Туров поднялся на третий этаж управления. Из кабинета ему навстречу, натягивая куртку, выскочил Матвеев.

— О, вот он. Давай, пока, — Матвеев торопливо сунул ему свою ладонь для прощанья. — Мне на тренировку бежать. Но утром я пораньше приду и до развода успею обработать часть материалов из опорника.

— Лады, давай, до завтра.

Из открытой двери кабинета донесся саркастический скрип Савченко:

— Сифилис там не подцепи, тренер. Йога от сифилиса не помогает.

— А ты откуда знаешь? — хохотнул, парируя, Матвеев и убежал к лестнице.

Туров вошел в кабинет. Савченко сидел под светом настольной лампы — за окном уже темнело — и хмуро и без всякого интереса перелистывал бумаги по делам Самохина.

Туров вкратце пересказал новости от криминалистов. Савченко лишь пожал плечами — было видно, что ему плевать. Поэтому Туров, не говоря больше ни слова, просто налил себе кофе и тоже уселся за бумаги. Нужно было перелопатить целый ворох документов — им было необходимо понять, чем занимался Самохин за последние три года в опорнике — и попытаться найти в этом стогу сена (бумаг) ту самую заветную иголочку.

Савченко отодвинул бумаги. Какое-то время он просто сидел, глядя вникуда потухшим взглядом. Затем взял сигареты и, приоткрыв окно, закурил. Вечером опера курили прямо в кабинете, несмотря на запреты.

Изучая материалы, Туров покосился на него.

— Похмелье?

— Я не пил вчера, сказал же.

— Как знаешь.

Савченко не ответил. Туров наткнулся на знакомую фамилию в одном из рапортов Савченко годичной давности. Бормоча ее себе под нос, чтобы не забыть, разворошил бумаги в соседней — уже просмотренной — папке и удивительно быстро нашел нужную.

— Смотри-ка. Тут темка интересная. Самохин на одного алкаша уже трижды телегу катал за последние полгода. Сначала пытался привлечь его по 158-й{1}, потом по хулиганке, потом содержание притона. Но алкаш каждый раз соскакивал, потому что вот свежая бумажка. Жалоба соседей на того самого алкаша.

— Угу, — отозвался Савченко.

— Может, алкаш не стал ждать, когда Самохин попытается закрыть его в четвертый раз? Как думаешь?

Савченко только пожал плечами. Неодобрительно покосившись на него, Туров взял блокнот и выписал данные — ФИО, адрес, дату рождения — кандидата в подозреваемые.

— Пробить его нужно. Матвееву записку оставлю, пусть утром занимается.

Савченко затушил сигарету в банке, приспособленной под пепельницу.

— Сань.

— А?

— Пошли выпьем.

Туров одарил его долгим взглядом.

— Слушай… завязывай ты, а.

— Вчера я не пил, — буркнул Савченко. — Позавчера кстати тоже. С чем завязывай? Обрекай свои мысли в более, б… дь, связные словесные формы.

Сам Савченко обожал обрекать свои мысли в смесь излишне заумных формулировок и подзаборного мата.

— У нас работа.

— Я тебя умоляю, трудоголик, — поморщился Савченко. — У нас ни зацепок, ни даже трупа. ППСы и опера с земли город прочесывают. А эту кипу макулатуры ты хрен знает, когда разберешь.

— Коль…

— Завтра вместе сядем вплотную. А сейчас — пошли выпьем.

— Коль… — устало повторил Туров, но Савченко настойчиво перебил его:

— Слушай, когда я тебя последний раз просил об этом? Выпей, сука, с напарником! Хорош рогом упираться. Я что, часто прошу? Мне нужна компания, Туров. Не будь ты скотиной уже. Нужно выпить, Сань.

Туров обреченно покосился на бумаги и на Савченко. В глазах опера была такая безнадега, что Туров не смог отказать. Вздохнув, он встал и стянул со спинки стула свой пиджак.

— Хрен с тобой… Пошли.

***

Так вышло, что в этот вечер выпивал почти весь личный состав убойной группы угрозыска городского УВД. Потому что Сечин, как и было решено, отправился в бар с участковым Толяном.

— Как тебе в операх-то?

— Да как… Свои минусы конечно тоже есть. Квартиру хрен когда дадут, например.

— Ха! — Толян прислонил опустевшую кружку к установленной на столе пятилитровой канистре с краником и принялся наливать себе еще. — А у меня что, думаешь, хата казенная есть? Мне от дома до участка полчаса пиликать! А как что-то серьезное — один хрен поднимают и вперед! Десять лет уже обещают.

— А мне даже не обещают, шаришь в чем разница?

Толян салютовал наполненной кружкой.

— За наших командиров.

— Ага, за отцов-основателей, блин, — Сечин хохотнул и сделал большой глоток.

— Зато в уголовке в штатском ходить, — продолжал Толян. Он явно был неравнодушен к работе в угрозыске. — И поинтереснее.

— Когда как. Так-то та же бутовуха драная, что и везде.

Пиво кончалось на удивление быстро. Сечин тоже принялся доливать в кружку. Ухмыльнулся:

— А, да что я тебе говорю? Мы полгода назад с тобой где встретились? На заказном блин убийстве крупного мафиози?

Толян поморщился, вспоминая.

— Мда. Те бомжи тогда устроили жесть конкретную. Вся комната была в мозгах… Я даже блеванул малость.

Уже изрядно захмелевший Сечин покивал, а затем, расплывшись, поднял кружку:

— За мозги!

***

По пути к Савченко тот зашел в магазин, велев Турову ждать в машине. Туров попытался сопротивляться, но Савченко и слушать ничего не хотел. Когда он вышел из магазина, Туров понял, почему: Савченко набрал столько водки, что можно было споить небольшой поселок. Остаток пути Туров ворчал, предупреждая, что не собирается устраивать пьянку на всю ночь, потому что у него семья. Савченко просто молчал, хмуро глядя в окно.

Они расположились на кухне. Савченко вскрыл закуску — он купил уже нарезанные хлеб, колбасу и даже помидоры — чтобы не тратить времени на сервировку. И сразу же наполнил рюмки. Он выглядел так, словно умрет, если немедленно не выпьет. Турова это откровенно напрягало.

— Задрало меня все, Сань, — пробормотал Савченко, когда они оприходовали около половины бутылки. — Конкретно задрало…

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что так и есть. Эта работа драная. Этот Кузьмин драный. Вся эта драная ментура, чтоб ее… дождем намочило. Это начальство, тупоголовое, словно их в 3D-принтере одним скопом распечатали и разослали бандеролями по всем отделам и главкам. Вся эта драная жизнь… Все достало.

— И что делать? Сидеть и жаловаться?

— Пить.

Савченко принялся снова разливать водку, хотя они выпили меньше полминуты назад. Туров засопротивлялся:

— Э, чуть помедленнее, кони! Если ты вдрыбаган хочешь нажраться за пять минут, вперед, но завтра…

Савченко его не слушал. Налив лишь себе, залпом выпил. Поморщился, закрыл рот ладонью и зажмурил глаза… да так и остался.

— Коль? — Туров забеспокоился. — Тебе если нехорошо, то ты это, в ванную…

Савченко невесело хмыкнул и закурил. А Туров с изумлением для себя увидел, что у напарника мокрые глаза. Это было так непривычно и даже дико, что Туров просто не сообразил, как реагировать.

— Сегодня 23 мая, Сань.

— Что?

— 23 мая.

И только тут до Турова дошло. Он издал протяжный возглас, похожий на стон, и мысленно обматерил самого себя. Как он мог забыть! Конечно, год в полиции — это два, а то и три, года в жизни обычного человека, но все же…

— Вот черт, — сказал он. — Я забыл, Коль. Прости.

— Ты человек. А это была не твоя жена… Ты ее не знал даже.

— Год назад мы с тобой надрались… Я должен был запомнить. — Туров покачал головой. — Почему Кузе ничего не сказал?

— Я должен белугой орать? — горько хмыкнул Савченко. — «Мне хрен положить на вас и особенно на тебя, рыжее бородатое чмо с комплексом неполноценности, и на вашу работу! У меня горе, семь лет назад убили мою жену и ребенка, так что катитесь вы все в задницу и отвалите от меня, особенно ты, рыжее бородатое чмо!». Так?

— Нет, но…

— Кузьмин пошел нах. Этому хрычу нужно наверх пролезть. А связей у него нет, поэтому он нас дрючит, чтоб за счет показателей хоть как-то пробиться. Больше его ничего не колышет. Поверь мне, я в людях получше твоего разбираюсь.

Это была правда.

Савченко снова взял бутылку. Теперь Туров не сопротивлялся. Они выпили в полной тишине.

— Та падла бухая была, — сказал он. Голос звучал хрипло. — Повезло, что сам сдох. Так я бы ему вот этими пальцами его глотку… Не справился, б… дь, с управлением… Вылетел на тротуар и размазал мою жену по стенке. Ну не справился, б… дь, с управлением, с кем не бывает!

Они выпили снова. А потом еще. Савченко снова закурил. Чем сильнее он пьянел, тем больше внутренняя боль прорывалась наружу.

— Ребенок сразу, само собой… Шестой месяц. От него в утробе не осталось даже ничего. Всмятку просто. А Валя… она боролась за жизнь. Неделю боролась за жизнь, Саня. Несколько операций. Искусственная кома… — Савченко помолчал. Сглотнул подступающий к горлу комок. — Я жил там. В этой больнице. Всю неделю. Не мылся, не жрал… Только курил и вздрагивал каждый раз, когда мимо проходил врач. Я так надеялся… Сань, я не молился никогда. Никогда в своей жизни — ни до, ни тем более после. Но тогда… Я молился не переставая. Я надеялся на чудо. На хотя бы одно единственное чудо в моей драной жизни. Всего б… дь одно, мне не нужно было много! Но через шесть дней…

Савченко помолчал. Мысленно он был там, в коридоре больницы семь лет назад. Грязный, небритый, с кругами под глазами, горем в душе и отчаянной надеждой в сердце.

— Я не помню, как домой вернулся, — голос уже пьяного Савченко дрожал. — Зато помню, как зашел сюда. Знаешь, что я увидел? Кроватку. Мы только за два дня до аварии купили кроватку. Я зашел сюда, а здесь уже вонь стоит, неделю никто окна не открывал. Духота, темно. И эта кроватка… В которой никто никогда не будет спать… А на ней кофта Вали. Второпях оставила, когда на работу собиралась… — Савченко издал резкий звериный стон: — Б… ДЬ…!

И замолчал. Туров взял бутылку и теперь уже сам разлил водку по рюмкам. Он не смотрел на Савченко. Не стоит смотреть на человека, который плачет.

***

Посмеиваясь, оба выпили. Закусили чипсами. Толян привычно похлопал себя по карманам:

— Что, покурим может?

Сечин кивнул. Курить официально в заведении было нельзя, но неофициально и для каждого посетителя — выкуривай хоть по пачке за присест в крохотном предбаннике. Пошатываясь, Толян побрел к двери. Когда оба закурили, Сечин перешел к главному.

— Это. Самохина-то вашего в натуре убили.

— Чего?

— Кровь в багажнике. Его мочканули, походу, и везли в тачке. А он там кровью истекал… Потом его где-то скинули, а тачку спалили. Но следы остались. Так что…

— Б… дь, — пробормотал Толян. — Это пипец же просто. Мента завалить так вот! Какая гнида блин могла?

— Мне тоже интересно, ага.

— Не то что мы с ним кореша были знатные, но… бок о бок работали, понимаешь? Такой же мент, как и я. Свой. Один из нас.

— Базара нет, — согласился Сечин, пытаясь собрать расплывающиеся под воздействием пары литров пива мозги в кучу. — Один из нас… Слушай, братан. Только по чесноку…

— По-любому.

— …Самохин брал на лапу, а?

Икнув, Толян покосился на Сечина. Тот тут же буркнул:

— Я, твою мать, УСБшник тебе, что ли? Мы ищем урода, которые мента порешили. А вдруг оттуда след?

Толян молчал.

— Братан, он в семь вечера ушел из опорника. Через пять минут позвонил на какой-то левый номер. Шаришь, нет? И больше его никто не видел. Кому-то позвонил — и тю-тю участковый Самохин.

Толян молчал. Сечин начал злиться.

— Шикардос! Да и хрен с тобой. Твою мать, мы ищем убийцу мента. Один из нас, говоришь? Во-во. Один из нас. Лично мне срать, чем он занимался. Я хочу найти того, кто его порешил. На остальное плевать.

Толян сбросил пепел на пол, вздохнул.

— Ну ты знаешь, как это делается. По мелочи каждый как-то крутится.

— Не дурак, сам на участке не один год отпахал. Но у меня такой хаты, как у Самохина, не было и не будет.

Толян поколебался.

— Он какую-то точку крышевал.

— Казино?

— Че? — напрягся Толян. — Ты в курсах что ли?

— У него дома фишки нашли, как в казино. «Вегас» там написано.

— Ааа. — Толян успокоился. — «Вегас» или «Шмегас», не знаю.

— Капитан ваш знает?

— У нас опорник — два кабинета. Сам-то как думаешь? Самохин ему наверняка отстегивал. А тот вопросов не задавал.

— Толян, где эта точка находится?

— Где-то на его участке, где же еще? Я даже не знаю, казино это или просто игровой клуб с автоматами. — Толян икнул. — Самохин адрес этой точки на каждом углу не развешивал, сам понимаешь. Кто будет трепаться про корову, которую доишь?

***

Голова раскалывалась. Туров с трудом поднялся с кровати, чувствуя при этом, что часть его сознания продолжала спать. Его мутило. До ушей донесся грохот тарелок на кухне. Туров всегда спал очень чутко, но сейчас даже под этот звон с кухни он едва не вырубился снова. Собрав волю в кулак, Туров заставил себя подняться и прошествовал в ванную.

Он включил холодную воду. Подождал, пока она стечет и не станет почти ледяной. Умыл помятое и горячее с похмелья лицо. Стало чуть лучше.

Диана завтракала хлопья, а Наташа у плиты что-то жарила. Когда Туров вошел на кухню, Наташа хмуро на него покосилась.

— Проснулся?

— Привет. Зайка, как дела?

Туров поцеловал Диану в волосы. Та сразу затараторила что-то про школу, учительницу и подруг — Туров с трудом воспринимал ее слова. Обезвоженный организм требовал воды. Туров налил большую кружку и залпом осушил ее.

— Сушнячок? — также хмуро и чуть ехидно осведомилась Наташа.

— У нас кефир есть какой-нибудь?

— В следующий раз когда решишь нажраться, можешь прикупить заранее.

Диана с опаской поглядывала на родителей, понимая, что мать злится. Туров перехватил взгляд дочери.

— Наташ, не сейчас.

— Ты знаешь, во сколько приперся? — Наташа уже накрутила себя и не планировала вот так останавливаться. — Тыкался в коридоре, ронял что-то, ругался… Перебудил всех! Знаешь, сколько времени было?

Туров вздохнул.

— Вчера у Савченко годовщина была. Его жена семь лет назад умерла. Я не хотел, но… Сама понимаешь.

Эти слова чуть охладили пыл Наташи. Но совсем немного.

— Семью надо ценить, пока она есть, — проворчала Наташа, сделав акцент на «пока».

— Сказал же, извини.

— Не сказал, — отрезала она. — Лучше бы вообще не приходил. Ты торчишь на работе сутками, приходишь под утро, да еще и пьяный… Оно мне вообще надо?

От голоса Наташи стучало в висках. Туров налил себе еще воды.

— Извини, — повторил он.

Наташа сделала вид, что не слышит, и принялась рьяно греметь ложкой, перемешивая содержимое сковороды — чтобы не слышать возможных возражений. Диана продолжала поглядывать то на отца, то на Наташу. Туров ободряюще улыбнулся ей. Но вышло так себе.

Вторым недовольным за это утро оказался Кузьмин.

— Где Савченко?

Опера переглянулись. Туров вздохнул, потягивая минералку.

— Савченко звонил, сказал что задержится, — соврал он. — Приедет попозже.

— Почему он не позвонил мне?

— Понятия не имею, Валерий Анатольевич. Приедет — спросите у него.

Кузьмин вряд ли верил Турову, понимая, что тот просто прикрывает напарника. Кузьмин сухо хмыкнул каким-то своим мыслям, но вернулся к делу.

— Мне прислали копию заключения экспертизы по машине Самохина, — для убедительности Кузьмин взмахнул бумажкой. — Кровь в багажнике точно его. В медкарте Самохина были все необходимые данные для сверки. Причем кровь артериальная.

— То есть там не просто палец прокололи? — уточнил Сечин. Судя по лицу, он тоже страдал с похмелья.

— СК уже возбудил 105-ю{2}. Сегодня в городе совещалово по этому поводу. Еду я. А вы постарайтесь сделать все, чтобы мои слова «мы работаем» звучали как можно более убедительно. Всем понятно? — нестройный хор и кивки подтвердили Кузьмину, что понятно всем. — Итак, город прошерстили, трупа нет. Шпану на участке Самохина местные перетрясли, ниточек нет. Так что надежда на авось не проканает здесь. Надо работать. Что с материалами?

Матвеев кашлянул.

— Мы проверили часть материалов, которые проходили через руки Самохина. Пока закончили с делами только за последний год. Выбрали двух клиентов. Первый… — Матвеев быстро начал листать блокнот в поисках имени.

— Огосян, — подсказал Туров. — Алкаш с участка Самохина, которого Самохин три раза пытался закрыть.

— Да, Огосян. Есть еще и второй кандидатик. Фамилия Потеря.

— Как? — поморщился Сечин.

— Ну, Потеря.

— Как потеря потерь? — Сечин хмыкнул. — Шикардос.

Матвеев одарил его обреченным взглядом и вернулся к шефу:

— Так вот, Валерий Анатольевич, этот клиент поинтереснее. Две судимости за разбой и кражи. Полгода назад Самохин взял его сразу после очередного дела, почти с поличным. И что вы думаете? Суд ему условку дает.

— Обычное дело, — пожал плечами Кузьмин.

— Обычное, да, но приговор оглашали всего пять дней назад. Типа с двумя ходками выпускают — а через четыре дня пропадает участковый, который его брал…

— Хорошо, я понял. Проверьте их как следует. Но при этом продолжайте изучать старые дела. Никогда не знаешь, что может выстрелить. Так, а игровой клуб?

Сечин вздохнул.

— Я пообщался, так сказать, между нами — мальчиками, с одним из участковых в опорнике… Есть две новости. Плохая и… не очень хорошая. Самохин в натуре крышевал эту точку, Валерий Анатольевич. Но где она — никто не знает.

— Значит, так. У нас есть «Вегас» и у нас есть версия с цыганами. Отрабатывать нужно обе. Так что ищите, — велел Кузьмин. — Напрягайте агентуру. Подключайте местных, пусть они работают, все-таки их земля. Но нам нужны и цыгане, и казино.

На столе Кузьмина зазвонил сотовый. Он взял трубку, назвался, а рукой махнул операм — все свободны. Но как только Туров не без труда поднялся, Кузьмин на секунду накрыл микрофон трубки ладонью и бросил ему:

— Туров, задержись.

Опер послушно опустился назад. Кузьмину звонили откуда-то из города. Поговорив, он повесил трубку. Закурил, пододвинул к себе пепельницу.

— Что за дела, Саш?

— Простите?

— Я про Савченко. От тебя сегодня перегаром прет. Хорошо хоть на работу пришел. А Савченко вообще в небытие провалился. Поэтому я и спрашиваю: что за дела?

Туров тяжело вздохнул. Его все еще слегка мутило — нужно было выпить горячего кофе. А вот вести сложные разговоры он был сейчас способен меньше всего.

— Вчера у него сложный день был. Семь лет назад… его жена беременная… Ну вы поняли.

Кузьмин понял.

— Черт возьми… Надо как-то пометить у себя, что ли. На будущее.

— Хорошая идея, ага.

Кузьмин помолчал.

— Но опять-таки. Можно было подойти ко мне и нормально, по-человечески все объяснить. Я не чурбан, у самого жена и дети. Но Савченко предпочитает игнорировать меня как явление. Либо он слишком большого мнения о себе, либо слишком маленького мнения обо мне. И то и другое я не приемлю.

— Ну а я здесь при чем, Валерий Анатольевич, — взмолился Туров.

— Поговори с ним. Будет продолжать забивать на работу — его награды его не спасут. Я шеф отдела, и у меня есть свои рычаги и свои способы. Хочет работать — пусть работает. Не хочет — до свидания. Просто передай ему.

Туров кивнул.

— Можно идти?

Уже у двери он столкнулся с Матвеевым, который заглянул в кабинет Кузьмина.

— Валерий Анатольевич, у нас мокруха.