. Может, у нее не было желания посвящать его в свои проблемы со здоровьем, может, она намекала на климакс, но что бы там ни было, очевидно, ей не хотелось, чтобы сын вмешивался. Он пробормотал что-то, извиняясь, и отошел от нее.

– Полежи немного,– посоветовал Марсьяль.– Хочешь коньяку?

Виктор отметил, что в голосе отца не было теплоты, тем не менее, Марсьяль посмотрел на жену с некоторым беспокойством. Он дал ей выпить глоток алкоголя, повернулся к сыну и продолжил разговор с того места, где он прервался.

– Что за идея без конца перекладывать архивы! Ты видишь, к чему это привело? У Макса это уже стало манией, и вот результат – вы потеряли завещание. Только и всего! Что вы теперь думаете делать? По определению, копии его не существует.

Виктор знал, что отец очень трепетно относился к репутации нотариальной конторы Казалей, пусть даже сам он и отошел от дел. Передав контору сыновьям, он постановил для себя никоим образом не влиять на ход дел, однако это никогда не мешало ему высказывать собственное мнение.

– Ну что ты вмешиваешься! – вдруг сухо бросила Бланш.

Обычно она обращалась к мужу неизменно ласково. Надо было сильно возмутить ее, чтобы она допустила подобный тон. Виктор решил, что она таким образом пыталась защитить сыновей, что было весьма необычно. В большинстве случаев она предоставляла им возможность самим выпутываться из словесных перепалок с отцом и вмешивалась только тогда, когда надо было встать на сторону Нильса.

– Слушай, вот что я придумал,– возразил Марсьяль.– Мы с Виктором пойдем перекусим в городе, а ты останешься здесь и отдохнешь, вместо того чтобы переживать из-за нас.

Не оставив ей времени на возражения, он ласково похлопал жену по плечу и сделал знак Виктору следовать за ним.

Им требовалось пройти буквально несколько шагов, чтобы оказаться на улице Фенелон и зайти в «Росиньоль» – один из любимых ресторанов Марсьяля.

Там он попросил посадить их за столик, стоящий в стороне, чтобы быть подальше от чужих ушей. Когда они сделали заказ, он начал разговор с извинения:

– Прости, Вик, может быть, я кажусь тебе неприятным, но иногда твоя мать достает меня до такой степени...

На его лице было написано изнеможение – даже морщины стали глубже. Виктор подумал, что родители уже долгое время не ладили, и рано или поздно отец должен был сломаться. Они никогда не обсуждали эту тему, но он мог догадываться, что Марсьяль сильно тосковал, оставив работу. Также он знал наверняка – в таком маленьком городе, как Сарлат, всегда известно обо всем – и о том, что у отца, несмотря на возраст, есть любовница, и о том, что они всегда были и раньше.

– Мне никакого дела нет до этого завещания – это касается вас, тебя и Макса, это вы должны думать о нем! Расскажи-ка мне лучше о себе, о своих личных делах.

– Ты оказался прав: то, что я переехал в Рок, конечно, вытеснило остальные мысли, но я не уверен, что мне там нравится.

– Ты обязательно его полюбишь. Когда к тебе приедет сын?

– Я возьму его на пасхальные каникулы. Мне его очень не хватает, но не представляю, как можно отправить его одного.

– Скажи Лоре, чтобы она посадила его в самолет до Перигё, а на шею повесила табличку!

– Папа...

– Да, да! Согласен, это твои проблемы... Твоя мать тоже может съездить за ним, она просила меня, чтобы я тебе это предложил.

– Спасибо.

Виктор ковырял вилкой салат из дичи и пытался не думать ни о Тома, ни о Лоре. Он нанял дизайнера, чтобы полностью переделать соседнюю комнату для сына. А пока малыш жил в условиях, о которых Виктор не имел никакого представления. У выхода из школы его ждал Кильс, в то время как Лора снова устраивалась на работу. «Дядя Нильс» – так он начал называть его несколько месяцев назад. А теперь «дядя Нильс» спит с его мамой – как это объяснили ребенку?

Подняв голову, он заметил, что отец обменивается взглядом с кем-то, сидящим в глубине зала, и улыбается с видом заговорщика.

– Кого ты пытаешься очаровать, папа?

– Если тебя об этом просят...– пошутил Марсьяль.– Я, по крайней мере, смотрю вокруг себя. В то время как ты ничего не замечаешь. Если бы ты знал, как много женщин готовы утешить тебя!

– Все дело в том, что я не готов.

Утолив аппетит, Виктор отодвинул тарелку, а отец тем временем невозмутимо продолжал:

– Когда ты разведешься, ты станешь самым востребованным холостяком в этом городе. Постарайся, чтобы в следующий раз счастливая рука тебе не изменила.

Вместо того чтобы глупо обижаться, Виктор спросил себя, почему он никогда не догадывался об антипатии, которую отец испытывал к Лоре. Из-за того, что она была парижанкой? Конечно, Лора и не пыталась измениться, слиться с провинциальной знатью, принимать людей, которые ее не интересовали. Во время семейных сборов она откровенно скучала и не скрывала этого. И только Нильсу удавалось ее рассмешить. И не без причины!

– Съешь что-нибудь, Вик!

Перед ним уже стояла фаршированная утиная шейка, от которой его замутило. Неужели, он и вправду ее заказал? Отец со смехом поменялся с ним тарелками.

– К черту диету! Я съем твою утку!

Запеченный на гриле стейк, обложенный мелкими овощами, тоже его не вдохновил, но он все-же отрезал маленький кусочек и принялся его пережевывать. Что толку истязать себя голодом! С того вечера, когда Лора открыла ему правду, он потерял десять килограммов и выглядел неимоверно худым.

– Я нанял человека, который сделал смету расходов,– сказал Виктор.– В ближайшем будущем предстоит ремонт, надеюсь, не очень большой, но надо будет еще посмотреть крышу.

– Ты рассчитываешь в связи с этим попросить у меня скидку? – с иронией спросил Марсьяль.

– Нет, я добился банковского займа.

– Добился? Это же просто ерунда, ты такой клиент, которого банкиры обожают, разве не так? Надеюсь, ты хорошо поторговался? Теперь, если ты предпочтешь взять взаймы у меня, я не буду слишком строгим кредитором...

– Я не могу одной рукой брать у тебя, а другой тебе же отдавать.

– Да, пожалуй, выкручивайся сам.

Они лукаво посмотрели друг на друга, довольные, что нашли взаимопонимание. До сих пор Марсьяль в основном интересовался следующими одна за другой неудачами Нильса, и Виктор не мог припомнить, чтобы ему самому пришлось воспользоваться отцовской заботой.

– Папа, мне пора в контору.

– Давай, давай. А я займусь счетом... И той дамой...

Поднимаясь из-за стола, Виктор рискнул украдкой бросить взгляд вглубь зала. Блондинка лет сорока сидела за столиком одна, она тут же отвернулась, чтобы не встретиться с ним глазами.

– Папа, ты знаешь, кто это?

– По-моему, я это знаю гораздо лучше, чем ты.

Виктор пристально поглядел на отца и молча кивнул. На улице начинался мелкий холодный дождь, и он поднял воротник плаща. То, что у отца есть связь, его не удивило, но речь шла о замужней женщине, работавшей врачом в нескольких километрах от Сарлата... Эта авантюра могла принести неприятности многим.

Он открыл дверь конторы, и к нему поспешила секретарша.

– Господин Казаль задержался у господина Русей. Не могли бы вы заверить уступку в деле продажи Дьёдонне-Клозель? Они уже в кабинете вашего брата.

Она допустила ошибку, пригласив их в кабинет в отсутствие Макса, и в отчаянии заламывала руки.

– Пришлите ко мне клерка, занимавшегося этим делом,– вздохнул он.

Виктор зашел в кабинет, где ждали клиенты, представился и сказал несколько вежливых слов, извинившись за брата. Затем он уселся за стол, отметив про себя, что продавцы находятся слева, а покупательница – справа. Обращаясь к ним в нужный момент в процессе чтения акта, он не должен был перепутать их.

Вошел клерк и подал ему досье. Виктор, уточнив гражданское состояние клиентов, приступил к описанию имущества.

– ...одно поместье, расположенное в коммуне Сент-Натален, включающее...

Он слегка улыбнулся, не прерывая чтения. Это место находилось в паре километров от Рока.

– ...описанное в кадастре следующим образом: секция в два ара и семьдесят санитаров...

Продолжая нудно перечислять, он взглянул на женщину, сидящую справа. Ее лицо вовсе не светилось радостью человека, приобретающего дом. А жаль. Она казалась милой, хотя скучная мина не украшала ее. На ней были джинсы, ботинки, поношенная кожаная куртка, и она, по-видимому, не считала нужным пользоваться косметикой.

– ...цена считается выплаченной с того дня, когда будут совершены платежи по настоящему акту...

На этот раз он прервал чтение и откровенно улыбнулся клиентке, но она не смотрела на него, уткнувшись в пол.

– Мадам Клозель, как вы будете финансировать приобретение?

Она подняла голову и взглянула на него со страхом.

– У меня есть деньги,– вполголоса сказала она. Не желая смущать ее еще больше, он пробормотал, обернувшись к клерку:

– ...из собственных средств.

Несколько заинтригованный, Виктор продолжал чтение, не переставая украдкой наблюдать за женщиной. У нее были большие темные глаза миндалевидной формы, симпатичный носик и очень чувственный рот. Коротко стриженные темно-каштановые волосы обрамляли лицо непослушными прядями, и, даже сидя, женщина казалась высокой и тонкой. Сколько ей могло быть? Лет тридцать пять? Или больше?

– Подписано в Сарлате в одном подлинном экземпляре, который останется в распоряжении господина Казаля,– закончил он.– Ну, вот... Прошу вас подписать вот здесь.

Он попросил клиентов выполнить последние формальности, распрощался с четой продавцов, но молодую женщину задержал у порога кабинета.

– Можно вас на минутку?

Она явно была недовольна, но кивнула в знак согласия, хотя и держала в руке ключи от машины.

– В принципе, лучше всего оплатить в день покупки чеком. Так принято, и вам нечего опасаться.

Женщина нахмурила брови, словно плохо поняла, что он ей только что сказал.

– Хорошо,– наконец прошептала она.

Ее взгляд снова выражал скрытый страх, и Виктор почувствовал себя неуверенно.

– Все ли у вас в порядке? Если вас что-то беспокоит, не стесняйтесь сказать...

Она энергично закачала головой, но сама вдруг чуть не расплакалась.

– Меня все беспокоит! – взорвалась она.– Эта ужасная развалюха... Вдобавок я никого не знаю в этом затерянном углу! Однако думаю, это не относится к вашей компетенции, не так ли?

Она повернулась к нему спиной, размашисто вышла во двор, споткнувшись два раза, и скрылась из виду, оставив его в полном недоумении.

Бланш давно уже покинула свое канапе. Она яростно обернула пленкой блюда, приготовленные к обеду, и положила их в холодильник. Сама она не съела ни куска. Выходка Марсьяля обидела, как всегда, ее, но она о ней больше не думала. И напротив, смерть Робера Вильнёва неожиданно ввергла ее в тот период жизни, который она предпочитала забыть любой ценой. Однако Сарлат был слишком маленьким городком, чтобы она могла избежать встречи с Жаном, племянником Робера,– он, безусловно, явится за своим наследством.

Бланш сидела на стуле в кухне, опустив лицо на руки, и готова была разрыдаться. Все эти годы она ничего не слышала о Жане, как и было оговорено. Услуга за услугу – они были взаимно защищены его молчанием. Ныне он станет наследником состояния Вильнёва, это его часть договора, и, в принципе, он не должен ее волновать. Тем не менее, ее бесила сама возможность столкнуться с ним нос к носу.

Она услышала, как внизу в замке поворачивается ключ, и вскочила. Сколько времени она так просидела, задумавшись? Шаги Марсьяля уже раздавались на лестнице, и, чтобы прийти в себя, она, схватив чайник, стала наливать в него воду. Марсьяль стоял на пороге с огромным букетом тюльпанов в руке.

– Тебе получше? – спросил он полувиновато-полурадостно. Она ненавидела этот его тон.

Выдавив улыбку, Бланш взглянула на часы. Четыре часа двадцать минут. Чем же он занимался с тех пор, как расстался с Виктором? Цветы означали всегда одно – иллюзий она на этот счет не строила. Она хорошо знала своего мужа и была абсолютно уверена, что он ей только что изменил. В очередной раз и без малейших угрызений совести, но что она могла поделать? По крайней мере, он был здесь, как она и желала того, несмотря ни на что, и сегодня вечером он заснет рядом с ней.

Она безропотно выставила на стол две чашки, а потом забрала у него букет из рук.

– Спасибо, дорогой.

Когда она ставила тюльпаны в хрустальную вазу, зазвонил телефон. Марсьяль взял трубку. Она слышала, как он сухо сказал несколько слов и закончил разговор.

– Это был Нильс! – бросил он раздраженно, вернувшись на кухню.– Думаю, он рассчитывал напасть на тебя...

– Чего он хотел?

– Узнать, какие новости у Виктора! Ты представляешь? Он нормальный или нет?

Вместо ответа она начала разливать чай.

– Позвони ему, если хочешь,– добавил он более спокойно.

Конечно, он воображал, что она хочет утешить младшего, потому что она всегда так делала. Роль оскорбленного отца давалась ему с трудом, поэтому он рассчитывал на ее слабость, чтобы совсем не выбросить Нильса из семьи.

– Посмотрю. Может быть, позже.

Марсьяль странно взглянул на нее, но не стал настаивать.

Нильс трижды начинал набирать номер телефона Максима, но никак не мог набрать до конца. А сейчас смелость совсем покинула его. Из гостиной, где он усадил Тома, доносились громкие звуки. Во время полдника Лора разрешала ему смотреть мультфильмы Диснея, и он дал мальчику возможность самому выбрать кассету, а сам закрылся в своей комнате. Сначала он попытался дозвониться до Бланш, но напал на отца, который поговорил с ним очень холодно.

Он прошел в ванную комнату и сунул голову под кран, затем принял две таблетки аспирина. У кого бы занять денег? Судебный исполнитель обязательно заявится снова, если он не заплатит за это чертово жилье! Мигрень отнимала всякое желание попытать счастья в игровом клубе, куда он имел привычку заглядывать. Впрочем, все его привычки нарушились, с тех пор как Лора и Тома жили с ним.

К счастью, через три дня он должен был ехать на съемки в Лозанну. Рекламный ролик шампуня – вид работы, который помогал выживать. Он мечтал снять полнометражный фильм, но пока не мог найти необходимые средства. Может быть, средства он не найдет никогда – в этом случае придется довольствоваться этой мелкой рутинной работой, которая приводила его в отчаяние. Тем не менее, Нильс был убежден в том, что он талантлив. Ему многое удавалось выразить изобразительными средствами, но как убедить продюсеров, чтобы в него поверили? Если никто не даст ему шанс, вся карьера полетит к черту. Ему уже тридцать три, и он вышел из категории «молодых» режиссеров. Это заставляло всерьез опасаться за будущее.

Сначала ему пришла в голову идея обратиться к своему психоаналитику. Но он тут же с ужасом отбросил ее. Сколько стоил ему этот тип? В течение двух лет он регулярно ходил к нему на прием. Первым человеком, решившим, что он нуждается в психологической поддержке, был отец. В десять лет, он помнил, его неоднократно возили в Перигё к врачу, который заставлял его рассказывать и рисовать все подряд, а сам только качал головой и ничего не говорил. Конец этим экспериментам положила Бланш, разозлившись, что Нильса считают ненормальным ребенком. Она была способна впасть в ярость – она, всегда такая чрезмерно мягкая,– если это угрожало благосостоянию ее «маленького мальчика». Бланш долгое время называла его именно так, демонстрируя по отношению к Нильсу парадоксальное покровительство. Преданная, любящая, она защищала его, пожалуй, слишком усердно, ставя его особняком, отчего Нильсу не всегда было хорошо. В знак признательности он старался отвечать на избыток ее нежности, но в глубине души в нем крепло отторжение. Бланш уберегла его, тем не менее, от пансиона, а также от обязательных для старших братьев лагерей скаутов, дополнительных занятий, языковой практики и заданий на каникулы. Отец говорил, что Бланш слишком балует его, но сам при этом не проявлял строгости. Нильсу случалось даже провоцировать их только ради того, чтобы посмотреть, до каких пределов дойдет их снисходительность. Когда он объяснил это все психиатру, двойственность его чувства стала такой очевидной, что он отказался от дальнейших посещений.

Нильс взглянул на часы. Кассета с мультфильмами скоро закончится. После этого ему надо будет заниматься Тома, пока не вернется Лора.

Лора... Она лишь обостряла чувство вины, неотвязное впечатление совершенной ошибки. То, что они переехали жить сюда, поражало его. Как он мог допустить, что его обольстила жена брата? Потому что десятью годами раньше брат уводил у него из-под носа самых красивых девушек? Не обладая броской красотой, как у Нильса, Виктор всегда был настолько уверен в себе, что ему не составляло никакого труда нравиться и покорять. Даже шрам, перечеркивающий щеку, добавлял ему шарма. Возможно, не отдавая себе отчета, Нильс ревновал Виктора, испытывая потребность в реванше?

– Нет, нет...– пробормотал он, качая головой, отчего мигрень началась снова.

Он совсем не хотел, чтобы у них с Лорой дело все завершилось таким образом. Когда она решила уйти от Виктора, Нильс запаниковал. Подлым было и бросить Лору, и без ножа зарезать брата. Но разве он уже не предал его? Он был виноват с того дня, когда раздевал Лору на холмах. Открыв для себя захватывающую любовь, он забыл обо всех запретах, когда держал Лору в руках. И, тем не менее, подталкивая Виктора к преисподней, он уже сам был в бездне, откуда ему никогда не выбраться.

– Нильс?

Он резко повернулся к мальчику, который нерешительно стоял на пороге. Ни дядя, ни дядечка, просто Нильс, слава Богу.

– Я хочу позвонить папе...

Приступ сочувствия сдавил ему горло, и он ответил охрипшим голосом:

– Твой папа сейчас на работе, Том.

Виктор, как и Максим, был настоящим трудоголиком и, без сомнения, находился в конторе.

– Скоро вернется мама, и вы вместе позвоните папе во время ужина, хорошо? Иди ко мне, мой милый.

Он сел на край кровати и посадил малыша на колени.

– В следующем месяце ты поедешь в Сарлат на каникулы и увидишь папу, дедушку, двоюродных братьев...

– А бабушку?

Забыв Бланш, он снова начал перечислять, дойдя до того, что назвал «дядей» Максима, которого все называли просто Макс.

– У меня будет новый дом? – спросил Тома, нахмурив брови.

– Да, очень большой и очень красивый.

– Ты там был?

– Конечно!

Он ободряюще улыбнулся мальчику, спрашивая себя, что там делает Виктор, один в таком сарае? Великолепном, бесспорно, но таком уединенном и таком страшном! Тома умрет там со страху и, в конце концов, начнет спать в одной кровати с отцом. Он сам, когда был ребенком, никогда не мог заснуть в Роке без света и звал Бланш, чтобы она читала ему на ночь. Если братья шли играть на чердак в прятки, он никогда не решался последовать за ними.

Он почувствовал, как ребенок склонил голову ему на плечо, как будто искал защиты, и ему стало ужасно не по себе. По какому праву он исковеркал мальчику жизнь? И почему всегда именно дети становятся жертвами взрослых? Он удивился, что эта мысль пришла ему в голову, но для него это было очевидным.

На Викторе была водолазка и заляпанные грязью джинсы. Вспотев, он остановился перевести дух. Он и не предполагал, что устанавливать на место выпавшие из стены у ворот камни придется с такими усилиями. Кроме того, с самого утра произошел неприятный инцидент. В своей комнате он хотел снять шторы, чтобы отдать их в стирку, и один из медных карнизов, соскочив, ударил его по голове и чуть не убил. И все это ради того, чтобы удостовериться, что ткань полностью износилась и шторы лучше выбросить! Затем, выведенный из себя строптивым секретером, по-прежнему отказывающимся открываться, он затеял перестановку, обнаружив в одной из комнат прекрасный письменный стол стиля ампир. После чего целый час натирал паркет скипидарной мастикой, убирая следы, оставшиеся от передвижения мебели. Следом настала очередь вдохнуть жизнь в старинную электрическую печь, однако цыпленок оказался полусырым, и Виктор, чертыхаясь, вынужден был сделать себе бутерброды, прежде чем выйти из дому. Если он будет проводить все воскресные дни с подобной продуктивностью, то ему никогда не удастся обустроиться здесь по-человечески. Сметы, составленные специалистами, показались ему умопомрачительными, и потому кое-какой ремонт он хотел сделать сам. К несчастью, их отец не считал, что физический труд должен стать неотъемлемой частью успешного образования, и поэтому ни Виктор, ни Макс не слишком умели работать руками. Что же касается Нильса, то тот с трудом мог поменять перегоревшую лампочку!

Каждый раз, когда Виктор вспоминал о младшем брате, он старался отогнать эти мысли. Думать о Нильсе значило думать и о Лоре, но, поскольку он не переставая вспоминал о ней по ночам, ему хотелось забыть ее хотя бы днем.

Он установил последний блок на верх стены и укрепил как можно лучше. Скоро должен прийти каменщик, который проверит работу. А пока он решил обойти свои владения, чтобы найти повреждения. «Огороженное каменной стеной поместье» – для Рока это были не пустые слова.

Продираясь сквозь заросли ежевики, он вышел на проселочную дорогу, огибавшую поместье с восточной стороны. Только он закурил свою первую послеобеденную сигарету, как позади раздался шум мотора. Праздношатающаяся публика попадалась в этих местах редко. Он посторонился, чтобы пропустить маленький «опель-корса». К его удивлению, машина остановилась метрах в ста впереди, а потом, дав задний ход, подъехала к нему. Стекло опустилось, и он увидел Виржини Клозель, которая, прежде чем выйти из машины, оглядела его с головы до пят.

– Это вы? – удивилась она, протягивая ему руку.– Как удачно я вас встретила, я опять заблудилась! Каждый раз на этом перекрестке я сворачиваю не туда и неизбежно оказываюсь перед этой проклятой стеной, вместо того чтобы быть в Сент-Наталене.

– Вам надо было повернуть на Сен-Винсент.

– Здесь все так похоже! Мне кажется, я уже ненавижу это место... Вы нет?

– Нет, я здесь живу. Как раз за проклятой стеной.

– Вот как?

Нимало не смутившись своей оплошности, она на секунду повернула голову, но поместье, скрытое большими деревьями, было неразличимо.

– Значит, будем соседями? Ну вот, по крайней мере, знаю здесь хоть одного человека!

На ней были вытертые на коленях вельветовые джинсы и маленькие разношенные мокасины, однако в ней сохранилась какая-то природная элегантность. Она проследила за его взглядом и рассмеялась.

– Я приму меры, мадам Дьёдонне любезно отдала мне ключи.

Виктор дождался, когда она сядет в машину и сказал:

– Заезжайте ко мне на обратном пути, я сварю вам кофе!

Вместо ответа она рванула с места, развернулась и проехала мимо него, обдав облаком пыли.

На рыночной площади Трех Гусей Бланш раздумывала, что бы купить к обеду. Она знала всех лучших торговцев и у кого продукты вкуснее, но сегодня утром у нее не было никакого вдохновения. Она нерешительно остановилась на тротуаре и рассеянно посмотрела на великолепное убранство из башенок, колоколен и угловых лестниц, окружавшее ее. Сарлат был изумительным городом, и она каждый раз, выходя из дому, восхищалась им, но сегодня ей мешал какой-то безотчетный страх, что-то вроде труднообъяснимого предчувствия.

Едва передвигая ноги, Бланш дошла до улицы Республики, которую все называли Поперечной, потому что та делила город надвое. Наконец она решила зайти в свою любимую кондитерскую и, стоя в очереди перед прилавком с пирожными, не могла избавиться от ощущения, что за ней кто-то наблюдает. Подняв голову, она встретилась взглядом с мужчиной, который странно смотрел на нее. Две-три секунды они сверлили друг друга взглядом, и вдруг ее сердце бешено заколотилось. Это был Жан Вильнёв, хотя и здорово изменившийся. Он тоже ее узнал. Их последняя встреча лет тридцать назад была столь важной для обоих, что ни тот ни другой не могли забыть ее.

Бланш первая опустила глаза. Она почувствовала, что краснеет; от подспудного ужаса сердце стучало все быстрей. Скажет ли он ей что-нибудь? Очевидно, ничего странного в том, что они поздороваются, не будет,– ведь они оба были жителями Сарлата и встречались раньше, но у нее не было ни малейшего желания с ним говорить.

Она отвернулась, чтобы избежать пристального взгляда, и когда продавщица спросила ее, что желает мадам, она ответила что попало, лишь бы поскорее выйти. Оказавшись на тротуаре, она вынуждена была идти спокойно, в то время как ей хотелось бежать со всех ног. Без сомнения, Жан приехал в Сарлат на похороны дяди и ожидал наследства. Заходил ли он уже в нотариальную контору? Кто занимается его делом, Виктор или Максим? А главное, сколько времени он еще пробудет в этих краях?

Перспектива встречать Жана на каждом углу делала ее больной от страха. Она налетела на прохожего, но даже не подумала извиниться, и продолжала идти быстрым шагом. Дойдя до угла улицы, она бросила взгляд через плечо. Нет, он не шел за ней. Как и в тот день, увы! Во всяком случае, им больше нечего сказать друг другу. И лучшей тому гарантией была связывающая их тайна.

Запыхавшись, Бланш подошла к улице Президьяль в тот момент, когда Марсьяль выходил из дому. Она постаралась придать своему лицу приветливое выражение.

Было почти четыре утра, когда Виктор, доведенный до изнеможения, все-таки решил включить свет. Он, очевидно, так и не сомкнет глаз, если ему не удастся побороть бессонницу. Впрочем, он перебрал уже все средства. Каждый раз, когда сон, казалось, вот-вот сморит его, в мозгу навязчиво всплывал образ Лоры. Стоило ему отогнать его, как тишину нарушал какой-нибудь звук. Сейчас, когда дом хорошо прогрелся, он начал ходить ходуном сверху донизу. Древесина, расширившаяся от влажности, теперь подсыхала, потрескивая и похрустывая. Некоторые окна открывались без всякого вмешательства, вызывая сквозняки, завывание в трубах и хлопанье дверей. Не считая того, что снаружи ветки деревьев царапались в оконные стекла, когда поднимался ветер, и со вчерашнего вечера, не переставая, лил дождь.

Доверяя старой крестьянской мудрости, утверждавшей, что «погибель приходит с небес», Виктор в первую очередь нанял кровельщика, чтобы тот осмотрел все крыши и залатал дыры. Следующим этапом ремонтных работ был осмотр окон и дверей, что на неделю загрузило работой столяра. К счастью, внутренние ставни не пострадали за годы запустения.

Менее чем за месяц Виктор привык к широким пространствам своего дома и, чтобы не жить только в комнате и кухне, рыскал повсюду, строя планы. Комната Тома была уже готова. В ней появились новые обои с морским рисунком, а также старая ученическая парта Виктора, которую ему пришлось тащить через всю галерею.

Он надел свитер, а сверху накинул темно-синий махровый халат. С потрескиванием древесины он сделать ничего не мог, но чтобы справиться с ветками, следует вызвать обрезчика деревьев. Что же касается Лоры, то здесь ему поможет лучший лекарь – время. Оно погасит то острое желание, которое он по-прежнему испытывал к ней. Но если он будет постоянно изводить себя, воображая Лору в объятиях Нильса, то станет совершенно сумасшедшим.

Лучше пойти сделать кофе и пожевать что-нибудь, раз уж пришлось встать. Перед тем как спуститься, Виктор заглянул в комнату, куда переставил секретер. Его закрытая дверца по-прежнему интриговала его, и он опять поковырял замочную скважину, но напрасно. Наконец, доведя себя чуть ли не до исступления, он решил спуститься вниз за отверткой, чтобы использовать ее как рычаг. Отец продал ему Рок вместе с мебелью – тем хуже, если он повредит секретер. Впрочем, цена была смехотворной, совсем не такой, какая была принята на рынке недвижимости, но ее частично компенсировал объем предстоящих ремонтных работ. Максим постановил, что все сделано правильно, и поспешил подготовить акт купли-продажи.

Деревянная дверца приподнялась с сухим щелчком. Лезвие отвертки глубоко впилось в инкрустацию. Виктор почувствовал себя виноватым. С тех пор как он поселился в Роке, он вел себя как мальчишка.

Разозлившись на себя, Виктор быстро просмотрел содержимое ящиков. Несколько лент и булавок для волос, лупа, чистые конверты. Испортить старинный секретер ради этого?

– Я полный идиот...– пробормотал он.

В тот момент, когда он был готов закрыть дверцу, он заметил кусок бумаги в одном из верхних ящичков. Он схватил его и обнаружил, что это цветная фотография. Роскошная блондинка, улыбаясь в объектив, позировала в купальнике, который только подчеркивал ее скульптурную анатомию. Однако снимок кому-то явно не нравился, потому что был испещрен маленькими неровными дырочками, словно его яростно кололи циркулем.

Виктор подошел к лампе, чтобы рассмотреть его получше. Изучив то, что осталось от лица (дырочек в этом месте было больше всего), он укрепился в уверенности, что это Анеке. Он никогда не видел ее ни будучи ребенком, ни на фотографии. Мифическая любовница отца, о которой они с Максом говорили всегда шепотом, никогда не имела для них реального облика.

Озадаченный, он вернулся к секретеру, чтобы снова внимательно все осмотреть. Выдвигая один ящик за другим, в глубине он обнаружил еще три смятые фотографии. Он разгладил их ладонью. Крупный план лишний раз убедил его в том, что сходство Анеке с Нильсом было очевидным. Тот же светлый взгляд, те же светлые, почти белые волосы, тот же небольшой прямой нос. На последнем снимке она позировала с обнаженной грудью, а голова была криво отрезана ножницами. Мог ли отец, сходивший с ума от горя после смерти этой женщины, так неистовствовать над фотографиями? Их мать? Та была слишком тихой и мягкой женщиной, чтобы со злобой наброситься на кусок бумаги. Если только сам Нильс, проводя каникулы в Роке, случайно обнаружил эти снимки? По сравнению с Бланш, Анеке была великолепной матерью, которую хотел бы иметь любой мальчик. Ее преждевременная смерть исковеркала судьбу Нильса; возможно, он был несправедливо и неосознанно обижен на нее?

Задвинув ящики, Виктор задумался. У него было чувство, что он без разрешения вторгся в интимную жизнь отца, в больное прошлое, которое его, Виктора, совсем не касалось. Однако он решил спрятать эти фотографии и, возможно, показать их старшему брату. Он положил их в пустой конверт и засунул в карман халата. Ему всегда было странно представить отца влюбленным, однако достаточно было взглянуть на Анеке, чтобы понять его и простить. Осталось ли у него еще что-нибудь, напоминавшее о ней? Если да, то эти вещи предназначались Нильсу, или же отец тщательно хранил их для себя? В Каоре он провел четыре года. Наверняка осталось что-то, что он не мог уничтожить. Виктор вспомнил, что отец, вернувшись в Рок после смерти Анеке, казался таким грустным, что они с Максимом едва осмеливались с ним заговорить. Не зная, как ему помочь, мальчики взяли на себя постоянный присмотр за Нильсом, словно боялись, что и он тоже вдруг исчезнет в свою очередь.

Спускаясь на кухню, Виктор задавался вопросом, что отец мог испытывать, когда вновь предстал перед первой женой. По сравнению со шведкой, Бланш была без тайны, без блеска, возможно, даже без шарма... Он тут же почувствовал укол совести за такое суждение о матери. До этого вечера он никогда не думал об этом, потому что не предполагал, что Анеке так хороша. И, в конечном счете, ему не было никакого резона интересоваться прошлым своих родителей. Отцовская драма была давным-давно похоронена, так стоит ли ворошить старое из-за четырех потрепанных фотографий.

Безропотно вздохнув, он начал готовить себе кофе. Будет ли он сам страдать о Лоре, погружаться по ночам в воспоминания о ней? Будет ли рвать на клочки ее письма? А может, сделает куклу, изображающую Лору, и станет втыкать в нее булавки?

Улыбнувшись этой бредовой идее, он услышал сухой стук в стекло и подскочил от неожиданности.

Подняв глаза к застекленной двери, он различил тень и светлое пятно лица. Что-то кричал женский голос. Он взял себя в руки и поспешил открыть дверь.

– Я, должно быть, испугала вас, извините! – сказала Виржини Клозель, входя в дом.

С ее плаща ручьями стекала вода, она была с непокрытой головой, волосы ее намокли, тушь потекла, образовав вокруг глаз темные круги. Виктору показалось, что она здорово смахивает на потерявшуюся собаку.

– Что вас погнало на улицу в такую погоду посреди ночи?

– Я ремонтировала свое будущее королевство, чистила, чинила. И кажется, заснула вчера вечером прямо за работой!

Она устало сняла свой плащ и повесила на спинку стула.

– Можно?

– Пожалуйста, садитесь. Сейчас я сделаю вам тосты, если хотите. Но объясните, как вы дошли сюда?

– Ваш дом виден с дороги, ведущей к мельнице. И я заметила, что он полностью освещен, снизу доверху. И мне захотелось... кофейку, который вы мне на днях предложили. Правда, я толком не знала, куда идти. Здесь же пустыня, никакой возможности найти бистро, и даже если бы оно и было, то вряд ли работало в пять утра, правда ведь?

Ему показалось, что Виржини рассказывает ему невесть что, но также он заметил, что она чуть не плачет, и это убедило его не настаивать с расспросами. Под мягким светом висячей лампы он нашел свою соседку более соблазнительной, чем во время первых встреч, и удивился, что может быть восприимчивым к внешности другой женщины, помимо Лоры.

Виктор сделал ей большую чашку кофе, и она молча начала пить. За окном по-прежнему хлестал дождь. Он наклонился за маслом в холодильнике, халат распахнулся, и он спохватился, что не одет...

– Вернусь через секунду,– сказал он, поставив перед ней поджаренные тосты.

Прыгая через четыре ступеньки, Виктор поднялся к себе в комнату, надел джинсы и ботинки. Должно быть, у него был вид не спавшего ночь человека – подрастающая щетина и на голове беспорядок, но уж как есть.

Когда он спустился вниз, Виржини прямо из банки поедала вишневое варенье.

– Изумительное,– смущенно пробормотала она.– Домашнее?

– Да. Правда, не моего приготовления.

Она бросила на него вопросительный взгляд, но потом вдруг сменила выражение.

– Мне очень неловко, что я ворвалась к вам вот так, без предупреждения. Я вас побеспокоила. Возможно, что... ваша жена спит?

– О, думаю да! Но с кем-то другим.

Он сам изумился, что у него вырвались эти слова, пожал плечами и снова поставил хлеб в тостер.

– Ну, а теперь,– сказал он, не глядя на нее,– может быть, вы расскажете мне свою историю?

 

3

– Лора, умоляю тебя, слезь оттуда, мне страшно...

Задрав голову вверх, Нильс держал Лору за руку, словно ей угрожала опасность.

– У тебя голова закружилась, милый? – спросила она с наигранной обеспокоенностью.– А у меня вовсе нет!

Ради развлечения она качнула лестницу, хотя стояла на верхней ступеньке. Наконец все вещи были разложены, но ей понадобилось около месяца, чтобы разобрать все шкафы. Фантазия Нильса, такая обольстительная в иные моменты, была чем-то раздражающим в повседневной жизни. Он спокойно относился к беспорядку, никогда ничего не клал на место и терял массу времени на поиски своих вещей.

Лора спустилась на ковер рядом с ним и обвила его шею рукой.

– Какой ты милый, что волновался за меня...

Ей он казался трогательным, хрупким, полной противоположностью Виктору. Свободной рукой она обняла его за талию и притянула к себе.

– Тома спит,– прошептала она.– Ты хочешь заняться любовью?

Вместо ответа он наклонился, чтобы поцеловать ее. Инициативу в свои руки брала всегда она, в восторге от той роли, до которой Виктор никогда не допускал ее. С Нильсом она легко могла исполнять роль роковой женщины, девочки-подростка, дочери или матери – он был согласен на все.

«Прекрати думать о Викторе»,– говорила она себе, удивляясь, что она не может забыть его, хотя сама приняла решение бросить его. Но в самом ли деле она бросила Виктора или скорее тот образ жизни, который более не могла выносить?

Она увлекла Нильса в спальню, раздела его и сама сбросила одежду. До того как поселиться вместе, они вынуждены были скрываться, а сейчас, когда они стали свободны, приходилось соблюдать осторожность из-за Тома. Каждый раз, когда мальчик просыпался от ночного кошмара, он в слезах заявлялся в спальню, глядя на них с удивлением. К счастью, приближались пасхальные каникулы, и Виктор требовал сына к себе. Тогда у Лоры будет наконец две недели покоя.

Лаская Нильса, трепетавшего под ее пальцами, она спрашивала себя, хочет ли второго ребенка. В момент рождения Тома она пообещала самой себе, что он не будет единственным, но сейчас представить себя беременной она не могла. Невозможно бросить работу, только приступив к ней. Кроме того, она не была уверена, что эта идея придется по вкусу Нильсу. Если он был дядей или, на худой конец, отчимом вполне симпатичным, то отцом он будет скверным. Слишком независимым, чтобы взять на себя заботу о ребенке, слишком сумасбродным... Его профессия не дает никакой стабильности, ни материальной, ни географической. Доказательство – ему едва удается оплачивать эту квартиру, слишком маленькую для проживания нормальной семьи. С некоторым огорчением она призналась себе, что до сих пор, купаясь в нынешнем счастье, они никогда не заговаривали о будущем. Собирается ли он предложить ей выйти за него замуж, когда она получит развод? Иногда он казался таким напряженным, погруженным в свою вину, слишком тяжелую для него, что она сомневалась в нем. Правильный ли выбор она сделала, перекроив свою жизнь?

Затуманенный взор Нильса говорил о приближении кульминации, и она отогнала от себя все другие мысли.

Виктор ошарашено смотрел то на своего брата, продолжавшего отчитывать подчиненных, то на собравшихся клерков, имевших довольно жалкий вид. Исчезновение завещания Вильнёва вывело Максима из себя, что случалось весьма редко. Его посетил Жан, племянник, поручивший нотариальной конторе Казаль урегулировать его вступление в наследство. И теперь он вынужден был пуститься на нудные поиски наследников, зная, что таким образом действует вопреки воле покойного.

Макс, наконец отпустив сотрудников, остался наедине с братом, погрузившись в свои мысли.

– Хочешь, я займусь делом Жана Вильнёва? – помолчав, предложил ему Виктор.– Я не могу видеть, как ты сходишь с ума и бесишься.

– Да что это меняет? Что ты, что я – оба станем посмешищем.

– Ты принимаешь это дело слишком близко к сердцу. Представь, что Робер Вильнёв завещал все своему охотничьему клубу? Или секте? Поскольку мы никогда не узнаем, что было в этом несчастном завещании на самом деле, может, будет лучше, если его племянник воспользуется всем, разве не так?

– Виктор!

– Ну ладно, ладно, согласен, выходи из положения как знаешь... Я просто думал оказать тебе услугу, потому, что хочу обратиться к тебе с просьбой.

– Обращайся!

– Передай мне дело о продаже Клозель-Дьёдонне.

– Да, конечно! Но в связи с чем?

– Ну, поскольку я с ними оговаривал уступку...

Неожиданно смутившись, он замолчал и опустил глаза, чтобы избежать инквизиторского взгляда Максима.

– Понимаешь,– пробормотал он,– я нахожу, что...

– ...что Виржини Клозель обладает определенным шармом, так? О, старина, если ты интересуешься женщиной, ничто не доставит мне большего удовольствия, и я охотно уступаю тебе свое место!

– Нет, послушай...

– Нет? Не нет, а да! Да, Виржини очень таинственная, очень соблазнительная, и не вздумай мне перечить!

– Она моя соседка,– попытался объяснить Виктор, напустив на себя непринужденность.– Она заходила ко мне на прошлой неделе, и мы выпили кофе.

– Превосходно! Поскольку кофе ты готовишь замечательно, думаю, она оценила это по достоинству. Виржини поведала тебе о своей жизни?

– Она архитектор.

– Я знаю, читал досье. И что же?

Брат снова взглянул на него с шутливой настойчивостью, от которой впору было смешаться. Виктор думал о той женщине добрый десяток раз, с того ее утреннего появления на кухне. Однако по ночам он по-прежнему мечтал о Лоре. Представляя ее в объятиях Нильса, он невыносимо страдал. Был ли он в самом деле способен увлечься другой женщиной? Разумеется, он обратил внимание на большие темные глаза Виржини, мягкие, как коричневый бархат, удлиненные уголки которых поднимались к вискам. А еще на ее симпатичный маленький носик, веснушки и темно-рыжие волосы. Кроме того, он не только смотрел на нее, но и с любопытством выслушал. Не заставляя себя упрашивать, она рассказала ему о своей ситуации. Недавний разрыв оставил в ней горечь обманутых ожиданий и раздражительность, и она использовала весьма жесткие слова, говоря о мужчине, с которым делила жизнь семь лет, прежде чем решилась покинуть его. Семь лет любви и напряженной работы в большой архитектурной фирме в Тулузе.

– Тот тип был ее начальником, и он не мог потерпеть, что его бросили. Мало того, что он выставил Виржини за дверь,– он создал ей такую репутацию, что она не могла найти работу. В течение полугода он продолжал ожесточенно преследовать ее. Каждый раз, как она собиралась подписать проект, он приходил вслед за ней, все отменял и брал дело себе. Вот она и уехала из Тулузы.

– Чтобы осесть в Сарлате? – удивился Максим.

– По ее словам, мы находимся в такой забытой Богом дыре, что ее бывший не найдет ее здесь. Кроме того, архитекторов между Каором и Перигё не так уж много – конкуренция невелика. Наконец она нашла контракт через частное лицо: перестройка большого дома недалеко от Бейнака. А чтобы не растратить свои последние сбережения, она решила купить дом поблизости.

– Для той хибары, что выбрала Виржини, в самом деле надо быть архитектором, боюсь, она скоро рухнет,– насмешливо улыбнулся Максим.

– Ни на что другое с ее средствами она не могла рассчитывать.

Виктора взволновал рассказ молодой женщины, но не только из-за ее красоты. Подспудно он чувствовал, что Виржини Клозель обладала необходимой для борьбы энергией, чтобы начать все заново, даже при том, что она была одинока, без денег, без кого бы то ни было, к кому она могла обратиться за помощью.

– Я вижу, ты хорошо осведомлен, запомнил даже мелкие детали...

– О, Макс!

– Займись, займись этой продажей и пригласи ее как-нибудь на обед.

Виктор пожал плечами, удивившись настойчивости брата. В самом деле, он уже очень давно не был наедине с женщиной, если точно, то с того вечера, когда Лора три месяца назад сообщила ему, что она любовница Нильса, и объявила о своем намерении уйти. Не о простом намерении, впрочем, а о бесповоротном решении, причем немедленно. Виктору показалось тогда, что потолок падает ему на голову, не считая захлестнувшей с головы до ног волны гнева. Из всего того, что она говорила в тот вечер, он запомнил только одну фразу: «Я люблю его». Лора была влюблена в Нильса, в его разболтанную фигуру, потерянный вид, своеобразное чувство юмора. Была влюблена до такой степени, что страдание Виктора ее едва касалось. Признание в этой связи смертельно ранило его, и с тех пор он чувствовал себя неспособным доверять любой женщине.

– Я принимаю твое предложение! – обратился к нему Максим, выводя из задумчивости.– Я отдаю тебе Виржини Клозель, но ты займешься Жаном Вильнёвом.

Через разделявший их стол Виктор протянул открытую ладонь.

– Сделка состоялась,– обрадованно сказал он.

* * *

Бланш никак не могла избежать встречи с Жаном Вильнёвом, когда столкнулась с ним нос к носу на углу улицы Консулов. Она почти налетела на него и, отвернувшись, хотела проскочить мимо, однако он грубо схватил ее за руку.

– Мы что же, больше не знакомы? По крайней мере, поздоровайся со мной! Я приехал сюда не для того, чтобы делать тебе неприятности...

Волосы с проседью, грузный, неприметный, в своем облике он не имел ничего отталкивающего, однако она задрожала от отвращения.

– Каждый идет по очереди, и моя наступила очень нескоро,– напомнил он с ледяной иронией.– Ты-то своей сразу воспользовалась.

Невыносимые образы, пришедшие из далекого прошлого, захватили Бланш, и она чуть не пустилась бежать. Жан, должно быть, догадался об этом, и сильнее сжал ее руку.

– Надеюсь, твои сыновья будут на высоте, и у нас не возникнет никаких проблем,– добавил он ей в самое ухо.

Почувствовав на себе его дыхание, Бланш попыталась высвободиться. Неужели он ей угрожал? Собрав всю волю в кулак, она четко произнесла:

– Отпусти меня, Жан!

Тридцать лет назад она сказала ему то-же самое, тем же умоляющим тоном, но он не отпустил ее.

Двое прохожих приближались к ним по узкому тротуару, и она поспешила громко заговорить:

– Я в самом деле очень сожалею о твоем дяде...

Он дождался, пока пара удалилась, и хитренько засмеялся.

– А я нет!

Он отпустил ее и отодвинулся на шаг.

– Все это не сделает нас молодыми, а? Давай беги!

Конечно, ему от нее не надо было ничего. Ничего больше, кроме молчания. Она поспешила уйти, потрясенная до глубины души.

День угасал. С диктофоном в руке Виктор продолжал инспекцию, начатую час назад. Метрах в десяти от голубятни он внимательно рассматривал крышу, увитую плющом.

– Прочистка водосточных желобов...

Сухой щелчок возвестил, что пленка закончилась, и он перевернул кассету. Счет кровельщика его разорит, а к нему еще счет от садовой фирмы. К сожалению, буйная растительность захватила кровлю и фасады. Даже каменные плитки аллеи, ступени перед дверью и цоколь здания были покрыты мхом. Виктор уже составил график работ на предстоящие год-два, прекрасно зная, что не терпит отлагательств. Ремонт водосточных желобов относился к числу срочных дел, поэтому он закончил запись фразы, прежде чем убрал диктофон в карман. Рок станет финансовой бездной, мысль о которой уже сейчас вызывала у него головную боль. Накануне он заказал самодвижущуюся газонокосилку, машинки для стрижки кустарника и формирования живых изгородей и высокую стремянку, а также основной инвентарь, включая вилы и грабли, так как все найденное им на чердаке заржавело или пришло в негодность. Септик был вычищен, но слесарь объявил, что потребуется вырыть новую сточную канаву для слива из стиральной и посудомоечной машин. Программа работ приобретала устрашающие размеры.

Изможденный, он пошел к дому. Надвигалась ночь, и все дела придется отложить до утра. Когда они жили на вилле, именно Лора занималась стрижкой газонов и обрезала розовые кусты в их маленьком садике, но здесь почти три гектара. Когда парк хоть немного будет приведен в порядок, ему одному не справиться с уходом. Отец забросил Рок, обескураженный мыслью о том, что воспользоваться им не сможет никогда, а то, что он называл «ежегодными ремонтными работами», выглядело смехотворно.

Виктор остановился посреди просторной прихожей и огляделся. Разумеется, дом стоил тех средств, которые он в него вкладывал. Однако, если ему предстоит жить одному, разумно ли тратить столько энергии и денег? Пока он проводил основное время на кухне и в спальне, почти никогда не заглядывая в гостиную или в кабинет на первом этаже, где он предполагал работать над принесенными накануне документами. На самом же деле, стоило ему войти туда, как он начинал наводить порядок и выявлять неполадки.

Он вспомнил, что Максим подарил ему энциклопедию домашнего мастера с детальными рисунками на каждой странице, которую он едва открыл.

Время от времени, когда он злился, соединяя электрические провода или смазывая дверные петли, он думал о Виржини Клозель, у которой, по всей видимости, возникали те-же трудности и которая не имела средств, чтобы облегчить себе жизнь. Должен ли он протянуть ей руку помощи? Это будет хороший повод снова увидеть ее, отвлекающее средство от одиночества.

Тебе нет никакой надобности развлекаться, ты отказываешься от любых приглашений, ты похоронил себя здесь ради удовольствия...

По крайней мере, без малейшего огорчения. Никогда он не думал, что сможет посвятить себя дому, который завладеет всем его вниманием. Неужели отсутствие Тома и Лоры ввергло его в эту безумную деятельность? Во всяком случае, отец был прав в главном: невозможно тешить свою печаль, когда у тебя столько дел!

Через несколько дней на пасхальные каникулы наконец-то приедет сын, и Виктору хотелось, чтобы его мальчик оказался под очарованием Рока. Если ему здесь понравится, он с удовольствием будет приезжать на выходные два раза в месяц и проводить здесь большую часть лета. Привык ли он жить в квартире Нильса, ведь на вилле он так любил играть на свежем воздухе? По телефону он говорил, что ему не нравится новая школа, что он боится засыпать, поскольку ночью ему снятся кошмары, что по средам, когда в школе нет уроков, он тоскует и не знает, чем заняться. Жаловался ли он, чтобы привлечь внимание отца, как считала Лора, или на самом деле был несчастным?

Расстроившись от этих мыслей, Виктор прошел на кухню. Сумерки всегда навевали на него меланхолию, а тем более сейчас, когда он думал о том, как Нильс укладывает Тома в кроватку и читает ему книжку на ночь. В кладовой он открыл шкафы и мрачно окинул взглядом запасы провизии, которые сделал за последние недели. В основном это были консервы и брикетики быстрого приготовления, в которые надо было просто добавить кипяток. Там же стояли два картонных ящика с шампанским, которые он не рискнул перенести в погреб, потому что пока не навел там порядок. На верхней полке стеллажа его внимание привлекла стопка книг по кулинарии. Он не заметил их раньше и придвинул табурет, чтобы рассмотреть поближе. Его мать великолепно готовила, и он часто видел ее изучающей рецепт, если затевалось какое-то сложное блюдо. Среди книг он нашел блокнот, куда она записывала все новинки, а также ученическую тетрадку, которую начал машинально листать. Заинтригованный тем, что ему бросилось в глаза, он спустился с табурета и подошел к лампе. Все сто страниц сверху донизу были исписаны одним словом: «Нет, нет, нет, нет...» Почерк был ему незнаком, писали с таким нажимом, что в некоторых местах бумага была порвана. Кто бы мог придумать для себя столь идиотское упражнение, а главное, какого черта тетрадь сохранена?

Виктор вернулся к стеллажам, но больше ничего там не нашел. Эти тысячи ожесточенных «нет» задели его за живое. Рок принадлежал семье Казаль так долго, что не оставляло сомнений в том, что автором этого навязчивого бреда был кто-то из ближайших родственников. Дед и бабушка со стороны отца, которых он не знал, умерли от болезней друг за другом с интервалом в несколько месяцев; трудно было себе представить, чтобы речь шла о ком-то из них. Это было бы тем более странным, потому что в семье о них не осталось никаких воспоминаний, кроме маленького портрета в гостиной. Выйдя замуж и обосновавшись в Роке, Бланш со свойственной ей тщательностью все привела в порядок, она неоднократно хвалилась этим перед детьми. Она охотно рассказывала, что ей было двадцать с небольшим, когда она ощутила себя настоящей хозяйкой поместья, и что счастье переполняло ее, когда у нее родились два сына. До тех пор пока Марсьяль не покинул ее, Бланш считала себя счастливейшей из женщин. Затем она стала самой несчастной из них, но никогда об этом не говорила: с того дня, как муж вернулся, она, казалось, обо всем забыла.

Вдруг в тишине раздался скрип. Виктор вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к этим звукам, особенно к ужасному скрипу, издаваемому то балками, то паркетными полами. Он вышел из кладовой и оглядел кухню. Он иногда забывал о том, чтобы запереть двери на ключ, и потому спускался среди ночи проверить, все ли в порядке. Может быть, ему стоит подумать, не обзавестись ли оружием? Окна Рока были защищены только внутренними ставнями, которые больше спасали от солнца, чем от возможных воров. В ту пору, когда здесь жили его родители, местность была, несомненно, более спокойной, что объясняло подобную беспечность, но времена изменились. Если агент из его страховой компании заявится сюда, он обязательно потребует смены запоров. Ну а пока Виктор был беззащитен, находясь в зависимости от любого бродяги.

Он ощутил потребность включить верхнее освещение, и ему показалось это забавным. Ведь невозможно осветить сразу весь дом, обязательно останутся темные углы.

– Не иначе это тетрадка нагнала на меня страху,– сказал он вполголоса.

«Нет» – кому? или чему? Он снова уткнулся в эту безумную писанину. Сколько же времени понадобилось, чтобы исписать всю тетрадь? И очевидно, что ярость того или той, кто писал, и не думала ослабевать.

Сильно растревоженный, Виктор решил отнести тетрадь к себе в комнату и сохранить ее с фотографиями, обнаруженными в секретере. Интересно, сколько еще подобных находок он сделает? Ведь он только начал обследовать этот дом! Он думал, что раз уж жил здесь в детстве, значит, все сюрпризы давно раскрыты? Самое простое – начать обследовать по порядку, одну комнату за другой, открывая все стенные шкафы и выдвигая все ящики из столов. А в заключение – обследовать чердак.

Только не сегодня вечером, во всяком случае... В данный момент ему следует подумать об ужине. Он поставил на стол тарелку и стакан и на мгновение озадаченно застыл, удрученный жалким натюрмортом. Пожалуй, он станет неврастеником, если ему предстоит есть в одиночестве каждый вечер! Идея приготовить себе что-нибудь и пойти коротать время перед телевизором также не прельщала, но это, по крайней мере, было-бы не так грустно. А может, стоит сесть в машину и поехать в Сарлат? Максим всегда встретит его с распростертыми объятиями, а стряпня Кати стоит того, чтобы потратить время на дорогу. Он глянул на часы: всего восемь часов, вечер еще только начинался.

Нильс увидел, как молодая блондинка встала и нервно бросила монетку на столик. Она вышла из бистро, не обернувшись, не допив свое пиво, возможно, испугавшись той настойчивости, с которой он наблюдал за ней в течение пяти минут. Официант подобрал монету и, убирая стакан, бросил на Нильса осуждающий взгляд, а тот виновато улыбнулся в ответ. Не мог же он объяснять, что определенный тип женщин завораживает его и погружает в бесконечную меланхолию. В каждой блондинке он все еще искал образ матери, психиатр объяснял ему это сотни раз. Возможно, именно в этом скрывалась причина его привязанности к Лоре?

Против собственного желания Нильс провожал блондинку глазами, пока она торопливо шла по тротуару с другой стороны стекла. Вдруг она споткнулась и на минуту исчезла из его поля зрения. Оттолкнув свой стул, он с бьющимся сердцем бросился наружу, но ей уже помогал подняться какой-то прохожий. Увидев, что с девушкой все в порядке, он испытал совершенно не подходящее случаю огромное облегчение.

– Что вам до этой женщины? Вы что, ее знаете? – проворчал подошедший официант.

– Да нет...

– Ну и оставьте ее в покое! К тому же вы ушли, не заплатив.

Нильс протянул купюру в десять евро, оставил сдачу и пошел в противоположном направлении. Банальное падение незнакомки потрясло его так, что он начал паниковать. Сначала ему надо бы успокоиться, а потом подумать о том, чтобы подлечиться, поскольку этот инцидент был далеко не первый. Два или три года назад он увидел, как с помоста на съемочной площадке упала ассистентка. Помнится, он закатил из этого целую истерику. Была ли она блондинкой? Он запомнил только тот ужас, который испытал. Можно ли это назвать нарушением поведения, навязчивой идеей или фобией? Да, несомненно. Его мать умерла именно так: она упала со стремянки, стоя на верхней ступеньке, когда мыла окна. Падение с четвертого этажа на плиты, выстилающие двор, не оставило ей ни малейшего шанса. Когда он думал об этом, его охватывал ужас. У него не сохранилось никаких осознанных воспоминаний об этой сцене, хотя он находился в той же комнате, скорее всего, погруженный в игру. Через несколько минут после падения в комнату зашли два жандарма и увели его. Он ждал возвращения отца в комнате соседки на первом этаже, единственное окно которой выходило во двор, где суетились врачи скорой помощи,– впрочем, и этого он не помнил. Позднее Марсьяль доступно рассказал ему о произошедшем. Рассказал один-единственный раз. Несмотря на расспросы сына, он отказывался говорить на эту тему, словно память об Анеке принадлежала только ему. «Ты почти не знал свою маму,– говорил он сыну,– лучше будет, если ты ее забудешь. Помни только о том, что это была самая замечательная женщина в мире». Сам же отец не забывал Анеке никогда. Достаточно было заговорить при нем о Швеции, как он сразу замыкался в себе.

У Нильса была лишь одна фотография матери, достаточно впечатляющая, снятая на показе моды в Париже. Два года назад он решил увеличить снимок, который теперь висел на стене в гостиной. Каждый приятель обязательно спрашивал его, кто такая эта роскошная северянка, одетая в черную шубку от «Шанель»? Он с гордостью говорил, что это его мать. После того как первое удивление шло на спад, все неизменно отмечали очевидное сходство. Именно ей Нильс был обязан светлой шевелюрой, стройной фигурой и не лишенными грациозности жестами. Почти чрезмерными для мужчины, за что иногда он выслушивал упреки, но только не от Лоры, которую, напротив, прельщала его хрупкость. Если ее на самом деле волновали эти качества, то почему она влюбилась в Виктора? Мужественный, уверенный в себе, защитник по натуре – в нем не было ничего от мужчины, к которому можно относиться по-матерински!

Последнее, о чем ему следовало подумать сегодня вечером,– это о брате. В тысячный раз он пытался убедить себя, что Виктор без особых проблем заново построит свою жизнь, как только преодолеет трудный период развода.

Как я мог так поступить с ним?

Нильс вдруг остановился посреди тротуара, раздавленный сожалением. Оба брата были для него чем-то священным, они всегда проявляли необыкновенную доброту к нему, окружали его лаской, в которой он так нуждался. Будучи подростками, они никогда не возражали, если он требовал, чтобы брали его с собой. Иногда из-за него они не попадали на вечеринки, потому, что он тащился вслед за ними туда, куда не пускали мальчишек его возраста.

Не обращая внимания на обходящих его прохожих, он погрузился в нахлынувшие на него воспоминания детства. Когда ему было семь лет, он подумал, что было бы забавно угостить жвачкой сиамскую кошку Бланш, и животное в итоге чуть не задохнулось. Максим, пытавшийся вытащить жвачку у кошки из глотки, был жестоко исцарапан, и именно его отругали родители. Из всех шалостей, которые придумывал Нильс, самая худшая касалась отцовской машины, стоявшей во дворе нотариальной конторы. Ему было тринадцать лет, но он считал себя вполне взрослым, чтобы водить машину или, по крайней мере, выполнять кое-какие маневры. Разумеется, дело закончилось тем, что он помял крыло. В сущности, ему нечего было опасаться отца, который все прощал, однако грандиозность катастрофы повергла его в панику. Он в слезах бросился искать защиты у Виктора. А тот как раз записался на курсы вождения и мог сказать, что хотел потренироваться, а это было более приемлемо, чем проказа младшего. Войдя в положение Нильса, Виктор сознался вместо него, и Марсьяль лишил среднего сына права на развлечения. В тот же вечер он должен был идти на праздник в честь окончания школы, который устраивали его одноклассники. Запертый в комнате, Виктор с трудом смирился, но так и не выдал младшего брата.

С тех пор Нильс всегда чувствовал себя его должником.

Вдруг он резко выхватил из кармана куртки мобильный телефон. Он не мог ждать ни секунды, он должен поговорить с Виктором, поговорить немедленно! Он пролистал телефонный справочник и нажал клавишу. Через четыре гудка Виктор ответил.

– Это Нильс, Вик, пожалуйста, не вешай трубку...

– Что-нибудь с Тома?

– Нет! Нет, у всех все в порядке, извини, что напугал тебя... Я просто хотел сказать тебе, что...

Ему потребовалось сглотнуть ком, который вдруг застрял в горле. То, что он стал врагом для Виктора, было невыносимо, и он хотел найти способ помириться с ним.

– Макс отказывается меня выслушать, папа бранится каждый раз, когда я звоню, и никто из них не говорит, как у тебя дела. Я очень переживаю, Вик! Когда я думаю о тебе, я...

– Нильс, что именно тебе надо? Мое благословение? Давай, трахай Лору спокойно, а я, в конце концов, наплюю на вас.

Грубый тон доказывал, что Виктор продолжал страдать, и его злопамятность была все той же.

– Честное слово, Вик, я не знаю, что делать. Мне бы хотелось, чтобы мы могли встретиться с тобой, объясниться и...

– Ты думаешь, тебе удастся объяснить мне, почему ты увел мою жену? Шутишь? Во всяком случае, ты – последний, с кем мне хотелось бы увидеться.

– Но нельзя-же рассориться на всю оставшуюся жизнь? – жалостливо сказал Нильс.

– Почему нет? Что нам мешает?

– Ты топишь меня...

После короткой паузы послышался длинный гудок. Вместо того чтобы смягчиться, Виктор повесил трубку. Ошалевший Нильс вдруг пришел в себя и увидел вокруг снующую толпу. Люди торопились в кинотеатры – как раз начинался восьмичасовой вечерний сеанс. А он, Нильс, возможно, так и не увидит своего имени, написанного на экране большими буквами.

Нильс чувствовал себя разбитым, ему не хотелось возвращаться домой и не хотелось видеть Лору. Он поискал глазами бистро. Сейчас он напьется и постарается забыть, в какую заваруху попал. Неужели он вправду надеялся, что брат простит его? Он без труда представил себе, как Виктор, один-одинешенек в этом огромном доме, выведен из равновесия его никчемным телефонным звонком, разбередившим его ревность и страдание. Кого он теперь ненавидит больше – Лору или Нильса?

Он будет обижен на меня всю оставшуюся жизнь и будет прав!

Его остро пугала сама мысль о том, что отныне он не сможет рассчитывать на помощь Виктора и его доброе отношение. Запретят ли ему появляться в Сарлате, в Роке и даже на улице Президьяль? Поддавшись на то безумие, в которое втянула его Лора, он сжег все мосты, связывавшие с семьей. Никто больше не захочет его видеть! До сего дня он смутно надеялся, что гроза пусть не сразу, но утихнет, что время сотрет то, что в итоге было историей банального адюльтера. А если он ошибся, если родители и братья отвернулись от него навсегда? Он и не думал жениться на Лоре, становиться отчимом Тома, заводить детей и строить заново свой мир. Он совершенно не желал, чтобы порядок вещей менялся, он ненавидел потрясения!

Нильс сел за стойку первого попавшегося по пути бара и заказал двойное виски. Он ощущал себя подлецом, оказавшимся в ловушке, из которой невозможно выбраться. Признаться Лоре, что они совершили чудовищную глупость? Но это не только не улучшит ситуацию, а будет одинаково жестоким и бесполезным.

Он одним махом вылил в себя стакан, поморщился от обжигающего воздействия алкоголя и тут же заказал второй. Единственное лекарство, которое он знал, когда ему было совсем тошно,– это напиться до бесчувствия.

Виржини раздумывала, зажав в зубах автоматический карандаш. Не покажутся ли только что завершенные чертежи слишком амбициозными, если не чудаческими, ее заказчику? Правда, он сам много раз повторял, что желает чего-то необыкновенного, «способного всех свалить наповал», как не слишком элегантно выразился он сам, но она опасалась, что пошла даже дальше в своих фантазиях. Она представляла дом, как пустую скорлупку, внутри которой буйствовало ее воображение, поэтому ни одна из стен не осталась на месте. Сдвинутые уровни, впечатляющие объемы, струящееся освещение... Такое уж точно свалит наповал, особенно после того, как она обсчитает стоимость работ.

Она оттолкнулась от своего чертежного стола и отъехала в сторону. Высокий табурет на колесиках – все-таки удобная штука. Мадам Дьёдонне проявила большое понимание, разрешив ей поселиться в доме до официальной продажи. По крайней мере, у нее теперь была крыша над головой и место для работы. Да и Пьер вряд ли разыщет ее здесь. Когда, наконец, он прекратит ее преследовать, отравляя жизнь? Несколько дней назад подруга предупредила ее по телефону, что он продолжает распространять о ней всякие гадости в профессиональных кругах. Среди прочих глупостей он, например, заявил, что она карьеристка и неспособная выскочка. Тем не менее, кому, как не ему, знать, что у Виржини был талант. Он знал это так хорошо, что в то время, когда она работала на его фирме, он без стеснения присваивал некоторые ее чертежи и наброски, а иногда просил внести поправки в собственные чертежи. В самом начале, когда она только пришла на работу, он пускал ей пыль в глаза. Признаться, ему не было равных, чтобы заключить контракт, обговорить сделку, убедить клиента раскошелиться. Но ему не хватало творческой жилки, размаха. К несчастью, она влюбилась в него. Оборачиваясь назад, она расценивала это скорее как катастрофу, чем неожиданную удачу. Вокруг все обычно считали, что делом заправляет маленькая Виржини, но все было наоборот. Зная, что она работает быстро и хорошо, Пьер не оставлял ей ни малейшей передышки, безжалостно эксплуатируя под предлогом «обучения». И конечно, когда она заговаривала о том, что хочет ребенка, он устремлял взор вникуда. Чтобы заставить ее подождать, он прятался за пустыми словами, отказываясь «стать как все» или «положить конец». Она же считала, что ребенок – это только начало, но совсем не конец. В итоге решение покинуть Пьера оказалось не таким трудным, как она предполагала: сама того не ведая, она больше его не любила. За окнами была ночь, и чернота только подчеркивала ощущение холода, царящего в доме. К стене был прислонен медный карниз, но у Виржини не было инструмента, чтобы повесить его. Возможно, сосед из Рока одолжит ей дрель? Она находила соседа вполне симпатичным, что вовсе не соответствовало ее прежним представлениям о нотариусах, но, если она попросит о помощи, не вообразит ли он невесть что? Преследования мужчины – это было последнее, чего бы она желала в настоящий момент.

Виржини поднялась, разминая затекшие после долгого сидения ноги, и зябко поежилась. Маленький радиатор работал на полную мощность, но этого тепла не хватало, чтобы согреть комнату, к тому-же нынешний март выдался холоднее обычного. Она надела жилет поверх свитера толстой вязки и вдруг услышала звук автомобиля. До нее донесся короткий сигнал клаксона, затем мотор смолк, и хлопнула дверца. Сразу же после этого раздался звонок. В следующую же секунду она с ужасом подумала, что это Пьер. Как он сумел найти ее в этой забытой всеми дыре? Тем не менее, она решительно распахнула дверь и обнаружила на пороге Виктора Казаля с бутылкой шампанского в одной руке и банкой фуа-гра в другой.

– Не помешал?

– Нет...

Заглядывая через её плечо, он заметил чертежный стол, разложенные листы и зажженную лампу на кронштейне.

– Вы работали, простите, я не вовремя...

– Пожалуйста, входите, я как раз закончила. Это странно, но пять минут назад я вас вспоминала! Хотела попросить одолжить мне кое-какой инструмент, мне надо столько всего повесить.

– Я могу съездить за ним.

– Да нет, в самом деле, это не срочно!

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Если у вас есть хлеб,– сказал Виктор,– принес к ужину остальное.

– Есть. И хлеб, и салат-латук.

Она провела его в крошечную кухню, куда ей удалось поместить одноногий круглый столик с мраморной столешницей и два табурета.

– Конечно, у меня не так просторно, как у вас! – с иронией сказала она,– Я пока займусь салатом, а вы попробуйте растопить камин... Мадам Дьёдонне утверждала, что тяга очень хорошая.

Ничего не говоря, он вышел из кухни, и Виржини услышала, как хлопнула дверь. Вероятно, он заметил кучу поленьев у входа в сад. Она взяла большой поднос и принялась готовить. Почему Виктор Казаль заявился к ней в девять вечера? Из симпатии, от безделья или имея в виду задние мысли? Мужчины такие предсказуемые! Ей следует расставить все точки над «i», прежде чем он начнет флиртовать – если, конечно, он пришел ради этой цели.

Через четверть часа они уселись прямо на полу, на старой циновке, поставив между собой поднос. Огонь давал такое тепло, что Виржини сняла жилет и поставила шампанское в ведерко со льдом.

– Не знаю, понравится ли мне здесь когда-нибудь,– сказала она между двумя глотками.– Очень сильное впечатление уединенности, особенно по ночам.

– Иначе говоря, вам страшно? Я очень хорошо вас понимаю, мне иногда тоже бывает не по себе в Роке. Вам надо завести собаку или купить ружье.

– Вы сами-то собираетесь сделать то же самое?

– Очень возможно!

Она выпила свой бокал и протянула ему, чтобы налить еще.

– Мне очень нравится ваше шампанское... и то, что вы пришли. Сейчас я буду откровенна, в настоящее время мне не надо ничего, кроме того, чтобы немного побыть с кем-то в дружеской компании. Если это не то, на что вы рассчитывали, то вы ошиблись дверью и просто потеряли время.

Он озадаченно посмотрел на нее, нахмурившись, но затем легко рассмеялся.

– Ну что ж, вы меня предупредили, но я пришел не за этим. Неужели у меня вид этакого...

– ...волокиты и мачо? Да.

Она даже находила его настоящим обольстителем, при таких ярко-синих глазах и шраме через всю щеку. В другой период ее жизни он мог бы ей понравиться, но теперь она избегала мужчин этого типа.

– Волокиты? – повторил он.– Да, я был таким, пока не женился, но потом я был верен своей жене, а она мне нет. А что касается «мачо», то здесь вы не правы, вы ведь меня едва знаете. По правде говоря, я не считаю себя выше кого бы то ни было, ни мужчины, ни женщины.

– Однако вы производите впечатление очень уверенного в себе покровителя.

– Ах так? Значит, я должен был заняться салатом, а вам предоставить возможность таскать дрова.

– Вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать.

– Нет! Я пришел сюда в некотором смущении, вовсе не убежденный, что вы обрадуетесь нашей встрече... Чтобы ничего от вас не скрывать, я скажу, что вечер начался у меня непросто.

Говоря это, он выглядел усталым, и Виржини пожалела о своих нападках.

– Ладно,– сказала она, улыбнувшись.– Каждый по очереди! Прошлый раз я пришла искать у вас убежища. Могу ли я что-то сделать для вас?

– Да вряд ли. У меня состоялся неприятный телефонный звонок, и от этого я расстроился...

Она подумала, что он продолжит, но он лишь пожал плечами. Если у него возникло желание довериться ей, то она пока не сделала ничего, чтобы ему стало легче.

– Ваша жена? – спросила она наугад.

– Мой брат. Но это одно и то же, потому что они живут вместе.

Это признание, сказанное через силу, далось ему непросто. Чтобы не смущать Виктора еще больше, она отвернулась и стала смотреть на огонь. Когда она рассказывала ему свою историю, он казался очень внимательным, терпеливым, и теперь она понимала почему.

– Плохой звонок,– пробормотала Виржини.

– В таких случаях ответственность всегда на обоих, разве не так? Ведь это не происходит случайно, за один раз, а ведь я ничего не видел, пока она сама мне не рассказала. Известно, что муж узнает обо всем последним. А я был так погружен в свою работу...

– И все же вам не стоит винить себя! – возразила она.– Нет, я не согласна! Разве заслужены те удары, которые вам наносят другие?

Она увидела, что Виктор улыбается, и почувствовала к нему волну симпатии. Они оба пережили истории, которые плохо для них закончились, и, по крайней мере, могут утешить друг друга хотя бы на один вечер.

– Что касается меня,– заговорил он снова,– я ведь знал, что Лора мечтала вернуться в Париж, что она задыхается здесь от тоски. Она быстро поняла, что вышла замуж за мелкого провинциального нотариуса и...

– Почему это мелкого? И, в конце концов, она же сама вас выбрала!

– Какое-то умопомрачение. Лето... Она проводила здесь отпуск. Да я ей и времени не дал на размышление, я был влюблен до безумия.

На последних словах голос Виктора дрогнул, но он справился с чувствами, резко поднявшись с пола.

– Уже поздно, я утомил вас! Я помогу вам убрать?

– Нет, что вы! Я займусь этим перед сном, а пока хотела бы закончить с чертежами.

Огонь все горел, и он добавил еще одно полено. Он протянул Виржини руку:

– Спасибо, что приняли меня.

Вдруг он заторопился уходить, смущенный, что разоткровенничался перед женщиной, которую едва знал. Жаловаться – это не самая лучшая тактика обольщения.

«В любом случае, я ей не нравлюсь!» – устало подумал он.

Ночь была темной, без луны и звезд, и, подъехав к Року, Виктор с сожалением вылез из теплой машины. Как всегда, он забыл запереть дверь и удостоверился в этом, впустую воюя с замочной скважиной. По сравнению с тем домом, который он только что покинул, Рок показался ему холодным, огромным, безнадежно молчаливым.

Перед тем как подняться к себе, он заглянул на кухню и взял со стола тетрадь, а потом отправился по первому этажу проверять запоры. Его отец мог бы дать свое ружье, у него ведь огромная коллекция охотничьих ружей. С тринадцати лет он учил своих сыновей стрельбе по летающим тарелкам – до тех пор, пока они не становились непобедимыми. У Виктора никогда не возникало желания целиться во что-то другое, кроме глиняной тарелки, но Максим при случае любил пострелять уток или зайцев. Что же касается Нильса, то, разумеется, сама мысль об убийстве животного была ему противна.

«Ты топишь меня...» – сказал он так жалобно. Верил ли он, что Виктор всегда будет рядом, чтобы протянуть руку?

Он положил тетрадь в секретер, а потом вернулся и отправил ее в ящик, где уже лежали фотографии Анеке. Может, Нильс остановил свой выбор на Лоре исключительно потому, что она была высокой элегантной блондинкой? Начиная с первой победы, все его любовницы были блондинками! Так хорошо знать вкусы и пристрастия брата было для Виктора дополнительной пыткой все эти ночи, когда он представлял его и Лору вместе.

Ванная была ледяная, тем не менее, он отказался спуститься в котельную и решил принять душ. В Виржини Клозель было много очарования, теперь он сможет засыпать, думая о ней. А лет десять назад он мог бы засыпать вместе с ней.

Он проскользнул под одеяло, выключил свет, но еще долго не мог заснуть, прислушиваясь к звукам дома. Почему ему не удается чувствовать себя в Роке хорошо, почему его одолевают все те же страхи, что и в детстве?

 

4

– Наше расследование показало, что вы являетесь единственным родственником Робера Вильнёва, а в связи с отсутствием завещания – его единственным наследником,– заключил Виктор.

Сидя напротив, Жан Вильнёв слушал его с некоторой нервозностью. Он без конца закидывал ногу на ногу.

– Хорошо, очень хорошо,– бормотал он.– А какие формальности?

– Нотариальная контора все возьмет на себя.

– Чудесно! Скажите мне, а что известно... ну, как это... об общей сумме наследства?

В одночасье разбогатеть в пятьдесят пять лет – было от чего потерять голову, тем более что собственные средства отнюдь не позволяли ему разбежаться, Жан сам подтвердил это.

– Движимое имущество,– начал перечислять Виктор,– портфель акций, страховые вложения – в общей сложности около трех миллионов евро. Через несколько дней мы представим вам полный перечень. В данном случае, и вы конечно об этом осведомлены, налоги на наследство возрастут.

Жан Вильнёв радостно улыбался, будто бы не придав значения последней фразе. В течение многих лет он не поддерживал с дядей никаких отношений, а потому не знал о его финансовых делах. Цифра, названная Виктором, явно его ободрила.

– Кое-какая наличность также имеется на банковских счетах, кроме того существует сейф, который мы вскроем вместе. Если желаете, я могу отдать вам ключи от дома, который отныне переходит в вашу собственность.

– Сегодня?

Его распирала радость, которую он уже не стремился скрыть, однако в ней было что-то раздражающее Виктора.

– Именно так! – сказал он сухо.

Как и было договорено, Максим передал ему досье Вильнёва, и сейчас Виктор пожалел об этом. Он поднял голову и увидел, что Вильнёв смотрит на него с любопытством.

– И все же вынужден вам сообщить о довольно неприятном инциденте,– продолжил он.– Дело в том, что существует завещание, переданное нам тридцать семь лет назад,– оно указано в наших регистрационных книгах. Однако мы не можем найти его в наших архивах.

– О! – воскликнул Вильнёв.– Тридцать семь лет, целая вечность!

– Но не для закона.

– Во всяком случае, дядя Робер наверняка считал меня своим наследником, поскольку я его единственный родственник.

– Вы хорошо ладили?

– В то время? Очень хорошо! Потом, правда, потеряли друг друга из виду.

Он беззастенчиво врал, и Виктор знал это. В действительности Робер Вильнёв выставил племянника за дверь, как только тот достиг совершеннолетия, и если сам Жан не хотел в этом признаваться, то до сих пор жили люди, которые помнили это.

– Мне понадобится ваша помощь,– радостно добавил Вильнёв.– В одиночку я не сумею управиться с этаким состоянием.

Его смущенное нетерпение в начале встречи сейчас полностью улетучилось.

– Нотариусы занимаются подобными вещами? – настойчиво спросил он.

– Да,– уклончиво ответил Виктор.

Этот человек становился ему все более неприятным, хотя внешне он сохранял нейтралитет,– он не мог допустить, чтобы состояние его души отражалось на ходе дела. Если клиент пожелает поручить нотариальной конторе свои вложения, у Виктора не должно быть никаких действующих причин, чтобы отказать ему.

Он взял лежащую рядом с папкой с документами связку ключей и подвинул ее к Жану.

– Мой секретарь назначит вам новую встречу, но некоторое время займут административные шаги, поэтому будьте терпеливы.

– А если мне понадобятся деньги прямо сейчас?

– Я могу разблокировать для вас часть средств.

– Прекрасно!

Виктор поднялся, чтобы проводить клиента в приемную. Из вежливости он поговорил с ним еще минуты три и опять вернулся в свой кабинет. Лишь только за ним закрылась дверь, он позвонил брату по интерфону.

– Ты один, Макс?

– Один, давай говори.

– Вильнёв не показался очень расстроенным из-за истории с завещанием.

– Еще бы! Он знает, где его выгода.

– Он знает это до такой степени хорошо, что перед уходом коварно намекнул мне на то, что нотариальная контора Казаль переходила из рук в руки как раз во времена этого проклятого завещания, так что ничего, мол, удивительного, что оно затерялось.

– Но помещение-то никогда не менялось, и архивы никуда не выносили!

– Я сказал это, но, похоже, ему было наплевать. Тем лучше для нас, разве не так?

– Я терпеть не могу таких типов!

– Он какой-то странный и неприятный, это правда, но он собирается поручить нам управление своим состоянием.

– В самом деле?

В голосе Макса сквозило изумление, и Виктор улыбнулся.

– А ты что думал, что он затеет с нами тяжбу?

– Папа нам выцарапает глаза...

– Если не хуже!

Развеселившись, Виктор отпустил кнопку интерфона и заглянул в свой еженедельник. После обеда встречи следовали одна за другой, без перерыва, и он вздохнул с сожалением. Сейчас он уставал от работы – не то, что несколько месяцев назад, когда он был счастливым женатым человеком. Неужели он и вправду посвящал свою личную жизнь профессии, даже не осознавая того? Лора с утра до вечера была дома с Тома и, наверное, умирала от скуки. Но она никогда не изъявляла желания пообедать с ним в Сарлате – она говорила, что их малыш в ресторане просто невыносим. Если же Виктор советовал оставить Тома с родителями, она всегда находила отговорки. Почему он не почувствовал опасности, которая нависла над их семьей? Какая доза слепоты была ему необходима, чтобы ощущать себя в стороне от разъедающей повседневной рутины?

Приближался полдень, и Виктор решил, что у него есть время навестить отца. Вот уже несколько недель он был настолько захвачен Роком, что пренебрегал сыновними обязанностями, и ожидал, что отец выразит свое недовольство.

Через десять минут он уже подъехал к улице Президьяль. Мать была одна на кухне.

– Ты пришел пообедать с нами, мой дорогой? – спросила она несколько натянуто.– Отец наверняка скоро явится...

– Не хочу тебя беспокоить,– ответил он, наклонившись поцеловать мать.

– Ты меня вовсе не беспокоишь!

Нахмурившись, Бланш внимательно оглядела его с головы до ног, а потом проворчала:

– Ты похудел, да?

Она заметила, что пиджак висел на нем мешком, а щеки ввалились.

– У меня вкусное жареное мясо, и я поджарю тебе картошки,– решила она.

– Он имеет на это полное право! – раздался от двери голос Марсьяля.

Виктор повернулся в тот момент, когда отец уже радостно хлопал его по спине.

– Если бы ты не пришел, мне на обед достались-бы лишь два листика салата. Как дела? Выглядишь по-прежнему неважно, тебе надо, в конце концов, взять себя в руки. Давай-ка выпьем по стаканчику...

Он казался таким веселым, что Виктор явно смутился. Как мать могла объяснить такое благодушное настроение мужа? Закрывала ли она глаза на его измены или была настолько наивна, что ни о чем не догадывалась?

– Расскажи мне о Роке. Когда Максим говорит мне о твоих работах, у меня голова кругом идет.

– Заезжай ко мне и сам все увидишь.

– Хочешь сказать, что я подарил тебе отравленный пирожок? – громко расхохотался Марсьяль.

– Нет... В сущности, мне там очень нравится.

– В сущности?

– О, это как раз такое...

– ...такое жуткое место! – вмешалась Бланш.– Этот дом сделает сумасшедшим кого угодно. Особенно зимой, я очень хорошо это помню!

Поставив перед ними блюдо с мясной нарезкой, она тут же вернулась в кухню. Марсьяль раздраженно пожал плечами.

– Не пригласишь ли ты меня поужинать сегодня? – спросил он вполголоса.– Мама пойдет на собрание праздничного комитета, и я останусь один.

– Конечно, папа, только я не вернусь раньше восьми часов.

Виктор достал из кармана ключи и протянул их отцу.

– Приезжай не слишком поздно, если хочешь успеть все посмотреть.

– Хорошо. Я привезу пиццу?

Он явно хотел воспользоваться случаем, чтобы поесть то, что ему запрещалось.

– Ты разобрался с этими новыми законами в случае, когда один из совместных собственников переживает другого? – перестроился он, увидев входящую Бланш.

– Они изменяют немало положений о дарении и наследовании,– заметил Виктор.– Ты знаешь Макса, он уже все выучил наизусть, чтобы можно было вдалбливать клиентам.

– А ты нет?

– У меня нет головы, как у...

– Тогда тебе поскорее надо иметь голову на плечах.

Отец переставал шутить каждый раз, когда речь заходила о конторе. Но вместо того чтобы обидеться на произнесенное суховатым тоном внушение, Виктор почувствовал прилив признательности. Без строгого воспитания, которое он получил, без чувства ответственности и вкуса к работе, привитых отцом, он был бы полностью раздавлен уходом Лоры. Окажется ли он, в свою очередь, хорошим отцом для Тома? И какой вес он сохранит на фоне либерализма Нильса – либерализма в черновом варианте, который неизбежно будет иметь огромное влияние на его сына?

Он отогнал эту неприятную мысль и взял стакан с виски, протянутый Марсьялем.

Наконец-то, одним ярким солнечным днем, за несколько дней до Пасхи, пришла весна. Виржини наслаждалась солнцем, а ее заказчик продолжал раздумывать в паре метров от нее, разложив чертежи на капоте машины. Она объяснила ему все в деталях и теперь смиренно ждала вынесения вердикта. Она знала, что это была хорошая работа, как оригинальная, так и привлекательная. Может быть, ей таки выпадет удача? Если все пойдет, как она надеялась, то Пьер перестанет быть в ее жизни несчастным случаем, ошибкой судебного приговора, за которую пришлось заплатить слишком дорогую цену.

Прямо перед ней был большой белый дом, над перестройкой которого она ломала голову не один вечер. Он выглядел покинутым в слишком ярком свете, и Виржини заранее предвкушала удовольствие от того, как она начнет возвращать его к жизни, придавать ему другой облик. Сколько подобных проектов она с энтузиазмом осуществила, имея к каждому особое отношение? Она так любила свою работу, что вначале и не думала опасаться позиции Пьера. Тем не менее, он постоянно старался, чтобы все говорили, будто это он является генератором идей и ведет надзор за всеми работами, в то время как носа не показывал на стройплощадку. Таким образом ему удавалось пожинать все лавры. Сначала Виржини полагала, что это вопрос ранга, поскольку он был руководителем. Затем она думала, что это неуместное самомнение влюбленного мужчины, не замечая того, что он просто не выносил соперничества с ней.

Прикрыв глаза, она наблюдала за заказчиком, а тот нерешительно повернулся к ней, понурив голову.

– Мне очень жаль, но сегодня я не могу принять решение,– объявил он в явном замешательстве.

– Вам что-то не нравится?

– Нет, не это... Знаете, я... Ну, как вам это сказать? Я слышал о вас не очень благоприятные отклики, вот.

Оторопев, она пристально посмотрела на него, затем поднялась и машинально отряхнула травинки со своей юбки. Она пыталась укротить охватившую ее холодную злобу.

– Понимаю. Думаю, вы говорили по телефону с Пьером Батайе? Что он вам наплел?

– Что он был вашим патроном и что считает вас некомпетентной. Господин Батайе посоветовал мне не доверять вашим чертежам, он сказал, что у вас страсть раздувать сметы, не называя сроков... Короче, чтобы ничего от вас не утаивать, он предупредил меня, что я забреду в густые дебри.

– Не объяснил ли он вам также, по какой причине ему понадобилось вылить на меня столько грязи? – бросила она зло.

Понимая, что абсолютно не права, теряя хладнокровие, Виржини резко повернулась и быстро вышла. Спорить не имело смысла, Пьер умел быть весьма убедительным, когда хотел того! Она и не думала, что Пьер мог разыскать ее здесь; без всякого сомнения, заказчик сам решил навести справки... В ее резюме, которое она имела глупость передать в его руки, фигурировали годы работы в архитектурной фирме Батайе. Теперь из-за этой оплошности Пьер знает, где она находится! Неужели ей придется поменять ремесло или переехать в другую страну, чтобы избавиться от него? Почему он преследует ее с такой ненавистью, о боги!

Задыхаясь от бешенства, Виржини дошла до своей машины. Она могла еще подождать своего клиента, могла извиниться за взрыв эмоций, постараться привести аргументы... Она глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, но услышала, как хлопнула дверца, и машина тронулась в противоположном направлении.

Когда все стихло, Виржини повернулась к белому фасаду, чуть не плача. Зачем она сдалась без борьбы, полагая, что проиграла изначально? Ей так безнадежно нужны были деньги, а на горизонте нет никакого другого проекта. Пока она будет искать гипотетических клиентов, совсем окажется на мели. Покупка собственного дома была глупостью, но она поняла это слишком поздно. Она думала, что найдет себе убежище, а получилось, что ремонт нового жилья только втянул ее в финансовые трудности. Однако, переселяясь сюда, она была убеждена, что ей необходима крыша над головой, что ее скромные сбережения надо вложить в дело, а не растратить постепенно. Она не сомневалась, что найдет работу, и даже увлеклась мечтами о будущей перестройке, желая сделать из своей халупы игрушку, которую потом можно будет продать со значительной выгодой.

– Что за глупости, бедная старушка... Перретта и горшок молока!

Солнце скрылось за деревьями, и Виржини стало холодно. Сейчас, когда Пьеру известно, где она осела, хватит ли ему наглости заявиться к ней? Сто раз он требовал от нее последний ужин наедине, последнее объяснение, но она слишком хорошо знала этого мужчину, чтобы уступить ему. Из-за него она и так потеряла лучшие годы своей молодости и даже рассорилась с родителями. Они не могли понять любви своей дочери к такому человеку, как Пьер,– они считали его слишком старым для нее, и, кроме того, он заставлял ее работать, вместо того чтобы жениться. В конце концов, родители отдалились от Виржини. Она изредка звонила им, но сами они не звонили никогда. Два года назад, став пенсионерами, они переехали в Перпиньян, куда ни разу не приглашали ее. Должна ли она сообщить им, что рассталась с Пьером? Может быть, эта новость снова объединит семью?

– Нет, только не сейчас,– пробормотала она, садясь в машину.

Нет, она не поедет к ним просить о помощи: прежде чем предстать перед ними, она должна быть в мире с самой собой.

– А для этого мне нужна работа...

Вот уже в который раз ей придется все начинать с нуля. Искать клиентов, давать объявления в профессиональных журналах, обходить немногочисленные архитектурные агентства, существующие в этих краях. Пьеру, в конце концов, надоест, а может быть, он найдет другую женщину, на которую переключит свое внимание. Он ведь все еще очень привлекательный – излишне самоуверенный голубоглазый брюнет. Абсолютно такой же и Виктор Казаль! Этой их схожести оказалось вполне достаточно, чтобы у нее пропало всякое чувство симпатии к соседу. Что же касается клиентуры, то она была готова смириться с кем угодно, но в личной жизни она не хотела больше никого.

– Квартира, которую я снимал в Каоре, не казалась мне ни маленькой, ни скверной по сравнению с Роком, я ее просто-напросто не замечал... В то время я вообще ничего не замечал, кроме Анеке. Не спрашивай меня, где и как я работал, у меня об этом не осталось почти никаких воспоминаний! Я не знаю, до какой степени ты любил Лору, но сам я был влюблен без памяти. Действительно потерял голову и был счастлив. Когда я наезжал сюда, чтобы навестить вас с Максом, я осознавал, что бросил своих сыновей, не говоря о той головной боли, которую мне причиняла ваша мать, но мне даже мысль не приходила, что я виноват, я был слишком счастлив для этого!

К огромному удивлению Виктора, на отца нахлынула ностальгия, он даже вздыхал, оглядываясь вокруг. Они ужинали в гостиной, которую Виктор не использовал никогда. Убранство ее оставалось неизменным более тридцати лет: обои с крупными лилиями на королевском голубом фоне, занавеси из кремового бархата, мебель красного дерева...

– Бланш была живым упреком мне,– снова принялся говорить Марсьяль.– Худая, страшная... А что я мог сделать? Я бы с удовольствием взял вас с собой в Каор. Там мы с Анеке все время смеялись.

– Ты часто приезжал? – спросил с любопытством Виктор.– Я что-то не помню.

– Нет. Если правда, нечасто. А после рождения Нильса почти никогда.

Признание, видимо, давалось отцу нелегко, так как он пожал плечами с каким-то раздражением.

– Я оплачивал счета, которые с надутым видом давала мне Бланш, подписывал ваши дневники и торопился поскорее уехать. По пути я говорил себе, что она сделает вас несчастными, что это не жизнь для двух сорванцов, что она заперла вас в четырех стенах... Кроме того, это случилось по моей вине, но я успокаивал себя тем, что Бланш хорошая мать, что вы просто не можете чувствовать себя несчастными, когда здесь столько места, чтобы играть и приглашать приятелей... Ты ведь знаешь, я всегда обожал Рок, поэтому думал, что и вы тоже.

– А мы умирали здесь от страха, папа! – пошутил Виктор.

Он хотел, чтобы отец улыбнулся, он хотел развеять его воспоминания, которые и его приводили в отчаяние, но отец лишь тяжело вздохнул.

– Хочешь кофе?

– С удовольствием, только пойдем попьем на кухне, в самом деле, в этой комнате не очень-то уютно... Ты что, экономишь на обогреве?

Виктор рассмеялся и указал на большую чугунную батарею.

– Ты знаешь, сколько лет нашему паровому отоплению?

– Нет...

– Водопроводчику это тоже неизвестно, но он непременно хочет вывезти все на свалку.

– Хорошо, хорошо, согласен,– проворчал Марсьяль,– все это не новое, но...

– Ты хочешь сказать, неподвластное времени!

– Ладно, ты не торопись, постепенно все сделаешь.

Выходя из гостиной, Виктор на секунду задержался.

– Ты посмотрел комнату Тома?

– Нет, я ждал тебя на улице, любовался парком. Ты уже порядочно сделал.

Они поднялись на второй этаж. Марсьяль был в восторге от комнаты, предназначенной внуку, а затем он остановился перед той, которую занял Виктор.

– Она осталась такой, как есть,– сказал Виктор.– Может, хочешь забрать что-нибудь из мебели или...

– Нет, абсолютно ничего! – сухо ответил отец.

Они вышли из спальни и направились бок-о-бок по галерее, но Виктор вдруг остановился.

– Папа, я хотел тебе кое-что показать.

Он привел его в комнату, где стоял секретер, и сначала достал из него фотографии.

– Мне кажется, это твои?

Марсьяль взглянул на снимки и побледнел.

– Где ты это нашел?

– Вот здесь.

Марсьяль не мог оторвать взгляд от лица Анеке и лишь спустя несколько минут поднял голову.

– В таком состоянии?

– Да... Они были спрятаны под одним из ящиков, я подумал, что ты или Нильс...

– Нильс? Нет, совершенно точно, не он. Я возьму их, ты разрешишь?

В его голосе было нечто такое, что Виктор будто бы перенесся в школьные годы, когда приносил домой плохие отметки. Кивнув головой, он согласился.

– Есть еще кое-что,– добавил он,– но это я обнаружил в другом месте.

Отец взял протянутую Виктором тетрадь, с любопытством полистал ее и вернул сыну.

– Что это за бред?

– Я думал, ты мне объяснишь.

– Нет, почерк мне ни о чем не говорит. Надо быть совершенно больным, чтобы написать одно и то же слово столько раз! Не знаю... Может, кто-нибудь из прислуги? Когда мы поженились, матери все никак не удавалось нанять хорошую прислугу, люди менялись часто.

Марсьяль аккуратно положил фотографии во внутренний карман пиджака.

– Ну, так как насчет кофе?

Они молча спустились на кухню и отец потребовал налить ему коньяка, который выпил залпом.

– Ты ходишь куда-нибудь, Вик?

– Можно сказать, никуда.

– Ты должен. Многие меня спрашивают, куда ты подевался. Ходи в рестораны с друзьями, встречайся с женщинами, и обязательно найдется та, которая понравится.

– Ты говоришь исходя из собственного опыта? – рискнул предположить Виктор с легкой улыбкой.

– Да... Ты увидишь, жизнь коротка, нельзя терять времени. Даже я в свои годы еще нахожу развлечения и не понимаю, почему ты изводишь себя.

Виктор хотел возразить, но, поколебавшись, решил промолчать. Был ли отец все еще с той женщиной-врачом или уже поменял любовницу? По правде говоря, ему не хотелось обсуждать эти вещи, на сегодняшний вечер откровений и так было предостаточно.

– Пойду, пожалуй,– вздохнул Марсьяль.– Уже поздно.

Выходя из-за стола, они услышали зловещий скрип, доносившийся из кладовой. Оба замерли. Виктор, передернув плечами, пошел посмотреть, что там, и захлопнул дверцу стенного шкафа, которая открылась сама собой.

– Дом все время поскрипывает,– заметил отец, когда Виктор вернулся в кухню.

– Я знаю...

На улице было холодно, порывисто дул ветер.

– Ты в привидения веришь, папа?

– Что за идиотский вопрос! Надеюсь, ты шутишь?

Марсьяль открыл дверь машины и при свете внутренней лампочки с любопытством посмотрел на сына.

– Нет, я в них не верю,– сказал он медленно.– Полагаю, что и ты тоже.– Он открыл бардачок и вынул оттуда револьвер.– Запроси разрешение на ношение оружия, а пока держи вот это. Единственное, чего можно опасаться в Роке,– это грабителей. На, вот обойма... Только учти, это большой калибр, не стреляй куда попало!

Непроизвольность, с которой отец отдал ему свое оружие, сильно обеспокоила Виктора, он даже ничего не мог сказать в ответ. Отступив назад, он дал возможность проехать отцу; револьвер он держал в руке.

– Спокойной ночи, сынок!

Уже скрылись из виду красные огни автомобиля, а Виктор все еще стоял на аллее, спрашивая себя, сколько же времени отец не называл его «сынок».

* * *

Нильс повесил трубку, пребывая на седьмом небе от счастья. Новость, которую сообщил его агент, была лучшей за последние несколько лет. Хотя он и обещал себе никогда не заниматься телевидением, предложенный контракт на съемку нового фильма казался очень привлекательным. Он не работал уже очень давно, ему недоставало съемочной площадки, киношной суматохи, общения с актерами, но самое главное – его банковский счет был совершенно пуст.

Он зашел в комнату к Тома, где находилась Лора, и начал многословно объяснять, какое неожиданное предложение только что получил, но, когда захотел обнять Лору, почувствовал, что та как деревянная.

– И сколько времени ты будешь отсутствовать? – спросила она холодно.

– Ну, от силы месяц! Вся подготовительная часть уже проделана, просто у них нет никого на примете, кто был бы свободен именно сейчас. Я должен выехать завтра утром, мне уже заказан билет на самолет.

Лора резко отодвинулась от него, и Нильс понял, что ранил ее.

– Ты могла бы приезжать ко мне на выходные,– поспешно предложил он,– в Ницце сейчас очень тепло.

Ничего не ответив, она повернулась к нему спиной и склонилась над чемоданом, который собирала. Он и забыл, что Тома сегодня во второй половине дня едет в Сарлат. Так вот почему Лора разозлилась – ведь она надеялась провести эти две недели с ним наедине, а теперь ей придется одной скучать в Париже.

– Ты не можешь пропустить несколько дней на работе? – неуверенно спросил он.

– Разумеется, нет! У меня полно работы, к тому же Энди принял меня не так давно, чтобы уже предоставлять мне отгул!

Горечь, сквозившая в голосе Лоры, расстроила Нильса, однако он и не думал отказаться от своего фильма.

– Мне очень жаль, Лора,– сказал он как можно мягче,– но мне нужны деньги, ты понимаешь?

«А также свобода»,– подумал он, испытывая некоторую неловкость.

– Давай посадим Тома в поезд и пойдем поужинать, куда ты захочешь...

– Ты воображаешь, что Тома будет путешествовать один в таком возрасте? Хочу тебе напомнить, что за ним приедет Виктор!

Несколько дней назад Лора действительно говорила ему, что у нее состоится встреча с Виктором и что она боится этого, к несчастью, неизбежного свидания.

– Тогда приходи прямо в ресторан,– предложил он, испытывая, как обычно, неловкость, когда Лора произносила имя Виктора.

То, что брат будет в Париже, страшило его еще больше, чем Лору. Где бы найти смелость объясниться с ним с глазу на глаз, а не по телефону? Ведь он, Нильс, в самом деле хочет с ним помириться, но не в присутствии Лоры или Тома.

Когда Лора прошла мимо него, прямая и недоступная, он взял у нее из рук чемодан и предложил вызвать такси.

От одной мысли, что он сейчас увидит отца, Тома не сиделось на месте. Он съел половину мороженого и, уткнувшись носом в окно бара, вглядывался в спешащий вокзальный люд, болтая без умолку.

Лора рассеянно слушала сына, погруженная в собственные мысли. Непринужденность, с которой Нильс собирался покинуть ее на целый месяц, заставляла задуматься. Они жили вместе совсем недолго и не успели еще наскучить друг другу. Так не ошиблась ли она на его счет? Вся эта ее затея, которую она приняла, и совершенно напрасно, за большую историю любви... Разве в иные вечера Нильс не приходил домой слишком поздно, и к тому же изрядно нагрузившись? Разве он не стал реже заниматься с ней любовью? И этот удивленный вид, когда он обнаруживал Тома на его диванчике...

Со страхом Лора взглянула на часы. Виктор всегда был пунктуален, значит, он не заставит себя ждать. Ей не хотелось выглядеть перед ним озабоченной и несчастной, поэтому она достала зеркальце и подкрасила губы. Затем, подняв глаза, она увидела его.

Не считая того, что Виктор очень похудел, он не изменился, но что-то в нем было все же другим. Возможно, он был пострижен короче, чем обычно, возможно, он был не такой самоуверенный. Лора столько раз говорила шутливым тоном: «И какого черта я вышла замуж за мелкого провинциального нотариуса?» – что уже сама поверила в этот образ. С некоторым раздражением она отметила, что ее бывший муж, без сомнения, был одним из самых привлекательных мужчин на вокзале.

Виктор издалека увидел личико Тома, приклеенное к стеклу. Он улыбнулся, и под шрамом появилась ямочка. На нем была белая рубашка без галстука, черные джинсы и плащ.

– Папа! – затопал ногами Тома.

Лора не успела оглянуться, как он уже пронесся через весь бар и обхватил ручонками колени отца.

Виктор поднял сына, крепко поцеловал несколько раз, затем поискал глазами Лору и подошел к ней. Стоя рядом со столиком и держа Тома на руках, он, поколебавшись секунду, кивнул ей в знак приветствия.

– Ехать поездом – не самое лучшее решение, но ему это развлечение,– сказал он натянуто.– Ведь есть самолеты до Брива или Перигё. В следующий раз сделаем по-другому, если ты захочешь.

Лора отметила, Виктор побледнел, обращаясь к ней. Он все еще любил ее, она была уверена в этом, но лишь почувствовала досаду.

– Ты... возьмешь еще что-нибудь? – спросил Виктор, усаживаясь за столик.

Тома обхватил его за шею, и он ласково перебирал волосы сына. Точно так же он многие годы ласкал и ее волосы. В какой момент она стала отдаляться от него? Через год после свадьбы? Через два? Нашептывая что-то нежно Тома, Виктор не сводил с нее глаз. Сколько женщин согласились бы на все, чтобы на них так же смотрел, а еще лучше женился подобный мужчина...

– У тебя все хорошо? – спросила она, чтобы нарушить молчание.

– У меня... Да.

Он заказал два кофе и какао, а она тем временем подвинула к нему чемодан.

– Я положила микстуру. Тома немного кашляет ночью. Не выпускай его на улицу без куртки и не давай ему есть что попало.

Лора увидела, как Виктор напрягся, словно ему было больно от ее наставлений. Почему же он промолчал? Когда официант поставил перед ними дымящиеся чашки, она отпила глоток и встала из-за стола.

– Я должна идти, у меня встреча.

– С Нильсом, в ресторане! – громко сообщил Тома.

Смутившись, она виновато улыбнулась, надеясь, что сын не будет рассказывать о Нильсе в течение всех каникул. Она наклонилась, чтобы поцеловать малыша, и, сама того не желая, слегка коснулась Виктора. Затем она распрямилась и встретилась взглядом с его взволнованными синими глазами.

– До свидания, Вик. Звони мне, если что.

Она вышла из бара, не оглянувшись, с неприятным чувством, словно спасается бегством.

Максиму не стоило никакого труда убедить жену провести пасхальный уик-энд в Роке с детьми. Он связал это с приездом Тома и с тем, что мальчик может почувствовать себя одиноко, однако Кати хорошо знала, что он просто-напросто умирает от желания вновь оказаться в доме своего детства. С тех пор как там поселился Виктор, он через день придумывал причины, чтобы заглянуть к нему.

Субботним вечером к ним присоединились Марсьяль и Бланш, чтобы поужинать вместе, а в воскресенье утром Кати дала всем поспать, собираясь заняться готовкой на кухне.

Первым вниз спустился Тома, а через пять минут пожаловал его отец.

– О Боже! – воскликнул Виктор.– Ты должна была меня разбудить, тебе совсем не стоило этим заниматься!

Он забрал у нее из рук грязное блюдо, отчего Кати рассмеялась.

– Ты стал таким хозяйственным, Вик? Но это же замечательно, твоему брату стоит брать с тебя пример!

Когда она радовалась, все ее лицо светилось. Она была веселая, спокойная женщина без комплексов. Скорее маленькая, пухленькая и не столько красивая, сколько привлекательная.

– Мальчики не моют посуду,– заявил на полном серьезе Тома.– Вот Нильс не любит это делать. А мама говорит, что это непорядок.

Вместо ответа Виктор промычал что-то нечленораздельное. Накануне в поезде сын без конца вспоминал Нильса с чувством восхищенной привязанности.

– Сейчас позавтракаешь,– сказала ему Кати,– и пойдешь будить своих братьев. Когда вы оденетесь, пойдете смотреть, как звонят колокола, хорошо?

Накануне, уложив детей спать, Максим и Виктор при свете фонаря прятали в парке разноцветные пасхальные яйца, веселясь, как мальчишки.

– У Нильса никогда нет денег, но все-же он купил мне шоколадку!

Виктор отвернулся к раковине, чтобы скрыть от сына свое настроение. Он услышал, как Тома понесся из кухни, и глубоко вздохнул. Большая чашка с кукурузными хлопьями осталась почти нетронутой.

– Нильс лентяй, неряха и транжира без гроша в кармане, и все это уже знают,– пробормотала Кати успокаивающим тоном.– Не бери в голову, Вик! Тома еще слишком мал, чтобы понимать.

– Да я знаю... Мне это очень больно слышать, ничего не могу с собой поделать!

Добрую половину ночи он неотвязно думал о Лоре, злясь на себя за то, что он такой чувствительный.

– Всего этого бы не произошло, если бы...

– Если бы что? Если бы я не был таким идиотом? Если бы не был таким слепцом? – взорвался он.

– Нет. Если бы ваши родители не сделали Нильса таким избалованным и безответственным.

Он пристально посмотрел на нее, ничего не возразил, но сразу успокоился.

– Послушай, Вик! Я их очень люблю, но никогда не могла понять их родительскую любовь. Даже когда вы были совсем маленькими, существовало две мерки, две значимости. Ему они все прощали, это было седьмое чудо света, а не ребенок. Ну, для твоего отца это как-то объяснимо, но Бланш?

Кати дружила с ними еще с детства, Максим влюбился в нее в возрасте двенадцати лет, так что она знала Казалей с начальной школы.

– Твоя мать намекала, что он с некоторыми отклонениями... Сейчас она разочарована. Как-то раз она мне даже рассказывала о нем какие-то ужасные вещи. Вот и получается, что сначала обожали, а теперь готовы с грязью смешать.

Мысль о том, что вся семья одновременно отвернулась от Нильса, странным образом покоробила Виктора. Конечно, Нильс предал его, но ведь от этого он не перестал быть его младшим братом.

– Перестань, Кати, уже нет сил о нем слышать!

И еще он устал без конца упрекать себя, что не стал разговаривать с Нильсом, повесив трубку. Он мог бы высказать ему все, а потом выслушать. Нильсу так необходимо, чтобы его выслушали! «Ты топишь меня...» – сказал он тогда жалостливо, почти трогательно.

Он помог Кати привести все в порядок и поднялся к себе, чтобы принять душ. Надел джинсы и водолазку и отправился на поиски брата. Дети с упоением бегали по саду и искали яйца, и он хотел воспользоваться этим, чтобы вместе с Максимом обследовать чердак. За эту трудную задачу ему не хотелось браться одному.

Они вместе поднялись на третий этаж, куда Виктор заходил всего один раз в компании кровельщика еще несколько недель назад, когда они проверяли остов крыши.

– Что ты здесь хочешь найти? – проворчал Максим, отводя рукой паутину.

– Ничего особенного, просто хотел провести... что-то вроде инвентаризации. Наверняка здесь горы всякого хлама, который надо вынести на помойку, и я хотел бы воспользоваться ремонтными работами, чтобы освободиться от старья.

Максим закатил глаза и остановился при входе в длинный коридор. В него выходили комнаты, когда-то предназначенные для прислуги.

– С чего начнем? С комнат или чердака?

Не дожидаясь ответа, Максим открыл первую же дверь и увидел маленькое заброшенное помещение. На металлической сетке лежал свернутый матрац, на древнем туалетном столике стоял треснувший кувшин, другой мебели не было.

– Здесь и смотреть нечего, можешь наплевать на эти мерзости,– сказал он, переходя дальше.

Лишь последняя комната носила следы сравнительно недавнего обитания. Довольно просторная, с двумя окнами, через которые просматривались большие деревья в парке.

– Наверное, здесь жил дворецкий, я полагаю,– сказал с издевкой Макс.

Хлопчатобумажное кремовое покрывало в нескольких местах было погрызено мышами, но шкаф, стол и стул вместе составляли неплохой ансамбль эпохи Людовика XV.

– Надо будет пригласить антиквара,– решил Виктор.

Он машинально протянул руку к платку, оставленному на спинке стула. Он поднял его и замер в изумлении.

– Ты видел это?

Шелк был изрезан на тонкие полосы, которые так и посыпались из рук. Это сделали не мыши, на ткани четко виднелись следы зазубренных ножниц. Помолчав, Виктор пробормотал:

– Ты знаешь, Макс, я нахожу в доме странные вещи, причем в разных местах.

Он внимательно посмотрел на изрезанную ткань.

– Я даже спрашиваю себя, не жил ли здесь в наше отсутствие какой-нибудь псих? Ни одна дверь не закрывается по-настоящему – кто угодно мог скоротать здесь зиму…

Виктор собрался выйти из комнаты, но брат взял его за руку, чтобы задержать:

– Что с тобой, Вик?

– Со мной? Ничего! Только какое-то неприятное ощущение.

Он улыбнулся Максиму, а потом направился решительным шагом в конец коридора. Пора ночных вылазок была позади, но у Тома и его кузенов рано или поздно может возникнуть та-же идея.

Пол на чердаке был выложен темно-красной шестигранной терракотовой плиткой, местами выцветшей и разбитой. Вдоль стен стояла добрая дюжина сундуков.

– Тут и дня не хватит,– со вздохом сказал Макс Ты и в самом деле хочешь открыть все?

Однако из любопытства он сам же и приподнял крышку первого сундука. Когда они вместе склонились над аккуратно сложенными старыми вещами, в лицо им пахнуло нафталином.

Целый час они один за другим открывали сундуки. В них они нашли военную форму времен Первой мировой, принадлежавшую, без сомнения, отцу Марсьяля, два изумительных бальных платья начала века, пачку старинных фотографий (люди на них были им незнакомы), давно вышедшие из моды меховые манто, почти не тронутые молью... На дне сундуков лежали безделушки: поломанные фигурки, четки из пожелтевшей слоновой кости, кружевные веера. В огромной плетеной корзине они обнаружили свадебное платье своей матери вместе с пачкой поздравительных телеграмм. Также здесь были письма, которыми Бланш и Марсьяль обменивались до свадьбы, и старый молитвенник.

– У мамы всегда была мания наводить порядок! – пошутил Максим.

Он распрямился, и Виктор заметил завернутый в прозрачный тюль маленький блестящий предмет. Это было золотое обручальное кольцо, разрезанное в одном месте, словно его хотели увеличить.

– Может, отнесем маме? – предложил он, поднеся кольцо к глазам.

Внутри еще можно было прочитать выгравированную надпись: «Бланш – Марсьяль». Металл был разрезан неаккуратно, вероятно, с помощью кусачек.

– Наверное, мама располнела в какой-то период жизни, скорее всего во время беременности, – предположил Виктор.

Он положил кольцо в карман джинсов и поднялся. Вообще-то мать носила обручальное кольцо с бриллиантом, и они не помнили ничего другого у нее на пальце.

– Который час? – спросил он брата.

У него было впечатление, что они здесь очень давно, которое усиливалось тем, что сюда не доносились звуки извне.

– Да, уже поздно, но надо бы заняться еще этим!

Максим указал на кучу хлама, сложенного под слуховым оконцем с замызганным стеклом. Лишь взглянув на кривобокое кресло-качалку и треснувшее зеркало на ножках, Виктор безнадежно всплеснул руками.

– О нет, только не это! Я уже не в силах. В другой раз...

Его охватил приступ дурноты, уже не в первый раз.

– Пойдем, посмотрим, чем заняты дети,– решительно сказал он, увлекая брата за собой.

Нильс с изумлением заметил, что уже за полночь. Он напрочь забыл позвонить Лоре. Обстановка съемок доставляла ему ни с чем не сравнимое удовольствие, несмотря на разного рода трудности, неизбежно ведущие к перерасходу средств. Он пока не сумел приспособиться к особым требованиям телевидения, так как привык к размаху большого кино, чем раздражал находящегося здесь же продюсера.

В отель он возвращался очень поздно и был даже рад своему одиночеству. Поскольку имел возможность подумать над завтрашними сценами, над операторскими эффектами и над тем, как он будет руководить актерами. Лора незаметно отошла на второй план. Впрочем, не только она, но и большинство других проблем. Он пил, когда ему этого хотелось, без счета тратил деньги, которые ему не принадлежали, жил в воображаемом мире, спасавшем его от реального. Этот фильм был для него, как обычно, моментом, когда он мог поставить свое существование в скобки. Вокруг него были ассистенты, техники, множество людей, занятых тем, чтобы удовлетворять его желания, и он больше не чувствовал себя одиноким в этом мире и тем более в чем-то виноватым, разве что в плохо снятом эпизоде, который он всегда мог переделать. С Лорой же такое было невозможно, она затянула его в ужасающую действительность, встречи с которой давались ему со все возрастающим трудом. Как он умудрился спутать простое удовольствие с настоящей любовью? Он испытывал желание к Лоре, большую нежность, но все это было далеко от страсти. Он не мог без содрогания представить совместное будущее, потому и воспользовался первой же возможностью, чтобы удрать от Лоры. Спит ли она в этот час или думает о нем? Что делает вечерами, когда нет даже Тома, убивая время? Сожалеет ли иногда о Викторе?

Отказавшись от мысли позвонить ей, он налил ванну и, погрузившись в горячую воду, попытался сконцентрироваться на завтрашних сценах. Через пять минут он совершенно забыл о Лоре.

Бланш резко подняла голову и вперила взгляд в глаза Виктора.

– Где ты нашел это?

Слегка задетый строгостью ее тона, он ласково улыбнулся.

– На чердаке, мама. Вместе с твоим подвенечным платьем.

Он заметил, что она забеспокоилась и опустила глаза к кольцу.

– Ты рылся на чердаке... Что за глупости! Тебе больше заняться нечем?

Ему нечасто доводилось слышать, чтобы мать говорила с ним так неприветливо.

Бланш повернулась и направилась к лестнице.

– Что это было? – спросил Марсьяль.

Он был удивлен не меньше сына и смотрел на него вопросительно.

– Обручальное кольцо. Я расстроен...

– Из-за чего? Это обычный перепад настроения, Вик!

Состояние души Бланш оставляло его равнодушным, хотя этот неожиданный всплеск эмоций выглядел необычно.

– Выпьешь что-нибудь?

– Нет, я спешу, у меня встреча. Я зашел только, чтобы... сделать ей приятное, мне очень жаль.

– О, черт подери! – взорвался Марсьяль.– Перестань без конца извиняться! Ты чувствуешь себя виноватым? Ищешь искупления? Забудь о своей мамочке, она последнее время не в своей тарелке. Скажу тебе откровенно, она получила письмо от Нильса, которое совершенно вывело ее из равновесия. Не знаю, что там было, потому что она бросила его в огонь, будучи очень рассерженной, но, если хочешь мое мнение, она далека от того, чтобы простить ему то, что он сделал с тобой.

Виктор хотел возразить, но отец поднял руку и продолжил громче прежнего:

– И я с ней согласен! Я хочу только одного, чтобы мы не говорили ни о нем, ни о твоей потаскушке жене...

У Виктора и не было желания говорить о ней, но то, что мать хотела вычеркнуть из семьи Нильса, потрясло его. После долгих лет показного предпочтения подобный поворот на сто восемьдесят градусов, без сомнения, доказывал всю пропасть ее разочарования.

Занятый своими мыслями, он пришел в нотариальную контору, где работал как проклятый весь оставшийся день, разбирая накопившиеся досье. Около семи секретарша сообщила, что уходит, вскоре закончил работу и Максим. Виктору пришлось самому снять трубку, когда минут через десять зазвонил телефон.

– Нотариальная контора Казаль, добрый вечер,– сказал он по привычке.

– Виктор Казаль?

– Да.

– Это Виржини Клозель. Я вас не отрываю?

– Нет-нет.

Наоборот, ему доставило странное удовлетворение услышать в трубке ее голос.

– Это вы рекомендовали меня мадам Массабо? Послушайте, это очень любезно с вашей стороны, но по правде говоря, вы ведь не имеете ни малейшего понятия о моей компетенции!

Виктор был ошеломлен, у него неприятно защипало в носу.

– Я всего лишь сказал своей клиентке, что знаком с архитектором, вот и все. Мы ведь знакомы, разве не так? Вы совершенно не обязаны с ней встречаться, если у вас слишком много работы.

– Слишком много? Нет, не совсем... Мой заказчик из Бейнака мне отказал.

– Ну, так в чем же дело?

– Ни в чем...

После короткой паузы она заговорила опять:

– Вы, должно быть, считаете меня неблагодарной. Вы понимаете, я не люблю, когда обо мне говорят за спиной, я уже достаточно обожглась на этом...

– Но я здесь ни при чем! – сказал он сухо.

Виктор вежливо попрощался и, разозлившись, повесил трубку. Каждый считает своим долгом прочесть ему нотацию. «Перестань без конца извиняться!» – услышал он отца. Прекрасно, отныне он будет вести себя агрессивно, хватит уже со всеми любезничать! Говоря о Виржини с Сесиль Массабо, он думал сделать как лучше, но, очевидно, его соседка не любит, чтобы ей помогали, и он запомнит это.

Виржини подавленно смотрела на телефон, покусывая колпачок ручки. Что это она так набросилась на Виктора Казаля? Потому что он похож на Пьера? Это было смешно, несправедливо, глупо. Тем не менее, после того как она несколько лет терпела фальшивую благосклонность, ей этого больше не хотелось. Сколько раз Пьер представлял ее как «очень талантливую девушку»? И все это ради того, чтобы присвоить ее успех, а потом и вовсе уничтожить «очень талантливую девушку» в профессиональном плане.

Недовольная собой, она решила проехать до Мальверня, где находились владения Сесиль Массабо. Она хотела посмотреть на дом вечером, чтобы составить о нем решающее впечатление. Она уже представляла, как лучше обыграть большие строения, окружавшие старую ферму, чтобы придать ансамблю совершенно новый вид. Предложение поступило как нельзя, кстати, и ей следовало бы поблагодарить этого милого нотариуса. К чему заставлять других мужчин платить по счетам Пьера? Не лучше ли ей позвонить ему и высказать, что накипело. Но, если она это сделает, Пьер наверняка воспользуется представившейся возможностью, чтобы мучить ее еще больше. Он до сих пор не смирился с их разрывом, и его уязвленная гордость, видимо, заставляла страдать до такой степени, что он стал злодеем.

Если ты боишься его, он это почувствует за версту и никогда не оставит тебя в покое...

А как ей не бояться, когда она читает выписку из банковского счета, когда сидит вечерами в этой ужасной маленькой хибарке, стоящей на отшибе, когда вокруг нет никого – ни семьи, ни друзей? Пьер, по сути, создал вокруг нее вакуум задолго до того, как она приняла решение покинуть его.

Мотор «опеля-корса» с трудом пыхтел на подъеме. Виржини уныло подумала, что ей даже не на что будет починить машину.

Единственный раз Марсьяль проявил заинтересованность, а Бланш, вместо того чтобы быть на седьмом небе от счастья, совсем наоборот, чувствовала себя на грани паники и разговаривала с ним более чем холодно.

– Если захочешь оставить кольцо себе, ювелир починит его без проблем,– добавил он.– А если надо будет, то и растянет!

Он рассеянно подбрасывал кольцо на ладони, растроганно посматривая на Бланш.

– Нет, милый, я не хочу его носить, и я ни за что на свете не расстанусь со своим.

Она посмотрела на обручальное кольцо с бриллиантами, которое никогда не снимала. Подарок, который он сделал ей после возвращения в Рок тридцать лет назад. Одновременно, чтобы заново скрепить их союз и в знак благодарности за то, что Бланш приняла белобрысого малыша, которого он привел с собой.

– Я положу кольцо в шкатулку,– сказала она, протягивая руку.

Бланш отчетливо помнила тот вечер, когда, потеряв надежду, больная от ярости, она раскусила это кольцо клещами. Она думала, что Марсьяль ушел навсегда, и не хотела больше видеть на пальце раздражающий ее символ.

– А ты говорила мне, что потеряла его,– напомнил Марсьяль с любезной улыбкой.

Он вдруг почувствовал к ней что-то вроде нежности. Он вообразил себе, что она хотела увеличить кольцо, не смея признаться, что располнела, и этот наивный поступок его тронул. Разумеется, он даже не догадывался, с какой ненавистью она кромсала золотой ободок, а потом топтала его, прежде чем бросить в корзину со свадебным платьем. Не в помойное ведро, нет, на это она была не способна, она всегда тщательно хранила все, связанное с Марсьялем.

Марсьяль взял ее протянутую руку и поцеловал кончики пальцев. Бланш бросило в дрожь. Она должна была сдержать себя, чтобы не кинуться ему на шею, не прижаться к нему всем телом. Если бы только он мог догадаться, до чего он был нужен ей! С тех пор как она встретила Жана Вильнёва, днем и ночью ее терзал невыносимый страх, но Марсьяль был последним, кому она могла бы довериться. Обманывать его со временем стало привычкой, и она должна была продолжать.

– Что-то давно я не дарил тебе драгоценностей, сделаю тебе сюрприз на день рождения,– добавил он, опять улыбнувшись ей.

На день рождения? Через четыре месяца? А сколько колец и браслетов он передарит за это время своим любовницам? «Ваш муж балует вас!» – почтительно шепнул ей ювелир с площади Либерте, когда она заходила туда в последний раз поменять в часах батарейку. Марсьяль даже не трудился скрывать это! Мог бы поехать в Брив или Перигё ради своих щедрот. Ведь ему и предлога не нужно, если он собирался отсутствовать целый день. И что, интересно, он выберет для нее, если вообще вспомнит о своем обещании,– что-нибудь скромненькое, подходящее женщине зрелого возраста?

Бланш желчно проводила его взглядом, когда он выходил из комнаты, уже погруженный в другие мысли, где для нее, ясное дело, места не находилось. Почему она продолжала его любить так сильно, так неистово?

– Что было в письме Нильса?

Он повернулся и встал, опершись на косяк с озабоченным видом.

– Ничего, о чем тебе хочется узнать.

– То есть?

– Он жалуется на свою судьбу, ты же его знаешь...

Новая ложь, которая пришла спонтанно. На самом деле, прочитай Марсьяль то, что писал его сын, возможно, он и примирился бы с ним. Письмо было адресовано Бланш, но чаще всего в нем встречалось слово «папа». Нильс обожал отца и своих единокровных братьев, но что он на самом деле испытывал к своей второй матери? Бланш сомневалась в его чувствах, но сама прилагала чудовищные усилия, чтобы все видели, как она любит Нильса. Она ли не холила, не баловала, не баюкала его! Стремясь добиться признательности Марсьяля, она вела себя как святая с его ребенком.

– Я уже спрашивал себя, не поддался ли он влиянию Лоры,– отважился предположить Марсьяль.

Ничего, скоро он смягчится. Он сопротивлялся попытке простить Нильса дольше, чем предполагал, но зато это прощение будет для Нильса, в конечном счете, более значительным.

– Не ищи для него извинений,– сказала она нежно,– подумай лучше о Викторе.

Вопреки тому, что думали другие, Бланш в первую очередь заботилась о собственных сыновьях. А Нильс для нее был всего лишь непрошеным чужаком, которого она всегда ненавидела.

 

5

Виктор не хотел больше видеть Лору – ему вполне хватило той сцены на вокзале. Безразличие бывшей жены обожгло его льдом. Как следствие, в конце пасхальных каникул он взял Тома билет на самолет и поручил сына одной из бортпроводниц.

Ему тяжело было расставаться с Тома, после того как он ежедневно заботился о нем в течение двух недель. Если каждое расставание будет таким же болезненным, он никогда не перестанет страдать. Единственным утешением было то, что Тома почти не вспоминал Нильса.

Чтобы проводить больше времени с сыном, Виктор работал в офисе все две недели лишь до полудня, и на его письменном столе накопились бумаги. Во вторник утром он просмотрел свое расписание и обнаружил, что в одиннадцать к нему придет Жан Вильнёв, а в час дня надо будет заключить сделку Дьёдонне – Клозель. Его секретарша сообщила, что Виржини дважды пыталась связаться с ним, но говорить с клерком отказалась. Он тут же перезвонил ей, уверенный, что ее беспокоит проблема с деньгами.

Виржини оказалась дома, в ее голосе послышалось облегчение, когда она услышала, кто ей звонит. Вопреки ожиданию, она начала с извинения.

– Я сожалею, что так разговаривала с вами в прошлый раз. Я, наоборот, должна поблагодарить вас, и это правда.

– Неважно,– сказал он суховато.

– Нет, это очень важно, потому что мы договорились с Сесиль Массабо, и в конце месяца я уже представлю ей чертежи.

– Очень рад, что оказался вам полезным. В самом деле... Вы желали еще что-нибудь? – На этот раз он был сама вежливость.

– Да. По поводу ваших... э-э... нотариальных сборов,– услышал он ее вздох.

– Я полагаю, нотариальная контора выслала вам счет.

– Я только на сумму посмотрела. Должна-ли я буду заплатить вам сегодня же?

Ее голос так дрожал от смятения, что Виктор почувствовал волнение.

– Сумма сборов выплачивается в момент подписания акта, таков закон. Я не имею права предоставить вам кредит, даже и за гонорар нотариальной конторы. Если говорить точнее, то это наше жалованье, что и записано в декрете. Но главное, вы должны оплатить налог, взимаемый при переходе права собственности другому лицу, который поступает в налоговые органы.

Он остановился и выждал несколько секунд, однако, Виржини словно в рот воды набрала.

– У вас проблемы?

– Ну, в общем... Нет, я думаю, будет все в порядке. А вы сразу инкассируете чеки?

– Чек на сумму покупки да, потому что мы передадим его мадам Дьёдонне. Что же касается другого, то администрация, а я знаю, что они вечно не торопятся, может подождать недельки две-три, если я «забуду» его в ящике моего письменного стола.

– Это противозаконно?

– Нет, но это нерентабельно для нашей конторы.

Он рассмеялся, чтобы не смутить Виржини еще больше. Он никогда не делал подобных послаблений клиентам и подумал, что бы сказал Максим о его манере вести дела.

– Вы выручаете меня во второй раз! Не знаю, сумею ли я отблагодарить вас,– сказала она еле слышно.

– А я вам напоминаю – рассчитывайте на меня,– пошутил он.

Пригласить ее на ужин – это походило бы на шантаж, и он отказался от этой затеи, хотя и очень хотел этого. Вешая трубку, он вдруг ощутил себя гораздо лучше, чем час назад. Может, это выглядело ребячеством, но он был доволен тем, что помог Виржини. А Лора не преминула бы сказать: «Твоя невыносимая манера всем покровительствовать!» Тем не менее, соседка нравилась ему, и он хотел быть с ней добрым, хотя пару недель назад он думал совсем по-другому.

Погрузившись в работу, Виктор совсем забыл о Жане Вильнёве, когда секретарша доложила о его приходе. Он принял его весьма галантно, но соблюдая дистанцию. Ему было любопытно узнать, что привело его на этот раз. Дело было еще далеко от завершения, и Виктор не мог сообщить Жану ничего нового.

– Знаю, знаю,– вздохнул Вильнёв, усаживаясь,– всему свое время... Но я нуждаюсь в деньгах, а вы дали мне понять, что сможете их разблокировать...

– Совершенно верно,– согласился Виктор,– но и здесь вам надо проявить терпение.

– А почему? Есть какая-то проблема?

– Нет, никакой. А на какую проблему вы, собственно, намекаете?

Вильнёв нервно заерзал в кресле. С самой первой встречи он чувствовал со стороны Виктора какую-то настороженность и опасался его. Может быть, ему больше повезет со старшим, Максимом, который казался более снисходительным, но он не мог выбирать между ними двумя. Во всяком случае, вся контора Казаль стояла на ушах из-за этой истории с потерянным завещанием, и ему следовало быть осторожным.

Он выдержал уничижительный взгляд Виктора, спрашивая себя, на кого же похож третий сын – тот, который не от Бланш.

– Какой суммой вы хотели бы располагать?

Условное наклонение он употребил умышленно, тон был высокомерным, и Вильнёв ответил тем же.

– Максимальной, которую можно выдать сразу же. Я не придаю большого значения тому, что средства поступают к вам очень медленно, даже если это традиция!

Если он не может завоевать симпатию Виктора, то, по крайней мере, даст понять этому жалкому нотариусу, что ему не удастся произвести на него впечатление. Пусть он не воображает, что выиграет что-то, если будет тянуть резину! Но, во всяком случае, приманить его не помешает, и Вильнёв думал об этом не одну неделю. Обосновавшись в доме своего дяди, который находился в десяти километрах от Сарлата на берегу Дордони, он катался как сыр в масле, однако все еще побаивался какого-нибудь незначительного инцидента, способного заблокировать всю процедуру наследства. В один из дней его осенила гениальная мысль. Чтобы усыпить бдительность братьев, он уже сообщил им о том, что готов доверить управление наследством конторе Казаль, но этого было недостаточно. В качестве приманки он решил предложить инвестировать часть денег в киноиндустрию. Он надеялся, что это не оставит их равнодушными. Из того, что он разузнал о семье, когда вернулся в эти края, его зацепила фраза, что младший, Нильс, уехал делать карьеру в Париж, где прозябал в безвестности в надежде снять гениальный фильм.

Улыбаясь, сам того не желая, он начал свою хорошо продуманную речь. Добавив в слова заранее отрепетированную долю неуверенности, он объявил, что является страстным киноманом и вдохновлен некоторыми успешными, с его точки зрения, проектами. Столь рискованное, но бесконечно увлекательное помещение капитала всегда манило его, и теперь, когда он богат – или будет таковым в ближайшем будущем,– он готов поучаствовать в финансировании стоящего фильма. Разумеется, ему неведомо, как за это взяться, и он рассчитывает на помощь нотариуса, чтобы устроить все.

Однако его сообщение не имело ожидаемого успеха. Вместо того чтобы заглотить наживку, Виктор Казаль сидел с каменным лицом и смотрел на него без всякого любопытства.

– С одной стороны, это выходит за рамки компетентности нотариальной конторы,– наконец проронил он ледяным голосом.– А с другой стороны, это преждевременно.

– Но почему же? Надеюсь, чтобы завершить все формальности, не понадобится ста лет? А когда придут деньги, дискутировать будет некогда, надо заранее знать, куда их вкладывать. Я слышал, что у вас в семье кто-то связан с кино? Должно быть, вы имеете точные сведения...

Увидев, как вдруг исказилось лицо Виктора, Вильнёв спросил себя, не допустил ли он только что непоправимую оплошность.

Лора никогда не сделала бы этого, но сейчас она не могла устоять, чтобы не вскрыть письмо, адресованное Нильсу из банка. Нильсу пришло уже несколько писем, но только одно было перечеркнуто красным штампом «срочное», что в какой-то мере оправдывало ее нескромность. Текущий счет Нильса был с крупной задолженностью. Судя по ажио, она появилась уже давно. В сопроводительной записке требовалось погасить ее в кратчайшие сроки. В противном случае Нильсу грозил запрет пользоваться чековой книжкой и кредитными карточками. Нильс, конечно же, говорил ей о финансовых проблемах, но никаких цифр не называл. У нее самой на счете почти ничего не было.

Как же так получилось, что к пятнадцатому числу она оказалась на нуле? Просматривая корешки чековой книжки, Лора вспомнила, что заплатила гонорар своему адвокату за развод, бакалейщику за доставку продуктов на дом, выдала деньги няне, которая сидела вечерами с Тома, пока она была на работе, и даже оплатила счета за электричество.

Лора удивленно осмотрелась, словно впервые увидела квартиру, в которой прожила уже несколько месяцев. А вдруг они, в конце концов, окажутся на улице? Эта мысль показалась настолько дикой, что даже вызвала у нее горькую усмешку. Нет, Нильс скоро получит свой гонорар за фильм, и выселение будет отсрочено.

Вложив банковскую выписку в конверт, Лора взглянула на свои руки. Она носила очень дорогое кольцо – сколько, интересно, за него дадут, если она решит продать его? Ношеные драгоценности скупали в лучшем случае за полцены. К счастью, Виктор дарил ей много украшений, и она готова пожертвовать некоторыми.

Ей стало не по себе, когда она вспомнила о Викторе. Тома вернулся из Сарлата в отличной форме, в восторге от Рока, описывая его в мельчайших подробностях. Лора знала это поместье, и оно казалось ей невозможным для жизни. Почему Виктора посетила эта сумасбродная идея поселиться там? Исходя из его привычек, решение было скорее неожиданным, но знала ли она настолько хорошо своего мужа? Все то время, что они жили вместе, Виктор всегда отдавал предпочтение вкусам Лоры, не спеша выражать собственные пристрастия. Мачо, возможно, но очень внимательный к женщине. А Нильс, кажется, никогда не знал, чего бы ей хотелось. Интересовал ли его кто-нибудь, кроме самого себя? Пожалуй, да – семейка Казаль, которой ему, судя по всему, так не хватало.

– Но только не мне! – произнесла она вслух.

Кого она хотела убедить? Конечно, она безумно скучала в компании родителей Виктора, Максима и этой недотроги Кати, но, во всяком случае, она не могла утверждать, что скучала в объятиях мужа.

Продолжай в том же духе, и ты об этом пожалеешь, честное слово!

В конце концов она влюбилась в Нильса, того самого Нильса, который помог ей вновь обрести Париж. Нильс возбуждал се хрупкостью вечного подростка, и он заставлял ее мечтать.

О чем? О будущем?

Она не могла, как Нильс, думать только о себе, у нее да руках был Тома.

– Господи, и зачем только я впуталась в эту авантюру...

Впервые она назвала вещи своими именами и вдруг почувствовала глухой страх, который подавляла многие месяцы. Возможно, Нильс был ошибкой... Или только средством. Если бы повернуть все назад...

За окном была ясная погода, но квартира была расположена так, что освещения явно недоставало, и Лора не видела солнца. Тома еще спал, благо этим утром не надо было идти в школу. Как только он проснется, они пойдут завтракать в «Макдоналдс» или «Квик», а потом с ним надо будет чем-то заняться. Энди был недоволен, что она отпрашивалась уже третью среду подряд, с тех пор как Нильс уехал на съемки.

Пройдя через застекленные двери гостиной, Лора вышла на крохотный балкончик и подняла голову, чтобы посмотреть на небо. Погода и вправду была великолепной. Что бы она делала в такой день год назад, когда жила в Сарлате?

У нее не было желания подробно останавливаться на этом вопросе, и она позвонила Нильсу на мобильный, чтобы просто услышать его голос.

– Если вы желаете, я сделаю проект за несколько дней,– уверила Виржини.– Архитекторы почти не беспокоятся о творческом подходе, но здесь трудно не ощутить вдохновение! Например, я вам советую сломать некоторые стены, может быть, даже этажные перекрытия, и вы не узнаете собственный дом. Но в некотором роде, будет жаль, потому что пропорции дома совершенны как снаружи, так и изнутри...

Не переставая говорить, она следовала за Виктором, желая осмотреть все помещения.

– Разумеется, размер комнат должен соответствовать их назначению, но нынешние потребности совсем не такие, как были в прошлом веке. Взять, например, мансарду. Вы можете устроить здесь игровую, или сделать одну-две независимые квартирки. А внизу я предлагаю объединить кухню с гладильной и сделать нечто в американском стиле. Честно говоря, это совсем небольшие переделки...

– В американском стиле? – повторил он иронично.– Здесь? Но мы же в Перигоре...

Виржини рассмеялась, и он был признателен ей за этот взрыв веселости. По крайней мере, с ней он мог проявлять свою любовь к родному краю, не чувствуя себя провинциалом, в то время как Лора часто награждала его этим эпитетом.

– Вы правы,– серьезно согласилась она.– Дордонь – волшебное место.

– Лучше Тулузы?

– Более дикое, более разнообразное. Послушайте, объясните-ка мне, почему говорят черный, белый, зеленый Перигор?

– Белый из-за пшеницы, известковых почв или из-за знаменитых белых коров из Риберака. Зеленый из-за сельскохозяйственных культур и регионального парка. Черный из-за темнолиственных дубов, орешника и трюфелей.

– Попробую запомнить. Я ведь тоже теперь местная жительница! Буду рассчитывать на вас, чтобы вы показали мне самые интересные места и связанные с ними легенды.

– А вам не интересно взглянуть на список хороших ресторанов?

Они вернулись на первый этаж, в слишком просторный холл при входе, который не служил ни для чего, но его впечатляющее пространство составляло одно из очарований дома.

Виржини посмотрела на внутренние ставни, а потом на темно-красные плитки пола.

– Чудо...– вздохнула она завистливо.– Вы здесь должны очень хорошо себя чувствовать, да?

– Даже не знаю. Рок принадлежит семье очень давно, я никогда себя об этом не спрашивал.

Ответ мог показаться уклончивым, но Виктору не хотелось откровенничать о том, что ему в доме его детства иногда бывало не по себе.

– Поужинаем? – предложил он.

Вот уже несколько дней после продажи он сопротивлялся искушению пригласить ее, надеясь, что она не сочтет себя обязанной.

– Я полагаю, речь идет о холодном ужине? – насмешливо осведомилась Виржини.– Что-то я не заметила в кухне больших приготовлений!

– О нет, я отвезу вас в Пюи-Робер в Монтиньяке, это гораздо лучше для нас обоих, а то ведь повар из меня никакой.

Лицо Виржини выражало противоречивые чувства, и он отгадал, что она разочарована. А ведь он позаботился о том, чтобы выбрать одно из лучших мест в округе. Может быть, она опасалась, что в ресторанах ужин слишком затягивается, или же она не хотела, чтобы он таким образом сделал намек на продолжение их отношений? Чтобы обольстить ее, надо придумать что-то другое, а не вкусный ужин.

– Если вы предпочитаете остаться здесь, то у меня есть несколько банок сардин и пачка спагетти...

– Конечно, нет. Только давайте поедем на вашей машине, а то моя что-то стала уставать.

Виржини приехала в Рок на своем маленьком «опеле», который дважды заглох на пути, и она не была уверена, сумеет ли завести машину, чтобы уехать домой. К счастью, Сесиль Массабо выплатила ей аванс, и «опель» имел право на осмотр прямо с завтрашнего дня.

Улыбаясь, она уселась в «ровер» Виктора. Отчего бы не воспользоваться представившимся случаем? Всплеск разочарования прошел, и она не может вечно отказываться от радостей жизни из-за Пьера. Тот тоже любил большие рестораны, хотя и не был тонким гурманом – скорее ходил туда из чистого снобизма, не отказывая себе в удовольствии показаться в модном заведении. А вот ей совершенно необходимо перестать сравнивать всех мужчин с Пьером.

Виржини бросила взгляд на Виктора, который молча вел машину. Был ли он раздосадован отсутствием у нее воодушевления? Она не была так наивна, чтобы поверить, что Виктор пригласил ее без причины, чисто по-дружески. Очевидно, что он сильно переживал из-за развода и, разумеется, искал утешения, которое она совершенно не собиралась ему предоставлять, о чем сказала уже весьма определенно.

Тем не менее, когда они уже сидели за столиком, а перед ними были хрустящие ломтики картофеля и фуа-гра, она вдруг почувствовала, что настроение у нее поднимается. Она нашла работу – благодаря соседу; она стала домовладелицей – с его помощью; еще и ужин в великолепном замке XIX века, и этот ужин вовсе не был тяжелой повинностью.

– Задняя часть кролика с бривской горчицей,– торжественно объявил метрдотель.

Два официанта поставили перед ними тарелки, накрытые серебряными колпаками, колпаки они сняли одновременно.

Метрдотель наклонился и что-то зашептал на ухо Виктору. Виржини увидела, как тот повернулся и удивленно глянул вглубь зала.

– Что-то не так? – спросила она вполголоса.

– К счастью, нет... Посмотрите на столик слева от окна.

– На эту пару?

– Да, это мой отец...

– Хотите поздороваться с родителями?

– ...но с ним, это не моя мать.

– А... А он знает, что вы здесь?

– Метрдотель ведет работу в обоих направлениях, он знает большинство людей в округе.

– Если хотите, можем уйти...

– Вовсе нет! Я в курсе уже давно. Просто думал, что он будет поскромнее, ведь замок всего в двадцати пяти километрах от Сарлата.

– Но что значит расстояние? Изменять – это все равно изменять, там или здесь.

Виржини высказалась слишком категорично, словно хотела преподать Виктору урок морали. Чтобы загладить впечатление, она добавила более сдержанно:

– Скажите честно, Виктор, неужели вам было бы приятно, если бы ваша жена вам...

Она осеклась, но исправлять оплошность было поздно.

– Простите,– пробормотала она.

– Ничего. Ведь, по сути, вы правы, супружескую неверность надо бы осудить. Но это мой отец, и я его очень люблю...

Он не закончил фразу и бессильно махнул рукой. Виржини вдруг поняла, какой он трогательный, совсем не такой, каким она себе его представляла.

– Вы на него похожи, у вас тот же взгляд,– сказала она с улыбкой.

– Спасибо, что заметили, буду расценивать это как комплимент.

Его реакция была быстрой, и ей захотелось рассмеяться. Она была уверена, что он воспользуется возможностью очаровать ее еще больше, но сосед лишь спросил ее, хочет ли она десерт.

Они вернулись в Рок через два часа. Виктор стоически сопротивлялся желанию предложить ей выпить еще стаканчик, а она без особого труда завела свой «опель».

Виктор понял, что, как бы ни закончился этот вечер, он не будет разочарован. Он будет ждать сколь угодно долго, чтобы понравиться ей. Возможно, этого не случится вовсе, но такая женщина стоит гораздо больше, чем приключение на одну ночь. После отъезда Лоры его редкие попытки завоевать женщин были обесценены слишком легкими победами, которые приносили ему лишь горькое удовольствие без завтрашнего дня. Сейчас же ему хотелось не только желать, но полюбить снова.

Войдя в дом, Виктор сразу почувствовал: что-то не так. Он медленно обвел взглядом просторный холл, но ничего подозрительного не обнаружил. Затем немного постоял, прислушиваясь. Какая-то деталь подсознательно насторожила его, но какая именно? Отступив на шаг, он нащупал выключатель и погасил свет.

Виктор ожидал, что окажется в темноте, однако откуда-то лился неясный свет, но он не мог определить его источник. Весьма обеспокоенный, он направился к лестнице и остановился на нижних ступеньках, задрав голову кверху.

На втором этаже галерея не была освещена. Впрочем, ничто в доме не должно было быть освещено. Когда он показывал дом Виржини, день был в разгаре, и зажигать освещение не было необходимости, в этом он был твердо уверен.

Отданный отцом револьвер вместе с зарядами лежал у него в комнате в прикроватном столике. Виктор стал медленно подниматься по лестнице, стараясь двигаться бесшумно. Во всяком случае, если в доме и был вор, бродяга или кто-то еще, он, Виктор, давно уже обозначил свое присутствие.

У входа на галерею он вновь остановился, с бьющимся сердцем вглядываясь во тьму. Свет исходил с лестницы третьего этажа. Большая тяжелая дверь, ведущая на лестницу, была приоткрыта.

Виктор поколебался секунду, но все же сперва решил зайти в свою спальню и взять револьвер. Как только тяжесть металла легла в ладонь, он почувствовал огромное облегчение и мысленно поблагодарил отца, что тот дал ему оружие, а главное, научил его пользоваться им.

Вернувшись на галерею, он подошел к приоткрытой двери и свободной рукой толкнул ее, чтобы дойти до лестницы, ведущей на третий этаж.

Оказавшись в коридоре, куда выходили мансарды, он глубоко вздохнул и начал открывать двери одну за другой. Везде он включал верхний свет и, не входя внутрь, бегло осматривал комнаты. Дойдя до последней, он ощутил какой-то необычный запах, но при этом как будто знакомый ему. Однако аромат был едва заметным, и он спросил себя, не померещилось ли ему.

Именно здесь во время осмотра дома они с Максимом нашли изрезанный платок. Одно из открытий, из-за которых он чувствовал нервозность, да и события сегодняшнего вечера отнюдь не успокоили его...

Он озадаченно застыл на пороге, пытаясь припомнить движения, сделанные в компании Виржини. «Вы можете устроить здесь игровую, или сделать одну-две независимые квартирки». В этот момент они спускались, и он уже не сомневался, что закрыл дверь на лестницу. Значит, с тех пор кто-то открыл ее и включил свет.

Шаг за шагом, Виктор поднялся на чердак. При входе он повернул старинный фарфоровый выключатель, но две слабые лампочки едва освещали помещение. Судя по всему, чердак был пуст, и у него вырвался вздох облегчения.

Он заставил себя смело войти и пожалел лишь о том, что не взял фонарика осветить темные углы.

Когда Виктор дошел до конца стоящих в ряд сундуков, он остановился как вкопанный. Не веря своим глазам, он увидел, что поднята крышка большой корзины. Подвенечное платье матери, лежавшее внутри, было все скомкано, а прочие предметы валялись как попало. Виктор резко обернулся и обвел глазами помещение. Он же не был сумасшедшим – они с Максимом вовсе не бросали вещи в таком виде!

В судорожно сжатой руке скользнула рукоятка револьвера, он почувствовал, как весь покрылся испариной. Ценой неимоверного усилия воли он заставил себя обойти весь чердак. Если бы он этого не сделал, то не смог бы заснуть. Он заглянул даже за кресло-качалку и зеркало на ножках, приподнял тяжелые крышки сундуков, прошел под толстыми несущими балками, которые поддерживали остов крыши.

– Так, хватит паниковать, ты здесь один...

Звук собственного голоса показался ему плоским и без тембра, он даже улыбнулся этому. Совершенно очевидно, ему было страшно почти так же, как и в восьмилетнем возрасте. Ясно, что незваный гость проник в Рок, пока он ужинал в Монтиньяке. Скорее всего, ушел он уже давно, но все-же стоило убедиться, что теперь в доме никого нет...

Виктор спустился на второй этаж, погасил свет на лестнице, закрыл дверь и повернул ключ в замке. Затем он обошел все комнаты, открывая двери шкафов, спустился на первый этаж, тщательно осмотрел там все помещения.

Очень хорошо, в доме он один, и можно убрать револьвер. Неужели придется устраивать этот цирк каждый раз, возвращаясь домой? Его загадочный посетитель, несомненно, услышал хозяина и поспешил ретироваться.

Для очистки совести Виктор пошел посмотреть на дверь в кухне, которая выходила во двор. Она была открыта, хотя он был уверен, что запирал ее на ключ.

Доведенный до изнеможения, он щедро плеснул себе виски и рухнул на табурет. Во всяком случае, он не был ограблен в прямом смысле слова, потому что ничего не пропало. Вор унес бы в первую очередь дорогие вещи: хотя бы портативный компьютер или видеомагнитофон последней модели, купленный в прошлом месяце для Тома. Тот, кто проник в Рок, искал что-то ценное. Но что такого ценного он мог найти на чердаке?

Телефонный звонок прозвенел так неожиданно, что он чуть не выронил стакан, бросившись к аппарату.

– Виктор? Полагаю, я вас не потревожила? Я увидела, что у вас все окна сияют.

Насмешливый голос Виржини сразу прогнал все его страхи.

– Я хотела поблагодарить вас,– сказала она.– Это был чудесный вечер.

– Тогда не откажите уделить мне и другой? Но ведь из вашего дома не виден Рок, как вы умудрились...

– Моя машина отдала Богу душу на полдороге, и остальной путь я проделала пешком.

– Вы должны были мне позвонить!

– Нет, я очень люблю ходить пешком, даже по ночам. И ваш спектакль вполне удался, мне было не так одиноко, иллюминация была шикарная!

Виктор услышал, как она рассмеялась, а потом повесила трубку, даже не давая ему возможности объяснить. Впрочем, что бы он ей сказал? Что гонялся за фантомом грабителя?

В два глотка он осушил свой стакан и поставил его в раковину. Неужели у него наступало состояние влюбленности? Но если вспомнить, какую боль он испытал во время встречи с Лорой на вокзале, то в это верится с трудом. А можно ли любить двух женщин сразу? Конец и начало, почему бы и нет?

Он взял со стола револьвер и поставил его на предохранитель. Завтра, при дневном свете, он попытается понять, что произошло, а сейчас он слишком устал, чтобы думать о чем-то другом, кроме постели.

Обхватив голову руками, Нильс продолжал плакать, как мальчишка. Алкоголь в этом очень помогал, и он намеренно увеличил дозу, что случалось с ним в последнее время все чаще.

По устоявшейся традиции съемки заканчивались большой вечеринкой, которую устраивал продюсер. Завтра утром вся съемочная группа вернется самолетом в Париж. Следовательно, эту ночь Нильс проведет один, а потом ему предстоит встретиться с Лорой, и у него больше не будет возможности улизнуть.

Фильм получился, на его взгляд, ни хорошим, ни плохим, но поскольку он уложился в срок, возможно, к нему обратятся еще раз. Его надежда на новую работу на самом деле ставила крест на большой мечте о настоящем кино. Наверное, к тридцати трем годам следовало немного повзрослеть! Его жизнь пошла не по той дороге, однако поворот все еще казался ему возможным. Но с десяти лет – а в действительности всегда – ему никогда ничего не удалось довести до конца, даже собственное лечение! И самое плохое, что он сделал, касалось Лоры, Тома и Виктора. Чтобы избавиться от чувства вины, он готов был снова обратиться к своему психиатру. Покончить за один раз со своими болезнями, научиться противостоять всем этим напастям, прятавшимся в глубине сознания, не чувствовать бесконечных угрызений совести...

Водки в бутылке оставалось на дне, и он допил ее прямо из горлышка. Первые рюмки приглушили боль, затем наступило некое просветление, но сейчас он чувствовал, что пора отправляться спать. А что еще оставалось делать в три часа ночи плаксивому алкоголику? Бродить по коридорам отеля? В любом случае, бар уже закрыт.

Ни отец, ни Бланш не сочли нужным ответить на его длинное письмо, написанное три недели назад. В письме он признавал свою неправоту. То, что Бланш на него дулась – после стольких лет чрезмерной нежности,– не слишком расстраивало его, но молчание отца задело очень сильно. Он, который так долго был любимым сыном, неожиданно стал парией. Разумеется, это была только его вина, но так ему и надо!

Нильса затошнило, он встал и нетвердо направился в ванную. Сотрясаемый спазмами, он плакал, склонившись над унитазом.

Марсьяль мерил комнату шагами то вдоль, то поперек, как он всегда делал, будучи не в настроении. С какой бы стороны он ни пытался подступиться к проблеме, решения он не находил. Во-первых, ему было шестьдесят четыре – этой цифры вполне достаточно, чтобы взглянуть в глаза неприятной правде: он далеко не молод. Что бы его любовница ни говорила или ни делала, он слишком стар, чтобы делать глупости. К тому же он торжественно поклялся Бланш, что никогда больше не уйдет. Даже если этой клятве уже тридцать лет, ничто и никогда не сможет его освободить. В первые годы у него и желания не было. С одной стороны, он не переставал оплакивать Анеке, а с другой – его необычайно радовало, что Бланш вела себя по отношению к Нильсу как настоящая мать. Она выполняла свою роль выше всяческих ожиданий, и он не мог не выполнить свою.

Конечно, искушение было всегда. Поскольку он не клялся быть верным, а только оставаться с Бланш, он всегда ей изменял без малейшего угрызения совести. Сначала, чтобы забыть Анеке, потом из удовольствия и, наконец, уже по привычке, сохраняя вкус к обольщению и отказываясь стареть.

С Жюли он встретился случайно, просто потому, что в то воскресенье выпало ее дежурство, а он был прикован к кровати: у него был грипп и температура под сорок. Через две недели он отказался от терапевта, у которого лечился двадцать лет, и перешел к той, которая работала в десяти километрах от Сарлата, в Карсаке. Если уж Жюли понравилась ему с первого взгляда, то завоевать ее было делом чести...

И вот нате вам, она его любит и собирается уйти от мужа. Что за безумие! Даже пятнадцать лет назад он бы не рискнул уйти, а тут еще Бланш! Эту связь, тяготившую его, как вериги (сначала он разорвал ее, а потом сам же, унижаясь, восстановил), невозможно было взять и отбросить просто так.

Но как устоять перед тем, что предлагала Жюли? Марсьяль знал по собственному опыту, что многие из женщин уступали ему, потому что были одиноки, или от безделья, или от недостатка привязанности. Но случай с Жюли был совершенно особым. Она обожала свою работу, у нее было двое взрослых детей и очаровательный муж.

«Что она во мне нашла? Я ей смешон? Я придаю ей уверенности? Она, наоборот, должна беспокоиться, ведь совсем скоро я стану стариком!»

Разумеется, он так не думал, но, тем не менее, надо было найти какую-то причину, чтобы отказаться от последнего шанса. Другого такого не будет, ведь Жюли – это чудо. Чудо, из-за которого он потерял всякую осторожность, хотя всегда стремился соблюсти приличия. Эпизод в ресторане Пюи-Робер, когда он ужинал в нескольких столиках от сына, здорово его отрезвил. Виктор был еще в том возрасте, когда можно начать все заново, но к нему это никак не относилось! Какой пример он, Марсьяль, подавал своим сыновьям, и что они думали об отце? Нильс, допустивший адюльтер,– это чудовище, а он разве нет? Как будут реагировать мальчики, если он уйдет от их матери во второй раз?

До сих пор их связывало нечто вроде мужской солидарности, которая всегда прощает удовольствие, но при том, что он не выставлялся напоказ. Жюли же, наоборот, не хотела ничего скрывать. Прижав его к стенке, она вскоре заставит сделать выбор.

– Боже мой...– пробормотал он подавленно. Где найти смелость приговорить себя самого?

Найти удовлетворение в том, что сдержал слово? Жизнь бок-о-бок с Бланш изводила его скукой, особенно после того, как он передал дело старшим сыновьям. Манера, с которой Бланш каждый вечер смотрела на него через зеркало на туалетном столике, думая, что он ничего не замечает, вызывала у него зубовный скрежет.

С помертвелой душой он решил, что порвет с Жюли.

Сидя напротив Виктора, двое молодых людей с трогательным вниманием слушали, как он зачитывает акт о разделе имущества. В конце парень насупил брови и озадаченно спросил, что будет с каждым в случае кончины другого?

– Вы только женитесь на следующей неделе и уже думаете о смерти? – вежливо пошутил Виктор.

Девушка украдкой взяла за руку своего жениха, словно отгоняя злую судьбу, и Виктор улыбнулся.

– Вы можете обоюдно защитить себя, не беспокойтесь об этом. Недавно принятый закон предоставляет большие права пережившему супругу. Если вы желаете, то можете прийти ко мне со свидетельством о браке, и я вам все подробно разъясню.

Он велел им подписать каждую страницу акта, затем проводил пару до двери и пожелал на прощание счастья. Когда они ушли, он не стал звонить секретарше, чтобы та пригласила следующего клиента, а размечтался, устремив взгляд в никуда. Всем, кто задавал ему этот вопрос, он неизменно расхваливал преимущества раздела имущества. Без раздражающей настойчивости отца ему никогда бы не хватило смелости говорить об этом с Лорой. Марсьяль хладнокровно затронул эту тему однажды вечером за столом, и Виктор тогда здорово обиделся на него. Они с Лорой должны были пожениться через несколько недель, он буквально парил, он был безумно влюблен и абсолютно безрассуден. Однако Лоре просьба будущего свекра показалась логичной. Она не нашла никакой действенной причины, чтобы возразить. Тем не менее, контракта они так и не подписали.

Любила ли она его по-настоящему? У него не было ответа на этот вопрос, и он никогда не узнает, в какой момент она переключила свое внимание на Нильса. Не знал он также, была ли она способна в отсутствие контракта потребовать у него раздела имущества. Случись такое, он никогда бы не сумел купить Рок, даже по смехотворной цене, назначенной Марсьялем. Ниже определенного предела налоговые органы могли бы расценить сделку как фиктивную.

Он прекрасно помнил, как Лора горько спросила его, почему развитие любви часто приводит к официальным актам, в которых стороны будто бы подозревают друг друга. Он не в силах был объяснить ей это, хотя и отлично знал разумные доводы.

Сейчас Лора не имела иных средств на жизнь, кроме своей зарплаты. Должен ли он чувствовать свою ответственность за нее? Нильс, ясное дело, не способен помочь ей, он только годами накапливал долги, и у них в самом деле должны возникнуть финансовые трудности. Не будет ли от этого страдать Тома?

Вероятно, на все эти вопросы существовал единственный ответ... Предложение Жана Вильнёва инвестировать капитал в кино было весьма своевременным. Хотя Виктор и отказался от него слишком поспешно. Да, Нильс предал его, но он не мог хладнокровно лишить его этого шанса.

Настольные часы приближались к пяти, он начинал опаздывать, что ненавидел всей душой. Тем не менее, от решения, которое он сейчас примет, зависело будущее его брата и, как следствие, будущее Лоры.

– Уходи вон отсюда, это мой дом! – закричала Виржини дрожащим от ярости голосом.

Появление Пьера все в ней перевернуло и в то же время напугало ее. Она услышала, как перед домом остановилась машина, как хлопнула дверца, которую не закрыли на ключ, а потом вошел он, и она онемела от неожиданности.

– У тебя найдется пять минут? Ведь не зря же я проделал такой путь...

Ей показалось, что Пьер насмехается над ней, играя на ее страхе, и она постаралась взять над ним верх.

– На что тебе пять минут? Ты приехал, чтобы извиниться?

– За что это? – спросил он с невыносимым цинизмом.

– О, перестань притворяться! Долго ты еще будешь упорствовать? Даже не знаю, зачем ты хочешь меня уничтожить, зачем мешаешь мне работать? Тебе больше нечем заняться, как только преследовать меня?

– Я все еще люблю тебя, Виржини.

При этих словах он резко изменился в лице, и она догадалась, что его заявление одновременно было и предлогом, и истинной причиной его поступков.

– Мне тебя не хватает...

– Где же это? В агентстве, чтобы делать работу вместо тебя?

Она не собиралась ни уступать ему, ни разжалобиться. Пьер эксплуатировал ее столько лет, причем по-разному; она не будет больше такой наивной, чтобы дать себя уговорить.

– Ты не права, выбрав такой тон! – возразил он сухо.– Хочешь ты того или нет, но это я сделал тебя. Когда я тебя взял на работу, ты мало что умела. Но я приехал не о работе с тобой говорить...

Пройдя пару шагов, он с любопытством огляделся вокруг.

– Что ты делаешь в этой дыре? Я десять раз заблудился по дороге... Ты в самом деле купила эту халупу? И живешь тут одна? Какое падение!

Он протянул руку и взял ее за плечо, так что она не успела отпрянуть.

– Не бойся, я просто хотел тебя обнять хоть на секунду.

Резким движением Виржини сбросила его руку.

– Если ты не уйдешь, Пьер, то уйду я. Передернув плечами, он слегка отодвинулся. Взгляд его упал на стол с чертежами.

– Что, удалось найти работу?

Вместо ответа она решительно направилась к двери и распахнула ее настежь. На чертежах, над которыми она сидела уже не первый день, имя Сесиль Массабо нигде не фигурировало. Пьер сколько угодно мог смотреть на них, но ничего узнать ему не удастся. Она видела, что он колебался, но, в конце концов, покорился и вышел следом. В лучах заходящего солнца он был мало похож на безутешного страдальца.

– Давай где-нибудь поужинаем, и я оставлю тебя после этого в покое, обещаю.

Сколько раз в течение последних двух лет их связи она была на грани ухода, но решиться так и не могла. Она очень любила его, но теперь с этим покончено. Глядя на Пьера, она не испытывала ничего.

– Нет, Пьер, это бесполезно. Я уже все тебе сказала, и мое мнение с тех пор не изменилось.

– Черт подери, Виржини! – взорвался он.– Неужели ты хочешь, чтобы я поверил, будто тебе здесь хорошо? Будто тебе хорошо одной, без меня?

Его высокомерие становилось невыносимым, и Виржини смерила его презрительным взглядом.

– Да, я чувствую себя очень хорошо,– медленно сказала она,– и не воображай, что ты незаменимый. Никто не может быть таковым.

Она почувствовала неловкость, что ранила его гордость, но каким еще образом можно от него избавиться? И почему она должна деликатничать с ним, когда он делал все, чтобы отравить ей существование?

– Ах ты, дрянь...– начал он, но осекся, услышав звук подъехавшей машины. Виржини узнала черный «ровер» Виктора и поняла, что скандала не избежать.

– Это сосед,– опередила она вопрос Пьера.

Виктор, улыбаясь, уже шел к ним, и она поняла, почему не переставала сравнивать его с Пьером. Оба они были высокие голубоглазые брюнеты, уверенные в себе. Однако на этом сходство заканчивалось, но шарм Виктора, которого она до сих пор не замечала, сейчас бросился ей в глаза.

– Добрый вечер,– сказал он, протягивая руку.– Я привез вам дрель, но мне не хотелось бы вас беспокоить, я сейчас уеду.

– Нет, прошу вас, Пьер собирался уезжать. Э... Пьер Батайе, Виктор Казаль.

Оба мужчины мгновение внимательно изучали друг друга, и Пьер повернулся к Виржини:

– Я вовсе не собирался никуда ехать, я пригласил тебя на ужин.

Его излюбленная тактика, как она помнила, состояла в том, чтобы поставить людей в неловкое положение и добиться их согласия, несмотря ни на что. Неужели он и в самом деле думал, что она поедет с ним ради того, чтобы не устраивать скандал перед посторонним?

– Пьер, я тебе сказала свое окончательное нет,– членораздельно произнесла она.

– Это почему же? Из-за него? Он мой последователь?

Провокация также составляла часть выбранной им стратегии.

Виктор молчал, с любопытством поглядывая на Пьера.

– А ты быстро пристроилась, моя дорогая! Он тоже из наших? Ты будешь и его эксплуатировать?

Виржини почувствовала, как кровь отхлынула у нее от лица. От негодования она не могла найти подходящего хлесткого ответа, чтобы заставить Пьера замолчать.

– Вам лучше уехать,– степенно вмешался Виктор.

– Да вы не знаете, с кем имеете дело, бедолага вы мой! Вы еще увидите, как она...

– Ну, хватит.

Виктор спокойно встал между Пьером и Виржини.

– Я вас провожу?

Он дал ему возможность выбора: либо идти к машине, либо спровоцировать ссору. Секунду поколебавшись, Пьер отступил и размашисто удалился. Его машина тронулась с места, взметнув облако пыли. При развороте он умышленно задел за передок «ровера» и вылетел на дорогу под натужный рев мотора.

– Очень неприятный тип,– проронил Виктор.

– Ну и идиот! Вы видели ваш бампер?

– Да... Ерунда это.

– Нет, не ерунда! К тому же он никогда вам не простит того, что вы только что сделали... Он очень злопамятный, воевал уже не раз и очень не любит проигрывать.

Виктор беззаботно пожал плечами и покачал дрелью, которую все еще держал в руке.

– Должно быть, испугался, что я его прикончу этой штукой! Держите, она вам пригодится для обороны, если он вернется.

– О, еще как вернется,– вздохнула Виржини.– Особенно теперь, когда он знает дорогу...

Она забрала у него инструмент и посмотрела на дом.

– Хотите чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо. Думаю, вам хочется побыть одной.

Виктор так ласково улыбнулся, что она чуть не удержала его, однако он был прав: визит Пьера настолько потряс ее, что ей хотелось спокойно обо всем подумать.

– Буду рада видеть вас у себя на ужине завтра или послезавтра,– неожиданно сказала она.

– Послезавтра с удовольствием. Я принесу выпить.

Пока он шел к своему помятому «роверу», она неподвижно стояла, устремив на него взгляд.

* * *

– А ты, стало быть, находишь это нормальным? – гневно вскричал Максим.

– Во всяком случае, зная Виктора, это не кажется мне странным.

Небрежно усевшись на угол письменного стола Максима (долгие годы этот стол был его собственным столом), Марсьяль с подспудным удовлетворением дал сыну высказаться и ждал, когда минует гроза.

– Папа, перестань, наконец, делать вид, что ты ничего не замечаешь! Нильс повел себя, как последняя скотина. Что же касается Жана Вильнёва – его позиция тебя не удивила? Этот тип хорошо осведомлен, и он предложил нам сделать вложение в кино отнюдь не случайно! А Виктор дал ему координаты Нильса. Мы плаваем в полном бреду, разве не так?

– Успокойся, Макс! Не понимаю, как такой рассудительный человек может впасть в подобное состояние. У Виктора свои недостатки, но он не злопамятный, вот и все.

– А тебя это устраивает! Потому что если уж Виктор предаст это забвению, то ты тем более не обязан дальше дуться на Нильса.

– А ты уже вычеркнул его из своего существования?

– Я запер его в шкаф до лучших времен, поверь мне!

Помолчав, Марсьяль слез со стола и уселся в кресло, чтобы смотреть сыну в лицо.

– Скажи откровенно, Макс. Ты в обиде на меня?

– За что?

– За то, что Нильс был любимчиком. Это вещи, в которых не так легко сознаться, но мне кажется, что речь идет об очевидном для всех.

– Нет, совсем нет, никогда я на тебя не обижался... Я тоже его обожал, это был чудесный мальчишка. Именно благодаря ему я полюбил детей, именно из-за него мне самому хотелось иметь их... Так что не придумывай, папа. Нас с Виктором никто не заставлял, мы и вправду хотели его баловать, и даже, пусть это покажется смешным, мы были для него как два божества, как два героя.

– Я знаю,– вздохнул Марсьяль.

Он надеялся, что Максим наконец умолкнет. Дома он выслушивал нападки Бланш. Кажется, она не находила в себе сил простить Нильса, а теперь еще и Макс. Он не хотел слушать продолжения, но сын уже не мог остановиться.

– С тех пор как Нильс обосновался в Париже, он приезжал сюда каждый раз, чтобы занять у нас денег, то у одного, то у другого, и я полагаю, что он и у тебя перехватывал. Но мы не обращали внимания на это, по привычке мы продолжали ему прощать все. Мы были уверены, что, в конце концов, ему удастся сделать в жизни хоть что-то. И вот, пожалуйста! Самое впечатляющее, что он сделал,– это изломал жизнь Виктора! И ты знаешь, я был так наивен! Ведь я никогда не мог предположить, что он способен на такую мерзость...

– Виктор в конце концов забудет.

– Ты думаешь? Когда Тома целый день только и говорит о Нильсе, мне в это верится с трудом. Как ты думаешь, что он чувствует, когда он один в Роке, в своей постели?

– Ну, я не такой пессимист, как ты. Я бы даже сказал, что Виктор сейчас находится в состоянии, близком к влюбленности.

– Ах так?

Внезапно успокоившись, Максим улыбнулся.

– Я ему того желаю... Виржини Клозель?

– Я не знаю, кто она, только могу сказать, что у нее большие темные глаза, темно-рыжие волосы и она очень элегантна.

– Да, это она. Ну что же, тем лучше... И, по-твоему, это оправдывает глупость Виктора?

– Рано или поздно Виктор простит его, таков уж характер твоего брата. Кто знает, может быть, этот день уже настал? Ты же не можешь быть более злопамятным, чем он, не так ли, Макс? Дни утекают, как вода, ведь прошло уже четыре месяца, как Лора уехала...

Марсьяль упорно цеплялся за мысль, что, в конце концов, между братьями все образуется. Если уж Виктор неожиданно заговорил о Нильсе с этим недоноском Жаном Вильнёвом, который не знал, что делать со свалившимся наследством, то это точно доказывало, что порядок вещей скоро восстановится.

– Ну ладно, согласен,– проворчал Максим,– мне, собственно, все равно... По крайней мере, мне не придется заниматься наследством Вильнёва, и пусть Вик выпутывается сам. Но я все-же скажу ему, что я об этом думаю, а потом уж умою руки.

Зная его, Марсьяль догадывался, что он сделает все возможное, чтобы убедить Виктора не влезать в авантюру со случайным вложением капитала и не протягивать таким образом руку помощи Нильсу. Из всей семьи Максим, видимо, окажется последним, кто простит, и это выводило его из себя.

– Если бы ты не перекладывал без конца архивы, а твои клерки не обезумели от этого, ты бы не оказался в такой ситуации, а у Жана Вильнёва не было бы ни гроша, чтобы инвестировать капитал. Робер лишил своего племянника наследства, и я руку даю на отсечение, что это так... Разумеется, я не читал его завещания, потому что оно было запечатанным. Кстати сказать, к счастью для вас. Потому что, будь оно обычным, его зарегистрировали бы в канцелярии суда, и тогда вам бы непоздоровилось. Так что пеняй теперь на себя.

Максим был уязвлен и собрался резко ответить, но кое-что в позе отца остановило его. Он заметил, что отец как-то сразу помрачнел и выглядел усталым; вопреки обыкновению, он ссутулился, что подчеркивало его возраст. Возможно, ему нелегко было сидеть просителем в кабинете, в котором он проработал столько лет, но еще тяжелее слушать, как старший сын объясняет, что он сделает для того, чтобы братья никогда не примирились. Нильс слишком долго был главной причиной, ради которой он жил, и Максим это прекрасно знал.

– В конце концов, это касается лишь Виктора, он может решать, что захочет,– сказал он примирительно.

Отец поднялся из кресла, и лицо его осветилось довольной улыбкой.

Виктор вышел из химчистки, куда только что отдал свои рубашки, и заметил мать, поднимающуюся по улице Виктора Гюго с тяжелым грузом. В три Прыжка он догнал ее и взял из рук корзину, отчего мать вздрогнула.

– Ой, это ты! Ты меня напугал...

Она была бледна и с трудом справлялась с дыханием.

– Чем напугал? – удивился он.

– В наши дни можно подвергнуться нападению где угодно, и сумку из рук вырвут...

– Пойдем, я провожу тебя, а то твоя поклажа слишком тяжела.

Бланш взяла его под руку, довольная тем, что может опереться. Ее опасения были смешными, но она жила в страхе опять столкнуться с Жаном Вильнёвом. Краем глаза она наблюдала за сыном, который уже не казался таким худым и грустным, как несколько недель назад.

– Отец рассказал мне о Нильсе,– натянуто сообщила она.– Ты очень добрый... Так всегда бывает, когда человек добрый – его эксплуатируют все, кому не лень!

Поскольку сын ничего не ответил, она добавила с нежностью:

– На твоем месте я бы не сумела быть такой альтруисткой. Но это хорошо, ты прав... Впрочем, обижаться надо не на брата, а скорее на меня! Я слишком баловала Нильса, я была слишком добра к нему, и вот результат, он стал таким ужасным... эгоистом.

– Он сам очень страдает,– пробормотал Виктор.

– Ну вот, ты уже защищаешь его! – воскликнула она.– Я занималась этим двадцать лет, и отец, и вы с Максимом... А он одним махом растоптал тебя, даже не задумываясь, с таким цинизмом, от которого просто мороз по коже дерет.

– Мама...

– Надо, наконец, решиться взглянуть правде в глаза! Он увел у тебя жену, сына, а ты готов посочувствовать: «Ах, бедный Нильс!»

Она сыпала соль на рану, но это было сильнее ее. Объединятся ли они вместе, чтобы вернуть сына шведки на его пьедестал, словно ничего и не произошло? Предав Виктора, Нильс наконец-то предоставил ей реальный повод отвергнуть его открыто, что она и собиралась сделать.

– Мама,– вздохнул Виктор,– не думаю, что тебе стоит принимать все так близко к сердцу. Я знаю, что ты любишь меня, что ты страдаешь из-за меня, но знаю я и то, что ты мечтаешь о примирении, как и папа.

Он ничего не знает, бедный! Кроме того, разумеется, что она его любит, и гораздо сильнее, чем он представляет.

– Поднять корзину наверх или так оставить?

– Так, мой милый. Спасибо большое, что помог. Беги скорее, тебе на работу пора...

Остановившись у дверей дома, они постояли друг против друга, а потом Виктор наклонился, чтобы поцеловать мать. У него был тот же взгляд голубых глаз, что и у Марсьяля, и она ощутила прилив почти отчаянной нежности, прижимая сына к себе.

 

6

– Хотя-бы единственный раз его родители придут вместе, как у других детей,– умоляла Лора.– Я думаю, это доставит ему огромное удовольствие, и потом в его возрасте это так важно, тем более на первом школьном празднике...

Виктор пролистал свой еженедельник и убедился, что большинство встреч можно перенести.

– Если ты думаешь, что ему будет лучше, я постараюсь освободиться,– осторожно сказал он.

Любезный тон Лоры озадачил его, но это было приятно.

– Буду рада увидеть тебя,– добавила она тихо. Виктор сильнее сжал телефонную трубку, чувствуя волнение от ее голоса.

– Я тоже,– сказал он, сам того не желая.

Если это и было правдой, ему не имело смысла говорить это. Развод должен вступить в силу со дня на день, и Лора отныне не составляет часть его жизни.

– Я должна тебе кое в чем признаться,– заговорила она снова.– Что сделано, то сделано, но иногда... мне тебя не хватает.

Его словно ударили кулаком под дых; но он не мог разобраться, злился ли он или ликовал.

– Целую тебя,– сказала она и повесила трубку.

Впервые за несколько месяцев их телефонный разговор окончился такими словами. И также впервые ей потребовалось его присутствие. Он достал ручку из кармана пиджака и подчеркнул дату шестое июня в своем еженедельнике. Будет ли он с нетерпением ждать этого дня? А ведь ему казалось, что он выздоравливает от нее! Почему же она не захотела пойти на этот школьный праздник с Нильсом? Тома его очень любит, он сам много раз говорил об этом.

Позволяешь ей манипулировать собой... Что ей от тебя надо?

Если Лора нуждается в деньгах, то для этого вовсе не обязательно просить его приехать в Париж. Неужели ей и в самом деле захотелось увидеть его? От тона, которым она произнесла «мне тебя не хватает», на него нахлынули воспоминания, которым лучше бы уйти. Тем более что он ждал к ужину Виржини.

Виктор положил еженедельник и ручку в карман и с беспокойством огляделся вокруг. Филе со сморчками стояло в духовке, его оставалось только разогреть на слабом огне по рекомендации кулинара, приготовившего блюдо по заказу. Надо было накрыть на стол, но он не мог сделать выбор между столовой и кухней. Пять минут назад он так радовался предстоящей встрече, но звонок Лоры коренным образом изменил настроение. Хотел ли он по-настоящему, чтобы в его жизни появилась другая женщина?

Звонок в дверь застал Виктора врасплох, он не успел даже переодеться. А ведь он собирался натянуть джинсы и свитер, скинув строгий костюм. Пока он шел через холл, удалось избавиться лишь от галстука.

На Виржини были полотняные брюки, белая майка и теннисные туфли.

– Выходит, обязателен вечерний костюм? – спросила она, весело улыбаясь.

– Прошу прощения, я... Телефонные звонки задержали меня.

– Не принимайте всерьез, я пошутила.

– А я вот не умею шутить,– вздохнул он.

«Слишком серьезный», «лишенный фантазии» – такими эпитетами осыпала его Лора, хотя ему и неприятно было слышать это.

– Держите...

Она протянула ему плетеную корзинку, и он в свою очередь спросил:

– Это для пикника?

– Нет, это не едят. Во всяком случае, в Европе. Он приподнял крышку, заглянул внутрь и обомлел. В корзине сидел щенок.

– Вы как-то говорили об этом, вот я и решила, что таким образом отблагодарю вас за все, что вы сделали для меня, включая инцидент с Пьером в прошлый раз...

Виктор взял щенка в руки и поставил корзинку на пол.

– Это босерон,– уточнила Виржини.– Мальчик. И его зовут Лео.

– А он будет... он здорово вырастет?

– Если правильно кормить, то, как минимум, до сорока пяти килограммов. Эти собаки обожают детей, поэтому, я думаю, проблем с вашим сыном не будет.

Виктору было так неловко, что он не знал, что сказать. Он наклонился и поставил щенка на красные плитки пола.

– Я очень... тронут, в самом деле.

Ничего лучше этой банальности он не придумал. Почему бы не воскликнуть «Ах, какой чудный!», когда щенок и вправду был таким?

Виктор распрямился и поймал на себе необычный взгляд гостьи. Не зная, как поступить, он обхватил ее за талию, притянул к себе и поцеловал в щеку.

– Спасибо,– сказал он ей на ухо.

То мгновение, когда он держал ее в объятиях, должно было рассеять его хандру или хотя бы разбудить желание, которое он испытывал к ней последнее время, но он ощущал в себе какой-то холод и, смутившись, отпустил ее.

– Что-нибудь не так, Виктор?

В голосе Виржини звучало искреннее участие, и это доконало его окончательно.

– Ничего, извините меня. Пойдемте выпьем по бокалу шампанского. Ты с нами, Лео?

Он обернулся, чтобы убедиться, что щенок бежит за ними, и у него появилась уверенность, что он обязательно полюбит этот пушистый черный шарик.

– Да, да,– повторил Нильс,– отличная идея, Тома будет доволен.

Лора смутно надеялась, что в нем проснется ревность или беспокойство, но ничего подобного не произошло. Его даже не заинтриговало то, что она вызвала Виктора в Париж.

– Я так устал,– сказал он, усаживаясь на диване.

Монтаж фильма его утомил, он жаловался, что никогда не сможет приноровиться к требованиям телевидения: полтора часа, и ни минутой больше, да еще перерыв посреди фильма на рекламу. Можно ли говорить после этого о произведении искусства?

– Я тоже устала,– сухо бросила она.

Как они дошли до такого? Почему они не говорят друг другу слова любви, глядя глаза в глаза и держась за руки? Месяц расставания не только не оживил их страсть, а совсем наоборот – между ними пролегла полоса отчуждения. Лора ежедневно убеждалась в этом и впала в такой страх, что всерьез задалась вопросом, не была ли ее добыча лишь тенью? То обстоятельство, что она жила в Париже, уже не вдохновляло ее, поскольку она осталась без гроша. Зачем ей все эти искушения на каждом углу, если она не может воспользоваться ими? Что за насмешка, ведь в Сарлате у нее было сколько угодно денег, но не было ни одного магазина, где бы их потратить! Виктор любил ее безоглядно, он защищал ее, а она задыхалась от тоски, мечтая о чувственной хрупкости Нильса. А сейчас она открывала те трудности, которые несет с собой жизнь с таким уязвимым, терзаемым, чудовищным эгоистом! Ведь именно она, Лора, заботилась о нем, а не наоборот. Что же касается необычности, которую она приписывала ему, то это качество проявлялось главным образом в его безответственности избалованного ребенка.

– Ты знаешь, какой-то странный тип хочет обязательно встретиться со мной. Кто-то там, у нас, хочет сделать капиталовложение в кино...

У нас. Сарлат, Перигор, священное место, которое не захотел покинуть Виктор, а теперь еще и Нильс называет его «у нас»?

– Впрочем, верится с трудом. По-моему, эта идея какая-то сумасбродная, но мой агент завтра должен рассказать мне в подробностях.

Почему он всегда говорит о себе и совершенно не интересуется ею? Его фильм, его агент, его психиатр, его проблемы... Даже если речь идет о Викторе, это же его брат!

Лора обогнула низкий столик и остановилась перед диваном, где Нильс растянулся уже во весь рост.

Она собиралась поговорить с ним о неприятном, но он протянул к ней руку.

– Иди ко мне, дорогая. Правда, что-то ты выглядишь неважно...

Да, комплиментом это не назовешь, но, по крайней мере, он хотя бы взглянул на нее.

– Иди ко мне,– повторил он еще тише.

Когда у Нильса был вид этакого растерянного ребенка, она чувствовала, что тает. Ее халат был почти расстегнут, и ей захотелось немедленно прикоснуться к его гладкой коже. Несмотря на все сомнения, в ней оставалась единственная уверенность: она неизменно хотела заниматься с ним любовью.

Виктор мерил шагами комнату, как тигр в клетке, и вдруг остановился у окна. Парк был полностью погружен в плотный мрак ночи. Он обернулся, чтобы взглянуть на Лео. Щенок безмятежно спал у кровати, подложив под голову хвост. Слишком маленький, чтобы охранять, слишком беззащитный, чтобы запереть его одного в кухне...

Было около двух часов ночи; Виктору давно уже следовало спать, однако заснуть не получалось. Виржини уехала около полуночи. Она была необыкновенно хороша с ним и показала себя с лучшей стороны! Он даже почувствовал себя ущемленным, что случалось с ним очень редко в обществе женщин. Исключая, конечно, собственную жену. И именно Лоре он обязан своим нелепым поведением сегодня вечером. Если бы не ее звонок, он бы обязательно воспользовался тем, что Виржини изменила к нему свое отношение. До сих пор она вела себя с ним достаточно холодно, придерживаясь чисто дружеских отношений, но сегодня вдруг посмотрела на него другими глазами и, видимо, тоже ожидала чего-то другого. Однако он был не в состоянии дать ей это. Второй раз, когда он обнял ее на прощание, Виржини намеренно задержалась в его объятиях, а он не попытался абсолютно ничего предпринять, по той простой причине, что абсолютно ничего не чувствовал. Может быть, из-за Лоры он станет импотентом? О Боже! Неужели он упустил этот шанс, из-за того, что воспоминание о бывшей жене так его разволновало?

С каких это пор ты целуешь красивых женщин в щеку?

Он подошел к щенку и погладил его. Виржини, должно быть, тискала Лео, потому что от него исходил запах ее духов.

Какое же милое создание этот щенок! Через несколько месяцев с ним, пожалуй, будет поспокойнее. Несмотря на то что он пригласил мастера и сменил все замки, он все равно чувствовал себя неуютно после того инцидента на чердаке. Кто-то проник сюда – он об этом не забывал,– но он никак не мог понять для чего. Фотографии Анеке, школьная тетрадь, изрезанный шелковый платок и распахнутый сундук – вот уж неразрешимый ребус! Несколько раз он поднимался на третий этаж и бродил по мансарде, сам не зная, что искать. В нем все более росла уверенность: в доме что-то неладно. Максим, однако, оставался в сомнении. Он не смеялся, не называл брата сумасшедшим, считая, что атмосфера Рока пропитана тайнами. Память стен? Но никакая страшная драма не разворачивалась в этих стенах, пока семья жила здесь сотню лет! И родители, когда были молодоженами, тоже ничего не замечали.

Ты зря забиваешь себе голову, это к тебе возвращаются детские страхи.

Выходит, из-за мальчишеских страхов он, взрослый мужчина, может заснуть только при включенном свете?

Глухой вой за окном предвещал приближение грозы. Лео испуганно затявкал, подняв голову и навострив уши.

– Ничего страшного,– сказал Виктор вполголоса.

Щенку было неуютно на большом ковре, и Виктор пошел за одеялом. Он свернул его в несколько раз и сказал:

– Вот, устраивайся здесь, отдаю его тебе.

Тома будет вопить от радости, когда увидит Лео.

Они договорились, что один месяц летних каникул он проведет с отцом. Планировалось путешествие, но наличие собаки может изменить планы. Впрочем, в Роке столько дел, что проще будет остаться здесь.

Раскаты грома становились все громче, небо озаряли вспышки, а потом где-то совсем рядом ударила молния.

Все ли было закрыто?

Когда они жили в Роке с матерью, едва начиналась гроза, она посылала их быстро проверить, закрыты ли окна и двери. Это был отличный предлог пронестись галопом по всему дому с воинственными криками.

Он вспомнил, что оставил приоткрытым одно окно в гостиной, потому что слишком много курил этим вечером.

Ну и глупый же ты, спрашивается, зачем было менять все замки...

Когда Виктор спустился на первый этаж, свет внезапно погас, и, чтобы сориентироваться, ему пришлось дожидаться следующей молнии. Поскольку выключение электричества не было редкостью – Рок находился на конце линии,– он всегда оставлял при входе фонарь. Обнаружив его на ощупь, он дошел до гостиной и успел закрыть окно в последний момент перед ливнем. Освещаемые беспрестанными вспышками молний, за окнами под порывами ветра сгибались огромные деревья. Виктор замер, захваченный этим зрелищем. Мальчишками они с Максимом обожали летние грозы, от которых мать просто сходила с ума. «Как я ненавижу этот дом»,– повторяла она, зажимая уши, чтобы не слышать раскаты грома.

Разволновавшись от воспоминаний, Виктор спросил себя, как ей удавалось держать удар в течение тех лет, пока отсутствовал отец. Ведь у нее было двое детей. Она часто была вспыльчивой, но иногда ее нежность, направленная на них, переливалась через край. Он сохранил не самые приятные воспоминания об этом периоде, которые со временем стерлись, но сейчас, когда он снова жил в Роке, они вернулись к нему с новой силой. И однако же ни он, ни Максим никогда не чувствовали себя несчастными, в этом он был уверен. Они были встревоженными, да, но не несчастными. Встревоженными из-за чего? Из-за того, что не могли вытянуть мать из ее очевидного отчаяния? Или из-за того, что мечтали тайком о той веселой жизни, которую вел их отец вдали от них?

Виктор еще раз пересек гостиную, машинально высвечивая углы, и вдруг его пригвоздил к месту какой-то странный звук. Ему понадобилось несколько секунд, прежде чем он осознал, что это поскуливает Лео, отправившийся на его поиски.

– Ты здесь не для того, чтобы пугать меня, а для того, чтобы охранять,– сказал он, поднимая щенка на руки.– И стеречь весь этот большой дом... Неплохое местечко для игр, правда? Давай-ка пойдем спать, а то мы с тобой как два дурака – и ты, и я...

А что делать с собакой шестого июня? – об этом дне он продолжал думать вопреки собственной воле. И что он ответит Лоре, если та опять скажет ему чувственным голосом «Мне тебя не хватает»?

Длинная молния осветила лестничную площадку, и вслед за ней дом сотряс невероятный раскат грома. Виктор почувствовал, как щенок прижался к нему всем тельцем, а потом что-то горячее намочило его рубашку.

– Лео, нет, это нельзя делать дома!

Но приучение к чистоте подождет до завтра, так как в настоящее время ливень превратился в потоп. Добравшись до спальни, Виктор решил принять душ – при свете или без, все равно. Он прикрепил фонарь к двери ванной и помылся как можно быстрее едва теплой водой. По крайней мере, этой ночью, если Виржини вздумается болтаться по округе, она не увидит в Роке ни огонька! Скользнув под одеяло, он с удивлением отметил, что ему хочется думать все же о Виржини, а не о Лоре, спящей в объятиях Нильса.

Марсьяль перезарядил в последний раз и выстрелил, уперев ружье в бедро. Глиняная тарелка разлетелась вдребезги. Он был превосходным стрелком, глаз его пока не подводил, и он не нуждался в тренировках, но ему надо было как-то разрядить свои нервы, а охотничий сезон был закрыт.

Не обращая внимания на похвалу владельца клуба, он отправился в кассу расплатиться за утреннюю стрельбу, не сказав никому ни слова. Затем он сел в машину и позвонил предупредить Бланш, что обедать сегодня не придет. Прежде чем она успела спросить, что он будет делать, он отсоединился.

Два дня, всего два дня, как он порвал с Жюли, а ему уже безумно не хватало ее. Неужели он так глубоко привязан к ней? Во всяком случае, сцена расставания прошла на пределе его сил. Вместо того чтобы дать Жюли какие-то сумбурные объяснения, которые по большому счету совершенно ничего не объясняли, он ограничился тем, что объявил о своем решении.

Она расплакалась. Расплакалась, да,– эта женщина, которая могла иметь гораздо большие надежды на будущее, чем он! Старый, эгоистичный и лживый... Он привык так вдохновенно лгать, что чувствовал себя дома вполне нормально. Как будто ничего и не было. Ничего? Да неужели? Эта связь была, однако, не такой, как другие. Она здорово отличалась от других, словно была последней!

– Жюли, Жюли...– повторял Марсьяль еле слышно.

Хорошо же он выглядит, разговаривая сам с собой за рулем! И потом, за его долгую жизнь ему приходилось сталкиваться с гораздо худшими вещами, но он всегда преодолевал трудности. Теперь остается только закатить для себя небольшую пирушку – ну хотя бы в Домме, километрах в десяти отсюда, где можно по достоинству оценить фуа-гра в горшочке, фирменное блюдо «Эспланады», ресторана, куда он никогда не возил Жюли. После этого ему хватит смелости вынести взгляд Бланш. Этот инквизиторский, соболезнующий, влюбленный взгляд, доводящий его до изнеможения. Но решено, он никогда ее не бросит, ой не сможет быть таким подлецом, чтобы забыть все, что она сделала для него и Нильса. Нет, нет, он свой выбор сделал, и будет держаться принятого решения, ведь он человек слова.

* * *

До сих пор Виктор отлично исполнял роль отца и бывшего мужа: с Лорой он вел себя галантно, но при этом сохраняя дистанцию, а к Тома был внимателен. После спектакля, сыгранного детьми, он подошел к учительнице сына и даже стоически согласился съесть кусочек торта с жирным подтаявшим кремом и выпить стакан мятного сиропа.

– Ну вот, ты свой долг выполнил, пойдем,– шепнула Лора, беря его под руку.

Она повела его во внутренний дворик школы, и они уселись на дальней скамейке, укрытой от солнца. Несмотря на жару, мальчишки, перевозбудившись, носились по двору во всех направлениях.

– Директриса тобою очарована, она говорила о тебе только в превосходной степени, не закрывая рта. А я и забыла, до какой степени ты нравишься женщинам...

Лора рассмеялась, запрокинув голову, а он отвел глаза, рассеянно оглядывая двор.

– Тома очень хорошо рассказал басню,– сказал он бесцветным голосом.

Виктор приехал в Париж не только ради удовольствия видеть сына, и он прекрасно знал это. Словно случайно, Лора надела небесно-голубое платье, он обожал этот цвет. И тот самый браслет, подаренный ей незадолго до того, как он узнал, что жена уходит от него.

– Сейчас у тебя вид получше, чем на Пасху, мне это приятно,– сообщила Лора весело.– Ты и чувствуешь себя так же хорошо, как выглядишь?

Вместо ответа Виктор безропотно смотрел на нее. Восхитительная... Она действительно была восхитительной – более точного слова не было. Если бы он случайно встретил Лору на улице, не зная ее, он бы влюбился.

– Да, нормально,– вздохнул он.– А ты?

– О, я...

Она словно ждала этого вопроса, так резко изменилось ее лицо. О, этот несчастный вид, к которому он не умел оставаться безучастным... Каждый раз, делая такое лицо, она могла добиться от него чего угодно.

Виктор сделал над собой усилие, чтобы еще раз отвернуться от Лоры и заставить себя чувствовать к ней неприязнь.

– Разве Нильс не сделал тебя счастливой?

– Меньше чем я того ожидала,– ответила она, не смутившись.

– Но ты же не ради этого «меньше» поменяла жизнь?

Он особенно надеялся, что в этой истории он сам не пострадал так сильно, как она.

К счастью, худшее было позади – он выплыл после крушения их семьи. В конечном счете, он бы предпочел услышать, что у нее все прекрасно, потому что не желал ей зла и даже не хотел, чтобы она расплачивалась за предательство. Он украдкой взглянул на часы, отметив, что самолет уже скоро, и он сможет наконец уйти.

– У тебя еще есть время,– сказала Лора.

Она положила руку ему на колено, отчего он встрепенулся.

– Это правда, мне не хватает тебя, Вик... Можешь торжествовать и послать меня куда подальше, я пойму...

Она склонила голову ему на плечо, продолжая перебирать пальцами по его бедру. Ему удалось не шевелиться, хотя он ужаснулся тому, что все еще оставался таким чувствительным к этому прикосновению.

Будь они наедине, у него не было бы ни малейшего шанса сопротивляться ей.

– Почему Нильс не пришел? – притормозил перед ними Тома.

Он на мгновение остановился перевести дух, что позволило Виктору взять контроль над собой.

– А тебе бы чего хотелось, родной? – выдавил он с вымученной улыбкой.

– Ну, это... Чтобы вы были все втроем!

Довольный собой, малыш опять пустился галопом на воображаемой лошадке, громко прищелкивая языком.

– Лора,– сказал Виктор сквозь зубы,– тебе необходимо объяснить ему определенные вещи.

– Мы с ним уже говорили об этом. Честное слово, он это нарочно сказал!

Ее плохо скрываемая злость была довольно красноречива, чтобы он наконец-то нашел в себе смелость реагировать.

– Все втроем...– повторил он.– Такое впечатление, что Тома полагает, будто мы образуем обычное трио взрослых, но я нахожу это недопустимым. Если же он сделал это намеренно, то это означает, что в его голове полная каша. Я не хотел вмешиваться, когда он был на каникулах в Роке, потому что это ты должна представить ему ситуацию, как ты того желаешь.

– Но я ничего не знаю! – вспыхнула Лора.

– Чего ты не знаешь? Останешься ли ты с Нильсом?

– Да, останусь, ты доволен?

– Вовсе нет...

Он встал, заставив ее смотреть на него снизу вверх. Сколько лет она не смотрела на него с такой силой и такой чувственностью? Боже, неужели она так же смотрит на Нильса?

– Я обманулась, Виктор,– еле слышно сказала Лора, не спуская с него глаз.

– Нет, Лора, ты обманула, меня. С моим братом.

Всплеск желания, захвативший его, внезапно уступил место страшной усталости.

– Мне надо идти,– решительно сказал он.

Во всяком случае, спасать было нечего. Чувствуя отвращение ко всему, включая себя самого, он пошел по двору, разыскивая Тома.

– И наконец, мне кажется, что я никого не люблю, и это отвратительно...– Голос Нильса едва звучал, но его психоаналитик слышал его очень хорошо и сразу обратил внимание на последнее слово.

– Почему же отвратительно?

– Потому что я всегда один. Я хочу любить, но мне не удается.

– И что же вам мешает?

– Страх.

Интересное слово, которое, хотя и выскочило против желания, очень часто появлялось в речи Нильса.

– Страх чего?

– Не знаю. Что все сорвется. Что бы я ни делал, чаще всего оборачивается катастрофой... Боюсь провала, боюсь женщин, боюсь пустоты.

– Пустоты?

Этот термин, напротив, представлял что-то новенькое. Доктор Леклер незаметно просматривал карточки. У Нильса было пухлое досье, но прогресса не наблюдалось ни на йоту. Его недомогание, кажется, пустило корни еще в раннем детстве, в том периоде, о котором он вспоминал чрезвычайно неохотно.

– У вас бывают головокружения?

– Нет, насколько я знаю. Вообще-то да, но из-за других.

– Из-за других?

– Перестаньте повторять все, что я ни скажу! Уверяю вас, мне это не помогает!

Нильс резко распрямился и встал из глубокого кресла, где просидел уже добрых полчаса. Достаточно было бросить беглый взгляд, чтобы понять – с парнем не все в порядке. В глазах его отражалось настоящее смятение, высокая худая фигура, казалось, вот-вот надломится.

Нильс начал нервно мерить кабинет шагами, делая повороты вокруг кресла и уставившись в пол.

– У меня нет привязанности ни к людям, ни к событиям... Я живу, словно меня несет по течению. Я обожаю свою работу, но не могу ею заниматься, поскольку никто не хочет доверить ее мне. Я пью, чтобы забыть, чтобы не думать о том, что мне надо идти домой, а дома у меня находится женщина, о которой я спрашиваю себя, что она там делает... Я поссорился с семьей из-за истории, которая едва касается меня! Как вы себе представляете, могу я все это вынести? И вдобавок я старею! Посмотрите на меня, я приобрел такую же привычку, как у отца, теперь и я хожу из угла в угол, как он!

Нильс замолк на секунду, и тут же доктор Леклер пробормотал:

– Ваш отец?

– Это фантастический человек! Вот он не боится ничего. Равно как и мои братья. И будьте так любезны не повторять: «Ваши братья?». Вам кажется, я должен рассказать о них?

– Если у вас есть желание.

– О, желание!.. Максим – это образец, близкий к совершенству. Что же касается Виктора, то это мой идеал мужчины. И всегда был им. Крепкий и уверенный в себе. Правда, пока за него не взялся я. Вы наверняка скажете, что я захотел сокрушить идола? Так нет же, я ничего не захотел, я только пострадал, как обычно. В бурной реке еще одно завихрение, а я теперь расхлебываю... Конечно, конечно, я возжелал его жену, потому что это была его жена, предположим. И потом она такая красивая блондинка! Вы же знаете мою страсть к блондинкам? Тем лучше, можем не вспоминать одну и ту же песню о маме...

– Когда вы говорите о маме, вы думаете...

– Не о другой, нет! В глубине души мне никогда не удавалось полюбить Бланш по-настоящему. Вы же видите, я никого не люблю! Я стараюсь... И это была бы такая малость. Как они-то все делают? Хорошие сыновья, хорошие мужья, хорошие отцы... И бедный Нильс посреди всего этого, избалованный гадкий утенок. Не такой, как другие, но это нормально, я же вышел оттуда. Я вышел из памятной революции шестьдесят восьмого года, которая позволила небольшую фантазию маленькому нотариусу, приехавшему в большой город! Ничего чересчур славного... Нет, это все не так, я передергиваю, потому что не могу вынести мысль, что все прервалось таким образом. Это ведь и моя история тоже...

Слегка озадаченный словесным потоком пациента, доктор Леклер что-то черкал в своем блокноте, не спуская глаз с Нильса.

– Я прихожу к вам и говорю, но, однако, не продвигаюсь ни на шаг. Я всегда покидаю вас более подавленным, чем в начале сеанса.

– Вы не следуете предписанному лечению со всей серьезностью.

– Ах, вот что! Я не плачу вам регулярную ренту, да? Сколько лет мне еще понадобится платить, прежде чем мы вернемся к стадии пипи-кака?

– Нильс, вас ведь никто не заставляет...

– Нет, извините меня. Ссутулившись, Нильс глубоко вздохнул.

– Да, невеселая у вас работка,– сказал он с грустной улыбкой.

Доктор Леклер молча смотрел, как Нильс вышел из кабинета, а потом снова углубился в свои карточки. У его пациента действительно были проблемы, но он, возможно, близок к тому, чтобы воспринять это, даже не догадываясь об этом.

– А если кто-то не любит собак? Кто-то боится их? Ты что, спятил?

– Он под моим столом и совершенно никому не мешает,– упорствовал Виктор.

Максим возвел глаза к потолку и повернулся к секретарше в поисках поддержки.

– Ну хоть вы ему скажите, что он не прав.

– Я ничего не знаю,– пробормотала Алина, нежно глядя на щенка.

– А когда он подрастет? Он ведь твой стол поднимет! – пригрозил он.

Лео тем временем, стуча хвостом, совершенно неотразимый, смотрел то на одного, то на другого.

– Мои дети тоже будут требовать у меня собаку, и это будет твоя вина!

– Макс, ну ты вспомни, как мы о ней мечтали, когда нам было по стольку же лет...

– Ладно, поступай как знаешь, мы компаньоны, но не супруги!

– Слава Богу...

– Как ты говоришь!

Максим вышел из кабинета и хлопнул дверью, но не слишком сильно.

– Ну вот, все и устроилось,– сказал Виктор, подмигнув секретарше.

Алина протянула ему пачку корреспонденции, которую во время спора держала под мышкой. Почту сначала просматривали клерки и раскладывали по соответствующим досье, но всегда находились клиенты, которые на конверте, адресованном Виктору, делали пометку «Личное».

– Биржевые курсы,– добавила она, – и ваши газеты. Если щенок будет доставать вас, я всегда могу спрятать его за своей конторкой...

– Скажи спасибо Алине, Лео.

Она одарила Виктора одной из ослепительных улыбок, предназначенных специально для него, и вышла, бесшумно затворив дверь. В их спорах с Максимом Алина всегда принимала сторону Виктора, и тот знал, что она питает к нему слабость. Но из осторожности он никогда не пользовался этим, равно как и авансами, которые делали некоторые женщины во время своих визитов. «Я и забыла, до какой степени ты нравишься женщинам»,– сказала ему Лора. За все время, пока они были женаты, он, тем не менее, не взглянул ни на одну из них, не давая ей ни малейшего повода для ревности или сомнений.

– А что, над этой глухой стеной будет застекленная крыша?

– Чтобы свет лился потоком. У вас ведь с этой стороны ничего нет; поднимаясь по лестнице, вы будете иметь впечатление, что взбираетесь на гору.

Сесиль Массабо энергично закивала головой, сраженная проектом Виржини.

– Это так неожиданно... Великолепно! Когда мы сможем начать строительство? Вы ведь будете следить за работами?

– Разумеется. Я проведу тендер среди различных строительных организаций, если у вас, конечно, нет своих предпочтений.

– Никаких! Вы архитектор, вам и решать! Я действительно потрясена, никогда не думала, что мой дом может стать совершенно иным.

Она принялась рассматривать один из эскизов ансамбля и удовлетворенно добавила:

– А вы здорово рисуете!

– Это азбука профессии,– ответила Виржини.– Надо, чтобы вы точно представляли конечный результат еще до того, как первый раз копнут лопатой, иначе это просто несерьезно.

– Да, в самом деле,– сказала Сесиль, доставая чековую книжку – Я безмерно благодарна Виктору, что он сказал мне о вас. Вот что значит хорошая мысль в подходящий момент...

Виржини также надеялась, что у Виктора есть список местных подрядчиков, потому что она не знала никого в этих краях и не хотела действовать наугад. От реализации ее первого проекта, без сомнения, зависела вся ее дальнейшая карьера, и она не имела права на ошибку. Если разговорчивая Сесиль Массабо растрезвонит повсюду, что у Виржини есть талант, то проблема с клиентами будет решена.

– А кстати, как вы его находите?

– Кого?

– Виктора! Все о нем судачат с тех пор, как Лора уехала. Не думаю, что есть хоть одна незамужняя женщина, которая бы не позарилась на него. Если бы только ему не пришла в голову эта нелепая мысль запереться в Роке! Он использует это, чтобы отказываться от большинства приглашений!

С хитрой улыбкой она ждала реакции Виржини, но та имела мудрость дать уклончивый ответ:

– Да, жаль,– констатировала она.

В действительности же она полагала, что Рок стал для Виктора своего рода отвлекающим средством, в котором он крайне нуждался несколько месяцев назад. Так или иначе, но она слишком плохо его знала, чтобы выносить свои суждения.

Виржини собрала чертежи, положила чек в сумочку и попрощалась с Сесиль Массабо. Выйдя из дома, она едва сдержалась, чтобы не побежать к своей машине, крича от радости. На этот раз все в порядке, она победила Пьера! От воспоминания о сцене, которую он закатил у нее дома, ее охватила ярость. У нее все восставало внутри, когда она представила, как Пьер мерил взглядом Виктора и выплевывал гнусные слова: «Это мой последователь? Ты тоже будешь его эксплуатировать?» Уж кто и имел наклонности эксплуататора, так только он сам! И при этом у Пьера хватало наглости упрекать других в собственных недостатках. И как она могла так долго жить с подобным типом? Во всяком случае, Виктор повел себя превосходно в этой ситуации, и с тех пор она смотрела на него другими глазами. Может быть, и она теперь относилась к той категории женщин, которые, по словам Сесиль Массабо, зарились на него? Эта мысль заставила ее улыбнуться. Бесполезно обманывать себя: если раньше, в самом начале, она сама установила дистанцию между ними, то теперь ей было совсем не противно, когда он поцеловал ее в тот вечер. Но он почему-то повел себя с неожиданной холодностью, словно окончательно и бесповоротно отказался от любой попытки ухаживания.

– А жаль...– проронила она, выезжая на дорогу.

Бланш была ни жива ни мертва. Она думала, что открывает дверь бакалейщику, который по утрам во вторник всегда приносил продукты на дом, а это оказался Жан Вильнёв собственной персоной, стоящий на пороге ее дома.

– Мы так и будем стоять на тротуаре, или ты все же разрешишь мне войти? – угрожающе набросился он на нее.

– Ко мне? Ты с ума сошел!

Бланш машинально повертела головой, желая убедиться, что на улице Президьяль никого нет, и Жан воспользовался этим моментом, чтобы силой пролезть в дверь, оттолкнув ее.

– Я видел, как твой муж вышел пять минут назад, он сел в машину, так что у нас есть время поболтать немного вдвоем.

– О чем? – крикнула она.– Нам не о чем говорить, совершенно не о чем!

– Э, бесполезно паниковать, успокойся. Неужели я тебе внушаю такой страх?

Да, страх и ужас. Даже в улыбке Жана было что-то леденящее душу, но ей удалось справиться с собой.

– Я тебя долго не задержу, Бланш, но при условии, что ты меня выслушаешь и поймешь. Твой сын, к которому я прихожу в нотариальную контору, Виктор... Будет лучше, если он, наконец, начнет пошевеливаться! Похоже, он водит меня за нос, но я надеюсь, что это не умышленно. Я хочу получить свое наследство и покончить с этим. Сделай так, чтобы до него это дошло.

– Каким образом? – возразила она.– Я никогда не вмешиваюсь в их дела, я вообще не в курсе, я...

– Надо будет сделать! Он меня не слушает, и, кроме того, мне не нравится, как он на меня смотрит. Однако же я делаю все, чтобы произвести на него хорошее впечатление, я даже пообещал стать спонсором для его младшего брата...

Она ловила ртом воздух, отступила на шаг назад и без сил прислонилась к стене.

– Жан,– сказала она наконец прерывающимся голосом,– ты не имеешь права...

– Напротив! В какой-то степени я должник перед этим мальчонкой... Правда, теперь он уже взрослый! Но ты же понимаешь, не правда ли?

Бланш покрылась холодным потом, и ее блузка прилипла к спине. Цинизм Вильнёва был все таким же, как и тридцать лет назад. Если эта история не закончится, как ему надо, он может уничтожить Бланш и всех Казалей заодно с ней.

– Уходи,– произнесла она с трудом.– Я поговорю с Виктором.

Жан пронзил ее взглядом своих белесых глаз и исчез, оставив дверь нараспашку. Долгие минуты она стояла неподвижно, вперив взгляд в небольшой кусочек улицы, который был ей виден. Она должна убедить Виктора. Но как за это взяться? Она не умела действовать в спешке, ее планы должны вызреть, она должна над ними поразмыслить.

Звук шагов заставил ее вздрогнуть, но не вывел из отупения. Неужели это Жан возвращается?

– Что это ты здесь делаешь? – удивился Марсьяль.– Воздухом дышишь?

Не способная управлять собой более ни секунды, она подбежала к нему и ткнулась в плечо, содрогаясь в рыданиях.

– Бланш, погоди-ка...

От смущения он похлопал ее по спине, как если бы она поперхнулась.

– Ничего...

Марсьяль в этом и не сомневался. Тревоги и заботы Бланш никогда не были для него важными. Так или иначе, но плохо постриженная челка или подгоревшее в духовке блюдо не заслуживали такого отчаяния... Может, она узнала о его связи с Жюли? Он слишком рисковал, ведь Сарлат – маленький город, и какой-нибудь доброхот мог сболтнуть лишнее. Особенно неприятно это сейчас, когда он уже порвал с Жюли. Из-за нее, из-за этой женщины, его жены, которая рыдала у него на плече.

– Ну, ладно, ладно...– повторил он два или три раза, надеясь, что она наконец успокоится.

Ему не хотелось выслушивать ответ, и он предусмотрительно не стал задавать вопроса о том, что с ней стряслось. Каково же было его удивление, когда она вдруг громко заговорила:

– Я увидела, что дверь открыта и подумала: кто-то проник в дом, я так испугалась, если бы ты знал! Я идиотка, прости меня...

Ну вот, теперь она извинялась, и Марсьяль ощутил, как его накрывает отвратительное чувство вины.

Несмотря на распахнутое окно, в комнате все еще было жарко после знойного дня. Виктор заснул голым, не накрываясь, но проснулся весь в поту, мучимый жаждой, с раскалывающейся головой. Накануне вечером он был у брата и слишком много выпил. Это был один из ужинов, который Кати устраивала специально для него. Судя по всему, она вбила себе в голову, что его необходимо пристроить как можно скорее... Что это – личная инициатива или давление Максима? Во всяком случае, Кати пригласила прелестных женщин, и вечер, как всегда, удался. Вот только не надо было пить столько кагора.

Виктор встал с постели и прошел в ванную. Проглотив две таблетки аспирина, он сунул голову под холодную воду. Лео спал, свернувшись клубком на своей подстилке, дом был погружен в абсолютную тишину. В ожидании близкого рассвета даже снаружи не было ни звука: ни щебета птиц, ни стрекотания насекомых.

Уверенный, что больше не заснет, Виктор решил спуститься и сварить себе кофе. Удивительно, но он испытывал все большее удовольствие от жизни в Роке. Несомненно, дом был вдесятеро больше, чем нужно одинокому человеку, модернизация и ремонт стоили целого состояния, и до сих пор ему не удавалось засыпать спокойно, однако он ощущал себя дома. Когда вечером он приезжал из Сарлата, у него не было ни малейшего желания идти куда-то, и ужины, устраиваемые женой брата, были редкими исключениями, на которые он соглашался. Рок был, наверное, самым лучшим местом в мире для проведения долгих вечеров начала лета. Он ужинал не раньше десяти – одиннадцати часов, так как всегда был занят какими-то срочными домашними делами, а также не упускал возможности повозиться на газоне с Лео.

На кухне он открыл настежь дверь, чтобы дать приток свежему воздуху, и приготовил себе настоящий завтрак, по его мнению – единственное средство избавиться от головной боли. Затем он прошел в кладовку, чтобы выбрать банку варенья из огромной коллекции конфитюров матери,– и в который раз вспомнил о школьной тетради. Он перерыл все стеллажи до самого верха, но так ничего и не нашел. Также он прочесал и все прочие шкафы в доме, включая комнату родителей, где шарил с нечистой совестью. Как и прочие незанятые комнаты, комната казалась заброшенной, он пообещал себе, что обязательно приведет ее в порядок, но так и не решился. Когда он предложил отцу провести здесь несколько летних дней, мать категорически отказалась, хотя крайне редко противоречила мужу: Рок по-прежнему оставался для нее ненавистным.

Поставив перед собой большую чашку кофе с сахаром и стопку тостов, Виктор положил локти на стол, подпер рукой подбородок и принялся размышлять. Фотографии Анеке, возможно, были повреждены случайно – из-за трения об ящик, а тетрадь исписана одной из нанятых работниц, и мать не знала о ее существовании. Но платок, намеренно превращенный в мелкие лохмотья? Таинственный посетитель чердака, оставивший открытой корзину?

Допивая последний глоток, Виктор решил пойти за платком, чтобы рассмотреть его поближе. В тот раз, когда он обнаружил его, он оставил платок на том же месте, а сейчас удивился, что не полюбопытствовал раньше. Он поднялся на третий этаж и прямиком направился к самой большой комнате для прислуги. Открыв дверь, он не поверил своим глазам: на спинке стула ничего не было. Равно как и на столе, и на кровати, покрытой изгрызенным мышами покрывалом. Он бросил взгляд на пол, заглянул под шкаф и застыл в недоумении посреди комнаты. Может, он машинально взял платок, когда они с Максом пошли осматривать чердак? Может, сунул его бездумно в один из сундуков? Да нет, не до такой же степени он рассеян, он был почти уверен, что повесил платок на спинку стула. Насколько он помнил, это было изделие от «Гермеса», и первоначально на нем была изображена карусель с лошадками. Вряд ли домашняя прислуга добровольно искромсает такую дорогую вещь, а потом небрежно бросит.

Виктор ломал голову, чтобы найти объяснение этой загадке, и вдруг замер, пригвожденный ясно различимым звуком шагов на втором этаже. Затаив дыхание, он четко слышал, как кто-то идет по галерее, и в некоторых местах пол узнаваемо поскрипывал. Волна паники захлестнула его, не давая обрести хладнокровие. На этот раз он имел дело не с туманным воображением – кто-то вполне реальный проник в дом. И этот кто-то находится сейчас между ним и его револьвером. Виктор изо всех сил пытался вспомнить, что было под рукой на чердаке. Что могло послужить импровизированным оружием в куче хлама? Слева, при входе, стояла старая проржавленная каминная решетка, а с ней пара щипцов и погнутая кочерга, но это лучше, чем ничего. Стараясь двигаться бесшумно, он вышел из комнаты и проник на чердак, понимая, что у него совсем мало времени, чтобы взять средство защиты. В то же мгновение он услышал, как открылась дверь на нижнем этаже. Тот, с кем ему предстояло встретиться лицом к лицу, передвигался по дому весьма уверенно! Сумасшедший?

Покрывшись потом, не столько от страха, сколько от духоты, царящей под крышей, он взял для подстраховки кочергу и повернул назад. Он бесшумно прошел мимо мансардных комнат и на секунду остановился у лестницы. Он ничего не слышал, но, поскольку ждать больше не мог, начал спускаться. При входе на галерею второго этажа он глубоко вдохнул и заставил себя шагнуть в темноту. Он не считал себя трусом сейчас, никогда не был им прежде и никогда не будет.

Дверь в комнату родителей была раскрыта настежь. Виктор подкрался к ней на цыпочках. Против окна, на фоне светлеющего утра, неподвижно стоял высокий мужчина. Не раздумывая, он подскочил и ударил мужчину в плечо, повалив на пол. Отбросив громоздкую кочергу, он избивал упавшего кулаками.

– Виктор! Прекрати! Это же я...

Он остановился в секундном замешательстве, но отпустил своего противника, которому уже начал выворачивать руку.

– Нильс? Да ты спятил! Ты что здесь делаешь? Виктор рывком вскочил на ноги, дрожа от ярости и нервного напряжения, и бросился к выключателю.

– Идиот несчастный! Ведь я мог убить тебя!

– Вот этим?

Нильс, потирая висок, указал глазами на погнутую кочергу.

– Из пушки, которая у меня лежит в ночном столике.

Виктор рассвирепел еще больше, представив, чем могло закончиться это происшествие.

– Когда я вошел, то увидел на столе остатки твоего завтрака и подумал, что ты, должно быть, в душе или одеваешься. Вот я и...– сказал Нильс.

– Как ты попал в дом?

Нильс взглянул на него, озадаченный вопросом.

– Ну... Через дверь, разумеется!

Виктор с раздражением вспомнил, что дверь, ведущая из кухни во двор, была раскрыта настежь.

– По какому праву ты явился сюда без предупреждения? Полагаешь, я горю желанием тебя повидать?

Вместо ответа Нильс уронил руки и посмотрел на брата, как побитая собака. Над щекой у него расплывался синяк.

– Ты мне сделал больно,– вздохнул он.

– Если и есть что-нибудь, о чем я не пожалею, так это то, что наконец-то набил тебе морду!

Вне себя, Виктор повернулся и вышел из комнаты. Неожиданное появление Нильса удручило его, действовало на нервы, он чувствовал себя подавленным. Большими шагами он дошел до своей комнаты, снял джинсы и залез под теплый душ. Страх, равно как и ярость, опустошили его, отняли всю энергию. Как он встретит наступающий рабочий день, вдобавок учитывая предстоящее неминуемое объяснение с Нильсом?

Он выбрал белую рубашку, самый легкий костюм и решил не надевать галстук. Небо становилось все светлее, и жара не заставит себя долго ждать.

– Ты совсем не хочешь со мной говорить?

Виктор резко обернулся и увидел прислонившегося к косяку Нильса, который, должно быть, молча, стоял тут уже давно.

– И что я тебе скажу?

– Не важно, что, мне все равно... То, что у тебя на душе...

Виктор пожал плечами и, пройдя мимо него, словно это было пустое место, вышел из комнаты.

– Ну, подожди! Ты ведь не идешь в такой час на работу, я думаю?

Нильс поспешил за ним по галерее, и Виктор вдруг остановился.

Что ты делал в комнате родителей? – вдруг резко спросил он.

– Да не знаю. Вспоминал детство, смотрел на парк... Оттягивал момент, когда окажусь лицом к лицу с тобой. Я ехал часть ночи, я наизусть знаю эту дорогу, но мне она показалась значительно короче...

– Ты предупредил Лору, что едешь сюда?

– Нет.

– Ты улизнул так, исподтишка? Что ты за тип все-таки? Будет лучше, если ты позвонишь Лоре. А еще лучше, если уберешься отсюда!

Виктор пошел к лестнице, а Нильс позади него вдруг зло закричал:

– Я ехал в такую даль не для того, чтобы ты ко мне спиной поворачивался!

– Вот как! Но это уже сделано,– ответил Виктор и начал спускаться вниз.

На первом этаже он прошел прямо в кухню, выплеснул из кофейника гущу и поставил греть воду. Нильс подошел к нему, когда он наливал кофе в чашку.

– Послушай, Виктор, не так-то трудно начать, а теперь скажи мне продолжение...

При свете дня он казался усталым и постаревшим, более худым, чем обычно, и еще более хрупким.

– Зачем ты дал координаты моего агента этому Вильнёву? Ты боишься за Лору?

– Именно так! И ты знаешь, есть из-за чего! Но я и представить не мог, что ты расценишь это как повод для примирения. Я не желаю больше знать о твоем существовании.

– Нет, ты говоришь неправду. Ты не такой.

– Какой же?

Нильс покачал головой и опустился на стул.

– Пожалуйста, Виктор,– еле слышно сказал он.

Сколько раз он просил своих братьев о помощи в разные моменты своей жизни? Виктор всегда уступал, находя нормальным спасать его, продолжать защищать, даже когда он стал взрослым. А вместо благодарности Нильс его уничтожил. Неужели он будет настолько глуп, чтобы еще раз протянуть ему руку?

– Я вижу по тебе, Нильс, что у тебя большие проблемы, но на этот раз не я буду улаживать их.

– Но именно ты, только ты можешь сделать это. Я больше не могу выносить ссору с тобой, это слишком мучительно.

– Нет, мне это снится! Как ты смеешь мне... Ты будешь кофе?

Виктор взял чашку и раздраженно бросил в нее два куска сахара. Он разрывался между гневом и глубоко укоренившейся привычкой все прощать младшему брату, отчего чувствовал себя совершенно истерзанным.

– Ты вваливаешься ко мне домой, закатываешь сцену...

– Так странно думать, что здесь – это теперь у тебя дома,– перебил его Нильс.

– А все из-за тебя!

– Но этот дом подходит для тебя гораздо лучше прежнего.

Нильс всегда отличался тем, что высказывал неожиданные мысли. Виктор растерянно пожал плечами.

– Я рано начинаю работать, а ты... тебе пора возвращаться в Париж. Не знаю, на что ты надеялся...

– Что ты нальешь мне кофе. Ты не выставил меня на улицу, Вик, я сижу у тебя на кухне, и мы разговариваем, это уже много.

Бледный взгляд Нильса, казалось, был полон надежды. Ребенком, он был таким же, и никто не мог перед ним устоять. Виктор чуть не смягчился, но вовремя спохватился и резко сказал:

– Рассчитываешь реабилитироваться подобным образом?

– Перестань нервничать. Если бы ты дал мне договорить...

– Давай говори! Хочешь успокоить свою совесть! Скажешь сейчас, что это не твоя вина? Твоей вины никогда ни в чем нет! Ты всегда так устраиваешься, что тебя все жалеют, мы к этому привыкли за столько лет! Только ты от меня слишком многого хочешь. Лора – это не мимолетная подружка, речь идет о моей жене, матери моего сына, я полагал, что женился на ней навсегда, и это делало меня очень счастливым!

– Она бы в любом случае от тебя ушла, Вик. Рано или поздно...

Глубоко оскорбленный, Виктор не мог вымолвить ни слова, а потом процедил сквозь зубы:

– Если уж так, я бы предпочел, чтобы не с тобой. Ты понимаешь это? А теперь убирайся.

Нильс опять разбередил едва затянувшуюся рану. Шла ли речь о больших чувствах или просто о гордости, это не меняло дела. Возможно, Лора вообще его никогда не любила, но ему совсем не хотелось знать этого.

 

7

Наступило лето, и Сарлат наводнили туристы. Они толпились у дома Ля Боэси, бегали от часовни Пенитан-Блё к саду Анфё, топтались перед таинственной башней Светильник Мертвых, опускали руки в фонтан Святой Марии, заполняли рыночную площадь Трех Гусей и штурмовали экскурсионное бюро, размещавшееся в Венском особняке. С болтающимися на шее фотоаппаратами, они задирали головы к готическим окнам и галереям времен Возрождения, потрясенные архитектурой города. И днем и ночью проводились экскурсии, поэтому автомобильное движение в старом городе было запрещено на весь туристический сезон.

Покорный судьбе, Виктор часто обедал у родителей на улице Президьяль, а еще чаще у брата, чтобы избежать переполненных шумных ресторанов. Иногда он вообще не обедал, сдвигая встречи с клиентами, и тогда возвращался в Рок довольно рано. Он дважды пытался застать Виржини, но, судя по всему, она редко бывала дома, захваченная строительством у Сесиль Массабо, и он возвращался ни с чем. Виктор умирал от желания увидеть ее, но не хотел ничего ускорять.

В пятницу, во второй половине дня, когда он поднимался по Поперечной улице, чтобы свернуть на Оружейную, где ему предстояло произвести залог недвижимости, он случайно встретил ее.

Виржини сидела на террасе кафе, оживленно беседуя со светловолосым мужчиной лет тридцати. Когда она заметила Виктора, то покинула своего собеседника и подошла к нему.

– Как у вас дела? Я хочу пригласить вас на ужин уже две недели, но прихожу домой неприлично поздно!

– Как идет ваше строительство?

– С небольшими заминками, но это обычное дело. Вот как раз сейчас пытаюсь убедить каменщика отложить свой отпуск.

Она незаметно указала на блондина, потягивающего перье.

– А как Лео?

– О, как сыр в масле катается!

– Тем лучше. Ну ладно, я вас покидаю, надеюсь, что в ближайшие дни мы...

– Приходите ко мне завтра вечером, я ужинаю сейчас очень поздно.

Он сделал это приглашение не раздумывая, по какому-то импульсу, о котором сразу же пожалел. Для человека, который не хотел спешить, он вдруг повел себя торопливо. Из-за блондина?

Отойдя подальше, он бросил взгляд через плечо. Виржини, улыбаясь, продолжала говорить с собеседником. Испытывал ли он ревность к женщине, которую даже не сумел поцеловать? Он вспомнил, что ощутил такое же раздражение перед Пьером Батайе, но Пьер был сугубо неприятным человеком, и, глядя на него, Виктор хотел защитить Виржини. А каменщик, тот не имел ничего угрожающего.

Если дождешься, что кто-то другой завоюет ее, то будешь жалеть...

Виржини ему нравилась, и, тем не менее, он все откладывал момент их свидания. Если бы не случайная встреча на Поперечной, позвонил бы он ей? Или он стал сомневаться в себе из-за Лоры? Во всяком случае, визит Нильса оставил такой горький осадок, что он ни с кем, даже с отцом, о нем не говорил. Она бы в любом случае от тебя ушла, Вик. Рано или поздно... Почему? Потому что находила его малопривлекательным или потому что сама отличалась непостоянством? И почему Нильс считает, что он за несколько месяцев узнал Лору лучше, чем он, Виктор? Разве что Лора делилась с ним чем-то сокровенным... Вероятно, она была невысокого мнения о собственном муже, тогда как сам он считал себя едва ли не образцом для подражания! Что такого он сделал, чтобы быть покинутым в любом случае? Со школьного праздника Лора звонила ему всего один раз, да и то как-то неубедительно, словно она не хотела завоевывать его снова и признавала свое поражение. Рассказал ли ей Нильс о своем путешествии в Рок или даже не счел нужным?

Виктор опять с грустью убедился, что стоит ему подумать о Виржини, как в голову неминуемо лезут мысли о Лоре. Сколько же еще времени он будет терзаться воспоминаниями о ней?

– О, мэтр Казаль, какой приятный сюрприз! Жан Вильнёв перегородил тротуар, остановившись напротив Виктора.

– Ну как, есть ли для меня что-то новенькое? Виктора затопила волна раздражения.

– Если бы что-то было, вас бы сразу известили,– сказал он сухо.

Он сделал агрессивный жест рукой, чтобы освободить себе путь, и поймал на себе удивленный взгляд случайного прохожего.

– Извините, я очень спешу,– неохотно выдавил он и пошел дальше.

Этот тип обладал способностью надоедать ему, хотя он сам не понимал почему. Посчитав этот вопрос несущественным, через двадцать метров он уже не вспоминал о нем.

Максим только что сообщил Марсьялю итоги года, и тот не мог вымолвить ни слова от удивления.

– Браво,– сказал он наконец,– вы оба просто молодцы!

К восхищению старшими сыновьями примешивалась капля зависти. От года к году нотариальная контора увеличивала свой оборот и оставила далеко позади те результаты, которых Марсьяль, будучи очень компетентным, достиг в свое время.

– Ты меня поражаешь,– сказал Максим с улыбкой,– ты единственный, кто не спросил, сколько это во франках! У нас нет ни одного клиента, кто бы переводил в евро так же быстро, как ты.

– Ах, надо же их понимать, потратить миллион на дом – это было более красноречиво, более тщеславно. И еще, ты не застал тех, которые говорили в старых франках. Сто миллионов вместо ста пятидесяти двух тысяч евро – было от чего почувствовать себя богачом!

Бланш поставила на стол фаршированную утиную шею с пюре из свежих яблок.

– А для тебя белое куриное мясо,– объявила она Марсьялю.

Она добавила в блюдо эстрагона и украсила гарнир мелкими овощами, но Марсьяль отодвинул тарелку, протянутую ему.

– Нет уж, спасибо, слишком мало для меня.

Бланш так и осталась стоять с тарелкой в руках, не зная, что делать, и Максим пришел ей на помощь:

– Папа, будь разумным...

– Да не вопрос, я лучше пойду пообедаю где-нибудь. А ты, будь любезен, не разговаривай со мной, как со своими детьми, я еще пока не в том возрасте, когда впадают в маразм.

Эта тирада больше относилась к Бланш, чем к Максиму, и все догадывались об этом. Разобиженная, она унесла тарелку на кухню. А Марсьяль, как ни в чем ни бывало, приступил к фаршированной шее.

– В самом деле, Макс, я горжусь вами. Я оставил вам контору в хорошем состоянии, как мне кажется, но вы превзошли все мои ожидания!

– Мы с Виктором хорошо дополняем один другого и никогда не наступаем друг другу на ноги – вот в чем главный секрет! Он не любит недвижимость, а я не люблю финансы...

Бланш вернулась и села рядом. Вдруг она перебила его и спросила:

– А кто занимается наследством, ты или Виктор?

– Чаще он, но иногда как получится. А что?

– Из любопытства... Вы как-то говорили о Робере Вильнёве, так вообрази, я встретила его племянника в магазине.

– Жана? О, это кошмар для Вика! Я подло бросил своего брата в лапы этого типа, и результат всем известен. Если еще Жан возьмется за финансирование фильма Ника, это будет театр абсурда!

Бланш бросила на сына такой странный взгляд, что Марсьяль от удивления перестал жевать. Он увидел, что она вся напряглась, прежде чем спросить:

– Почему это истинный кошмар? В свое время он был славным парнем, разве не так?

– У тебя плохая память,– возразил Марсьяль строго.– Робер считал его неудачником, лентяем и бестолочью! Вспомни-ка, он не мог удержаться ни на одной работе больше недели. В двадцать пять лет он ничего не умел делать! Мы даже предложили ему работать в саду в Роке как-то летом, но для него и это оказалось не под силу.

– В твоих глазах никто не заслуживает снисхождения,– пробормотала Бланш.

– В моих?

Он никак не ожидал критики со стороны жены и не понимал причины ее настойчивости, поэтому обратился к Максиму:

– А чем он, кстати, занимался эти тридцать лет? Ты что-нибудь знаешь?

– Ничего интересного. Жил в Перигё, в Каоре...

– Однако это не причина, чтобы вы к нему придирались! – раскипятилась Бланш.– Отдайте ему его наследство и оставьте в покое...– В голосе ее послышалась дрожь.– У меня всегда складывается впечатление, что вы осуждаете людей, вмешиваетесь в чужую жизнь,– сказала она более спокойно.

– Но это же наша работа, мама,– ответил Максим.– А то, что мы не должны говорить о ней при тебе, да, здесь ты права.

Марсьяль смотрел на Бланш все более заинтересованно. Какая муха ее укусила? Если в старости она станет желчной брюзгой, то их совместное существование рискует оказаться еще более тяжким, чем он предполагал до сего дня. Бланш доставала его своей нежностью, но сварливой она будет невыносимой.

Являясь прирожденным дипломатом, Максим перевел разговор на другую тему, касающуюся отпусков, и Марсьяль подумал о том, как планирует проводить лето Жюли. Поедет путешествовать с мужем? Навестит детей? Ему не хотелось, чтобы она сожалела о нем, но все-таки надеялся, вопреки самому себе.

Ночные мотыльки и комары подлетали и сгорали в пламени свечей, которые Виктор расставил по углам стола. Было около полуночи, но воздух все еще был теплым, напоенным запахом сухих трав.

– Дом всегда влияет на тех, кто в нем обитает,– уверенно сказала Виржини.– А жить в таком доме, как ваш,– это обязывает.

Видимо, Рок настолько нравился ей, что она говорила о нем возвышенно.

– Жаль, что вы точно не знаете, откуда происходит это название. Очевидно, не от скал, ведь их здесь нет... И вряд ли речь идет об этом высоком холме. Когда смотришь на долину сверху, от другого фасада, просто дух захватывает! Надо было бы нам расположиться поужинать именно там.

– Вы хотите, чтобы Лео скатился к реке? – пошутил Виктор.– Если вы настаиваете, в следующий раз я накрою стол прямо на краю обрыва. При условии, что следующий раз состоится, конечно.

– А почему нет?

Виржини хитро улыбнулась, и он подумал, что настал момент показать себя не таким глупцом, как в прошлый раз. Весь сегодняшний вечер он старательно отводил глаза, чтобы не смотреть очень уж откровенно в вырез ее белой кофточки без рукавов. Но ее загорелая кожа так притягивала его, что он умирал от желания прикоснуться к ней.

Они сидели напротив, и Виктор, протянув руку через стол, накрыл ладонь Виржини своею ладонью.

– Если я скажу вам, что вы мне нравитесь, вы не встанете из-за стола, чтобы уехать домой?

– Ну, это зависит... Так вы скажете или нет?

– Да, конечно...

Кончиками пальцев он гладил ее запястье.

– Вы пережили трудную историю, я тоже,– добавил он вполголоса,– но что касается меня, то я не ищу... утешения.

– Тогда чего же вы ищете? Приключения?

– Тоже нет. Во всяком случае, не с вами.

Карие глаза Виржини при свете свечей казались огромными, она всматривалась в лицо Виктора. Он отпустил руку Виржини, встал и обошел стол. Стоя позади нее, он наклонился и поцеловал ее в затылок, от чего она вздрогнула.

– Я почти влюблен в вас,– прошептал он.

Он не думал о Лоре весь вечер; но вырвавшееся признание неожиданно напомнило о ней. Он желал и любил в течение нескольких лет, только ее, верил, что способен сделать Лору счастливой, и не мог представить, что однажды; ему придется строить свою жизнь без нее. И, тем не менее, то, что он сказал Виржини, было правдой. Он был снова открыт для любви, он был готов пережить это чувство и, может быть, что-то построить из него. Готовясь к ужину, он поймал себя на том, что тихо напевает под нос, чего с ним не было никогда, и он четверть часа потратил на то, чтобы разыскать бокалы из цветного стекла, в которых собирался подавать гаспаччо.

– Виржини, вы останетесь со мной сегодня ночью?

Не ответив, она тоже встала из-за стола, чтобы смотреть ему в лицо.

– Влюблен? Но я не прошу так много!

Она обхватила его рукой за шею, встала на цыпочки и коснулась губами его губ.

– Вы уверены, что от этого не пострадает наша дружба? – шепнула она.

– Это смешно. Я не верю в такую дружбу, я только очень хочу вас.

Сомнения, которые поселились в нем в тот вечер, когда она подарила ему Лео, рассеялись. Он прижал ее к себе и жадно вдохнул аромат духов.

– «Шалимар»?

– Угадали. Вы знаток?

– Скорее любитель.

– Я останусь,– решила она.

Он подождал, пока она погасила свечи, взял ее за руку и повел в дом.

После просмотра, устроенного для телевизионных критиков, продюсер пригласил всех на небольшой фуршет, во время которого Лора откровенно скучала. Ею никто не интересовался, ни в качестве пресс-атташе издательского дома, ни в качестве спутницы Нильса – он и не подумал представить ее как таковую. Около полуночи они все же оказались вдвоем в ресторанчике на бульваре Сен-Мишель, где Нильс решился спросить ее, что она думает о фильме.

– Ты сделал неплохую работу,– уверила она его.– Сценарий слабый, а съемки, напротив, очень хорошие...

Ей хотелось продемонстрировать свое плохое настроение, наказать Нильса за то, что он игнорировал ее, но пару часов назад, в темном зале, она убедилась, что у него есть талант. До этого она и не задавалась этим вопросом, равно как и не проявляла желания посмотреть кассеты с его предыдущими работами. То ли от безразличия, то ли от боязни разочарования? В семье Казаль, пока не разразился адюльтерный скандал, Нильса считали оригиналом, фантазии которого не стоит принимать всерьез.

– Надеюсь, тебе удастся поставить полнометражный фильм,– искренне добавила она.

Последние несколько недель Нильс только и говорил о своем проекте, который наконец-то получил очертания благодаря спонсору, свалившемуся с неба, или, точнее, из Сарлата. Если верить агенту, достаточно одного, участвующего в финансировании, чтобы тут же привлечь всех прочих, так уж заведено в кино.

– Ты устала, Лора?

Он смотрел на нее с нежностью, а она подумала, что выглядит в последнее время неважно, потому что плохо спит, работает без удовольствия и все больше опасается за свое будущее.

– Пойду попрошу счет,– сказал он.

Конечно, счет-то он попросит, только кто будет платить по нему? Гонорара за фильм едва хватило, чтобы заткнуть дыры, и опять Нильс был на мели.

– Давай я заплачу,– предложила она обреченно.

Сколько времени она будет упорно спасать того, кого невозможно спасти? Нильс не был мужчиной ее жизни, и рано или поздно придется принять это. Если жизнь с Виктором казалась ей убийственно скучной, то и с Нильсом она не так много веселилась.

– Няня, должно быть, валится с ног от усталости,– сказал он, глядя на часы.– Пойдем, я сам заплачу, и давай подойдем к стойке, чтобы вызвать такси...

Лора взглянула на него в тот момент, когда он поднимался из-за стола, и нашла его очень привлекательным, таким же, как и в первый день их знакомства, когда она выходила замуж за Виктора. В одной руке Нильс держал кредитную карточку, а другой обнимал ее за талию. Может быть, она все еще влюблена в него... Но зачем-же тогда пыталась снова обольстить бывшего мужа? Да, именно это она делала в день школьного праздника. Чего она добивалась, когда склонила голову на плечо Виктора, там, на скамейке в школьном дворе? Хотела обрести уверенность? Хотела проверить свою власть над ним? И почему она так часто думает о нем? Гораздо чаще, чем тогда, когда они с Нильсом только приехали в Париж.

За окном такси, везущего их домой, тянулась набережная с подсвеченными зданиями. Как же она томилась без этого города! А теперь она и не ходит никуда, не пользуется им, не чувствует себя в нем счастливой. Рано или поздно она признается себе, что сделала плохой выбор. То, что прельстило ее в Нильсе, было эфемерным, а то, что она находила отталкивающим в Викторе, могло бы сделать ее счастливой на долгие годы. Но сейчас дверь, чтобы повернуть назад, была закрыта и жребий брошен.

Воспользовавшись тем, что в субботу нотариальная контора закрывается в шестнадцать часов, Виктор вызвал торговца подержанной мебелью, чтобы сбыть ему часть обстановки. С ностальгической ноткой он спустил с чердака зеркало на ножках и в последний момент решил оставить кресло-качалку, чтобы починить его и установить в комнате Тома. И, напротив, без всякого сожаления он наблюдал затем, как выносят старые кровати из мансарды, а также плетеные стулья и потертые ковры.

– А эта мебель? Вы и в самом деле не хотите ее продавать? – спросил торговец.

Он замер в дверях самой большой комнаты третьего этажа и с интересом рассматривал шкаф в стиле Людовика XV.

– Только со столом и стулом,– настаивал он.– Я дам вам за весь ансамбль хорошую цену.

– То есть? – нерешительно спросил Виктор.

Конечно, он не испытывал недостатка в комнатах для гостей на втором этаже и вряд ли станет использовать по назначению эту комнату, но идея полностью оставить ее без мебели совершенно ему не понравилась.

– Дерево покоробилось, вот трещины,– констатировал торговец, подойдя к шкафу. Видимо, дом не отапливался много лет, не так ли?

– Нет, но ему не давали промерзнуть.

– Три градуса зимой и тридцать под крышей летом! К несчастью, разница температур пагубна для старинной мебели, очень жаль...

Он провел рукой по петлям с видом знатока и открыл дверцы шкафа, чтобы осмотреть его внутри.

– Деревенский Людовик XV тоже имеет своих поклонников. Если его отреставрировать, он будет иметь хороший вид.

Поднявшись на носки, он принялся обследовать полки над отделением для платья.

– А! – победно воскликнул он.– Здесь всегда что-нибудь отыщется, эти полки такие глубокие!

Вытянув руку, он вытащил толстый черный блокнот, перехваченный резинкой, и протянул его Виктору.

– Это ваше! Ну, так что вы решили?

Виктор не ответил, впившись глазами в блокнот. Даже не открывая его, не зная, что там внутри, он был уверен, что его ожидает неприятный сюрприз. Он нервно сдернул резинку, откинул клеенчатую обложку и увидел на первой странице дату: 1970. Страницы были исписаны убористым почерком, он прочел наугад несколько строк.

– Если мы воспользуемся этим же грузовиком,– продолжал торговец,– я не буду с вас брать за транспортировку, и тогда это будет... Ага, тысяча восемьсот евро за все!

В повисшей тишине Виктор продолжал листать блокнот, затаив дыхание и выхватывая глазами отдельные фразы.

– Поверьте, это очень приличные деньги, учитывая стоимость реставрационных работ.

Виктор не слушал его. На висках у него выступили капельки пота, а сердце бешено билось.

– С вами все в порядке? – забеспокоился торговец.

– Нет, нет... Ничего... Это семейные воспоминания.

Должно быть, он побледнел, потому что торговец смотрел на него с возрастающим любопытством.

– Да, иногда такое находится... Знаете, даже деньги, изъятые из обращения много лет назад! Пожилые люди обожают прятать вещи. В таком доме, как ваш, вы могли бы играть в охотника за сокровищами.

На этот раз Виктор в упор посмотрел на торговца.

– Что касается мебели,– сказал он, разделяя слова,– я не могу принять решение сейчас, я должен поговорить об этом с братьями. Если они согласятся, я с вами свяжусь.

Он резко захлопнул блокнот и отвернулся, крепко сжимая его в руке. Ему стоило больших усилий дождаться отъезда этого человека, не слишком выказывая нетерпение, но, едва грузовик скрылся за поворотом аллеи, он поспешил на кухню. Это было то место в доме, где он чувствовал себя лучше всего, защищеннее всего, а он знал, что защищенность будет ему необходима, заранее холодея от предстоящего испытания.

Виктор бросил блокнот на стол, не решаясь немедленно столкнуться с правдой, которую предчувствовал. Он раздумывал несколько секунд, а потом дотянулся до телефона и набрал номер Максима, но автоответчик сообщил, что семьи Казаль нет дома. Он мог бы позвонить Максиму на мобильный, но не хотел портить ему вечер. Скорее всего, он с Кати и детьми был в ресторане, как обычно по субботам, и лучше было оставить его в покое. В конце концов, никакой срочности нет, готовая обрушиться на них катастрофа опоздала на тридцать лет, так что один день ничего не менял.

Он сидел на табурете, обхватив голову руками, потом встал и налил себе стакан кагора. Был ли у него выбор отнести блокнот туда, где его нашел торговец? Запереть шкаф на два оборота, выбросить ключ в реку и больше никогда об этом не думать? Почему нет?

Потому что теперь ты знаешь.

Его опыт работы с документами, включая самые лаконичные и самые непонятные, позволял ему составлять свое мнение о них, даже если у него не было времени прочитать документы целиком. Поэтому фразы, выхваченные им наугад, не оставляли ему ни малейшего сомнения.

Выпив несколько глотков вина, он снова сел за стол, придвинул блокнот и через силу раскрыл его наугад.

«Марсьяль обязательно вернется, теперь это вопрос времени, и тогда посмотрим, чья возьмет»,— невыразительно прочитал он.

Наступающий день осветлил небо и начал вычерчивать китайские тени высоких деревьев. После ночного дождя от земли пахло сыростью. Стоя на пороге кухни, Виктор потянулся, чтобы размять затекшие мышцы плеч и шеи. Он чувствовал себя опустошенным и подавленным. За бутылкой кагора последовал полный кофейник, а из переполненной пепельницы вываливались окурки.

Он сошел вниз на три ступеньки и прошелся по гравию. Как ему рассказать обо всем этом? И кому? Разумеется, прежде Максиму, но Нильса-то это касается больше, чем их!

Когда он вспомнил, как обошелся с Нильсом во время его неожиданного появления в Роке месяц назад, его охватило жгучее чувство вины. Сейчас он готов был простить брату что угодно.

Виктор обернулся и посмотрел на дом. Сколько же страданий должна была вынести мать, чтобы дойти до такого? Добрую часть ночи он пытался собрать воедино свои воспоминания. Записи, сделанные, в черном блокноте, соответствовали периоду тридцатилетней давности. Стало быть, в 1970 году ему было шесть лет, Максиму восемь, и, очевидно, они не слишком много понимали в ее горе. Этот блокнот, судя по всему, был ее единственной отдушиной, в нем она изливала свою боль, исписывая страницы тяжелыми откровениями, где были смешаны гнев, отчаяние и. ненависть. Отсутствие Марсьяля пожирало ее, неумолимо разрушало. Хотя он покинул их. мать ради другой, она продолжала испытывать к мужу безмерное обожание, которое убивало ее, сжигало на медленном огне. Даже любовь к детям не могла развеять ее горе. Знать, что Марсьяль счастлив вдали от нее,– это было страшной пыткой, беспрестанно буравившей ее тело и душу. С помощью кусачек она разрезала свое обручальное кольцо и бросила его в корзину с подвенечным платьем, но этот отчаянный жест не принес ей ни малейшего облегчения. Впрочем, она собиралась сжечь и свадебное платье в камине гостиной, но лишь боязнь пожара в доме, где на втором этаже спали ее сыновья, остановила ее.

Она ни разу не видела Анеке, но создала довольно точный ее образ, предполагая, что Анеке очень красивая, светловолосая, экзотичная, и возненавидела это существо всей душой. Пережевывая свою горечь, она отравлялась ею. Ежедневно, уложив сыновей спать, она яростно писала. Сначала это была школьная тетрадь, в которой она не могла выразить ничего, кроме своего безумного отказа. Нет, она не принимает уход Марсьяля, нет, она не может вынести, что он предпочел ей другую, нет, она не смирится никогда. Тетрадь, на которой отсутствовала дата, выдавала ужас первых дней, когда она оказалась одна,– мать отказывалась принять свою судьбу и только повторяла до бесконечности это «нет».

Черный блокнот появился позже. Он доказывал, что у матери было время для размышлений. В семидесятом году родился Нильс, и безмерное счастье Марсьяля выплескивалось во время визитов в Рок. Радость человека, у которого все так безоблачно, а он даже не пытался скрыть это, была невыносима для нее. И когда отец объявил сыновьям, что скоро познакомит их с «маленьким братиком», она рассвирепела. Мысль о том, что ее сыновья увидят шведку и внебрачного ребенка, сводила ее с ума. О, она прекрасно понимала, насколько тяжела атмосфера Рока, но не хотела, чтобы ее мальчики веселились в другом месте. Ведь, по сути, кроме них, у нее не было ничего, только этот ужасный дом, в котором она ощущала себя пленницей.

Продолжение было логичным и неотвратимым. Мать не видела никакого другого выхода, она должна была уничтожить шведку, убрать ее, как было написано в блокноте. И после этого – она была абсолютно уверена – все вернется на круги своя. Оставшись один, Марсьяль окажется уязвимым, он будет нуждаться в утешении, а совсем еще маленькому ребенку понадобится кто-то для воспитания.

Каждый вечер, словно в горячке, она перечисляла в блокноте все возможные способы достижения цели. Если ей претило воспользоваться ножом, то был еще револьвер Марсьяля, который тот оставил ей перед уходом, но она не знала, сумеет ли справиться с оружием.

Ведение дневника, должно быть, возбуждало ее, доставляя нечто вроде извращенного удовольствия. Чтобы не быть застигнутой врасплох, она ждала, пока мальчики заснут, и только тогда поднималась на третий этаж в самую большую мансардную комнату. Там она вся предавалась убийственным фантазиям. Воображая сцену мести и особенно встречу после долгой разлуки, она, кажется, вовсе не задумывалась об аморальности предстоящего. Обрести вновь Марсьяля – было целью, для достижения которой все средства хороши. Она заранее отпустила себе все грехи. Поправляя одеяла сыновьям, она обещала себе, что их отец скоро вернется. Потом она шла на кухню испечь пирог на завтра, откладывая момент, когда, крадучись, отправится на третий этаж, раскроет блокнот в черной клеенчатой обложке и продолжит свою писанину. Часы, проведенные за маленьким столиком в стиле Людовика XV, стали смыслом ее жизни, и ни жара, ни холод, царящие в мансарде, не могли ей помешать.

Первый раз она приехала в Каор и припарковала машину в нескольких метрах от дома, где Марсьяль предавался безумной страсти. Уставившись в фасад дома, она размышляла. В тот день она не решилась сделать шаг, но, пока ждала, заметила Марсьяля, спешащего по тротуару домой. Его цветущий вид, его радостная улыбка влюбленного мужчины породили в ней новую волну ненависти. В тот день она вернулась ни с чем, но исполнилась решимости довести дело до конца.

Вторая поездка в Каор была удачной. Она написала это без упрека и сожаления, твердым почерком. Ей помог случай. В десять часов утра Анеке была одна, как мать и предвидела, если не считать мальчугана, который едва мог ходить, еще не говорил и послушно играл в манеже посреди гостиной.

Мать не доверила блокноту все подробности, кроме той, что потаскуха как раз мыла окна. Вероятно, Анеке отказалась ссориться с женой Марсьяля, не зная, что ей сказать, и хотела прекратить разговор. Демонстрируя свое безразличие, она влезла на стремянку и снова взялась за тряпку. Револьвер, лежавший в сумочке наготове, сразу оказался бесполезным. Достаточно было простого толчка, и Анеке, оставив в руке убийцы платок, до того небрежно завязанный на плечах, полетела вниз.

Удостоила ли их мать хотя бы единственным взглядом ребенка, прежде чем выйти из комнаты? Об этом она не писала, но зато отметила другое: в момент, когда она покидала дом, она некстати столкнулась с этим типом.

Последняя страница одновременно выражала и ее триумф, и ее беспокойство. Марсьяль обязательно вернется с отвратительным малышом. Этот малыш слишком мал, чтобы помнить о случившемся, и он не может стать неудобным свидетелем, но ей следует принять его со всей привязанностью. И потом, всю свою жизнь, она будет приговорена терпеть его. Убеждать всех, и Марсьяля первого, что она любит его. Как будто это можно вообразить! Нет, он никогда не станет ее третьим сыном, но она чувствовала себя способной сыграть эту роль, это была та цена, которую она заплатит за то, что ее муж вернется и останется с ней. Ее передергивало от отвращения, когда она представляла, как будет играть любящую приемную мать, но она сумеет, она в этом не сомневалась, пусть даже ненавидеть малыша придется молча.

На этом записи в черном блокноте обрывались.

О том, что не было написано, Виктор читал между строк. Три раза подряд он перечитывал блокнот от корки до корки. Ужаснувшийся, негодующий, удрученный. В некоторых местах, ослепленный слезами, он вынужден был водить по бумаге пальцем.

Запрокинув голову, он пытался разглядеть то самое окно на третьем этаже, но крыша была слишком высока. Вычерченный на фоне молочного неба элегантный фасад словно насмехался над ним. За этими стенами их мать стала безумной, задумав, а потом и осуществив преступление, которое невозможно простить. Теперь, по прошествии многих лет, это безумие, слепыми свидетелями которого были они с Максом, вызывало отвращение. Будучи детьми, они видели мать такой нежной, хотя и убитой горем, и это вызывало восхищение. В его памяти сохранилось, как мать рассказала им о драме, постигшей отца. Она превосходно сыграла сострадание и попросила их, затаив истинные чувства, принять этого бедного крошку. Появление в доме Нильса было пережито ими как счастливое событие.

В то время Бланш Казаль вызывала всеобщее восхищение. Чуткая и внимательная, она вела себя с мужем как с выздоравливающим, а ребенка она взяла под свое крыло. И, в конечном счете, ее показное благородство было не чем иным, как средством, с помощью которого она накрепко привязала к себе Марсьяля, хотя для него возвращение в лоно семьи означало похоронный звон по свободе. Убитый горем, он перенес свою любовь на Нильса, которого Бланш все больше прибирала к рукам. За маской сострадания она держала мальчишку у собственной юбки, делая из него мокрую курицу.

Чего Виктор не знал – и особенно не хотел знать,– привязалась ли она с годами к Нильсу или все так же продолжала его ненавидеть. Нильс был живым доказательством того, что Анеке существовала, что этот период жизни невозможно было забыть. Кроме того, он был тем, кто все видел. Слишком маленьким, чтобы помнить, но уверенности нет...

Виктор был на пределе сил и дрожал. День разгорался, и он имел право позвонить брату с просьбой о помощи, после того как в одиночку нес этот непосильный груз всю ночь.

Он вернулся в дом, закрыл за собой дверь кухни и взял телефон. Максим вставал рано даже в выходные дни, но все-же ответил заспанным голосом.

– Это я, Макс...

Он говорил после долгих часов ошеломляющей тишины, и на глаза его навернулись слезы.

– Тебе надо приехать ко мне...

– Прямо сейчас? Что случилось?

– Скажу, когда будешь здесь.

После паузы брат встревожено спросил:

– У тебя проблема, Вик?

– Эта проблема у нас обоих. И не только у нас. Приезжай, пожалуйста...

Ком в горле приглушил его голос, и, повесив трубку, он разрыдался.

В кои-то веки Виржини решила понежиться в постели. Она никогда не закрывала шторы в своей спальне, выходящей на восток, и лучи восходящего солнца играли на одеяле.

Виржини лежала ничком, скрестив руки под головой, и размышляла. Проснувшись три дня назад рядом с Виктором, она испытала странное чувство. Что-то похожее на желание так и остаться у него в руках. Даже спящий, он внушал доверие.

Виржини потянулась и улыбнулась. Внушал доверие? А ведь недавно она уверяла себя, что ни один мужчина не будет больше покровительствовать ей! Она не нуждалась в том, чтобы о ней заботились. Спасибо Пьеру – он показал пределы такого рода отношений. Но Виктор даже близко не походил на Пьера, и она спрашивала себя, как она могла сравнивать их. Даже манера заниматься любовью была у них абсолютно разной. Внимательный, терпеливый, нежный, Виктор управлял собой до самого конца. Его чувственность была чувственностью опытного мужчины, завоевавшего немало сердец. В противоположность Пьеру, он не навязывал свои предпочтения и казался озабоченным лишь тем, чтобы доставить удовольствие своей партнерше. Перед тем как заснуть, он спустился за водой для нее, с улыбкой смотрел, как она пьет, а потом спросил, на который час завести будильник. Она обожала его улыбку, от которой под шрамом на щеке появлялась ямочка. Ей нравились его руки, его кожа, его мягкий низкий голос и врожденная приветливость. Когда она уезжала после завтрака, Виктор стоял на аллее и смотрел, как удаляется ее машина.

Что он делал сегодня? Занимался обустройством Рока? Этот дом очень ему подходил, она и представить не могла его в других интерьерах и завидовала тому, что он живет там. Тем более что это было родовое гнездо, где он мог найти воспоминания детства и свои корни. Интересно, каким мальчишкой он был?

Эк тебя, милая, занесло...

Она снова улыбнулась и взялась за телефон. Виктор попросил позвонить, если у нее появится желание, и желание появилось.

Виктор снял трубку после первого же гудка, и она услышала угрюмое «алло».

– Добрый день! Надеюсь, я не разбудила тебя?

– Нет... Вовсе нет...

Его голос звучал хрипло, без воодушевления, и он ничего больше не сказал.

– Я тебя потревожила?

– Нет.

После нового молчания Виржини начала беспокоиться.

– Я хотела узнать, не свободен ли ты сегодня в обед?

– Нет, я не смогу, мне очень жаль.

Он казался очень взвинченным, рассеянным, чувствующим себя неуютно. Возможно, он был не один?

– Послушай, Виржини, очень долго объяснять, но... Могу я тебе перезвонить позже? В конце дня или завтра...

Его холодность обидела ее, и она сухо произнесла:

– Как тебе угодно. Пока!

Повесив трубку, она закусила губу от злости. Стоило ли так заводиться сполоборота? Они всего-навсего провели вместе ночь, замечательную, надо сказать, ночь, и это все. В их возрасте секс ни к чему не обязывает. Уже было – с Пьером она допустила такую же ошибку.

– К черту Пьера! – вслух сказала она.

Неисправимая... Она опять норовила добавить чувство, убедить себя, что речь идет о любви, но она ошибалась и знала об этом. Виктор вовсе не собирался усложнять свою жизнь! Как и все мужчины, его «я почти влюблен в вас» означало в переводе на прозаический язык «я хочу вас». А потом – спасибо и до свидания.

Валяться в кровати уже не представляло никакого интереса. Виржини раздраженно откинула простыню. Воскресенье или нет, а она пойдет на строительство к Сесиль Массабо, вместо того чтобы глупо мечтать о невозможном.

Сидя лицом к лицу, Виктор и Максим старались не смотреть друг на друга. Было около полудня, но время больше не имело для них значения. Единственный главный вопрос, на который они не могли найти ответ,– это что они скажут и кому.

– Нильс не сможет выслушать это! – предположил Виктор.

Он не считал больше брата соперником, а видел его неуравновешенным, ранимым человеком, который как никто другой, имел веские причины ощущать себя неуютно; его нельзя было добивать.

– Но он имеет право знать,– пробормотал Максим.

– Согласен, но кто возьмет на себя труд донести до него правду? Ты?

– Папа.

– Нет! Мы не можем просить его убить Нильса в упор!

Вот в чем проблема! Их мать убила Анеке у Нильса на глазах. Помнит он об этом или нет, но эта картина запечатлелась в его подсознании навсегда. Он не говорил еще и, возможно, не понял ту сцену, которая разворачивалась перед ним; но что же он ощутил, когда его передали в руки Бланш?

– Мне кажется, нам надо еще подумать, Вик...

Между ними на кухонном столе лежал открытый черный блокнот. Максим протянул руку, закрыл его и придвинул к себе.

– Я отнесу его в контору и положу в сейф,– решил он.

– Сначала запечатай его в конверт!

Максим пребывал в нерешительности, а потом снова подвинул блокнот к брату.

– Нет, лучше сохранить его здесь. Если кто-то прочтет это... Клерк или кто-то еще.

– Здесь? Да здесь все на виду! И хочу тебе напомнить, что у меня были непрошеные гости, Макс!

Исчезнувший платок и перерытый сундук оставались загадкой. Могла ли Бланш быть ночным бродягой; проникшим в Рок? Виктор отдал ей обручальное кольцо и тем самым откровенно напомнил, что: следы ее безумия все еще остаются. Он не понимал,– почему она не уничтожила их, и как она могла забыть, свой блокнот? Упущение? Болезненное желание оставить доказательство?

– Забери это к себе,– взмолился Виктор.

– Ты шутишь? Кати не должна прочесть это!

– Ты ничего ей не расскажешь?

– Даже не знаю... Во всяком случае, не сейчас. И без этих отвратительных подробностей...

Максим также прочел исповедь матери несколько раз, прежде чем вновь поднял голову. За это время Виктор принял душ и оделся, даже ответил на телефонный звонок Виржини, хотя был не в состоянии сказать ей ни одной связной фразы.

– Вик, мы должны сегодня быть на ужине у родителей,– вдруг вспомнил Максим.

Они подавленно смотрели друг на друга.

– Нет, это невозможно,– наконец вздохнул Виктор.

Оказаться сейчас перед матерью было выше его сил.

– Что же мы придумаем? Не явиться сразу обоим! А я тебя предупреждаю, что один не пойду...

– Мы ходим по кругу, Макс. С какой бы стороны мы ни брались за эту проблему, прежде нужно поговорить с папой.

– Сегодня?

– Ну, не знаю...

– Мы искорежим остаток его жизни! Вот что произойдет, если мы поторопимся.

Он с силой ударил кулаком по черному блокноту, так что Виктор вздрогнул от неожиданности.

– Эта штука хуже, чем граната с вынутой чекой! Если мы обнародуем ее невесть как и невесть где, мы разрушим все! Когда папа узнает правду, что, по-твоему, он сделает? Убьет маму? Пустит себе пулю в голову? Как ты представляешь себе его дальнейшее существование?

– Возможно, это будет первым глотком кислорода за тридцать лет!

Виктор тотчас же пожалел, что сказал это, и даже более того – что подумал об этом. Они замолчали, пытаясь догадаться, о чем думает каждый из них.

– Ответственность слишком велика,– сказал наконец Виктор.– Ты прав, Нильс имеет право знать, а потом мы примем решение все вместе, втроем.

Пока и тот и другой тщательно избегали выносить какое-либо суждение о матери.

– Но как она могла...– начал Макс.

– Из-за любви, это совершенно очевидно! Преступление на почве ревности, она не первая.

– При этом идеальное преступление.

Они снова обменялись взглядами, потрясенные тяжестью того, что с ними произошло. В какой хаос будут ввергнуты их жизни, если они допустят малейший промах? Принесет ли им хоть какую-нибудь пользу привычка управлять сложными семейными ситуациями, разрешать конфликты и обнаруживать давно похороненные тайны? Как этот профессиональный опыт, научивший их сохранять спокойствие и давать добрые советы в любых обстоятельствах, сможет проявиться перед лицом их личной драмы?

– По крайней мере, с точки зрения законности... Не окончив свою фразу, Максим обреченно пожал плечами, а Виктор закончил за него:

– Существует срок давности, я знаю! Дело совести для нас, не так ли? А если бы это не был такой случай, ты сделал бы заявление о преступлении?

– Нет! Нет, не думаю...

Однако сказал он это неуверенно. Виктор заметил, что брат был рассержен, в то время как сам он чувствовал упадок сил и моральное опустошение.

– Не могу поверить, что мама была человеком таких пылких страстей, такой экзальтированной,– добавил Макс – До сих пор я считал ее самой мягкой из женщин, готов руку дать на отсечение!

Она всегда была нежной по отношению к ним, а с Нильсом – гораздо более нежной. В свете признаний из ее черного блокнота эта чрезмерность внезапно приобрела смысл гнусной извращенности. Может быть, она хотела с помощью вседозволенности уничтожить ребенка соперницы? Сделать его таким ранимым, что понадобился психоаналитик? Видимое предпочтение, которое отдавал Нильсу Марсьяль, должно быть, делало ее безумной от ярости. Или короче – просто безумной. Но не была ли она такой еще раньше?

– Я позвоню Нильсу,– решил Виктор.– Он сможет приехать уже к вечеру, и у нас будет немного времени.

– Что ты предполагаешь ему сказать? Не удивлюсь, если он попадет в аварию по дороге!

– Найду предлог!

– Хочешь, я пока откажусь от приглашения к родителям?

– Да, спасибо.

Еще до того, как они стали работать вместе, они научились распределять задачи, а затем эта привычка помогла им спонтанно определить соответствующие сферы деятельности. Между собой им достаточно было обменяться словом или взглядом.

– Я сейчас поеду домой и вернусь вечером. А ты должен за это время поспать, на тебя смотреть страшно.

Бессонная ночь давала о себе знать, однако Виктор не имел ни малейшего намерения пойти прилечь. Он проводил Максима до машины и стоял рядом с ней, пока тот заводил мотор. Ему хотелось бы удержать брата, чтобы не оставаться в одиночестве, но он лишь украдкой сжал его плечо.

Солнце скрылось за черной тучей, предвещавшей грозу. Возвращаясь к дому, он остановился, чтобы снова взглянуть на фасад. Теперь он знал причины недомогания, которое чувствовал здесь в первый день, в первую ночь. В Роке его мать претерпевала ежедневную голгофу, которая привела ее к самому худшему. Что-то в ее поведении они должны были заметить, когда были детьми. А может быть, лучше остаться в неведении?

Нильс съехал с автострады А20 в Суйяке. Ему оставалось около тридцати километров, половина из них проходила вдоль Дордони. Дорога была ему настолько знакома, что он не обращал внимания на пейзаж и ехал, как обычно, быстро. Наконец он отдалился от берега и сбавил ход, чтобы свернуть на маленькую дорогу в направлении к Карлю.

Если бы ему посчастливилось осуществить свой проект, он знал, на какой натуре нужно снимать. Многие режиссеры выбирали Перигор, и в кино уже примелькались средневековые улочки Сарлата и окрестные замки, например Бейнак, в котором снималось продолжение «Пришельцев». Но Нильс здесь вырос, он знал эти места как никто другой, включая несколько жемчужин, не попавших в реестр исторических памятников. При определении натуры он разве что может затрудниться с выбором.

Сейчас, когда его проект приобретал очертания, к нему вернулся весь его прежний энтузиазм. Он наконец поймал удачу за хвост, его мечта стала реальной, после того как долго была химерой. Финансовая сторона продвигалась, сценарий был поручен превосходному автору, и он уже подумывал об актерах.

Погрузившись в свои мысли, Нильс едва не пропустил поворот на Пратс и свернул в последний момент. Неужели ему и в самом деле дадут возможность доказать, что он не лишен таланта? Что он отнюдь не неудачник и сумасброд? Глядя на братьев и отца, он испытывал громадную потребность жить по-другому – не как «бедный Нильс», каким его считали годы и годы, и не как «этот мерзавец Нильс», с тех пор, как он жил с Лорой. В другой профессии он, возможно, достиг бы успеха гораздо раньше, но кино было сродни лотерее, в которой выигравших счастливчиков можно было пересчитать по пальцам одной руки. Понятно, когда речь идет о значительной сумме, найдется не много охотников делать вложения в неизвестное имя. Однако достаточно было первого добровольца (господина Вильнёва Нильс еще не видел), как спонсоры стали объявляться один за другим. Возможно, эта поддержка, пришедшая из Сарлата,– подарок судьбы? Даже у отца Нильс никогда не смел просить денег на такое непредсказуемое дело, как кино.

Нильс подъехал к массивным воротам Рока и остановил машину. В прошлый раз, приехав ночью, он многого не разглядел, а сейчас, в лучах заходящего солнца, поместье казалось ему еще более прекрасным, чем в воспоминаниях детства. Должно быть, прошел дождь, потому что на листьях деревьев висели капли воды. Здесь тоже можно было снять романтические сцены, но, увы – Виктор никогда не даст ему разрешения. А жаль...

Нильс медленно ехал по аллее. Виктор говорил с ним по телефону уклончиво, однако Нильс выехал безотлагательно. Что ожидало его? Он нервничал от любопытства и беспокойства. Нильс достаточно хорошо знал своего брата, чтобы по голосу отгадать, какие чувства им владеют. Виктор звонил в полном смятении, и Нильс не понимал, что требовалось от него лично.

Он остановил машину в том месте, где аллея поворачивала на восток. Еще сто метров, и покажется фасад Рока, сверкающий камнем цвета светлой охры. Это чудное строение Нильс всегда предпочитал дому на Президьяль. Он бы с удовольствием купил его у отца – только, во-первых, он не сэкономил и трех су, а во-вторых, ему никто этого и не предлагал, да и вообще, он жил в Париже. До адюльтера с Лорой, может быть, достаточно было бы намекнуть отцу, до какой степени он любит Рок, чтобы тот сохранил поместье. Конечно, Виктор оформил сделку как положено. Впрочем, кроме Нильса, все Казели весьма уважительно относились к нормам и правилам, что для нотариусов было само собой разумеющимся!

Удивившись, что он чувствует в себе столько горечи, Нильс неспешно тронулся с места. Ему не за что упрекнуть Виктора, даже за то, что он выставил его за дверь. А сам он разве не сделал бы так, очутившись на его месте? «Сматывайся» – вот и все, чем ограничился его брат, выражение более чем сдержанное для обманутого мужа. Нильс не мог смириться с тем, что Виктор его отбросил, Максим попросту не замечал, а отец осуждал. Вернее, отец избегал любых контактов с ним – ни одной новости за пять месяцев. Наверное, он ожидал, что Виктор должен простить его первым.

Поставив свою машину под одной из голубятен, он выбрался из нее и почувствовал, как у него затекло тело. Он проехал весь путь без остановки, торопясь добраться, но сейчас не спешил идти в дом, мучимый вопросами, задавать которые на автостраде он избегал. Что именно от него понадобилось Виктору? Не случилось ли чего-нибудь с кем-то из членов семьи?

– Ты, наверное, мчался, как сумасшедший, да? – раздался позади голос брата.

Вероятно, он возвращался после прогулки, потому что джинсы внизу и мокасины были мокрыми. Рядом с ним, вывалив язык, резвился черный пес.

– Ты сам мне сказал, чтобы я торопился...

С потухшими глазами и усталым видом Виктор подошел к нему, неуверенно улыбаясь.

– Сейчас подъедет Макс,– объявил он.– Пока мы его ждем, можешь выпить...

– Макс? Зачем? Это что, семейный совет?

Перейдя в оборону, Нильс внимательно изучил лицо брата и нашел его выражение странным, не поддающимся расшифровке.

– Заходи в дом,– вздохнул Виктор.

Нильс почувствовал руку брата, взявшего его за плечо. Этот добрый жест потряс его до такой степени, что он даже стал запинаться, пока они шли.

– Но что такое... Если ты меня... Скажи же, наконец, что происходит?

– Нет, без Макса я тебе ничего не скажу. Сначала пойдем выпьем, тебе это понадобится.

Виктор отпустил его плечо только в кухне и пошел за бутылкой виски. Он налил два стакана и выставил на стол вазочку со льдом.

– Начнем с того, Нильс, что все же есть вещи, касающиеся только нас с тобой.

– Я тебя слушаю.

– Я решил подвести черту под прошлым. В настоящее время я уже вылечился от Лоры, а ты... Ты по-прежнему остаешься моим младшим братом, и с этим ничего не поделаешь.

На этот раз Нильс долго молчал, а потом пробормотал:

– Это что, так серьезно?

– Что?

– Остальное. То, о чем ты не хочешь говорить без Макса.

– Да.

– Серьезно до такой степени, что ты готов со мной помириться?

– Как тебе сказать... Во всяком случае, хороший предлог, чтобы это сделать.

– Но ты все-же обижаешься на меня?

– Нет...

Нильс был ошеломлен. Он ничего не понимал. Неожиданное великодушие плохо сочеталось с характером Виктора, который всегда отличался цельностью. Пока он собирался задать следующий вопрос, дверь открылась, и с усталым видом вошел Максим. Судя по всему, он тоже не был обижен на Нильса, поскольку дружелюбно сказал ему:

– Привет! Доехал нормально?

Взъерошив волосы Нильсу, он плюхнулся на табурет. Виктор принес еще один стакан и, не спрашивая, налил виски, а потом уселся рядом. Нильс переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как в нем крепнет тревога.

– Так что же происходит? – потерял он терпение.

Он не находил объяснения любезности братьев и одновременно их значительности.

В последний раз, когда он звонил Максиму, тот смешал его с грязью.

– У нас очень серьезные неприятности, у всех троих,– спокойно ответил Виктор.– Что требует, как ты называешь, семейного совета. Позавчера я совершенно случайно узнал кое-что... ужасное.

– Что же?

– Сейчас скажу... Поскольку тебя это касается еще больше, чем нас, а вернее, это касается твоей матери. И нашей...

– Моей матери? – обалдело повторил Нильс.

– Да, Нильс, ее смерти.

Пытаясь справиться с собой, Виктор обернулся за поддержкой к Максиму.

– Видишь ли, обстоятельства ее гибели несколько иные, чем мы знали ранее,– прибавил он.

Виктор выдержал паузу, чтобы дать Нильсу время сосредоточиться. От того, как представить драму, зависит сила его реакции.

– Не знаю, что ты помнишь об этом, Нильс.

Нильс ожидал объяснений, но никак не вопросов, и проворчал:

– Я ничего не помню!

Он и предположить не мог, что братья призовут его, чтобы поговорить о его матери. Ведь они ее даже не знали! Что же до него, несмотря на навязчивые мысли о ней, он практически ничего не мог вспомнить.

– Разве она не упала со стремянки? – спросил он.

– Да, но не сама.

– Как это не сама? Господи, Виктор, ну выкладывай же! Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь.

– Мама ужасно ее ревновала. Просто с ума сходила от ревности. При этом она до безумия любила папу. И была готова на что угодно. Здесь, в Роке, она стала одержимой, она не могла больше думать ни о чем другом, она просто помешалась... И однажды она перешла к действиям.

Повисла тишина, и задержавший дыхание Нильс смог наконец вздохнуть. Он замотал головой, словно хотел отогнать назойливое насекомое.

– Виктор...– В его голосе послышалась паника. Рядом с ним молча ерзал на табурете Максим.

– Она приехала к вам в Каор. Она хотела поговорить с твоей матерью или... Короче, это она...

Виктор хотел смягчить правду и, подбирая слова, спохватился, но нашел в себе силы честно закончить:

– Она вытолкнула ее из окна.

Последние слова произвели на Нильса действие, подобное разряду электричества.

– Нет! – закричал он, вскакивая с места. Мертвенно побледнев, он переводил блуждающий взор с Виктора на Максима.

– Кто вам сказал это? Кто? Папа?

– Нет, он пока ничего не знает.

– А ты? – Он схватил Виктора за ворот рубашки и начал трясти.– Ты-то откуда узнал это? Что за глупости? Неужели ты хочешь, чтобы я поверил, что Бланш убила ее? Ты издеваешься надо мной!

Он собирался ударить Виктора, но Максим, вскочив, оттащил его.

– Я запрещаю тебе говорить о моей матери! – орал Нильс, отбиваясь.– Ты придумал это, чтобы отомстить мне? Мерзавец, грязный ублюдок!

– Перестань, перестань,– увещевал его Максим. Ему удалось оттащить Нильса на середину кухни, подальше от Виктора.

– Я ничего не могу поделать, Нильс... Виктор обреченно махнул рукой.

– Сначала нам надо было поговорить с тобой,– тихо сказал он.

Его рубашка была порвана до самого ремня, но он, казалось, не замечал этого. Внезапно Нильс перестал биться в руках старшего брата.

– Это правда? Бланш ее... убила?

Произнесенное вслух слово казалось таким отвратительным, что Виктор, не выдержав, опустил глаза. Гнетущая тишина повисла между ними. Конечно, Нильс никогда больше не назовет мамой ту женщину, которая его воспитала.

– Но как? Скажи мне, как?

Виктор взглянул на Максима. Они заранее решили, что черный блокнот не должен попасть в руки Нильса. Некоторые фразы лишь добавили бы ему отравы, например те, в которых Бланш говорит об отвратительном малыше или о приемыше, которого она будет молча ненавидеть... Лучше уж рассказать ему, как бы тяжело это ни было, чем дать прочитать чудовищные записи.

– Она толкнула твою мать, и та выпала во двор. Вы жили на четвертом этаже. А потом она убежала. В руке у нее остался платок, который...

Нильс испустил глухой вопль и, обхватив голову руками, упал у ног Максима. Виктор подбежал к нему, опустился на колени и обнял за плечи.

– Успокойся. Это произошло так давно, это...

– На платке были лошади,– прошептал Нильс Я их очень хорошо помню.

Виктор отшатнулся назад. Он всём сердцем надеялся, что брат ничего не видел – ни Анеке, падающую в пустоту, ни Бланш, совершившую преступление.

Нильс по-прежнему был мертвенно-бледен, казалось, он вот-вот лишится чувств.

– Пойдем,– произнес Виктор, помогая ему подняться.– Давай сядем в гостиной...

Нильса надо было разместить на чем-то удобном, если он вдруг потеряет сознание. Эта перспектива не удивляла Виктора, потому что младший брат всегда был слабого здоровья, и с тех пор ничего не изменилось. В далекие школьные годы, когда случалось, что он приходил домой с синяком под глазом или с разбитыми коленками, надо было скорее нести пузырек с нашатырем, пока тот не брякнулся в обморок.

Виктор посадил Нильса в одно из старых глубоких кресел рыжеватой кожи, которые отец купил более сорока лет назад и не хотел с ними расставаться.

– Бланш... Бланш...– повторял Нильс, как заведенный. Он напоминал получившего сильный удар боксера. Затем он неловко вцепился в запястье Виктора, сидящего рядом с ним. – Ты скажешь правду папе?

– Не знаю...

– Нет, скажешь, обязательно! Из-за этой шлюхи, этой гнусной твари!..

Он повернулся к Максиму, который следил за ними, сидя в стороне.

– Да, конечно, это ваша мать... Но ведь папа никогда не любил ее. Вы ведь знаете об этом, разве нет?

– Сначала,– пробормотал Максим,– он должен был...

– А как же иначе? Она ведь слащавая зануда и святоша!

– Прекрати! – процедил Виктор сквозь зубы.

– Он говорил мне, сам признался, что женился не по любви! А любовь он нашел с моей матерью, и вы это сами прекрасно знаете!

Повисла пауза. Максим с Виктором обменялись коротким взглядом, который, тем не менее, помог им понять друг друга. Была ли Бланш достойна любви? Все то время, что они знали об изменах отца, у них никогда не появлялось мысли упрекнуть его в этом, словно мать не могла вызвать никакой страсти, ни чувственной, ни плотской. Сама же она испытывала небывалую жгучую страсть, о чем свидетельствовал ужасный черный блокнот.

– Но она тебя воспитала,– жестко напомнил Максим. Он, вероятно, недооценил тяжесть фразы, от которой Нильс буквально взвился.

– Но ведь это пустяки, разве вы не понимаете?! Она же не могла убить всех!

Молчание опять разделило братьев. Нервы Виктора были на пределе. Он наконец-то понял ужасную вещь. Бланш несла полную ответственность за то, что Нильс стал таким. Ее месть не закончилась со смертью Анеке. Она также задумала уничтожить и Нильса. День за днем, с помощью фальшивой снисходительности, вседозволенности, извинений и жалости. О чем она думала, когда ее собственные сыновья брали на себя вину «малыша», чьи проступки она покрывала? Зачем она так поступала? Чтобы превратить хорошенького светловолосого сына шведки в неудачника, загубившего свою жизнь? О да, она его действительно воспитала! И вот результат, и это преступление еще хуже первого, потому что для него потребовалось тридцать лет хладнокровия.

– Вам обоим,– снова заговорил Нильс хриплым голосом,– она не прощала ничего, а на мои проделки всегда закрывала глаза. Я вытворял невесть что, а она смотрела с улыбкой мадонны! При малейшем чихе она укладывала меня в постель и освобождала от спорта... Я прогуливал уроки, проваливал экзамены, подделывал ее подпись, но она молчала... С каждой моей новой выходкой она говорила, что мы не будем ничего говорить папе... Мы хранили свои маленькие секреты, она и я! Даже психоаналитик – это по ее милости и не без основания... В каждом его слове звенел гнев. С самого начала он копил в памяти зло, даже не понимая причины.

– Ты должен сказать папе, Виктор, ты скажешь ему, иначе я сам это сделаю!

– Ты ничего не сделаешь,– ответил Виктор сухо.

С момента приезда Нильса они забыли о Лоре, но тон Виктора напомнил ему о ссоре, которая не имела к Бланш никакого отношения.

– Не уверен, что это будет лучшим решением,– добавил Виктор более мягко.

– А ты видишь другое? – взорвался Нильс Закон молчания? Голову в песок? И ты, Макс, согласен с ним? Чего вы боитесь? Скандала? Полицейских у вас дома?

– Существует срок давности,– заметил Максим.

– Для закона – возможно, но не для папы! И прежде всего, как вы узнали? Кто вам сказал?

– Нечто вроде... признания, которое она спрятала, но его нашли.

– Я полагаю, это называется доказательством, не так ли?

Виктор посмотрел на Максима и ответил:

– Мы все сожгли.

– Как? Да вы оба чудовища!

В глазах Нильса появились слезы.

– По какому праву вы сделали это? По праву более сильных, более справедливых? Какое вам дело до того, что малейшая деталь имеет для меня решающее значение! Вот уже тридцать лет я гоняюсь за воспоминаниями! А вы все уничтожаете, даже не заботясь обо мне, лишь бы сохранить свое спокойствие! Вы мне противны, вы оба, вы гнусные...

Он повернулся к ним спиной и подошел к окну. Виктор видел, как вздрагивают его плечи. В порыве сострадания он хотел было заговорить с братом, но Максим преградил ему путь.

– Думаю, нам нечего больше сказать друг другу, потому что мы никогда не придем к взаимопониманию,– сказал Нильс, не оборачиваясь.– Предоставляю вам возможность урегулировать эту проблему между собой, тем более что вы уже все решили заранее, как всегда.

– Ну уж нет! – выступил Макс. Хотя бы раз ты останешься здесь и взвалишь груз на себя! Я знаю, что тебе отчаянно плевать на семью, но не нам!

Нильс резко повернулся и уставился в лицо брата:

– Это мне плевать, да? Я сам не свой от этой ссоры, я не сплю ночей, я даже приезжал сюда упрашивать Виктора...

– Да, потому что ты хочешь, чтобы тебя все любили, закрывая глаза. Но это не угрызения совести, а эгоизм. Ты оскорбляешь нас, но нам не в чем упрекнуть себя по отношению к тебе, ни мне, ни Виктору. И пользуясь случаем, скажу тебе откровенно: если вместо Лоры ты принялся бы за Кати, я бы устроил тебе выволочку, которой тебе давно не хватало.

Нильс был раздосадован, однако лишь пробормотал:

– Вы меня сюда вызвали, чтобы разнести в пух и прах?

Максим не ответил, а лишь возвел глаза к потолку.

– Ну ладно,– вздохнул Виктор.– Может, чем-нибудь перекусим?

Солнце давно село, и в гостиной начали сгущаться сумерки.

– Мы так ничего и не придумали,– напомнил он,– а должны принять решение. Вы идете? Я не собираюсь кормить вас здесь...

Он вышел из гостиной, и братья молча последовали за ним.

К десяти часам вечера Виржини перестала надеяться, что Виктор позвонит. Она села в машину и поехала к мельнице, откуда можно было видеть Рок. Там она убедилась, что окна первого этажа были освещены. Похоже, Виктор веселился дома. Воскресный вечер для этого хорошо подходил. Во всяком случае, у него не было времени – или желания? – позвонить.

Вероятно, он принимает друзей или одну подругу, но для одинокого мужчины он был слишком занят!

Не то что она. Помимо строительства у Массабо, в ее жизни не было ничего особенного. Да, обосновавшись здесь, она обрела безмятежность в уединении и утешение в независимости, но проведенная с Виктором Казалем ночь перевернула все. Несчастная ночь! Что в нем такого особенного? В самом начале она даже не нашла его привлекательным. И, однако же, с самого утра она только и думала о нем, убеждая себя, что он обязательно найдет время позвонить ей, объяснится, а может быть, даже извинится. Но не тут-то было.

В таком случае, ей ничто не мешает принять приглашение Сесиль, которая звала ее в поездку по Дордони. Потом они могут посетить замок Бейнак и крепость Кастельно, а вечером пойдут на исторический спектакль. Пора бы уже Виржини ознакомиться с архитектурными шедеврами края, в этом есть прямой резон, коли уж Виктор не станет ее гидом.

Она погасила лампу уже за полночь и приняла решение больше не встречаться с ним. С Пьером она использовала все свое терпение, на какое только была способна, но выносить еще одного невежу она не собиралась.

 

8

Виктор машинально поднялся поприветствовать клиента, но замер, так и не выйдя из-за стола. Взглянув на имя, записанное в ежедневнике, он обругал себя за рассеянность.

– Господин Батайе? – резко спросил он.

– Благодарю, что приняли меня,– ответил Пьер, пока Алина выходила из кабинета.

– Полагаю, вы прибыли по личному делу? Боюсь, я не хочу видеть вас среди клиентов.

– Разумеется! Могу я присесть?

Виктор кивнул. Присутствие архитектора раздражало его, но при этом не удивляло. По описанию Виржини, этот тип был способен на что угодно, включая самые гнусные провокации.

– Я прибыл, чтобы поговорить с вами о Виржини. По-моему, есть некоторые моменты, требующие выяснения.

– Например?

Виктор все еще стоял, непринужденно сохраняя видимость гостеприимства. Будь он повнимательнее, мог бы избавиться от этого рандеву, которое явно не сулило ничего хорошего. К сожалению, после адского уик-энда он не способен работать нормально. Он подумал про себя, испытывает ли Макс такие же трудности, чтобы сосредоточиться. Тем более, что они так и не пришли ни к какому решению, и Нильс уехал в Париж в возбужденном состоянии, которое вызывало тревогу.

– Вы плохо ее знаете, а я очень хорошо,– заговорил Пьер Батайе.

– Ну, так не лишайте меня удовольствия делать открытия! – пошутил Виктор.

От Виржини не было никаких вестей, но в любом случае он не мог думать сейчас про это.

– Я только хотел предостеречь вас. Виржини отнюдь не такая маленькая отважная женщина, какой хочет казаться. Она расчетлива, готова на все в достижении цели, и вас она заприметила давно. Когда Виржини переехала сюда, мы с ней перезванивались каждый вечер, поэтому я точно знаю, что она о вас думает. Идеальный простофиля... Вы, конечно, вольны и дальше давать себя ощипывать... я вас предупредил.

– Слишком любезно. Если у вас все, можете идти.

Батайе, должно быть, не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, поэтому он резко ответил:

– Не совсем! Считаю своим долгом предупредить вас, что, несмотря на все ее недостатки, я получу ее обратно.

– Ну, посмотрим! Выходит, она вас любит, даже не подозревая об этом?

Ирония Виктора оказалась совсем не по вкусу Пьеру, который рывком вскочил с кресла.

– Вам ничего не обломится с ней, а если вы будете стоять у меня на пути, то вообще все потеряете.

– Это угроза?

Виктор начинал сердиться и чувствовал, что может потерять хладнокровие. Если Батайе будет продолжать в том же духе, он послужит хорошим козлом отпущения.

– Вы ей не муж и больше не любовник, так что оставьте ее в покое. И уходите отсюда!

Они стояли лицом к лицу, оба высокие, решительные, и их взаимная антипатия не оставляла ни малейшего сомнения.

– На что вы надеетесь? Виржини приехала в эту дыру, только чтобы насолить мне, а вовсе не для того, чтобы потерять голову от мелкого нотариуса вроде вас!

Похожее Виктор уже слышал из уст Лоры, когда они ссорились, но больше ни от кого другого выслушивать не собирался. Тем более от этого никчемного человека, выставляющего напоказ свои собственнические амбиции, что особенно раздражало. И как только Виржини выносила его столько лет? И не только выносила – она сама призналась, что любила его, по крайней мере, вначале.

– Я не задерживаю вас,– сказал Виктор, подталкивая Пьера к двери.

Он очень хорошо знал, что его жест мог привести к физическому столкновению, но внезапно ощутил непреодолимое желание дать выход своей энергии, получить разрядку.

– Отпустите меня,– рассерженно процедил сквозь зубы Пьер.

– Вы для этого пришли? Я согласен. Выйдем?

Его рука все еще держала легкий полотняный пиджак, который был на Пьере. Он широко открыл дверь, выходящую в задний двор, куда скрывались клиенты. Спотыкаясь на камнях, Пьер грубо высвободился от хватки Виктора.

– Вы что, совсем спятили? В самом деле хотите получить в морду?

– Посмотрим, будете ли вы таким же смелым со мной, как с бампером моей машины!

Однако Виктор думал не о помятом «ровере», а о той улыбке, с которой Виржини проснулась рядом с ним. Он без конца думал о ней, пока находка черного блокнота не перевернула все. С тех пор Виржини отошла на второй план. Виктор укорял себя, что не позвонил ей, пока Пьер Батайе не бросил ему вызов.

Первый удар – прямой в челюсть, однако, застал его врасплох.

Бланш поручила Марсьялю купить сырой окорок, и тот зашел в лавку «Голуа». У прилавка толпилась туристы, изучающие ассортимент колбасных изделий, и Марсьяль обреченно повернул назад. Его жена наверняка придумает что-нибудь другое – тем хуже для окорока.

Когда он пересекал площадь Андре Мальро, выбирая дорогу в обход толпы, в плечо его толкнула какая-то спешащая женщина.

– Могли бы быть повнимательней! – пробурчал он, не поднимая головы.

– Ах, прошу прощения, Марсьяль...

Голос Жюли подействовал на него как ушат холодной воды, он остановился как вкопанный.

– Вся эта толчея сводит меня с ума, и я продираюсь, как бык,– извинилась Жюли.– Я уже опаздываю к больным!

Тем не менее, она остановилась рядом с ним. Он смотрел на ее осунувшееся лицо, на элегантный, но слегка помятый льняной костюм и тяжелую сумку, которую она держала в руке.

– У тебя много пациентов в Сарлате? – спросил он ровным голосом.

– Больные обожают менять врачей, это известно,– ответила она, улыбнувшись без радости.

Жюли смотрела на него с такой грустью, что он едва не обнял ее. Чувство долга заставило его ошибочно принести жертву, о которой он сожалел каждый день.

– Ну, я побежала,– добавила она совсем тихо.

Жюли уходила быстрым шагом, и Марсьяль смотрел на нее, пока она не скрылась из виду. Домой возвращаться не хотелось, он был не в состоянии оказаться с глазу на глаз с Бланш и тем более говорить с ней об окороке! Эта перспектива была настолько гнетущей, что он тотчас же двинулся в направлении нотариальной конторы. В те времена, когда он работал, он был ни счастлив, ни несчастлив, а просто очень занят. Он добровольно погружался в работу. Но даже тогда его угнетала неуверенность, идти ли на улицу Президьяль. Ныне он пребывал в праздности, и вся его свобода служила только тому, что он умирал от скуки. Иногда он вызывался сходить за внуками в школу, но Кати соглашалась на это крайне редко, зная, что ему не хватает терпимости в общении с мальчиками. Но Марсьяль этого и не скрывал – даже по отношению к собственным сыновьям ему обычно недоставало терпимости. Кроме Нильса, разумеется. Нильса он не видел с тех пор, как тот уехал в Париж, и даже Бланш, кажется, от него отвернулась.

Марсьяль шел вдоль старинной епископской резиденции, преобразованной в театр, а потом вдоль фасада Сен-Сасердос. Дойдя до улицы Монтеня, он заколебался. Возможно, у Виктора найдется время пообедать с ним и рассказать что-нибудь из текущих дел? Даже если он будет слушать сына вполуха, по крайней мере, он не будет думать о Жюли в течение этого времени и о том, что он потерял, покинув ее.

Перед конторой стояла голубая машина. Проходя под козырьком, Марсьяль наткнулся на двух жандармов, которых знал в лицо. Те молча кивнули ему. Он толкнул дверь приемной, но Алины за конторкой не было. Марсьяль удивился, что в холле никого нет, и решил подождать, пока в конце коридора не показался один из служащих.

– Мэтр Казаль, какой приятный сюрприз...– пробормотал клерк, подходя к нему.

Он работал здесь уже более пятнадцати лет, но, казалось, был удивлен, встретив здесь Марсьяля.

– Я полагаю, все очень заняты! – спешно добавил он и попытался проводить бывшего шефа в комнату для ожидания, но их остановил звонкий голос Алины.

– Поезжайте, чтобы хотя бы зашить! Уверяю вас, необходимо наложить шов!

– Не переживайте, это же не конец света!

Теперь в коридоре показался Виктор, окруженный с одной стороны Алиной, а с другой – Максимом. Увидев отца, он остановился как вкопанный. Виктор прижимал к щеке пропитанный кровью платок, а в другой руке держал галстук.

– Что здесь происходит? – тревожно спросил Марсьяль.

Максим с фальшивой беспечностью поспешил ответить:

– Послушай, папа! Волноваться не надо, просто маленькая потасовка между мужчинами, ничего страшного...

– Вы подрались?

– Не я, это он.

– С кем? Надеюсь, не с клиентом? Марсьяль изумленно глядел по очереди на сыновей, ожидая ответа.

– Разумеется, нет,– вздохнул Виктор.

– История связана с женщиной, ты же его знаешь...

– А в другом месте ты не мог это сделать? – рассердился Марсьяль.

– Этот тип сам пришел сюда!

– Ему была назначена встреча,– напомнила Алина.– Вам надо было прочитать свой ежедневник. Сядьте на секунду, я хотя бы продезинфицирую рану.

Она подтолкнула Виктора за конторку и насильно усадила на стул, потом открыла шкаф и достала маленький пузырек спирта и бинт.

– А я-то хотел пообедать с тобой,– пробурчал Марсьяль,– но в этих условиях...

– Да, неплохая мысль,– пробормотал Виктор без энтузиазма.

Беспокойный взгляд, который он бросил на Максима, не остался незамеченным, и Марсьяль предложил:

– В таком состоянии ты предпочтешь, может быть, отправиться домой?

– Нет!

Это был такой крик души, что на этот раз Марсьяль нахмурился, глядя в упор на Виктора.

– Нет, папа, у меня нет времени, я... Пойдем в бистро на углу, там всегда найдется место, чтобы быстро перекусить.

Алина отняла платок и удрученно посмотрела на достаточно глубокую рану.

– Здорово он вас приложил...

– Это ты вызвал жандармов? – спросил Марсьяль.

– Нет, это я,– вмешался Максим.– Виктор ему не дал спуску, и этот тип хотел подать жалобу. Но, в конце концов, отказался от этого.

– Вот счастье-то! Скандалы такого рода производят неизгладимое впечатление на клиентуру, нет надобности вам об этом напоминать. Времена меняются, согласен, но не тот образ, который люди создают о нотариусе. А я тебя уверяю, что в настоящий момент ты выглядишь как угодно, но только не респектабельно. К тому же, мой бедный Виктор, ты уже давно вышел из возраста, когда совершаются подобные глупости!

– Да я вообще ничего, я же...

– Надеюсь, по крайней мере, она хотя бы стоила того?

Слегка смягчившись, он подумал, что его сын имеет право драться из-за женщины, если он снова полюбил. Может быть, он решится, в конце концов, заменить эту потаскушку Лору?

– А ты, Макс, пообедаешь с нами или пойдешь домой?

– Он пойдет с нами,– твердо ответил вместо брата Виктор.

– Вам в самом деле необходимо обратиться к врачу,– проворчала Алина,– иначе у вас останется шрам.

Сказав это, она покраснела до корней волос.

– Ничего, только шарма прибавится! – пошутил Марсьяль.

Но он все же подошел посмотреть. Подбородок Виктора уже голубел, а рана на скуле выглядела скверно.

– Алина права, я провожу тебя к доктору.

Он сохранял достаточное влияние на своих сыновей, и Виктор уступил, несмотря на явное раздражение.

Сесиль Массабо нашла вполне симпатичным устроить дружескую вечеринку прямо на открытом воздухе, буквально на стройке ее дома. Стол она поставила в саду, по соседству с бетономешалкой и экскаватором. Для Виржини это показалось обязательной повинностью, но Сесиль заверила, что организовала вечеринку в какой-то степени и ради нее, чтобы та познакомилась с людьми, Которые впоследствии могли бы оказаться потенциальными клиентами. Но в течение вечера Виржини все-таки расслабилась, ободренная непринужденной обстановкой, вовсе не такой поверхностной, как она ожидала. Большинство гостей были между собой знакомы и явно симпатизировали друг другу; они втянули и ее в свой разговор, подбрасывая вопросы о работе архитектора.

Настала ночь, фонари освещали ирреальные декорации стройки, создавая впечатление неземного пейзажа. Виржини сидела лицом к дому, который был едва различим, и потягивала стакан бержерака. Она рассеянно слушала болтовню вокруг себя, как вдруг ее внимание привлекло знакомое имя.

– Жена Виктора была настоящая красавица, он должен был следить за ней, как за молоком на плите! – говорил ее сосед слева.

Он разговаривал с Сесиль, и она тотчас же отозвалась:

– Да, красивая, для тех, кто любит натуральных блондинок... Но у нее всегда был такой откровенно скучающий вид!

– Лора не выносила жизнь в провинции, сама много раз говорила.

– А я,– твердо сказала Сесиль,– с Виктором Казалем добровольно на необитаемый остров отправилась бы!

Две женщины залились смехом, поддерживая ее, и Виржини почувствовала укол ревности.

– Да, это правда, он очень хорош собой,– заявила рыжая милашка с видом гурмана.– И всегда был таким! Сказать честно, с Лорой они составляли великолепную пару!

– Он был совершенно без ума от нее! – напомнила Сесиль.– Влюбленный муж, о котором можно было только мечтать... Он так на нее смотрел, что я становилась от этого неврастеничкой!

Ответом на шутку был новый взрыв смеха, и Виржини воспользовалась случаем, чтобы спросить у рыжей:

– Почему же она ушла?

– Выбрала другого, но невозможно узнать кого! Она уехала в Париж, и Казали не распространяются по этому поводу. После ее отъезда Виктор был, как зомби, и это все, что можно сказать.

Виржини не без раздражения допила свой стакан, и сосед слева наполнил его снова. Ей было неприятно представить себе Виктора, так любящим другую женщину. Она видела его нежным, любезным, но явно не влюбленным. Опасался ли он женщин, после того как собственная жена предала его? Виктор говорил, что не ищет приключений, но в действительности он и не хотел ничего другого, и его поведение доказывало это. По сути, это было логично. После болезненного разрыва невозможно броситься с головой в новую любовную историю, она же сама об этом и заявила.

Виржини снова погрузилась в свои мысли, не вникая в разговоры. Может быть, она не должна была уступать Виктору и оставаться на ночь в Роке? В отличие от него, она верила в дружбу между мужчиной и женщиной. Впрочем, он открылся ей еще до того, как стал ее любовником, потому что она, как оказалось, была единственной за этим столом, кто знал, к кому ушла Лора.

Лора... «Настоящая белокурая красавица», по всеобщему мнению. Рядом с ней, наверное, она выглядела бледно. Даже Пьер никогда не говорил ей, что она красивая. Милая, прелестная или желанная – вот и все прилагательные, которые он использовал, когда хотел сделать ей комплимент. На кого, интересно, похожа эта Лора? Какие у нее глаза, голубые или зеленые? А волосы длинные? В Роке она не заметила ни одной фотографии, кроме той, на которой был маленький мальчик, вероятно Тома. Что ощутил Виктор, когда узнал, что станет отцом? Упал в ноги своей жене?

Она заставила себя отставить стакан. Вино не мешало ей думать о Викторе, но от этих мыслей ей становилось по-настоящему грустно. Зачем ревновать к прошлому, это безрассудно и глупо. Во всяком случае, Виктор не захотел продолжения, а она не будет настаивать, чтобы не выглядеть смешной.

Вскоре после полуночи гости начали расходиться, и она тоже наконец-то получила возможность уехать. Сесиль демонстративно обняла ее, как обычно, прощаясь до того часа, когда на стройку придут рабочие.

Виржини вернулась домой и быстро приняла душ. Было уже около часа ночи, когда она вспомнила о мобильном телефоне на дне сумки. На автоответчике осталось сообщение, которое она с бьющимся сердцем прослушала не один раз. Довольно холодным тоном Виктор сообщал, что к нему приходил Пьер, и что встреча была «дегенеративной». Он заканчивал тем, что просит ее позвонить при случае, но уточнял, что сейчас очень занят.

При случае? Где это он откопал такие сдержанные выражения? Очень занят... Но она тоже! И что произошло с Пьером? Этот болван приехал сюда с единственной целью – сцепиться с Виктором? Но по какому праву? Пьер, конечно, достаточно хорошо знал Виржини, чтобы понять, даже раньше ее самой: в конце концов, она подпадет под обаяние нового знакомого. Ему достаточно было взглянуть на Виктора лишь раз, как он определил его в чине своего последователя. А значит, соперника, потому что в голове у него ничего не закончилось. Сколько еще времени он будет отравлять ей жизнь? Сначала он уничтожил ее профессионально, а теперь покушался на ее личную жизнь, с тем же желанием все разрушить. Что делать? Позвонить Виктору с извинениями? Нет, должно быть, ему смертельно все надоело, потому что об этом просто кричал его холодный тон. За ночь, проведенную с ней, он теперь получил неприятностей по полной программе.

Униженная, подавленная, она спрашивала себя, не будет ли лучше, если она еще раз переедет и будет испытывать судьбу где-нибудь в другом месте?

– Но что ты с ним сделал, черт побери? – повторяла Лора оскорбительным тоном.

Вот уже пять минут она бранилась, и Виктор отодвинул трубку от уха.

– Ничего,– повторял он.– Абсолютно ничего.

– Издеваешься надо мной?

– Да нет, Лора. Речь идет о семейном деле, которое тебя совершенно не касается.

– Ну да, как же!

– Нет же, Лора, мне очень жаль, но на этот раз не ты являешься причиной конфликта.

– Тогда скажи мне, в чем дело.

– Думаю, тебе нечего сюда вмешиваться, я сам разберусь с Нильсом.

– Интересное дело! Он пьет, не просыхая, и просиживает целыми днями у своего психоаналитика! И все это из-за тебя! Уверяю, что мне это не доставляет никакого удовольствия...

– Каждому свое…

– Ты становишься невыносимым, Виктор! Ты мстишь мне, да?

Он собрался ответить, но замер, услышав, как разительно поменялась ее интонация:

– Не будь таким злым со мной. Только не ты...

Лора повесила трубку, и он так и не успел ничего сказать. Чего еще она ожидала от него? Чтобы он был настолько любезен, чтобы улаживать их с Нильсом сердечные проблемы на расстоянии?

– Ну и дела...

Виктор даже не поговорил с ней о Тома, хотя собирался узнать, когда тот приедет на каникулы. Он хотел, чтобы Тома приехал в Рок в то же время, что и его кузены, поскольку Максим и Кати собирались провести в поместье две недели вместе с детьми. Он планировал заказать детскую горку и кое-какие гимнастические снаряды, но не находил времени, чтобы вникнуть во все детали. С утра до вечера, едва слушая своих клиентов, он думал только о матери. О матери и отце, об этой дилемме, которую им с Максом так и не удалось разрешить.

Он положил телефон в карман рубашки и опять принялся обрезать разросшийся по фасаду плющ. Скоро подъедет старший брат. Почти каждый вечер, вот уже целую неделю, Максим заезжал в Рок до или после ужина. Черный блокнот был надежно спрятан в одной из голубятен, где никто не будет его искать.

Послышался рокот машины, въезжающей в аллею, и он побросал в кучу последние обрезанные побеги.

– Вместо того чтобы заниматься садом,– обратился к нему Максим, выходя из машины,– ты бы лучше подчистил накопившиеся досье! Алина сказала, что вот это срочнейшее...

Виктор взглянул на конверт, который ему протягивал брат, и пожал плечами.

– А... Продажа с торгов этого домишки на улице Сен-Сиприен,– вздохнул он.

Я понимаю, тебе не до этого. Мне тоже. Нам надо как-то из этого выбираться, Вик... Давай-ка принеси пару бокалов, а я привез шампанское…

– У нас праздник? – хмуро удивился Виктор.

– Нет, просто это единственное, что я нашел в холодильнике в конторе, и подумал, что мы этого заслуживаем!

Максим так приветливо улыбнулся, что Виктор разволновался. Брат, конечно, переживал из-за его одиночества в Роке. Что же касается самого Максима, то Кати и дети как-то отвлекали его, и, хотя он был так же задет, как и Виктор, проблема родителей занимала его в меньшей степени.

На кухне Виктор поставил на поднос два фужера и насыпал в вазочку орехов. Перед тем как выйти, он проверил автоответчик, но тот был пуст. Значит, Виржини не перезвонила. Бутылка шампанского напомнила о ней? Он понимал, что поступил не слишком красиво, оставив ей позавчера лаконичное послание, но ему было настолько не по себе, что он не знал, надо ли говорить о большем. А может быть, стоило умолчать о его стычке с Пьером Батайе? Возможно, тот поехал к Виржини жаловаться или за утешением? Виктор здорово его отделал, удивляясь собственной агрессивности. Самому ему пришлось наложить три шва, но и Батайе был разукрашен так, что на него было страшно смотреть. Тем хуже для него.

Лишь бы он не воспользовался своим жалким видом, чтобы разжалобить ее. Лишь бы он не остался у нее на какое-то время...

Благодаря Лоре он узнал, что влечение к тому, с кем расстался, остается надолго. Если Виржини, порвав с Пьером, продолжала думать о нем так же часто, как он о Лоре...

У него вдруг возникло желание немедленно услышать голос Виржини. В худшем случае, если ее не окажется дома, он может оставить ей более теплое, более личное сообщение. Он уже взялся за телефон, как в кухню вошел Максим с бутылкой в руке.

– Ты хочешь, чтобы оно стало теплым? Обрати внимание, здесь тоже совсем неплохо, а снаружи очень много насекомых... Есть новости от Нильса?

– Есть, но не от него. По словам Лоры, он чувствует себя плохо.

– Она тебе звонила, чтобы говорить о нем? Ну и наглость!

Виктор пробурчал, глядя в укоризненную физиономию брата:

– А о ком ей еще говорить?

Не ответив, Максим откупорил шампанское и наполнил бокалы.

– Я думаю, нам нельзя больше тянуть, Вик. Мы должны решиться, потому что в эти выходные у мамы день рождения.

Последние слова окончательно вывели Виктора из равновесия. Обычно все три брата объединялись и покупали подарок, а неизменный семейный ужин проходил на улице Президьяль.

– Боже мой, ведь правда...– пробормотал он.– Получается, одно из двух – либо мы до этого говорим с папой, либо мы вообще ничего не говорим, как будто ничего никогда не знали.

– А ты что выбираешь? Виктор глубоко вздохнул:

– Откровенно говоря, я не чувствую себя поборником справедливости. По зрелом размышлении, я думаю, что лучше смолчать. Если правда всплывет наружу, никто ничего не выиграет. Папа уйдет, и его жизнь будет одинокой, он не в том возрасте, чтобы строить все заново. О маминой жизни и говорить не стоит.

– Значит, ты отпускаешь грехи?

– Маме? Не мне ее судить. Мы не можем ничего изменить и тем более исправить, Макс. Даже если она и добилась, чего хотела, она дорого за это заплатила с тех самых пор...

– Почему? Ты думаешь, она испытывает угрызения совести?

– Не знаю, может быть, и нет...

На самом деле Виктор не имел на этот счет никаких соображений. Очевидно, их мать была не такой женщиной, о которой можно сказать, что хорошо знаешь ее...

– Со своей же стороны,– добавил он,– мне не в чем ее упрекнуть. Да и тебе тоже.

– А Нильс? Ты думаешь, он согласится молчать?

И на этот вопрос Виктор не знал ответа, поэтому только беспомощно махнул рукой.

– Я ощущаю себя адвокатом дьявола, но в глубине души согласен с тобой. Мысль о том, чтобы отдать ее на расправу отцу, ужасает меня.

Реакцию их отца было трудно предугадать. Как он воспримет известие о том, что потерял тридцать лет жизни рядом с женщиной, которую принимал за святую, а она оказалась чудовищем?

– Это выше моих сил, честное слово,– проронил Виктор.– Давай сожжем этот блокнот, Макс!

Ломая головы, пытаясь найти решение, они, как минимум, пришли к одному заключению: надо спасти то, что можно спасти, иначе семья развалится.

– Сжечь его? Да... Но объясни мне прежде, почему мама сама этого не сделала? Она не могла забыть о нем, это совершенно невозможно! Платок, фотографии еще могут пройти, но в блокноте-то нет ничего анонимного, это исповедь.

– Торговец мебелью был высокого роста, и то с трудом его достал. Кто тебе сказал, что она не искала его повсюду? Я ведь тоже его не нашел, хотя думал, что перерыл все и везде.

– Нет. Вик. Если она спрятала его в том шкафу, она бы прекрасно об этом помнила. Думаю, что она, наоборот, не хотела его уничтожать. Как трофей.

– Платка было недостаточно?

– Платок – это ерунда. Ведь когда мы его нашли, мы ничего не поняли. А вот блокнот... Каким бы чудовищным ни был ее поступок, но он оказался самым важным, что она совершила в своей жизни. Может быть, она, сознательно или нет, не хочет смириться с тем, чтобы не оставить следа.

Подавленные, они обменялись долгим взглядом, потом Максим снова наполнил бокалы.

– Что бы мы ни сделали, будет казаться, что мы совершили ошибку. Даже если мы ошибемся, все-таки блокнот надо сжечь.

Виктор согласно кивнул, молча отпил шампанское и встал из-за стола. Оба брата прошли в гостиную и опустились перед камином, накладывая на подставку дрова.

– А ведь Нильсу мы сказали, что уже сделали это,– напомнил Максим.

– А если он все же расскажет папе?

– То, что может сказать он, будет не так страшно, как в действительности. Некоторые фразы такие отвратительные...

Виктор почувствовал на своем плече руку брата и услышал, как тот вышел из комнаты. Максим знал, где спрятан блокнот – они прятали его вместе, – и вернулся он очень скоро. Виктора охватила нервная дрожь. Он безвольно оторвал кусок газеты и подсунул под дрова. Хватило бы у него смелости без одобрения брата? Он пошарил в кармане джинсов и достал зажигалку.

– Надеюсь, мы не совершаем великую глупость? – пробурчал он сквозь зубы.

Пока он разжигал бумагу, начали потрескивать щепки. Он выпрямился, глядя на огонь, и вздрогнул, когда Максим вложил блокнот ему в руку.

– Отрывай по листочку, так надежнее.

Он вооружился щипцами, и Виктор начал отрывать страницы, роняя одну за другой в огонь. Помимо воли, его глаза впивались в строки, выхватывая отдельные слова. Нет, решительно, ни отец, ни младший брат не должны были прочесть эти признания Бланш, написанные с таким цинизмом. Да и сам он никогда больше не сможет смотреть на мать без чувства глубокой боли. Сумеет ли он взглянуть ей в глаза? Под конец он бросил в огонь черную обложку и увидел, как та скорчилась, прежде чем вспыхнуть.

Несмотря на длительную практику, доктор Леклер чувствовал себя смущенным, почти взволнованным, в то время как эмоции в отношениях с пациентами были элементом весьма нежелательным. Последний раз, когда он видел Нильса, он оценил его состояние как очень плохое, но Нильс был достаточно сознательным – и достаточно умным – пациентом, чтобы шаг за шагом продвигаться к поиску причин своего несчастья. Было видно, что объяснения, данные ему с одного раза, произвели на него эффект разорвавшейся под носом хлопушки.

– Мне казалось, я плохой, неблагодарный, отвратительный! – злобно выкрикивал Нильс – И все это время часть моего мозга, куда мне, к несчастью, нет доступа, тихонько подсмеивалась.

– Неосознанное – это...

– ...то, что надежно заперто, уверяю вас! Я все видел, а значит, знал. Вы понимаете это? Долгие годы, когда эта женщина читала мне сказки, давала микстуру от кашля, мерила температуру, я знал, что она убила мою мать! На самом-то деле я должен был быть единственным, кто знал, что она прятала под ласковыми улыбками и так называемой нежностью, и, тем не менее, я во все это наивно верил!

Его история была особенно гнусной, но доктор Леклер слышал и похуже, увы!

– У вас сохранились образы этой сцены?

– Нет... Этот платок с лошадками, конечно, мне знаком... Но не думаю, что могу различить что-то другое. Лестница-стремянка? Мне кажется, она была синяя. Мне надо еще раз увидеть двор нашего дома в Каоре или...

Его голос сошел на нет, а глаза заплутали в тумане. Выражение лица было таким болезненным, что доктор отвел взгляд.

– Что вы сейчас рассчитываете делать, Нильс? – спросил он ровным голосом.

– Я не знаю. Предполагаю, что должен рассчитаться, чтобы обрести покой. Начать с чистого листа. А пока...

Он достал банкноты из кармана и разложил их на письменном столе. В конце каждой консультации он всегда платил наличными, прежде чем назначить следующий сеанс. На этой неделе он приходил три раза, в срочном порядке, а теперь было бы лучше перейти на еженедельный график.

– В следующий четверг, как обычно?

– Нет, я не уверен, что мне захочется,– ответил Нильс – Я вам позвоню.

Не обращая внимания на удивленный вид доктора Леклера, он кивнул ему и вышел. На улице его встретил теплый дождь, и он пошел вдоль мокрого тротуара. Разговор с психоаналитиком немного расслабил его, по крайней мере, вначале, но теперь ему надо было действовать. Если он этого не сделает, он останется пленником своего воспоминания, раздавленным вечной виной, которая и так почти уничтожила его. Чтобы избавиться от этой вины, он, прежде всего, должен отомстить за свою мать, даже если существует лишь единственный способ это сделать. Отомстить за мать – да, но еще и за маленького беззащитного ребенка, который всегда существовал в нем, которому тридцать лет затыкали рот, а теперь, наконец, он может вопить о своем отчаянии.

Нильс скрылся от дождя на станции метро и достал из кармана куртки записную книжку. Он открыл ее и пролистал торопливо, чтобы справиться, не ждут ли его какие-нибудь дела в предстоящие дни. Он заметил, что на ближайшее воскресенье что-то было помечено. День рождения мамы. Эти три слова вызвали в нем такую вспышку ярости, что он чуть не отбросил книжку подальше от себя.

Подошел поезд, и он отодвинулся назад, закрыв книжку дрожащей рукой.

Каждый вечер, когда Виктор открывал первую створку ворот, Лео выскакивал из «ровера» и мчался по аллее, обезумев от радости. Он целый час носился повсюду, фыркал, обнюхивал и грыз все, что попадалось по пути: камни, ветки, садовый инструмент.

Виктор следил за ним глазами, в нерешительности стоя у ворот. Вот уже неделю он отодвигал со дня на день свой визит к Виржини, разрываясь между безумным желанием видеть ее и непонятной скромностью.

Он вернулся к машине, мотор которой продолжал работать, и окончательно закрыл ворота. Ждать еще – значит только усугублять это глупое недоразумение, возникшее между ними. После того как Виржини провела ночь в Роке, они не только не виделись, но даже нормально не поговорили по телефону. Если вдруг она решила возобновить отношения е Пьером Батайе, он предпочел бы узнать об этом немедленно.

Лео исчез, занятый своими делами. Скорее всего, он не заметит его отсутствия. За короткое время Виктор здорово привязался к собаке, которая, впрочем, очаровала и всех прочих членов семьи. Даже Максим больше не делал замечаний по поводу присутствия босерона в кабинете брата.

Ему понадобилось пять минут, чтобы оказаться у дома Виржини и убедиться, что ее там нет. Разочарованный, он все же позвонил в дверь для очистки совести, но ждал напрасно. Ужинала ли она в другом месте или возвращалась так поздно со строительства?

Он вернулся к машине, чтобы найти в «бардачке» бумагу и ручку, и присел на низкую стенку, огораживающую сад. Если он не будет торопиться, то найдет нежные слова,– это все-таки лучше, чем ничего.

Склонившись над бумагой, он задумался. Дорогая Виржини? Моя дорогая Виржини? Нет, это слишком условно и смешно. Однако просто Виржини еще хуже. После долгих колебаний он написал через весь листок: «Мне тебя не хватает» и уже собирался поставить свою подпись, когда услышал ее машину. Он тут же вскочил. А вдруг она не одна? Но уходить было слишком поздно.

Виктор смял бумагу и засунул ее в карман как раз в тот момент, когда Виржини вышла из машины и хлопнула дверцей.

– Ты меня ждал?

Тон был не очень-то любезный, а взгляд тем более.

– Я приехал наудачу,– сказал он тихо,– я сейчас уеду.

– Полагаю, ты спешишь?

– Нет, я...

– Да, да! Мужчины всегда очень спешат, это всем известно.

Виржини ослепило закатное солнце. Она приложила ко лбу руку козырьком и тут же отпрянула.

– О Господи! Это Пьер тебя так... Очень сожалею!

Поскольку он стоял против света, она заметила его швы, кровоподтеки и синяк на подбородке.

– Ты его не видела? – спросил он машинально.

– Пьера? Нет.

Виржини неподвижно стояла перед ним, не собираясь входить в дом. Он смущенно молчал, потом пробормотал:

– Ну ладно, я поеду...

Вместо ответа она продолжала молча смотреть на него, так что ему стало не по себе.

– Я должен был позвонить тебе раньше. Но я был очень занят, и потом еще твой приятель закатил скандал прямо у меня в нотариальной конторе...

– Он больше не мой приятель,– сказала она сухо.

– Во всяком случае, он все еще без ума от тебя.

– Ничего не могу поделать.

Секунду Виктор размышлял, сможет ли Батайе быть настолько сумасшедшим, чтобы убить кого-нибудь из ревности, и решил, что нет. Перейти к действию не так просто – и это счастье! Однако его мать не колебалась. Сможет ли он думать о чем-то другом?

– У меня очень много забот сейчас, Виржини. Как только дела пойдут лучше, я...

– Не утруждай себя, я поняла.

– Что?

– Ты ничего мне не должен, я тебе тоже. Тебе и приходить сюда не стоило, чтобы сказать мне об этом, это и так ясно!

Недоразумение превращалось в катастрофу. Он увидел, как Виржини ищет ключ в сумочке, и, не раздумывая, схватил ее за запястье.

– Подожди! Пожалуйста...

– Оставь меня в покое, Виктор! – крикнула она, вырываясь.

С остервенением набросившись на замочную скважину, она ворвалась в дом. Стоя у закрытой двери с бьющимся сердцем, она смогла наконец перевести дыхание. Ей ужасно хотелось расплакаться, но она справилась с этим желанием, глубоко вдохнув несколько раз. Если сейчас она «откроет кран», то потом не сможет остановиться.

Услышав шум отъезжающей машины, она повернула голову, но осталась на месте. Мотор не ревел, а работал спокойно. Виктор казался утомленным и, должно быть, думал уже о другом. Зачем она привязалась к нему так сильно? После нескольких совместных вечеров и одной ночи она потеряла всякую осторожность. К чему были намерения, воззвания? А ведь ей казалось, что с Пьером она все поняла.

– И первый же встретившийся на пути... Нет, какая я все-таки дура!

Из-за Виктора Виржини чувствовала себя глупой, смешной, ущемленной. Ей не хотелось принадлежать к той категории женщин, которым мужчины говорят: «Извини, дорогая, у меня очень много работы». С такими женщинами мужчины встречаются только тогда, когда выпадает свободная минутка, на ходу, чтобы удовлетворить простое желание. Но она не была «настоящей красавицей», белокурой куколкой, единственное достоинство которой – непроходимая, стопроцентная глупость, и не могла удовлетвориться любовником, налетающим, как сквозняк. А еще она не выносила жеста, которым Виктор пять минут назад схватил ее за руку. Этот жест как бы говорил: «Ты от меня не уйдешь, я пришел как раз за этим». Когда она пыталась порвать с Пьером – у него возникало такое же отношение собственника. Мысли об этом делали ее больной, и она постаралась отогнать неприятные воспоминания, пожав плечами. По крайней мере, Пьер не позвонил ей похвалиться, что разбил лицо своему сопернику, что означало, по всей видимости, одно: его физиономия была изрядно попорчена. А может быть, он потерпел поражение? Для такого драчуна, как он, достаточно этого унижения, чтобы вести себя спокойно.

Она вспомнила лицо Виктора, швы, наложенные на скуле, как раз над его пикантным шрамом, и усталый вид, незнакомый ей прежде.

– Да таких Викторов Казалей пачками можно найти!

Вот уж нет. Конечно, нет. Она может выкрикивать это хоть целый вечер, но ей не удастся убедить себя. Виктор обладает безумным шармом, от которого она просто сходит с ума. И еще сказать, что вначале она находила его несимпатичным!

Потеряв всякую надежду, Виржини подошла к чертежному столу. Один из друзей Сесиль, сидевший рядом с Виржини за столом на вечеринке, пожелал, чтобы она подумала над планом реконструкции его дома. Первые наброски его не удовлетворили, и она посмотрела на них критически. Испытывает она любовное разочарование или нет, а работать надо. Вторая стройка принесет ей достаточно денег, чтобы заняться ремонтом. Она отказалась от идеи покинуть эти места, не может же она бегать всю жизнь. А сейчас, когда у нее будут контракты, она и вовсе не уедет отсюда.

– Чем проливать слезы о мужчинах...

Виржини уселась на высокий табурет, зажгла лампу и достала лист миллиметровой бумаги.

Виктор зашвырнул палку как можно дальше, и Лео помчался стрелой. Спустилась ночь, парк погрузился в темноту, вскоре летучие мыши начнут свой стремительный бесшумный танец.

– Пойдем, пес, пора спать!

Виктор взошел по ступенькам, Лео не отставал ни на шаг. Открыв дверь ключом, он прошелся по первому этажу. В гостиной он машинально бросил взгляд в камин, из которого уже вычистил золу. От жуткого сожжения не осталось и следа. Отныне он постарается не спрашивать себя, правильно ли поступил. Пропитанные ядом слова, написанные их матерью, пожрал огонь, но от этого убийство Анеке не исчезло, а только ушло в далекое прошлое.

Он чувствовал, что атмосфера Рока стала не такой тяжелой. Нелепое, чисто субъективное впечатление, тем не менее, он стал лучше спать, когда узнал правду. Потрескивание деревянных балясин, сквозняки, гуляющие по коридорам, ветви деревьев, скребущиеся в окна, больше не будили его. Может быть, просто накопившаяся усталость погружала его в сон? Из-за этого проклятого блокнота он несколько ночей лежал с открытыми глазами, но теперь с этим покончено.

– Я люблю этот дом,– объявил он вслух. Лео навострил уши и наклонил голову вбок.

– И тебя тоже люблю,– добавил он, наклоняясь к собаке.

Он потрепал густую шелковистую шерсть. В этот момент в Сарлате его родители, должно быть, уже спали бок-о-бок в своей комнате. Безмятежные, поскольку не могли быть счастливыми. Ничто не всколыхнет оставшиеся им годы, они так и пройдут свой путь вместе, соединенные ложью тридцатилетней давности, которая бесконечно лучше новой драмы.

Виктор закончил свой обход в кухне, закрыв дверь на замок. Он принял душ и опять подумал о Виржини. Полное фиаско. Надо было вести себя по-другому! Надо было быть более простым, более искренним. Почему оказался таким недотепой? Виктор пилил себя за допущенные промахи, из-за которых Виржини всерьез ополчилась на него. Разумеется, ему и в голову не приходило посвящать ее в свои проблемы, но он мог бы сослаться на серьезные семейные заботы, вместо того чтобы прятаться за перегруженностью работой. Сначала сделать признание, а потом не подавать признаков жизни – что может быть более абсурдным, и, ясное дело, такое поведение пришлось ей совершенно не по вкусу.

Опершись на локоть, он смотрел на пустую подушку. Ему так понравилось смотреть, как просыпается Виржини, но он не сказал ей об этом. Вот болван! Ему так понравились ее округлые груди, ее матовая кожа, ее темные глаза, помутившиеся от наслаждения, когда она обвивала его своими длинными ногами...

Он чуть не вскочил с кровати, чтобы броситься к телефону и позвонить ей, но испугался услышать во второй раз тот-же мстительный голос: «Оставь меня в покое, Виктор!»

– Болван и трус,– пробормотал он, выключая настольную лампу.

 

9

– Я тебе говорю это, потому что не хочу действовать исподтишка.

– Где ты находишься? – в третий раз спросил Виктор.

Он откинул одеяло, готовый встать, но ответ Нильса был хуже того, чего он опасался:

– В Сарлате, возле дома.

– Не делай этого, Нильс!

В семь утра родители обычно готовили на кухне завтрак.

– У меня нет выбора, Виктор!

– По крайней мере, подожди меня, умоляю тебя!

Эти последние слова – он не мог представить себе, что когда-нибудь будет умолять Нильса о чем бы то ни было. Однако, если он не сможет найти подходящие аргументы, произойдет худшее.

– Ты ведь сразишь его наповал! Если он рухнет перед тобой с инфарктом, ты не простишь себе этого всю жизнь. Я ведь знаю, как ты любишь его...

– Вот именно поэтому, Виктор. Именно поэтому.

Нильс казался настроенным очень решительно. Виктор был уверен, что ему не удастся уговорить его, что бы он ни говорил.

– Прошу тебя подождать четверть часа, пока я приеду. Я не буду стоять у тебя на пути, но дай мне возможность хотя бы быть там! Они же оба сойдут с ума.– Одной рукой он начал надевать вчерашнюю рубашку.– Месть не приведет ни к чему. Мы решили молчать...

– Но только не я. Это вы с Максом так решили. Но мы теперь по разные стороны баррикад, и вы за меня ничего не решите.

Виктор как раз застегивал джинсы, когда Нильс отключился от связи.

– Вот черт! – выругался он.

Схватив мобильный телефон со столика у кровати, он выскочил из комнаты, пробежал по галерее и скатился с лестницы. Подходя к «роверу», он позвонил Максиму.

– Нильс у родителей, собирается выложить им все! Беги скорее туда и постарайся смягчить ситуацию. Я уже в пути.

Как они могли быть такими наивными и поверить, что Нильс не захочет отомстить? Он не только выложит правду отцу, но сделает это в самой грубой форме. Ему даже мимолетно привиделась мать между Марсьялем и Нильсом!

Виктор так резко вывернул на дорогу номер 47, что колеса взвыли и он чуть не потерял управление. Рассерженный водитель со встречной полосы проводил его длинным сигналом. Пока Максим оденется, что-нибудь скажет Кати и приедет на улицу Президьяль, у Нильса будут развязаны руки. Неужели он и в самом деле все разрушит, не думая ни о чем другом, как только о собственной боли?

Вынужденный оставить «ровер» вне пешеходной зоны, Виктор бежал по улицам старого города. Не обращая внимания на удивленные взгляды утренних прохожих, он все же надеялся, что не встретится со своими клиентами в таком состоянии.

Дверь дома, к счастью, была не заперта. Войдя, Виктор услышал громкие крики, доносившиеся со второго этажа. Перескакивая через ступени, он побежал в гостиную. Еще не перешагнув порог, он нос к носу столкнулся с отцом. В другом углу стоял Максим. Он был так же неряшливо одет, как и сам Виктор, лицо его выражало растерянность и недоумение, руки глубоко засунуты в карманы джинсов. Нильс стоял у окна – бледный, словно выжатый до капли.

– Что это за история,– набросился на Виктора Марсьяль.

Сильной рукой он схватил сына за ворот рубашки.

– Это правда, то, что он говорит? Это правда? Рассказывай сейчас же все с самого начала!

Гнев придавал ему недюжинную силу, и Виктор поперхнулся, наполовину удушенный.

– Слушаю тебя! – прорычал Марсьяль, отпуская его.

Виктор без сил прислонился к стене.

– Папа, успокойся...– сказал он.

– Я тебя спрашиваю, правда ли это. И ничего больше!

– Я ничего не придумал! – закричал Нильс.

Его голос взлетел в верхние регистры, обретая истерические нотки. Марсьяль посмотрел на него, потом повернулся к Виктору и шагнул на него.

– Ты нашел в Роке документы, касающиеся матери?

– Да...

– И не счел нужным отдать их мне?

Отец взялся за Виктора, потому что это именно он перекупил поместье и именно он нашел блокнот. Не будь отъезда Лоры, развода и продажи Рока – ничего бы не произошло, блокнот продолжал бы лежать на полке в шкафу. Но, может, все началось с Нильса, который, обольстив Лору, все это развязал?

– Говори же! – взревел Марсьяль.

Он схватил Виктора за плечи и грубо встряхнул.

– Что ты прочел? Что она убила Анеке?

В устах отца иностранное имя звучало с каким-то особенным акцентом. Лицо Нильса перекосилось от боли, и он начал кричать.

– Она толкнула ее вот так! Передо мной! – Он резко выбросил руки, сжав пальцами пустоту.– Я ее вижу! В руке у нее остался платок!

По его одержимому взгляду Виктор понял, что он вновь переживает эту сцену.

– Убегая, она задела за край манежа,– продолжал Нильс. Мой клоун упал на другую сторону, на ковер... Я просовывал руки через прутья, но не мог его достать. Я пытался... я... Я правда пытался...

В его глазах застыли слезы, и Виктор опустил глаза, не в состоянии выносить эту сцену. Вдруг из кухни донесся звон разбитого стакана. Отец с искаженным лицом пытался обрести дыхание. Максим не двигался.

– А ты... ты привел меня к этому чудовищу!

Нильса трясло, он был на грани нервного срыва.

– К этой шлюхе!

От этого слова Марсьяль вздрогнул и пробормотал:

– Она тебе ничего...

Но не смог закончить фразу. Хотел ли он сказать «Ничего не сделала?»

– Ты думал, она меня любила? – взвился Нильс – Она всегда всех обманывала, и тебя первого! А сейчас она ничем не рискует, она никогда не заплатит!

Виктор увидел, что отец хотел направиться к кухне, но передумал. Он повернулся к дрожащему от ярости Нильсу. Он посмотрел на него с бесконечной грустью.

– Перестань,– сказал он совсем тихо, подошел к нему, обнял за плечи и притянул к себе.

Возможно, он хотел таким образом попросить прощение, но лишь повторил бесцветным голосом:

– Перестань.

В наступившей тишине Виктор ощущал себя как после битвы, на руинах. Он оперся о стену и прикрыл на секунду глаза. Однако Марсьяль еще не закончил разбираться с ними.

– Виктор,– сказал он гневно,– ты в самом деле уничтожил все?

– Мы это сделали вдвоем,– вмешался Максим, пытаясь придать голосу спокойствие.

– Зачем?

– Чтобы тебя... оградить. И ее тоже.

– Вы два жалких безмозглых идиота! – выругался Марсьяль.– По какому праву вы отнимаете у меня правду?

– Теперь ты ее знаешь.

– Но не благодаря вам!

Нильс замер, словно парализованный. Марсьяль, оставив Виктора, обратился к Максиму.

– И вы бы смогли прийти сюда, с невинным видом сесть за стол и спокойно смотреть мне в глаза? Улыбаться этой гадюке?

– Папа...

– А Нильсу вы предложили молчать, так что ли? Вернее, приговорили его молчать! Приговор подписан и обжалованию не подлежит!

Он резко обернулся к Виктору.

– В ту же самую секунду, когда ты обнаружил этот подлый документ, ты должен был сообщить мне! Чтобы я не растрачивал попусту то недолгое время, что мне осталось жить! Но ты, разумеется, считал, что я слишком стар, чтобы знать. Точно, как эти самодовольные докторишки, которые никогда не говорят правду своим больным! Ты боялся увидеть меня разгневанным? Ну, так будешь смотреть на это из первого ряда ложи, я тебе сейчас покажу...

В три прыжка он преодолел комнату и попытался оттеснить Максима, закрывающего вход в кухню.

– Отойди!

– Нет, не могу. Пожалуйста...

Виктор вышел из оцепенения и подбежал на помощь брату. В кухне мать, без всякого сомнения, слышала все и, вероятно, похолодела от ужаса при мысли о том, что окажется лицом к лицу с мужем. Его охватил приступ жалости, смешанной с болью. Он понимал, что она переживала.

– Папа,– только и вымолвил он, положив руку на плечо Марсьяля.

Тот резко обернулся:

– Не встревай! Не вмешивайся больше ни во что, ты понял?

Виктор обошел отца и встал рядом с братом.

О рукоприкладстве и подумать было невозможно, но дать ему пройти – значит сделать еще хуже. Нильс поставил всех в безвыходное положение, тем не менее, Виктор даже не обижался на него, он только пытался предотвратить худшее.

– Но я-то что вам сделал?

Голос отца вдруг задрожал, и он отошел к окну. Плечи и спина его ссутулились. Нильс из другого конца комнаты поочередно смотрел то на братьев, то на отца. Когда его блеклые глаза уперлись в Виктора, он собрался что-то сказать, но спохватился. Затем он неслышно вышел из гостиной – так что Марсьяль, по-прежнему стоящий к ним спиной, вероятно, его не услышал. После долгой паузы он пробормотал:

– Даже не знаю, куда идти.

– Поедем в Рок, папа,– предложил Виктор.– Я тебя отвезу.

Максим поддержал его легким кивком головы. На настоящий момент это было единственное возможное решение.

– Я займусь ею, Вик,– шепнул он.– Поезжайте...

Виктор был признателен ему за такую смелость. Успокоить мать, не имея возможности утешить ее, это было самое трудное из того, что оставалось сделать.

Наутро Марсьяль проснулся с чудовищной головной болью. Сон его был настолько глубок, что поначалу он с трудом узнал окружающую обстановку, но вскоре память вернулась, и он сел в кровати.

Как давно он не спал в Роке... Перед окном его спальни шелестела листвой та же береза, только она стала выше и гуще, чем была прежде. Тридцать пять лет назад, когда он решил покинуть Бланш, он был совсем еще молодым человеком. Он думал, что сумеет изменить свою жизнь. Но нет... Его судьба оказалась связана с этими стенами, и он опять приехал сюда.

– Это в последний раз...– пробормотал Марсьяль.– Я больше не хочу видеть ни тот дом... Ни Бланш. Никогда!

Он сбросил простыни и надел халат, оставленный Виктором в ногах, затем открыл дверь на галерею и зычно крикнул:

– Виктор! Ты здесь?

Что за нелепая идея предложить сыну жить одному! Дом казался огромным, гораздо большим, чем был в его воспоминаниях.

Не получив ответа, он зашел в ванную, где нашел пакет из супермаркета с зубной щеткой, пастой, бритвой и пеной для бритья. Виктор, вероятно, ходил за покупками к самому открытию магазина. Он позаботился и о том, чтобы положить на табурет одну из своих рубашек, нижнее белье и банное полотенце. Марсьяль взволнованно расправил рубашку, думая о том, кто же ее гладил. В самом деле, кто ухаживает за Виктором с тех пор, как он поселился в Роке? Домработница? Подружка?

«А ты? Кто теперь тобой будет заниматься?» – спросил он себя, недовольно рассматривая свое отражение в зеркале.

Найдутся ли у него силы заниматься собой в шестьдесят четыре года? И что еще хуже, сумеет ли вынести одиночество?

Марсьяль умылся, оделся и спустился в кухню, чтобы сварить кофе. Здесь, в самом начале семейной жизни, он иногда наблюдал, как Бланш моет овощи, или вымешивает тесто. Она хотела знать все о его пристрастиях, имея в виду одну-единственную цель: угодить мужу, понравиться ему. Каждый раз, когда Бланш надевала новое платье, она со страхом ждала его одобрения, но – увы! – бедняга не обладала ни обольстительностью, ни шармом. Любил ли он ее вообще? После рождения Виктора их объятия стали редкими. Марсьяль надеялся, что двух мальчишек хватит ей с лихвой, и стал посматривать на других женщин. До тех пор пока он не встретил Анеке, он думал, что верность – это не для него, а все потому, что он не знал настоящей любви. Он до такой степени был слеп, что не заметил разрушительную страсть, которую испытывала к нему Бланш. Чувство столь сильное, что сделало из нее убийцу.

– Боже мой, я ведь не стоил этого...

Анеке погибла из-за него – и он с ужасом сделал это открытие. А потом Бланш заполучила его назад, как и предвидела, потому, что у него хватило подлости вернуться к жене. Тридцать лет лжи, прошедшие со дня преступления,– таково было суровое наказание за его адюльтер... Тем не менее, а если бы он ее не покинул...

– Как чувствуешь себя, папа?

С секатором в руке Виктор замешкался на пороге кухни, боясь показаться нескромным.

– Не очень хорошо, но это пройдет. Хочешь кофе? Я сделал тебе... Ты не работаешь сегодня? А, нет, это же понедельник... Спасибо за рубашку и все остальное. Ты заботливый мальчик, Виктор, я не должен был так набрасываться на тебя вчера.

– Не беспокойся.

– Если я не буду беспокоиться, то в самом деле стану непоследовательным!

Он наклонился погладить Лео, который залез под стол. Как приятно было коснуться мягкой шерсти. Бланш никогда не хотела ни кошку, ни собаку – ничего, что могло бы помешать порядку в доме.

– Окажи мне услугу, Вик. Собери пару чемоданов с моими вещами. Не знаю, сколько времени придется надоедать тебе, может несколько недель.

– Ты у себя дома.

– Бесполезно говорить тебе, что я не хочу видеться с твоей матерью.

– Ну, ты ведь знаешь, время лечит...

– Я не хочу видеть ее никогда,– твердо сказал Марсьяль.– Ни под каким предлогом. Это ясно?

По крайней мере, он принял это решение... Бланш для него больше не существовала.

– Я думаю выставить на продажу дом на Президьяль,– продолжил Марсьяль.– А она пусть идет куда хочет, мне плевать.

– Папа!

– Что?

– Ты не можешь вышвырнуть маму на улицу, оставив ее без ничего.

– Это не так, нет. Я приму меры. Когда я имел глупость жениться, за Бланш было хорошее приданое. Я верну ей равную сумму. Что же касается остального... Она жила за мой счет около сорока лет, при этом она родила мне двух сыновей и воспитала еще одного. Строго говоря, с финансовой точки зрения мы квиты.

Виктор казался подавленным, удрученным, но Марсьяль продолжал невозмутимо говорить, его ровный голос никак не отражал состояние духа.

– Это твоя мать, и ты обязан оказывать ей уважение, что бы она ни сделала,– добавил он,– также я не прошу тебя о поддержке и не спрашиваю твоего мнения. Рассказывай ей что хочешь, мне все равно. Но пусть она больше никогда не попадается на моем пути, так будет лучше для всех.

– Ты не собираешься... разводиться?

– Разумеется, собираюсь! Сама мысль, что она может получить что-то после моей смерти, все во мне переворачивает.

Он протянул руку за кофейником, и рубашка треснула по шву. Марсьяль в первый раз улыбнулся.

– О Вик, я крупнее тебя.

Голубые глаза сына были точным повторением его собственных. Виктор, сидящий напротив, был такой же обаятельный, каким, должно быть, в молодости был и он сам. Но в нем было что-то чувствительное, что-то чрезвычайно доброе, чего в самом Марсьяле не было со дня смерти Анеке.

– Ну, не расстраивайся, это еще не конец света! Я найду дом или квартиру, а твой братец поможет мне в этом: сделки с недвижимостью в его компетенции.

– Да, конечно,– пробурчал Виктор.

Видеть родителей, расстающихся подобным образом,– казалось, что перед ним это поставило большую проблему.

– Ты думал, что я смогу просто так предать забвению и простить?

– Нет, я знал, что ты будешь бушевать.

– Я еще старался держать себя в руках, чтобы не сцепиться с тобой. Ты сам знаешь...

Он снова впился глазами в глаза сына. Виктор, не выдержав, со вздохом опустил голову.

– Поеду в Сарлат, привезу твои вещи. У тебя есть какие-то особые пожелания?

– Мои чековые книжки, еженедельник и всю коллекцию оружия. Не оставляй там ничего!

Виктор выпил остывший кофе и вышел из кухни, забыв секатор на столе. Не считая первых дней после отъезда Лоры, он не помнил, чтобы ему было так паршиво. Год назад он был счастливым мужем и отцом, жил на ультрасовременной вилле и всегда чувствовал поддержку семьи. Теперь же он был обманут, покинут, разлучен с сыном и живет один в огромном доме, который оказался не только бездонной пропастью в финансовом отношении, но и ящиком Пандоры, откуда вылетела ужасная тайна, разрушившая все на своем пути. Будет ли у него когда-нибудь нормальная жизнь?

Он неспешно ехал в сторону Сарлата, когда вдруг узнал машину Виржини на встречной полосе. Несколько раз поморгав ей фарами, он остановился на обочине.

Виржини притормозила метрах в ста от него, и Виктор бегом бросился к ней. Запыхавшись, он облокотился на дверцу, в которой она опустила стекло. С первого же взгляда он заметил, что Виржини раздражена, готова к отпору и что эта встреча не доставляла ей никакого удовольствия.

– Я рад тебя видеть...

– Неужели? – усмехнулась она.– Вчера мы чуть было не столкнулись с тобой, ты летел как гонщик!

– А, это была ты? Я слышал, как мне кто-то сигналит, но не обратил внимания, я очень спешил.

– Как всегда. А сейчас, ты что-то хотел конкретно?

Виржини смотрела на него снисходительно, отстраненно, может быть, даже с раздражением, и он смутился.

– Я бы хотел поужинать с тобой,– сказал Виктор с вымученной улыбкой.

– Вот как? Слегка приласкать на ходу, а потом расстаться до следующего подходящего случая? Прости, но меня это не интересует.

Виктор хотел возразить, оправдаться, но не нашел в себе смелости, раненный ее жестким тоном. Виржини тронулась с места, и он молча отошел в сторону. Зачем ее удерживать? Судя по всему, она приняла его за человека, не внушающего доверия, каким он, собственно, и проявил себя в последнее время. А тут еще перспектива объявить матери об участи, которая ее ждет...

Прошло немного времени, и Нильс изменился. Радикально. Игнорируя Лору, он дал созреть себе в отчаянном молчании. Из первой поездки в Сарлат он вернулся выжатый, растерянный, но через несколько дней вдруг решил ехать туда опять, даже не предупредив ее. Вернувшись накануне, он показался Лоре другим человеком. Менее нервным, менее тревожным, как будто примирившимся с самим собой.

– Я думаю, что мы совершили с тобой огромную глупость, любовь моя,– объявил он вдруг.

Нильс сидел на подлокотнике канапе и с нежностью смотрел на нее, а она спрашивала себя, что с ним произошло.

– ...и мы оба это знаем, не так ли?

– Да,– с сожалением подтвердила она. Откуда взялся в нем этот проблеск сознания?

С первых же дней их совместной жизни, хвати им смелости, они бы признались в этом. Они ошиблись, полагая, что жизнь – это большая история любви. В действительности Лора манипулировала Нильсом, желая убежать от своей жизни с Виктором, а Нильс своей «победой» над женой брата хотел что-то доказать. Но что? Что он тоже достоин любви, как и его братья? Что он более свободен от предрассудков, чем они? Что он тоже умеет брать на себя ответственность, хотя все считают его непоследовательным?

– Мы причинили Виктору много зла, но в этом не было никакой необходимости. И этому нет оправдания.

Единственный раз он не жаловался, а трезво смотрел на проблему, принимая всю свою неправоту. Такое поведение было новым, его слабость куда-то исчезала, и это дестабилизировало Лору.

– Но тебе хотелось уехать, и я подвернулся под руку, так ведь?

– Да, возможно...

Ей надо было как-то реагировать, прежде чем он скажет самое окончательное. Кажется, Нильс брал в свои руки инициативу их разрыва? Он?

– И, однако же,– возразила она глухо,– у нас был сердечный порыв друг к другу, разве не так?

– Конечно, Лора, ведь ты очень красива, и с тобой так приятно заниматься любовью...

Он слез с подлокотника и уселся рядом, заключив ее в свои объятия.

– Я ведь не говорю тебе, что мы больше не любим друг друга. Останься со мной, если хочешь, и столько, сколько захочешь.

Лора похолодела, услышав такие слова, и отстранилась от Нильса, чтобы взглянуть ему в глаза.

– Что произошло с тобой в Сарлате? Тебе преподали урок, прочитали мораль?

– О Боже мой, нет...– пробормотал Нильс странным голосом.– Совсем нет. Это не имеет к тебе никакого отношения.

Очевидно, он по-прежнему не хотел делиться с ней. Вопреки ожиданиям Лоры, он прекрасно существовал отдельно от нее, и это открытие шокировало и даже напугало ее. Куда подевалась запоздалая подростковость Нильса, его готовность принять ее в роли матери?

Он так стремительно удалялся от нее, превратившись в кого-то, кого она совершенно не знала. Что с ним? Встретил другую женщину? Скоро Нильс будет ее утешать! И, похоже, скоро он будет ей нужен. «Останься столько, сколько захочешь». Интересно знать, до какого срока? Собрать чемоданы и обосноваться с Тома в другом месте означало конец всем ее мечтам, она даже не хотела думать об этом.

– У меня сегодня много работы, предстоит собрание по поводу бюджета фильма. Не жди меня, я приду поздно.

В свой проект Нильс вцепился зубами и когтями, он посвящал ему большую часть своего времени. Если он снимет свой фильм, он станет состоявшимся человеком, но совершенно очевидно, что в будущем – его будущем – места для нее не найдется. Как она могла так ошибиться? В последнее время она что-то предчувствовала, это и явилось причиной ее попытки заполучить назад Виктора, но и здесь она опоздала. Выходит, она потеряла все, но ради чего? Да еще совершенно напрасно вовлекла Тома в безрезультатные хлопоты!

Лора заморгала глазами, чтобы прогнать непрошеные слезы. Но Нильс заметил, потому что тотчас же нежно обнял ее.

– Не плачь,– прошептал он,– не надо, прошу тебя... Все уладится, вот увидишь...

Неужели он стал настолько зрелым, что перестал думать исключительно о себе? Во всяком случае, ей не хотелось сочувствия с его стороны. Внезапно ее охватила злость, и она оттолкнула Нильса от себя. Возможно, он и прав, наверное, они не созданы, чтобы жить вместе, но, несмотря на это, она чувствовала себя совершенно вытесненной из жизни.

* * *

Марсьяль ухватил Виржини за руку.

– Я не хотел напугать вас, я отец Виктора!

Все еще находясь в шоке от только что пережитого страха, Виржини молча кивнула. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его: да, это тот самый человек, которого она видела в Пюи-Робер, в тот вечер он ужинал со своей любовницей. Она даже вспомнила, что обратила внимание на ярко-синие глаза, точно такие, как у Виктора.

– Извините, что побеспокоила вас,– пробормотала она.

После тех неприятных слов, которыми они с Виктором обменялись на дороге, Виржини изводила себя упреками. Почему она не сумела быть хотя бы естественной, когда обращалась к нему?

Не имея возможности извиниться, она решила оставить маленькую записку под дверью. Ворота были открыты, она подошла к дому, и в тот момент, когда наклонилась, чтобы подсунуть листок, Марсьяль резко открыл дверь.

– Виктор отъехал в Сарлат, я думаю, он будет с минуты на минуту. Но давайте вашу записку, я ему передам.

Виржини чувствовала себя тем более глупо, что Марсьяль уже властно протянул к ней руку. Она подчинилась почти против воли. Записка исчезла в кармане его рубашки.

– Не хотите кофе? Кажется, он еще не остыл... А может быть, стакан воды? Заходите, прошу вас.

– Нет, я...

– Да, да!

Наверное, он был доволен, что она составит ему компанию.

– Вы знаете этот дом?

– Да, он великолепный, я его обожаю.

– А я здесь родился! И мой отец тоже. Уверяю вас, когда я вижу, как мои внуки играют на этом газоне, это производит на меня удивительное действие... Кстати, меня зовут Марсьяль.

– Виржини Клозель, очень приятно.

– Вы знакомая Виктора? Мне кажется, я однажды видел вас вместе с ним.

– Я его соседка. Живу недалеко отсюда.

– Стало быть, вы из наших краев?

– Нет, я приехала из Тулузы, я архитектор.

Увидев, что он волевым решением налил ей большую чашку кофе, она села на табурет.

– Кажется, у Виктора сейчас много забот,– сказала она непринужденно.

– Эвфемизм... Скажем так, у него очень серьезные проблемы в семье, о которых лучше с ним не говорить. Но это все уляжется, не беспокойтесь.

Заинтригованная его объяснением, которое, впрочем, ничего не объясняло, равно как и бесконечно грустным тоном собеседника, она сделала несколько глотков кофе, просто ради приличия. Марсьяль был ей симпатичен не только своей схожестью с Виктором, но также тем, что в нем чувствовалась какая-то теплота, открытость, дружелюбность.

Телефонный звонок не дал им продолжать разговор. Марсьяль немного поколебался, но все-же снял трубку.

– Нет, его отец... Лора? Какой сюрприз...

Виржини заметила противоречивое выражение его лица и услышала, как он сменил тон.

– Нет, не звоните ему на мобильный, он оставил его здесь. Лучше позвоните завтра... Или сегодня вечером, если сумеете застать его, да... Я об этом совершенно ничего не знаю! Как дела у Тома? Замечательно. Поцелуйте его за меня.

Без всяких любезностей он повесил трубку и, явно раздраженный, уселся за стол напротив Виржини.

– Бывшая жена Виктора,– пояснил он презрительным голосом.– Настоящая дрянь.

Возможно, истинной причиной озабоченности Виктора была Лора? Виржини почувствовала укол ревности. Виктор с ума сходил от своей жены и признавался в этом без всякого стыда. Так, может, он все еще продолжает ее любить. Это объяснило бы то, что он не способен привязаться к другой женщине.

– Я пойду, господин Казаль. Благодарю вас за кофе.

– Спасибо вам за доставленное удовольствие. И рассчитывайте на меня, я обязательно передам вашу записку, как только Виктор вернется.

У нее не было ни малейшего желания, чтобы Виктор прочел ее, но она не видела способа заполучить записку обратно, не показавшись смешной.

Виржини вышла из кухни, догадываясь, что Марсьяль провожает ее взглядом. Оставшись один, он и в самом деле смотрел ей вслед.

– А ведь ему повезло, Виктору...– буркнул он.– Ну что ж, посмотрим... Ссора влюбленных?

Не церемонясь, он вытащил записку и развернул ее. Окажись в ней злые слова, они могут причинить Виктору дополнительную обиду.

«Я не думала, что говорила тебе. Просто я очень сентиментальна. Давай поужинаем, когда ты захочешь».

Какой везунчик!

Его сын заслуживал быть счастливым, и Марсьяль надеялся, что эта милая женщина поможет ему в этом. Потому что – увы! – счастье проходит через женщин. А скорее, через ту единственную, найти которую, к сожалению, не всегда удается. Судьба была милостива к нему, и он встретил Анеке на жизненном пути, но...

Нет!

Он больше не хотел думать об этом. Если он начнет проливать слезы над своим прошлым и над теми годами, что он потерял, то останется только покончить с собой. Впрочем, впереди еще было время, он не считал себя стариком и не собирался опускаться до безграничного отчаяния и горечи. Засыпая накануне, удрученный, дошедший до изнеможения, он не мог не думать о Жюли. Он навязал ей разрыв, полагая, что завершает долгую карьеру покорителя женских сердец,– и теперь слишком поздно. Разве что... случай сведет их лицом к лицу. Или она узнает о его разводе с Бланш, а она об этом узнает очень скоро, в таком маленьком городе, как Сарлат, секреты долго не хранятся. Что же подумают люди об их запоздалом разводе? Мэтр Казаль, нотариус на пенсии, и его жена, весьма достойная женщина... Ну и пусть, на этот раз ему в высшей степени наплевать!

Марсьяль вымыл чашки и вытер со стола. С самого его детства кухня почти не изменилась, разве что стены многократно перекрашивались. Как он только что сообщил Виржини Клозель, и сообщил не без гордости, он здесь родился и здесь вырос. Он видел себя мальчишкой, молодоженом, он видел себя зрелым мужчиной, когда, убитый своим горем, пришел просить приюта у Бланш. И вот ему уже шестьдесят четыре. Так быстро прошла целая жизнь? От рождения до смерти некогда вздохнуть, оглядеться вокруг. Смешно, но в час подведения итогов он был готов строить планы на будущее.

Он посмотрел на парк через окно со свинцовыми переплетами. Рок... Счастливый дом или проклятый? Был ли он ясновидцем, уступив его Виктору, или простым эгоистом? На секунду увидел Бланш, стоящую на том самом месте, где он сейчас, вынашивающую свою месть.

Вцепившись обеими руками в подоконник, он также испытал жгучее желание убить.

 

10

Когда Виктор вошел в дом на улице Президьяль, ему все показалось ужасающе обычным. Словно и не было ничего, и в будущем ничего не изменится.

Он несколько раз окликнул мать, но напрасно. Наконец он обнаружил ее в спальне.

Вопреки ожиданиям, Бланш не казалась охваченной отчаянием, она была тщательно одета и скромно подкрашена, как обычно. Когда вошел Виктор, она сидела перед туалетным столиком, сложив руки на коленях.

Виктор почему-то готовился к тому, что найдет мать изменившейся, но она была все такой же, кроме, возможно, застывшего взгляда, будто она защищалась им, ожидая прихода Марсьяля.

– А, это ты...– сказала она, не поворачиваясь, глядя на него в зеркало.

Он понял, что мать была разочарована. Даже опасаясь гнева мужа, она предпочла бы увидеть его.

Виктор подошел, наклонился к ней и поцеловал в щеку.

– Отец не придет?

В этом тихом вопросе слышались и страх, и надежда, и он спросил себя, как она еще может на что-то надеяться.

– Нет, мама, он в Роке.

Он поискал глазами, на что бы ему сесть, и устроился на краю кровати. Они помолчали, наконец она повернулась к нему.

– Что он собирается делать?

– Ну, ты знаешь, пока... Он хочет получить свою одежду.

Виктор упрекнул себя за трусость, но он не мог сразу объявить матери, что ей предстоит развестись и покинуть дом. По крайней мере, он заставил себя выдержать ее взгляд и даже нарисовал на лице некое подобие ободряющей улыбки.

– Значит, это ты нашел тот старый блокнот...– обронила она.

Считала ли она его в какой-то степени ответственным за то, что произошло? Виктор хотел спросить ее, почему она не уничтожила этот блокнот еще тогда, тридцать лет назад, но вопрос так и не сорвался с его губ. Если он начнет расспрашивать ее, получится, что он ведет себя, как следователь.

– Ты, конечно, прочитал все до конца?

Он не ожидал этого вопроса, считая его риторическим. Он не только прочитал все до конца, но и перечитал много раз, вмешавшись таким образом в личную жизнь матери.

– Да, мама.

– Значит, ты знаешь, сколько я вынесла, когда твой отец уехал с этой потаскухой! – бросила она озлобленно.

Он ощарашено молчал, открыв в ее взгляде выражение, которого никогда не видел раньше. Убийство соперницы ничуть не успокоило ее. Несмотря на столько прошедших лет, она все еще испытывала ярость.

– Тебя шокировало это слово, Виктор? Когда она обольстила твоего отца, он был женатым мужчиной, он был отцом семейства!

– Это все в прошлом,– пробормотал он.

– Для тебя, конечно, это ничего не значит. Но я была так несчастна, как никому не желаю на свете. Мой муж был для меня всем! Всем... Он значил для меня больше, чем кто-либо другой, больше, чем ты и твой брат, прости, что говорю это тебе. Не знаю, представляешь ли ты себе хоть отдаленно, что такое настоящая страсть? В тот день, когда Марсьяль попросил моей руки, я стала совершенно другой. И я посвятила ему жизнь. Ты это понимаешь?

– Мама...

– Мама, мама, я только это и слышала! А мне хотелось слышать «дорогая», «любовь моя», но твой отец называл меня только по имени и таким холодным голосом...

Виктор остро почувствовал ее горечь. С тех пор как она начала говорить, он узнал другую женщину, не имевшую ничего общего с их матерью. Это так его растревожило, что он не находил себе места.

Ему хотелось бы, чтобы мать замолчала, но она безжалостно продолжала:

– Когда он наведывался в Рок, чтобы подписать чеки, а заодно и ваши дневники, он так торопился назад! Я видела, как он, обжигаясь, пьет кофе, чтобы поскорее отделаться! Он говорил с вами о своем побочном сыне, но ни ты, ни Макс, казалось, не испытывали ревности. А я же просто сходила с ума... Ты представляешь, он жил в совсем маленькой, невзрачной квартирке! Когда я приехала туда, я не поверила своим глазам. Он... Там! Его место было со мной, с вами!

Она не осуждала себя, ничего не объясняла. Ее уверенность не была поколеблена, очевидно, она ощущала себя абсолютно правой. Избавившись от Анеке, она сотворила правосудие.

– В конечном счете, благодаря мне мы обрели нормальную жизнь.

– Нормальную? – воскликнул Виктор непроизвольно.– Но, мама, ведь он был доведен до отчаяния!

Она пронзила его таким взглядом, что ему захотелось провалиться сквозь землю. На ее возбужденном лице не было и следа смирения. С ошеломляющим коварством она сделала Марсьяля своим пленником и даже не брала в расчет, что он может от этого страдать.

– Он получил, что хотел. Он вернул себе нотариальную контору, которую упустил, посвятив ей столько сил. В Каоре он был никто, здесь же он опять стал важной персоной. Я занималась им, я воспитывала Нильса вместо него, и я же закрывала глаза на все его проделки! Он такой, ничего уж тут не поделаешь, обыкновенный бабник...

Ее голос дрогнул на последнем слове, и ей пришлось сглотнуть, чтобы продолжать:

– Но я знала, что теперь он никогда не уйдет! И поскольку он оставался здесь...

На этот раз, внезапно смешавшись, она умолкла надолго. Дошло ли до нее, наконец, что Марсьяль никогда больше не вернется к ней?

Она нервно встала и направилась к гардеробной.

– Я соберу чемодан. Ему нужна одежда на.... На сколько времени?

Похоже, у матери не осталось иллюзий на этот счет, Виктор понял это, заметив, как у нее дрожит подбородок.

– Ну, Виктор, скажи же мне,– попросила она умоляющим голосом.

Ложь ни к чему не приведет, она знала ответ заранее, но ему стало больно за нее. Едва слышно он сказал:

– Отец не вернется.

Она не шелохнулась, но плечи ее разом ссутулились.

– А... И на твой взгляд, это... окончательно?

Виктор чувствовал себя измученным, исполняя миссию посланника. Почему именно ему выпало нанести ей сокрушающий удар? Потому что они с Максимом помешали отцу сделать это самому?

– Думаю, да,– сказал он, вздыхая.– Он также говорил о разводе и о продаже дома.

На этот раз она так побледнела, что он привстал, но Бланш остановила его жестом.

– Нет, не вставай, сейчас пройдет.

Виктора охватила жалость, но... не более. Разумеется, ему было жаль ее, но он не бросился к ней, чтобы подхватить ее на руки. Матери удалось сделать так, чтобы ее никто не любил?

– Ты в Роке много что забыла,– сказал он сдавленно.– Кое-какие вещи, которые...

Он замолчал, не в силах уточнить. Да и зачем ей перечислять прочие доказательства? Не будь он таким любопытным, ничего бы и не произошло. Но должен ли он чувствовать за собой вину? Еще мгновение, и он проклянет себя за то, что вытащил на поверхность ее прошлое.

Бланш молча зашла в гардеробную. Он слышал, как она открыла дверцы и перебирала вешалки. Появившись в спальне, она бросила чемодан на кровать позади него. Потом она еще несколько раз приносила то стопку сорочек, то брюки, то связку галстуков. Чемодан быстро наполнился, и она вытащила другой.

– Я помогу тебе,– решил Виктор, который уже не мог безучастно сидеть и смотреть на все это.

Нижнее белье, обувь, свитера, пижамы: она, казалось, не упустила ничего.

– И куда же я денусь, если Марсьяль продаст дом? – вдруг спросила она.

– У тебя есть время. Отец не оставит тебя без средств, и потом мы здесь, Макс и я.

Он был вынужден предложить ей это, однако он не мог взять ее на содержание на целый год.

– Вы, должно быть, оба осуждаете меня...

– Я не сужу тебя, мама!

– Ты ведь так любил свою Лору, может быть, тебе удастся меня понять.

– Не знаю,– ответил он откровенно.– Это трудно. Она вдруг внимательно посмотрела на него.

– А все-таки мне легче оттого, что он теперь все знает,– призналась она вдруг.– Знает, что я могла сделать ради любви к нему. Другая женщина, возможно, забыла бы, но не я, я слишком его любила. И до сих пор я не знаю, сумею ли жить без него. Для меня это не... немыслимо.

По ее щекам, размывая пудру, заструились слезы. Она хотела вытереть их, но только размазала макияж. Чтобы взять бумажный платок, она подошла к туалетному столику.

– Он грустный?

– Как сказать, он... потрясен, да. Но ты же его знаешь, с его силой характера...

– Твой отец? О нет! Видел бы ты его, когда он пришел с поникшей головой и с этим мерзким ублюдком на руках! – вдруг вскричала она с внезапной яростью, вся ее печаль начисто исчезла.– Я и не думала о том, что делаю это напрасно, я знала, что он приползет! Но ценой расплаты оказался Нильс. Аренда на двадцать лет!

Она умолкла, взгляд ее пылал ненавистью, Виктор смотрел на нее, не веря глазам.

– Ты до такой степени ненавидишь Нильса? – обронил он.

– Конечно, а как бы ты хотел? Это вылитый портрет матери, ты же видел ее фотографии! Ты должен был найти их, ведь ты рылся повсюду! Нильс не представляет никакого интереса, он слабый; нервозный. Впору спросить, действительно ли он сын Марсьяля, но поди проверь! И он такой же бесстыжий, как и мать, должно быть, у них это в крови. Как подумаю, что он сделал с тобой!

Повисла пауза. Виктор выждал секунду, потом наклонился, чтобы закрыть чемоданы. Он поднял их, они оказались тяжелыми.

– У тебя ведь есть дорожная сумка? Дай мне, я заберу его ружья...

Оставив чемоданы в коридоре, он пошел в кабинет отца. В ящике лежала чековая книжка, а также маленький зеленый еженедельник, хорошо знакомый ему. Затем он подошел к витрине, где была размещена коллекция оружия. Ключ торчал в замке, он снял с крючков первое из ружей и начал его разбирать. Все еще находясь под впечатлением слов матери, он выполнял действия чисто механически.

– Виктор...

Он повернулся и увидел ее на пороге со спортивной сумкой в руках.

– Ты знаешь почти все, но все-же тебе придется дослушать конец этой истории.

– Конец?

– Да. Кое-что произошло со мной после.

Виктор сразу понял, на что она намекала. Эта загадочная фраза, которую он оставил в стороне, не находя ей объяснения. Покинув дом в Каоре, следуя ее записям, она некстати наткнулась на этого типа. Он отметил про себя, что знает практически наизусть всю ее исповедь и, скорее всего, никогда не забудет ни единого слова.

– Возможно, существовал единственный шанс на миллион, чтобы натолкнуться на кого-нибудь там, внизу, но, как видишь, это произошло. В тот день я нос к носу столкнулась с Жаном Вильнёвом. Уж не знаю, что он делал в Каоре, но Вильнёв, как всегда, остановил меня, чтобы поздороваться. Мы иногда нанимали его в Роке как поденного работника... Я всего лишь удивилась, не более того. Но он, прочитав на следующий день газеты, сопоставил факты. Вильнёв хитрый, изворотливый, он выждал какое-то время, размышляя. Он пришел ко мне примерно через месяц после возвращения отца.

Виктор от неожиданности чуть не выронил ствол ружья, который только что отделил от приклада. Вильнёв? Но каким боком Жан Вильнёв мог вмешаться в эту драму?

– Уверяю тебя, я чуть не умерла от страха. Он сказал мне, что догадался об истинной причине гибели этой женщины. И он обещал рассказать Марсьялю, что видел меня выходящей в то утро, именно в тот час, из их дома. А что я могла придумать в свое оправдание, почему я оказалась в Каоре в тот самый день, а? Конечно, одно лишь его показание ничего не стоило, но ведь могли быть другие свидетели... Я была в ужасе от мысли, что он все расскажет Марсьялю, и я сделала то, что он просил.

– Что? – вскочил Виктор.– Ты дала ему денег?

Он был в бешенстве, даже не отдавая отчета, против кого направлен его гнев: против матери или против Вильнёва? Какой еще кошмар добавится к тому, который произошел тридцать лет назад?

– Денег? – удивленно переспросила она.– Да у меня их и не было, в чем он, собственно, и не сомневался. Я не имела возможности тратить деньги, чтобы отец этого не заметил.

– Тогда что же... Ты с ним...

Это слово было очень трудно произнести, и он промолчал. В то время матери было тридцать три года, а Вильнёву всего двадцать шесть. Мысль о том, что он принудил ее стать его любовницей, разъярила его еще сильнее, но мать тут-же разубедила его.

– Переспала? Да что ты! Я бы и не смогла, я ни разу в жизни не изменяла твоему отцу. И потом, ты знаешь, я не слишком хороша для этого.

Виктор решился подойти к матери и взять сумку у нее из рук. Он хотел сказать ей что-то такое, что развеяло бы грусть, прозвучавшую в последней фразе. Судя по семейным альбомам, мать и в самом деле даже в молодости не была ни красавицей, ни уродиной. Незаметная и скромная, она не имела ничего общего с взрывной красотой Анеке и, очевидно, очень хорошо об этом знала.

– Нет, то, что он требовал, было одновременно и простым и ужасным: он хотел, чтобы я похитила завещание его дяди. Его интересовало только это, а я была единственной, кто имел доступ в контору.

У Виктора закружилась голова от начавшегося прозрения.

– Завещание...– медленно произнес он.– Тайное завещание Робера Вильнёва? Так это ты его взяла? Ты?

Он не мог прийти в себя, не мог поверить услышанному.

– Ты понимаешь, Вик, он прекрасно знал, что дядя оставит его без наследства, ведь они смертельно враждовали друг с другом. Но, кроме Жана, родственников у Робера не было, стало быть, он оставался единственным законным наследником и...

– Просто наследником,– машинально уточнил Виктор.– Он не был законным наследником в прямом смысле слова, ведь Робер мог выбрать кого угодно.

– Так или иначе, Робер ему это объявил. Чтобы наказать Жана и лишить всяких иллюзий, он даже уточнил, что завещание находится в нотариальной конторе твоего отца и не подлежит изменению. Жан тогда просто обезумел. У Робера и в самом деле было много денег?

– Да, немало. Но эта история могла бы и не всплыть! Хотя папа совершенно четко помнил о завещании, которое было представлено при свидетелях!

– Ну и что? Ведь завещания нет, значит, нет и повода отказывать Жану в наследстве. Он про это прожужжал мне все уши! Достаточно было изъять этот конверт, и дело сделано.

Виктор покачал головой, не в силах ей возразить. План, разработанный Жаном Вильнёвом, оказался более чем эффективным. По определению, копии завещания не существовало, его содержание знал лишь Робер Вильнёв, и исчезновение оригинала аннулировало все. Дядя этого негодяя мог безмятежно спать, уверенный, что после смерти его воля будет исполнена. И даже в случае каких-либо проблем никто бы не заподозрил Жана Вильнёва, потому что он не имел никакого доступа к архивам нотариальной конторы.

– И как же ты это осуществила? – решился он спросить.

Он не мог себе представить, как мать пробирается в контору и перебирает тысячи досье.

– Это было трудно, но у меня не было другого выхода. Дубликат ключей я заказала как-то в субботу вечером, когда отец пришел с работы. Связку я нашла в кармане его пиджака. Затем, через две недели, когда он отправился на охоту, я побывала в конторе. Умирая от страха, я потратила на поиски несколько часов, но, к счастью, на запечатанном конверте с завещанием стояло имя Робера Вильнёва, так что я не могла ошибиться. Дубликаты ключей я выбросила через некоторое время в Дордонь. А завещание отдала Жану.

– Гнусный негодяй...

Даже сегодня план сработал безупречно, Жан Вильнёв на законных основаниях получит нешуточное состояние своего дяди, и ничто не сможет этому помешать. Виктор спросил себя, что он будет делать, когда встретится лицом к лицу с Жаном в своем кабинете. Этот человек был вором, бесспорно, но при этом он доподлинно знал, что мать Виктора Казаля – убийца.

Витрина с оружием опустела. Три ружья, карабин и два револьвера перекочевали в спортивную сумку, которая сразу стала неподъемной.

– Ты уедешь прямо сейчас? – еле слышно спросила Бланш.

Исказившееся лицо матери должно было бы пробудить в нем жалость, однако Виктор испытывал только громадную усталость.

– Приготовь мне; пожалуйста, кофе, а я пока позвоню Максу, чтобы он помог мне донести. Машина далеко, мне пришлось оставить ее за пешеходной зоной.

Затем он пошел за ней в кухню, спрашивая себя, зачем он добровольно продолжает это испытание. Чтобы не оставлять мать одну? Но она отныне все время будет одна, Несмотря на все усилия и его, и Макса. И было ли у них желание постараться не оставлять ее наедине с собой?

Ожидая прихода брата, Виктор нехотя сел за стол. Бланш налила ему чашку душистой арабики, такой кофе умела приготовить только она одна.

– Виктор, а ты придешь навестить меня?

– Да, мама, конечно.

Он не раздумывал и не заставлял себя отвечать. Что бы она ни сотворила, она все равно была его матерью. Тот факт, что она очень сильно любила их отца, не делал из нее чудовища, во всяком случае, он ее такой не видел. Он безнадежно пытался сказать ей что-то, но любые слова казались незначительными и неуместными. Да и о чем он мог с ней поговорить после такого признания? Убийство Анеке не вызывало в ней ни малейшего угрызения совести, присутствовало лишь неприятное чувство по поводу похищения этого проклятого завещания. Что же касается Нильса, то она ненавидела его уже только за то, что он вопиюще был похож на шведку. А в целом она была хорошей матерью, пусть даже и признавалась, что муж значил для нее больше, чем дети.

Все его существо было пропитано горечью, в сердце саднила тупая боль. Он молча допил свой кофе. Что же он будет делать со всем, что узнал сегодня? Рассказать правду братьям казалось ему катастрофой. Максим на дух не переносил Жана Вильнёва как клиента и мог закатить бесполезный скандал, вскрывая шантаж, который хладнокровно применил этот человек. А стоит ли добивать Нильса, сообщив ему о существовании свидетеля? Выходит, он еще раньше мог узнать правду и отомстить за свою мать? Если бы тридцать лет назад Вильнёв заговорил, если бы у него не было личной заинтересованности в молчании, то Нильса воспитывала бы не Бланш. А кто же тогда?

Виктор попытался представить себе другое развитие этой истории. Вильнёв предупреждает жандармов, Бланш арестовывают и помещают в тюрьму. Отец остается один с тремя детьми и, без сомнения, заканчивает свою профессиональную карьеру. Полный крах. Все они спасены только благодаря шантажу этого никчемного человека. Что за чудовищный парадокс!

– Мама,– сказал он ласково,– на этой неделе я зайду к тебе пообедать.

Это не было пустым обещанием, и она поняла это, потому что на ее губах заиграла легкая улыбка.

Воспользовавшись моментом, Виктор встал из-за стола. Подхватив чемоданы, он спустил их на первый этаж как раз в тот момент, когда, наконец, появился Максим. Они вместе зашли за тяжелой сумкой с оружием и поцеловали мать, стараясь вести себя так, словно ровным счетом ничего не произошло, словно они поступали в этот день точно так же, как и в другие.

Тяжело нагруженные, они шли по улице Президьяль, а Бланш, застыв у окна на втором этаже, провожала их глазами. Когда-то она точно так же провожала их в школу. Ах, как быстро пролетели эти годы отсрочки! Три десятилетия, украденные у Марсьяля, в которых она смаковала каждую минутку. А сейчас, когда все было позади, что оставалось ей ждать от жизни? Жизни, в которой его больше не будет...

Ее охватила дрожь, и она отошла от окна. Весь Сарлат будет судачить, что же произошло у старых супругов Казаль. Вынужденный молчать, Марсьяль не скажет ничего. Впрочем, никто ничего не скажет. Максим и Виктор? Они слишком хорошо воспитаны, чтобы расспрашивать ее, слишком стыдливы и, скорее всего, слишком шокированы. Да, Виктор услышал ее откровения по поводу Жана Вильнёва, но ей уже нечего терять, а Вильнёв заслуживает все то презрение, которое выразит ему ее сын.

В конечном счете, она не обижалась на Виктора, что он покопался в Роке и восстановил ее историю. Единственное – он чуть-чуть с этим поторопился. Как ожидалось, это поместье должно было перейти к сыновьям только после смерти Марсьяля или ее собственной, и именно исходя из этой перспективы она не уничтожила все. Мысль, что однажды сыновья узнают, до какой степени она любила их отца, не была ей неприятной. Это преступление было ее единственным в жизни поступком, доказательством того, на что она оказалась способной, демонстрировало, что она отнюдь не была женщиной скромной, слабой, незначительной – короче, той идиоткой, которую все знали испокон веков.

Бедный Виктор... Как он, должно быть, клянет себя за излишнее любопытство! В тот день, когда Марсьяль намекнул на ту школьную тетрадку, найденную в шкафу, которую они простодушно приписали кому-то из прислуги, она была взволнована не на шутку. Тогда однажды вечером, воспользовавшись отсутствием Марсьяля, она отправилась в Рок. Всю дорогу она придумывала различные причины, которыми могла бы объяснить сыну свое вторжение. Но в поместье она с облегчением убедилась, что Виктора нет, что он отправился ужинать куда-то еще. Она поспешно отъехала от дома и поставила машину в перелеске. Дом она знала, как свои пять пальцев. То, что она искала, находилось на третьем этаже, куда она и поспешила. Разрезанный в лоскуты платок висел на спинке стула в той самой комнате на мансарде, которую она так хорошо помнила. Еще бы, она провела в ней за письмом столько ночей! Однако найти черный блокнот не удалось. Перед пустым шкафом она впервые запаниковала. Тщательные поиски в сундуках также ничего не дали, и она суетливо прошлась по другим комнатам, но тут подъехала машина и нарушила ночную тишину. Напрягая слух, она расслышала тихий разговор. Виктор был не один, и это оказалось ей на руку. Стараясь не шуметь, она вышла через кухню, не имея ни малейшего желания объяснять сыну свое присутствие. Когда она отошла уже на порядочное расстояние, то вспомнила, что не выключила свет на лестнице. Но не возвращаться же из-за этого назад!

Из своей ночной вылазки она принесла лишь платок от «Гермеса». Тот самый, оставшийся у нее в руке тридцать лет назад, когда шведка полетела вниз головой из окна. Падение, крик, стук тела, упавшего с высоты четвертого этажа. Сколько раз она вспоминала этот момент, дрожа от невинного ужаса. В приступе тошноты она поднесла руку ко рту и вдруг увидела зажатый в пальцах платок...

Бланш остановилась посреди гостиной и огляделась вокруг. Никогда больше Марсьяль не усядется на этом канапе. Никогда больше она не поговорит с ним, не подаст ему выпивку, не приготовит еду. Отсутствие мужа скоро превратится для нее в болезненное наваждение. И на этот раз никакого способа вернуть его назад не существует. Сорок один год брака, менее трех лет разлуки, и ничего на сегодняшний день. Время остановится для нее, как будто бы она овдовела.

Разница только в том, что она не имеет права оплакивать Марсьяля и даже говорить о нем. Какую судьбу он подготовил для нее? Сочтет ли, что она достаточно наказана?

Когда приехал Нильс и с одержимым видом начал обвинять ее, Бланш охватил панический ужас. Скрываясь в кухне, она пыталась убедить себя, что хочет умереть от руки Марсьяля, если уж он нападет на нее. Но ей вовсе не хотелось умирать, и приход Максима вызвал у нее слезы облегчения. Без Максима и Виктора, явившегося на подмогу, Марсьяль и Нильс были способны на что угодно!

Бланш тяжело вздохнула, потеряв всякую надежду. Должна ли она уехать из Сарлата или лучше остаться здесь? Даст ли ей Марсьяль денег? Она прошла в свою комнату и снова уселась перед зеркалом. Свое отражение она изучала очень долго. Хватит ли ей смелости отныне все так же расчесывать свои волосы? Сейчас она походила на ухоженную даму зрелого возраста. Если Марсьяль затеет бракоразводный процесс, то судья обязательно попытается примирить их, и мужу придется встретиться с ней, так что еще неизвестно, как дальше пойдет дело. Может быть, через несколько месяцев его ненависть поутихнет? Он тоже старел, а значит, будет чувствовать себя одиноким.

Уцепившись за эту смехотворную иллюзию, Бланш протянула руку к тюбику с губной помадой. Пока они оба живы, она не допустит, чтобы даже малейшая надежда покинула ее.

Чтобы доказать Виктору, что она уже достаточно узнала эти края, Виржини выбрала для ужина Бейнак, открытый благодаря Сесиль Массабо. Городок, считающийся одним из самых красивых во Франции, частично был расположен у подножия возвышающихся над Дордонью скал, а частично взбирался на гору.

Они сидели за столиком на террасе в таверне «У крепостной стены». Виржини доедала холодное суфле с орехами. Она прекрасно себя чувствовала. Во-первых, благодаря отношению Виктора, который делал все, чтобы ей было уютно, а во-вторых, от выпитой ими бутылки монтравеля, белого сухого вина района Бержерак. На ней были линялые джинсы и белая маечка на тонких бретельках, выбранная специально, чтобы продемонстрировать загар, приобретенный во время работы на стройках.

– Уверена, что твой отец обольщал женщин всю свою жизнь, он прирожденный сердцеед! – говорила она смеясь.– Яблочко от яблоньки недалеко падает, вы с ним очень похожи.

Заинтригованная тем, что Марсьяль оказался в Роке, она попыталась расспросить Виктора, но тот отмалчивался, явно не желая обсуждать свои семейные проблемы.

– А если бы я не оставила той записки, ты бы позвонил мне? – вдруг спросила она, слегка наклонившись вперед, чтобы лучше рассмотреть его.

– Ну конечно, позвонил бы.

– Когда?

– Ну... Когда переварил бы все твои любезности, я так думаю. То ты просишь оставить тебя в покое, это я тебя цитирую, то ты говоришь, что без меня скучаешь: не слишком-то приятно это слышать! И не очень справедливо.

– Но у меня создалось такое впечатление, – возразила она.

– Я знаю. Но у меня было очень много забот.

Не вдаваясь в объяснения, он взял ее руку, лежащую на столе.

– Я много думал о тебе, Виржини, даже если и не сделал того, что ты от меня ожидала.

Кончиками пальцев он погладил ее запястье, и Виржини вздрогнула. Его искренность не оставляла никакого сомнения, почему же она так плохо судила о нем? Из боязни привязаться к нему? Марсьяль Казаль предупредил ее: Виктор столкнулся с серьезной семейной проблемой, о которой лучше с ним не говорить. Достаточно ли этого, чтобы объяснить молчание, которое она приняла за безразличие? Виктор нравился ей слишком сильно, чтобы она могла довольствоваться встречами с ним время от времени.

– Ты угостишь меня кофе у себя дома? – спросил он негромко.

Свободной рукой он сделал знак официанту и попросил счет.

– Как ты знаешь, в настоящее время мой отец живет в Роке. Через несколько дней на три недели приедет мой сын, а также племянники и брат с женой...

– ...поэтому ты будешь очень занят,– закончила она за него.– Правильно?

– Нет. Наоборот, я буду в отпуске. В отпуске в кругу семьи. А у тебя есть какие-то планы... поедешь куда-нибудь или...

– У меня на руках две стройки, одна подходит к концу, а другая вот-вот начнется. Так что я летом никуда не поеду.

– Тем лучше! Мы будем рады тебя видеть в любое время и так часто, как ты захочешь.

Виктор предложил это с обезоруживающей вежливостью, сохраняя вопросительную интонацию, как будто хотел уничтожить малейшие следы возникшего между ними недоразумения.

– Что касается кофе, я согласна,– решила Виржини.

От взгляда, которым она посмотрела на него, Виктора охватило неистовое желание. После всего того, что он пережил за последние дни, мысль сжать ее в своих объятиях наконец вернула его к себе. Виржини принадлежала не прошлому, она открывала ему дверь во что-то, касающееся только его одного. Непричастная к драме его семьи, ужасно ранимая, она вдруг возбудила в нем искушение вплоть до головокружения.

Бейнак был в десятке километров от Сарлата, но он постарался не проехать там, направляясь в Мадразес. Он уже ставил машину у дома Виржини, когда зазвонил его мобильный телефон. Раздосадованный, он глянул на экран и увидел имя Нильса.

– Извини, пожалуйста, это мой брат,– сказал он Виржини,– я поговорю с ним буквально минутку...

Она кивнула и вышла из машины, чтобы не смущать его во время разговора.

– Нильс?

– Это я, Вик,– услышал он голос Лоры.– Я тебя отвлекаю?

– Да, немного. Мы можем созвониться завтра?

– Да, если хочешь, но я ненадолго, только хотела тебя попросить... Как ты посмотришь на то, что я сама привезу Тома? Это удобно? Мне необходимо несколько дней отдохнуть, я никуда не еду, вот и подумала, может быть, ты окажешь мне гостеприимство в твоем большом доме...

– Не думаю, что это удачная мысль,– осторожно ответил он.– Как себя будет при этом чувствовать Тома? Да и для всех нас это неприемлемо.

– Но почему? Ты не хочешь мне помочь, да? – возмутилась Лора.– Послушай, Вик, мне совершенно некуда поехать и нечем заплатить за гостиницу!

– Прекрати, Лора! – вспыхнул Виктор.

Он увидел, как Виржини, открывавшая дверь, повернулась к нему и странно посмотрела.

– Поговорим об этом завтра,– проворчал он.– Поцелуй Тома.

Он швырнул телефон на сиденье, вылез из машины и подошел к Виржини.

– Я думал, что это Нильс, но ошибся. Поскольку они живут вместе, она воспользовалась его телефоном,– объяснил он на одном дыхании.

Виржини смерила его долгим взглядом и пожала плечами.

– Судя по всему, она тебя преследует! Если твои заботы связаны с ней, то я предпочла бы...

Он почувствовал, что Виржини снова отдаляется от него, что ей уже не хочется, чтобы он остался.

– Виржини, поверь мне на слово, но я уже выздоровел от Лоры. Она не имеет ничего общего с тем, что так меня заботит. Пожалуйста, не воображай Бог весть что!

Она не ответила и вошла в дом, Виктор вошел вслед за ней. Она еще не успела зажечь свет, как он резко притянул ее к себе.

– Когда-нибудь я тебе расскажу обо всем,– шепнул он.

По правде говоря, он, скорее всего, этого не сделает. Он решил молчать, даже не объясняя Максиму той роли, которую сыграл в свое время Жан Вильнёв. Просунув руку под маечку, он погладил нежную кожу Виржини. В данный момент не было ничего более важного, чем прижимать к себе эту женщину. Он наклонил голову, ища ее губы и крепче сжимая в руках. Она отвечала на его объятия, но ему, тем не менее, хотелось большей уверенности.

– Ты разрешишь мне остаться на ночь? Мне так хотелось бы проснуться завтра утром рядом с тобой... А тебе?

На ней не было лифчика, и он нежно ласкал ее груди, пока не услышал, что она задышала чаще. Тогда он слегка отодвинулся и снял с нее майку. Потом расстегнул джинсы и встал на колени, чтобы раздеть ее до конца.

– Ты просто великолепна,– сказал он тихо.– Ты понравилась мне сразу, в первый же раз, когда пришла в мой кабинет. И потом в тот вечер, у меня дома... Мне так понравилось заниматься с тобой любовью.

– А я думала, что ты меня забыл с тех пор... Он прикоснулся губами к ее животу.

– Нет, это невозможно,– прошептал он.

От запаха ее кожи он терял голову. Как он мог отодвинуть ее на второй план, не найти времени, чтобы позвонить, чуть ее не потеряв? После Лоры никакая женщина не была для него такой привлекательной, он полюбил по-настоящему.

Восемь дней спустя Виктор Казаль сам принял Жана Вильнёва в нотариальной конторе. Он почти отделался от него, передав досье клерку, но в последний момент передумал. Отказаться от встречи было чрезмерной трусостью, и он все-таки попросил Алину проводить Вильнёва к нему в кабинет.

Виктор молча рассматривал его, размышляя над абсурдностью ситуации. Незначительный, скорее вульгарный, этот человек оказал немалое влияние на судьбу семьи Казаль лишь потому, что оказался в нужный момент в нужном месте. Тридцать лет назад, в Каоре, он мог бы пойти по другой улице или оказаться там на пять минут раньше, но случай свел его с Бланш, и он вытянул из этой встречи все возможное. Невероятное совпадение, которое сегодня принесло ему целое состояние.

– Во время нашей первой встречи,– холодно начал Виктор,– я говорил вам о завещании, которое было передано в контору вашим дядей.

Нахмурив брови, Вильнёв выразил жестом свое нетерпение и хотел ответить, но Виктор опередил его:

– Это завещание, и вы это знаете лучше, чем кто-либо, исчезло. Я полагаю, что вы его давным-давно уничтожили.

Вильнёв сначала выглядел озадаченным, но вдруг краска прилила к его лицу. Вместо того чтобы защищаться, он глубже уселся в кресло, скрестив руки. Должно быть, он спрашивал себя, каким образом Виктор узнал правду и представляют ли эти новые данные опасность для него.

– Разумеется,– с иронией сказал Виктор,– это абсолютно незаконно.

– Что незаконно? Забраться со взломом в контору и украсть оттуда документы? Ну, так это же не я сделал!

– Я знаю.

– Если Бланш хочет ответить за это перед законом,– угрожающе добавил Вильнёв,– она должна будет признаться кое в чем другом, гораздо более серьезном.

– Об этом я тоже знаю. Но хочу вам напомнить, что существует срок давности.

– Но только не для скандала, мэтр Казаль. Для скандала – никогда! Вы готовы с этим смириться?

– Нет,– ответил Виктор, чувствуя приближение тошноты.– Я ничего от этого не выиграю, а вы и того меньше.

Сделанный Вильнёвом выпад причинил ему боль, у него были связаны руки и ноги. Бесполезная конфронтация принесла бы ему только лишние неприятности, но сама мысль, что этот человек выйдет из всей этой гнусной ситуации невредимым – и богатым – все в нем переворачивала.

– Я передам ваше досье своему коллеге в Перигё. Я больше не желаю иметь с вами никаких дел.

– Надеюсь, это не повлечет за собой задержку в получении наследства? – возмутился раздосадованный Вильнёв:

Виктор смерил его презрительным взглядом и пожал плечами.

– Конечно, повлечет.

– Ведь я вас предупреждал...

– О чем? – взорвался Виктор.– Уж не рассчитываете ли вы и меня шантажировать? Вы подождете, вот и все. И поверьте, для меня это весьма слабое утешение.

Но, похоже, другого и не предвидится; он находился в безвыходном положении.

– Вы знаете два условия правоспособности к наследованию? – резко добавил он.– Во-первых, его существование, это логично, и, во-вторых – отсутствие лишения прав. Со всем тем, что я знаю о вас, я отказываюсь быть тем, кто выпишет вам чек!

– Почему вы так на меня набрасываетесь? – возразил Вильнёв.– Если вы дадите себе труд поразмыслить над этим, вы меня еще благодарить должны! Я промолчал, и ваша мать не попала в тюрьму, разве не так? Сколько вам было в то время? Лет десять?

Виктор не ответил, понимая, что он не может вступить в борьбу на этом поле. Каким бы омерзительным ни был Вильнёв, но в его словах была доля истины, впрочем, он в этом и не сомневался, так как продолжал настаивать, пользуясь молчанием Виктора.

– Когда я прочел в газетах, что эта женщина умерла, я быстро понял, совпадение было слишком явным. Я ей ничего не был должен, я ее почти не знал, разве что иногда подметал листья или чинил ограду у нее... У вас.

Виктор все еще молчал, машинально ухватившись за край своего стола. Наглость и аморальность этого типа довели его до крайности.

– Я мог бы выступить свидетелем, но не сделал этого. Разумеется, не из добрых побуждений, у меня был свой интерес! Ведь этот мерзавец Робер завещал свое состояние какой-то сучке, специально, чтобы насолить мне... Случай подвернулся в самый раз, я им воспользовался, и все остались довольны. Можете думать что хотите, но на моем месте, возможно, и вы сделали бы то же самое! И потом, хочу напомнить вам, я-то никого не убивал...

На последних словах Вильнёв инстинктивно понизил голос, что было ни к чему, поскольку обитые двери не пропускали ни звука. В этом уютном, хорошо обставленном кабинете Виктор выступал арбитром во многих семейных ссорах, в ходе которых люди бросали друг другу ужасные слова, но никогда, как сегодня, он не был в роли противной стороны. Переход в этот лагерь казался ему отвратительным. Ради чего пререкаться с этим типом? Единственное, что ему хотелось, это вымыться и врезать ему по морде.

– А как вы обо всем узнали? – вдруг спросил Вильнёв.– Не говорите мне, что она выложила все сама. Недавно я случайно встретил ее в городе, так она до сих пор трясется от страха...

– Все тайное становится явным. Теперь у вас не будет повода ее терроризировать, и советую вам не болтаться по улицам Сарлата. Помимо этого кабинета, лучше вам не попадаться мне на глаза.

Жестом, выражающим яростное бессилие, Виктор набросал координаты нотариуса из Перигё, оторвал листок от бумажного кубика и бросил его на стол по направлению к Вильнёву.

– Больше я вас не задерживаю! Уставившись на клочок бумаги, тот пробормотал:

– Оттягивая урегулирование формальностей по этому наследству, вы только доставляете лишние заботы своему младшему брату. Не забудьте, что я инвестирую капитал в его фильм.

– Вон! – заорал Виктор.

Потеряв спокойствие, Виктор резко вскочил со своего кресла и направился к Вильнёву.

– Вы думаете, что мой брат захочет воспользоваться вашими деньгами, если я расскажу ему о той роли, которую вы сыграли в момент смерти его матери? Лжесвидетель, шантажист и вор...

Он взял Вильнёва за локоть и рывком поднял из кресла.

– Оставьте Нильса в покое! Я найду ему других инвесторов, более порядочных, в них нет недостатка!

– А что же вы раньше-то их не нашли?

Вильнёв сбросил руку Виктора, готовясь защищаться, но тот не реагировал, оглушенный последним вопросом. В самом деле, почему же он никогда не пытался помочь Нильсу? На протяжении многих лет клиенты спрашивали его, куда поместить деньги, и ни разу ему не пришло в голову говорить с ними о кино. Потому что он считал эту сферу слишком рискованной, слишком фантастической? До того как Лора покинула его, до того как он понял, что она стала любовницей Нильса, он мог бы приложить усилия, но вот ведь не сделал, и даже не думал об этом. Равно как и Макс.

Обойдя Вильнёва, он открыл дверь, выходящую на замощенный двор.

– Выходите сейчас же. Деньги вашего дяди были не для вас, они не принесут вам счастья. Оставьте моего брата в покое и не смейте приближаться ни к кому из моей семьи.

По выражению лица Вильнёва он догадался, что тот испугался не на шутку.

– Я вполне серьезно,– добавил он для острастки.– Если встречу вас когда-нибудь на своем пути, искалечу и отправлю в больницу.

Не спрашивая об остальном, Вильнёв подхватил листок со стола и постарался проскользнуть мим