Приговор

Вахтин Юрий

Продолжение романа Юрия Вахтина "Чёрный комиссар"

 

 

  Книга II "Приговор"

 

- 1 -

     - Встать! - командует контролер. Пятеро подростков в коротких застиранных спецовках непонятного цвета нехотя поднимаются со своих мест, исподлобья злыми колючими глазами смотрят на вошедших в камеру. Один из вошедших - их "воспет" или воспитатель, старший лейтенант Говоров Юрий Иванович, второй - "вертухай" или корпусной контролер и третий - высокий, спортивного телосложения, одетый в спортивный синий костюм, молодой еще парень.

  - Здравствуйте, пацаны, знакомьтесь. Они у нас пацаны, Виктор Иванович, - воспитатель обратился к вошедшему парню в спортивном костюме. - Обратите на это внимание, не ребята, не дети, а именно пацаны. Знакомьтесь, это Виктор Иванович, он будет у вас старшим, прошу все его распоряжения выполнять как мои. Вопросы будут?

  Вопросов у пацанов не было, все молчали.

  - Вот и прекрасно. Вот ваша кровать, Виктор Иванович, - воспитатель указал на место внизу у окна, на шконке уже лежали чьи-то вещи. Было ясно, что пустующее место для взрослого, или "взросляка" на языке малолеток, кто-то занял. Наверное, самый авторитетный из этой пятерки.

  - Чьи это вещи? - тем же тихим спокойным голосом спросил воспитатель.

  Никто не ответил.

  - Я спросил! - повторил уже другим, металлическим голосом, что даже Виктор от удивления посмотрел на Говорова.

  - Я спросил, чьи шмотки?!

  - Мои, - ответил плотный парень.

  - Чьи, мои? - снова вопрос Говорова.

  - Подследственный Астахов Юрий, статья 206 часть 2, - пробурчал тот же парень и опустил голову.

  - Вы с ними построже, Виктор Иванович, методы Макаренко в восьмидесятые годы плохо действуют на молодежь. Приходится применять методы других известных людей, даже спортсменов. Вы, я читал, спортом занимались? Вот и прекрасно, я думаю, здесь это вам не будет лишним и даже может пригодиться. У нас эти милые детки, не эти, правда, с соседней камеры, взрослого отправили в камеру к обиженным.

  - Как отправили? - не понял Виктор.

  Говоров посмотрел на Виктора с усмешкой:

  - Вы, я вижу, с правами уголовного мира мало знакомы.

  - Совсем не знаком. Только по книге Макаренко, - ответил Виктор.

  - Ничего. Пацаны введут в курс дела, - и обращаясь к малолетним преступникам другим тем же металлическим голосом, добавил: пацаны, вам повезло, ваш "взросляк" - спортсмен, мастер по боксу и каратэ, если заслужите, он вас научит, только слушать беспрекословно, мой вам совет. Он не рассчитал однажды, вот к нам и попал.

  Малолетки слушали молча. Но после того, как воспитатель и дежурный по корпусу вышли, Астахов убрал свои вещи со шконки-кровати Виктора, переложил их вверх, на второй ярус. В камере три двухъярусные железные кровати. Тяжелый стол с лавочками по обе стороны. В углу унитаз, до половины роста закрытый с одной стороны железным листом, и старая побитая раковина, вот и вся нехитрая мебель камеры 32 или три два, как ее звали сами жильцы.

  Виктор подошел, сел на свою шконку. Поставил рюкзак "сидор", стал доставать зубную щетку, мыло, пасту.

  - Что, пацаны, - первым заговорил Виктор, - будем знакомиться? Меня зовут Виктор Иванович, фамилия моя Захаров.

  - "Захар", а ты по какой статье чалишься? - спросил у него худой с длинным торчащим носом подросток.

  Виктор понял, но сделал вид, что не слышит вопроса, и продолжал:

  - Я назвал себя, представьтесь и вы, пожалуйста.

  - "Захар", по какой статье чалишься, пацаны тебя спрашивают? - это уже знакомый Виктору Астахов задал вопрос.

  Было ясно, что он считает себя старшим в камере и после минутного замешательства от переселения он понимал, что надо восстанавливать свою репутацию старшего. То есть вести переговоры должен он.

  - Юрий, будь, пожалуйста, повежливее. Я, конечно, не против общения на ты. Это по-дружески, а я надеюсь, мы станем друзьями.

  Виктор резко, пружинисто встал. Малолетки машинально отскочили от него в стороны.

  - Кто решит попробовать, кто в "хате" хозяин, прошу.

  Все сделали еще полшага назад.

  - Нет желающих, тогда по одному подходите знакомиться.

  Все вопросы по установлению "хозяина хаты" были решены в минуту. Малолетки поняли, что Виктор или "Захар", как они его сразу окрестили, мужик ого-го и штучки, как с тем взросляком из хаты 39, когда малолетки просто издевались над ним: заставляли мыть полы, унитаз и даже исполнять сексуальные прихоти, здесь не пройдут. Все стали подходить к Виктору, жать протянутую руку и представляться с короткой тюремной биографией.

  - "Минак" - Минаков Женя, 16 лет, статья 144 ч.2.

  - "Баклан" - Астахов Юрий, 16 лет, статья 206 ч.2.

  - "Носос" - Насонов Сергей, 17 лет, статья 146 ч.1.

  - "Степан" - Степанов Андрей, 17 лет, статья 144 ч.3.

  - "Цыган" - Уразов Виктор, 16 лет, статья 89 ч.3.

  К Виктору подошел хрупкий, смуглый паренек. На вид ему не больше двенадцати лет, с грязными руками. Он даже постеснялся, не пожал протянутую руку Виктора.

  - Так, почему не моешься, "Цыган"? - строго спросил Виктор. - Это у тебя в таборе свои порядки, а здесь будь любезен, - Виктор взял мыло, зубную пасту и щетку, протянул Цыгану. - Держи и чтобы мылся три раза в день, понял?

  - "Захар", он чухан по жизни. Мы его опустить хотели, да Баклан сжалился, сказал, пусть за рабочего уборщиком в хате будет, - сообщил Виктору Минак.

  Значение слова "опустить" Виктор, конечно, знал и слышал на воле. Но там, на воле, это было таким далеким, таким нереальным, диким понятием. А здесь это было естественно, как и сама жизнь. И прими Баклан другое решение, будь у него плохое настроение, и этот худенький паренек со смуглой, как у цыгана кожей, был бы уже в другой камере, специально для "опущенных" или "петухов", как их здесь зовут. И с этим клеймом ему нужно было жить всю оставшуюся жизнь. Потому что из зоны в зону подобные вести разносятся с поразительной, даже для работников системы ИТК, скоростью. И скрыть свое унижение, переехав в другую зону, просто невозможно.

  "Да, дикий мир, дикие нравы, но привыкай, Виктор Захаров, попал к волкам, по-волчьи вой".

  - Что же ты бамбанул, Цыган, на третью часть, банк или ювелирный магазин "Рубин"? - спросил Виктор, глядя в худое лицо Уразова.

  - Лошадей мы угнали на конезаводе, одна сдохла, а это племенные лошади оказались, по сто тысяч одна, - опустив голову, пробурчал Цыган, - я и проехал на ней километра три, а она упала и сдохла. Больная была, наверное, - для убедительности добавил он.

  - Ясно. Ты, наверное, с конезавода? С Петровского района? - спросил Виктор.

  - Угу.

  - Земляк. Я с Николаевки, вернее не я, отец родом у меня оттуда. Я и был-то там два раза, еще в детстве. Слышал Николаевку?

  - Конечно, слышал! Это совсем недалеко, если напрямки по полю и потом через Потаповскую рощу, - глаза Уразова оживились, загорелись, наверное, он понял, что в лице Виктора обретет в камере защиту. Было видно, что кроме уборки ему перепадало от сокамерников и оплеух тоже.

  - Вот мы и познакомились, а теперь давай отметим знакомство. Мне сегодня была передача.

   Виктор начал доставать из вещмешка колбасу, сало-окорок, конфеты. Разложил на столе.

  - Давай, не стесняемся, пацаны, хаваем. Будем жить дружно.

  Пацаны накинулись на забытую вольную еду. Цыган бегом сбегал к раковине, помыл с мылом руки. Вернулся с довольной улыбкой, подняв чистые руки вверх.

  Послышались шутки, распространенные среди малолетних преступников: "сало, масло заподло... на что похожа колбаса и чем пахнет сыр". Но все уминали названные, как не совсем для настоящих пацанов, продукты за обе щеки. Насытившись, все закурили из Викторовой пачки ТУ - 134.

  - О, класс... Кайф... Освобожусь, буду курить только "Тушку", - слышались голоса то одного, то другого.

  Виктор видел, что эти мнимые "пацаны" еще совсем, совсем дети. Но почему из нормальных семей, где родители простые, как у Цыгана колхозники? Отец - механизатор, день и ночь в поле, мать - свекловичница, а зимой на разных работах, косят осенью озимые, возят на фермы солому, сеют и сортируют на складах семена за копейки, которые платит им колхоз. Если есть у государства деньги покупать дорогих элитных лошадей, почему нет денег создать достойный быт для работающих людей. Но и в зажиточных семьях бывают трудные дети. Отец Насонова -заместитель директора АТП, а сын отнял у девчонки - студентки золотые серьги. Одна серьга не расстегалась, заело застежку, Сергей вырвал ее из уха кричавшей девчонки. Что хотели купить за проданные серьги подростки? Явно не конфет и не колбасы. Не голодал Насос дома.

  Виктор задумчиво лежал на своей шконке, смотрел на пацанов.

  - Захар, а ты не представился, - освоившись, осмелел на правах старшего Баклан, - ты по какой статье чалишься? - уже дружески, улыбаясь, спросил он.

  - По 102. Знаешь такую?

  Глаза округлились у Баклана от удивления.

  - Серьезно? - спросил он. - Я думал воспитатель "дуру гонит", что ты спортсмен, каратист.

  - Не совсем так, - замешкался Виктор. - Я действительно спортом серьезно занимался, КМС по каратэ.

  Виктор встал со шконки. Между верхними кроватями был натянут шнур, на нем висела чья-то майка. Виктор легко выпрыгнул из тапочек и ногой в прыжке сбил майку, поймав ее на лету. Все это: красивый высокий прыжок без разбега, пойманная майка - произошло столь молниеносно, что у пацанов из его камеры от удивления и восхищения от увиденного просто раскрылись рты.

  - Ух, ты! - только и смог выговорить Минак.

  - Но, по 102 я только до суда, - продолжал Виктор.

  Он вспомнил слова Федора Федоровича: "Никогда, нигде, особенно в камере, все камеры имеют уши, не высказывай, даже предположения, что ты мог толкнуть Фокина. Это был несчастный случай..."

  - Пили мы втроем на крыше с друзьями. Перебрали, конечно, лишнего. Немного заспорили, как обычно, но мы друзья все трое были, а друзей я не бью никогда, - сделал заключение Виктор. - В общем, упал Игорек с крыши, разбился, но я по пьянки и наговорил вгорячах, что я мог его толкнуть. Вот такие, пацаны, у меня дела, - Виктор громко выдохнул воздух.

  - Тогда, Захар, хорошего адвоката и нагонят тебя с суда, - со знанием уголовного права стал советовать Баклан. - У нас "взросляк" был, махинатор какой-то, директор базы, шесть статей у него. Нагнали, дома сейчас. Передачу нам приносил. Хороший мужик, веселый.

  Открылось окно-кормушка в двери.

  - Ужинать будете? - спросил коридорный контролер.

  - У! У! У! - загудели пацаны, давая понять, что сегодня они не нуждаются в тюремной баланде.

  - Тогда берите кипяток.

  К окошку подошел раздатчик-осужденный в белой поварской куртке. Черпаком стал наливать в алюминиевые кружки кипяток, слегка заправленный заваркой.

  - У, бычара, разожрался. На зону тебя, волка позорного, - зашипел на раздатчика Степан, сев на корточки перед кормушкой.

  Раздатчик, не обращая внимания, налил во все поданные кружки и захлопнул кормушку.

  - Ты знаешь, Степан, этого раздатчика? За что ты так на него? - поинтересовался Виктор.

  - Нет, не знаю, конечно. Но он хозбык, в хозобслуге работает, а пацаны быков ненавидят. Я никогда не останусь в тюрьме работать на ментов, - пояснил Степан, видимо где-то слышавший разговор о неприязни к заключенным, отбывающим срок при СИЗО.

  - Ну, это ты зря. И здесь, и в зоне зеки работают и кормят ментов, это однозначно. И к тому же кому-то кормить нас, дармоедов, надо, и щи варить, и котел топить. Это жизнь, Степан, каждому свое. Смотри на это проще, - посоветовал Виктор и провел ладонью по лысой голове Степана.

   Тот улыбнулся, согласился.

  - Хорошо, не буду больше керосинить быка-баландера, - и улыбнулся, показав беззубый рот, - пусть пасется бычара.

  Вот и закончился день. Реже слышались голоса, стуки за железной дверью. Засыпал город и темный серый дом с вывеской на железных воротах СИЗО -1.

 

- 2 -

  Никогда за время их знакомства Галина Захарова не видела Елышева таким беспомощным и нервным. Он приехал к ней в "Пирамиду" с красавцем Максимом. Галина видела из окна, как подъехала исполкомовская "Волга". Вышел Максим и пошел в кафе, через минуту он постучал к ней в кабинет.

  - Разрешите войти, Галина Ивановна, - спросил он, заходя в кабинет.

  - Да вы уже вошли, Максим. Извините, не знаю вашего отчества, - Галина протянула Максиму руку, от чего тот явно засмущался.

  - Для отчества я, наверное, не дорос ни годами, ни должностью, Галина Ивановна, - ответил он, отводя взгляд в сторону, - Игорь Григорьевич просил вас прийти к нему, он ждет вас в своей машине.

  Галина руку не опустила.

  - Молодой человек! Дама предлагает вам руку для приветствия. Одну руку, без сердца. Неудобно ей отказывать, - Галина улыбнулась, обнажив красивые зубы.

  Максим взял протянутую ладонь своей рукой, слегка нажал.

  - Максим Леонидович Севостьянов, личный водитель Игоря Григорьевича, - представился он и тоже слегка улыбнулся.

  - Галина Ивановна Захарова, личный заведующий производством Игоря Григорьевича. Вот видите, у нас один хозяин. Выходит, мы не совсем чужие, - Галина взглянула в глаза Максима.

  Какие глаза! Глаза художника или поэта, они пронизывают насквозь, даже дрожь пошла по телу от такого взгляда. Давно не видела Галина таких выразительных, пронизывающих глаз. В основном, только пустые или самодовольные, с ехидной ухмылкой, как у Елышева.

  - Что же патрон не посетит свое заведение? Сломал случайно ногу, он в гипсе? - шутливо спросила Галина.

  - Нет, с патроном все в порядке. Руки, ноги на месте. Нервный, правда, второй день. Кричит без причин на всех. Я не знаю, Галина Ивановна, меня просто просили вас пригласить.

  - Я пойду, но с одним условием, Максим Леонидович.

  - С каким условием? - не понял и удивился Максим. - Какие могут быть условия?

  - Я пойду с условием, что отныне тет-а-тет зовите меня только Галиной или другими производными моего имени, например Галя, Галюнчик, это первое; и второе - вы перестаете при мне опускать глаза. У вас очень выразительный взгляд художника. Почему вы при мне опускаете глаза, я хочу ими любоваться. Вам сколько лет?

  - Двадцать четыре, - ответил Максим.

  - Вот видите, какая я вам Ивановна, я на пять лет старше вас, - Галина снова улыбнулась.

  - Зачем вам все эти условия, Галина, - Максим хотел, но удержался, не назвал ее по отчеству.

  - Что ж отвечу - вы мне очень нравитесь. И я просто хочу дружить с вами. Вас устраивает мой честный ответ?

  - Не совсем. Я женатый человек. Я очень люблю свою жену Оксану, у нас малышка, дочка Иришка, - четко по-военному ответил Максим.

  - Но, Макс, - Галина назвала его на новый, все более становящийся модным, западный манер. - Я не предлагаю вам стать моим любовником. Просто друзьями. Вы верите, что между мужчиной и женщиной, даже молодыми, может быть просто дружба? - спросила Галина, взглянув Максиму в глаза.

  Парень явно очень смущался, он не знал, что ей ответить, и по-детски, дернув плечами, сказал:

  - Я не знаю. Извините, вас ждут.

  Он вышел из кабинета. Через три минуты вышла Галина, как всегда прямая, величественная своей холодной красотой. "Женщина - модель без души, но с красивым телом", - так сказал кто-то о ней, когда она еще работала детским врачом в областной больнице.

  Максим, постояв у входа, пошел к телефону-автомату звонить. "Мальчик волнуется", - заметив это, улыбнулась Галина. Она добилась своего для первого их разговора наедине. "Никуда ты не денешься, мой мальчик. Мама быстро приручит тебя и споет колыбельную на ночь", - улыбаясь, думала Галина, садясь в машину.

  - Привет, Галюнь. Что смешного? Тебе смешно, что я не зашел в свое кафе? - Елышев был явно перевозбужден.

  - Да, это меня очень удивило, даже рассмешило, - согласилась Галина.

  - Представь себе, меня преследуют день и ночь. Звонят, обещали взорвать "Пирамиду" на куски. Эти ублюдки стриженые, - добавил он.

  - Хорошее дело! А как же я? Рабочие, которые работают в кафе? Нас пусть взорвут? Ты хоть толком объясни, что происходит, Игорь. Возьми себя в руки.

  - Меня встретили в собственном подъезде. И даже ударили несколько раз. Так, конечно, для устрашения. Я пробовал отбиваться. Но их трое. Все руки в наколках. Явные уголовники.

  Елышев лгал, его не просто попугали, а очень профессионально избили, не оставив на теле ни одного синяка.

  - Я пошел в милицию, в наш райотдел, - продолжал Игорь Григорьевич, - побоев нет, свидетелей нет. Я - в УВД, у меня там знакомых полно, даже заместитель генерала. Представляешь, тот же ответ. Купи газовый баллончик, это хулиганы, просто их развелось в городе. Какие хулиганы? Они явно называют вещи своими именами, двадцать пять процентов за "крышу". Я, конечно, о кафе ничего не говорил. После того, как сходил в УВД, звонок на работу: "К мусорам ходил, ну ходи, дело твое, но уже тридцать пять процентов" за лишние, как они выразились, хлопоты с правоохранительными органами. Представляешь, наглость! Голос грубый, уголовный. Я даже заказал себе, чтобы боевой пистолет достали. Они знают мой каждый шаг.

  Галина, услышав о пистолете, не сдержалась от смеха.

  - Что ты смеешься? Я пришью их, если они осмелятся прийти ко мне еще раз, - Елышев разозлился.

  - Игорек, - Галина ласково погладила Елышева по голове, - тебя посадят за хранение огнестрельного оружия. Что ты будешь там делать? В тюрьме отвратительно готовят. Там нет девочек из цветочного магазина и меня нет тоже, - Галина положила руку Елышеву на колено и задышала ему в ухо.

  - Галюнь, извини, сейчас мне не до любви. Все рушится, в исполкоме что творится! Торги, все сдается в аренду, идет по рукам. Везде эти кооператоры. Скоро я останусь без дела как совершенно ненужный элемент. Что творится в стране?!

  - Перестройка, Игорь Григорьевич. Вы что, газет ЦК КПСС не читаете? Или только в "Плейбое" девочек глянцевых смотрите? - Галина повела рукой с колена вверх.

  - Ты не исправима. Правда о тебе говорят "железная", ничем тебя не пробьешь, - Елышев немного успокоился. - Но, извини, лапусь, сейчас мне действительно не до любви. Верхи хотят, а низы бастуют, не могут как в семнадцатом году, - Елышев засмеялся.

  - Ничего, лапусик, съездишь в цветочный, там Оксаночка тебя быстро подлечит. Она большой специалист по не совсем подготовленным мужчинам. Ее даже за усердие и профессионализм клиенты "насосом глубинным" прозвали, - Галина ласково гладила по голове взъерошенного Елышева.

  - Галина, ты не исправима, даже в такую минуту у тебя один секс в голове, - Елышев театрально поморщился.

  - Что делать, милый, - ответила Галина, - весь мир вертится вокруг кровати или стула в подсобке, это кому как повезет. Что думаешь делать с "Пирамидой", будешь платить или нет?

  - Платить - это сдаться. Дурак, не согласился сразу, может, на двадцати процентах и остановились. Я слышал, почти все уже платят. Что за добры молодцы, везде у них глаза и уши. Я уже начал своим умишком доходить, что не без ведома УВД все это делается. Есть у меня товарищ в "Сером доме" на Волгоградской, с ним переговорю, что посоветует, а, может, продам. Ты у меня купишь "Пирамиду"? - задал в лоб вопрос Елышев.

  - Я? - Галина задумалась. - И за сколько?

  Елышев назвал сумму.

  - О, нет! У меня столько нет! И не знаю, когда все окупится. Жизнь, видишь, как меняется. Утром встаешь, не знаешь, какой закон будет вечером. За половину суммы возьму.

  - Половину? - Елышев даже вскочил в машине. - Это грабеж, Галина Ивановна, здесь земли вокруг, парк можно разбить.

  - Но от парка какая прибыль, - лукаво прищурясь, возразила Галина.

  - Столики летние поставишь или еще что. Ты придумаешь. Ты баба с жилкой, - Елышев для убедительности поднял вверх палец правой руки.

  - Вы, грубиян, Игорь Григорьевич, я еще девушка, - Галина весело засмеялась, снова положив руку Елышеву на колено. - До свидания, лапусик, езжай в цветочный, осчастливь Оксаночку глотком нектара.

   Поцеловала в щеку Елышева и вышла из машины.

   - Максим Леонидович, до встречи. Я думаю, что до скорой, - Галина помахала водителю рукой и зашла в кафе.

   "Это победа! Елышев, этот всесильный Елышев, которого она ненавидела как мужчину и просто как человека, но ложилась с ним в постель и исполняла все его сексуальные прихоти, не просто побежден, он подавлен и растоптан. Ну и парни. "Король" действительно оказался королем. Где увидеть его? С удовольствием бы его отблагодарила. Тем более парень он не чета размазне Елышеву. А Максим никуда не уйдет. Красавчик, никуда ты не денешься, будешь тете ножки целовать и забудешь свою Оксану". Галина вошла в кабинет в приподнятом настроении. Почти сразу зазвонил телефон.

  - Алло, заведующая производством, слушаю вас, - представилась она.

  В трубке молчание.

  - Алло. Я слушаю Вас...

  - Здравствуйте, - голос в трубке показался знакомым, - это "Король"! Что поведал вам наш всесильный торговец? - спросил он с иронией.

  - Он поведал, что собирается идти на Волгоградскую к другу за советом. Предложил мне купить "Пирамиду", - ответила Галина.

  - И ты что ему на это ответила? - Юрий говорил с ней на ты. Хотя один на один тогда в кафе он явно терялся. Но здесь металл в голосе. Весь сама уверенность.

  - Он запросил большую сумму, - Галина назвала.

  - Ого, аппетит хороший у торгового человека Игорька Елышева. Если согласится на две треть, бери, - посоветовал Юрий.

  - Я предложила ему половину. Пусть думает, - ответила Захарова.

  - Да, ты "железная леди", правду о тебе говорят. Я думаю, он согласится. И совсем скоро.

  - Юрий, можно мне вас по имени называть? - спросила Галина.

  - Можно, но при встречах и по телефону лучше "Король", вам не составит это труда? - он снова перешел на вы, видимо заволновался.

  Галина вспомнила, как смотрел он на нее, когда она положила ногу на ногу, и юбка при этом уползла выше обычного. Она думала, он прожжет ей ноги своим взглядом. "Такой крутой, неужели совсем неопытный с девчонками", - подумала она тогда.

  - Король, у меня к вам будут две просьбы. Можно за плату, какую назовете. Первая, не трогайте, пожалуйста, водителя Елышева. Он простой, честный парень и, конечно, бросится защищать своего шефа.

  - А кто вам сказал, что мы его собираемся бить? Глупости, Галина Ивановна, - перебил Король. - Вторая просьба?

  - У вас нет человека? Мне надо пару дней проследить и даже по возможности сфотографировать, где бывает, с кем бывает одна девушка. Я назову ее адрес, где бывает, дом, ее фотографию и даже японский фотоаппарат. И сколько это мне будет стоить в рублях? - спросила Галина.

  Король, немного подумав, назвал сумму.

  - Половину сразу. К вам придет человек, скажет от меня, если незнакомый, - ответил Король и повесил трубку.

  "Да, - подумала Галина, - что за день, столько мужиков и хоть на улицу беги. Всем нужны только деньги. Мельчает русский мужик, совсем мельчает".

  Она достала из тумбочки фотографию Вики, написала на обороте: Вика Нестерова. Шендрикова, д.93 "а". Когда все закончила, постучав, вошел Зуб.

  - Привет хозяюшка или администратор?! - Зуб улыбался и был не таким грозным, каким хотел казаться в первый раз.

  - Вот аванс, - Галина отсчитала деньги, отдала фотографию.

  Зуб положил их в боковой карман кожаной куртки.

  - Можно и премию мне выписать для усиления рвения, мне придется за шмарой этой топтаться весь день, а, может, и ночь. Замерзать на лютом холоде, - добавил Зуб.

  - И сколько рублей премии? - Галина посмотрела на Зуба.

   "А он ничего!"

  - Почему, Галечка, сразу рублей? Есть вещи дороже денег, - он обнял Галину сзади за талию, начал поднимать юбку и целовать шею: - Погрей меня перед дорогой...

  - Ты хоть двери закрой, маньяк, - беззлобно проворчала Галина и стала расстегивать юбку.

  "Нет, не перевелись еще мужики в государстве Российском", - подумала она, снимая юбку.

 

- 3 -

  Вечером позвонили с обкома. Иван Егорович лежал на диване, смотрел хоккей по телевизору. Звонили из секретариата Антипова.

  - Завтра быть в 11.15 у первого секретаря, вам назначено.

  Иван Егорович долго сидел, держа телефонную трубку в руке. Шли короткие гудки, но Захаров не слышал их. Он размышлял: "Почему позвонили вечером, после шести? Рабочий день закончен. Почему, как раньше, не позвонил сам Антипов, а его секретарь? Может, Юрия Ивановича нет в обкоме, а секретарь просто забыл во время сообщить и, вспомнив, решила исправить свою забывчивость. А может, этим звонком Антипов хочет указать ему свое место и отделяет от себя. Конечно, зачем брать под свою защиту человека, который и сына своего не мог воспитать, что ему скажут другие. Хотя Виктор всегда был для Ивана Егоровича его гордостью. Да, наверное, это конец. Конец карьере, да и какая уже ему карьера".

   Максимум, на что он еще рассчитывал, это стать "первым" в каком-нибудь сельском районе. Годы уходят, да и образование Высшей партийной школы он так и не закончил. Все не мог уехать с района. Всегда надо, горит план. То мороз побил озимые, то хлеба из-за дождей полегли, гниют на корню.

   "Ладно, не буду гадать, - смирился Иван Егорович, - для чего-то он вызывает. Может, предложит должность председателя какого-нибудь колхоза. Хотя первые секретари области в колхозы не назначают. Я стану первым".

   Иван Егорович выпил успокоительное. Без таблеток он не спал уже почти месяц. Нервы сдавали. "Ничего, вот все перемелется, лягу в больницу, подлечу нервишки", - успокаивал себя Захаров.

   Сегодня он видел Зарубина, тот ехал в автобусе, наверное, на завод. Стоит улыбающийся, даже счастливый, с кем-то разговаривает. Да, воле этого человека можно позавидовать. Опуститься с третьего секретаря обкома до директора небольшого завода и выглядеть счастливым. Может, он искусно может притворяться? Иван Егорович сел на свою кровать. Они уже давно спали с Еленой Владимировной на разных кроватях. Еще когда они спали в одной комнате, там стояли две односпалки. Теперь у них даже разные комнаты.

  - Да, - пробурчал Иван Егорович, - живем с женой как соседи.

  Ночью ему снова приснился тот же сон. Зима, вьюга, лай собак, выстрелы, плачь, женские крики.

  - Люди помогите! Помогите люди!

  Иван Егорович проснулся в холодном поту, сердце учащенно билось. Неужели его никогда не оставит этот сон? Иван Егорович пошел на кухню, 5.40 утра. Закурил, поставил на плиту чайник. Он всегда пил по утрам крепкий чай без сахара.

  " Нужно сходить на стройку кооперативного дома. Его скоро должны сдавать", - почему-то подумал Иван Егорович, наверное, чтобы отвлечь серые мысли.

  Наверное, молодец Елена Владимировна, оформила строительство кооперативной квартиры на себя. Хотели подарить ключи на свадьбу. И чтоб обязательно дарственно, настаивала жена. Дарственное при разводе не делится. Да, какие нервы, у сына еще нет жены, а мать уже думает о разводе.

   Вика звонила всего один раз после того, как Галина видела ее возле университета. Она позвонила не вечером, а на второй день, утром. Расспросила, как получить свидание с Виктором, но у него не была. Когда Иван Егорович был у сына 3 дня назад, Виктор спрашивал про Вику. Иван Егорович сказал, что ничего не знает. Ключи от съемной квартиры, где жил Виктор, она не отдавала, да они и не настаивали. Иван Егорович часто заходил, даже не раз ночевал в квартире, ее не было. Все вещи оставались на месте. Где она живет, он не знал. Может, в той снятой Лобовым квартире, на улице Шендрикова.

  - Да, сынок, угораздило тебя полюбить такую стерву. Хотя сердцу не прикажешь и сделанного не вернешь.

  Он вспомнил, что читал как-то стихи Виктора в тетради, когда ночевал в его квартире. Он знал раньше, что сын пишет стихи. Считал это юношеским баловством, вот женится, начнутся другие стихи. Но строки одного стихотворения врезались в память с первого раза.

   Мне грустно оттого, что жухлая листва    Ложится на увядшую траву.   Мне грустно оттого, что жаркие слова    Моей любви не слышны никому.    И так бедны цвета моей мечты,    А на полях такая скука!    Весна и лето - это лишь мечты,    А осень - желтая разлука.

   Красиво сказано, молодец Витюшка. Может, ему в литературный надо было поступать. Душа у него поэтичная, ранимая. Может, поэтому и верит так же сильно, как и любит. Хотя, что теперь говорить.

  Иван Егорович попил чай, побрился. Стал думать, что одеть. Костюм? Он в отпуске. Хотя и не каждый день вызывает первый секретарь обкома, и Антипов может просто обидеться.

  В 11.05 он уже сидел в приемной первого секретаря обкома партии. Выбритый, в совсем, еще новом темно-синем югославском костюме-тройке. Через пять минут из кабинета вышел сам Антипов, с ним какой-то молодой человек. Они попрощались за руку.

  - Я жду вас к себе, Игорь Антонович, - на прощание сказал Антипов.

  Было заметно, что Антипов слегка нервничает. Наверное, все секретари райкомов знали, что когда "первый" нервничает, щеки у него покрываются красными пятнами, это считался недобрый знак.

  - Здравствуй, Иван Егорович, - Антипов протянул руку Захарову, - проходи в кабинет. Молодец, выглядишь на все сто. Так держать. "Ничто нас на белом свете не вышибет из седла", - стихами закончил Антипов. - Ты видел молодого красавца в приемной, которого я провожал, - спросил он, как только Иван Егорович закрыл за собой дверь, войдя в кабинет первого секретаря.

  - Молодой человек в джинсовом костюме? - переспросил Иван Егорович, хотя других молодых в приемной не было.

  - Да. Не угадал, кто это? Сын Абрикосова, Игорь. Вот только вернулся из Англии, был там на стажировке по обмену управленческими кадрами. Приехал к нам работать на завод.

  - Игорь!? Не узнал, он с дочерью моей, Галиной, учился, - удивился Захаров.

  - Директором по сбыту и маркетингу, как это теперь называется. Вся реклама и так далее... Два высших образования, у него экономическое и МГИМО, в совершенстве знает три языка, кроме русского, конечно. А ему двадцать восемь лет. Вот они, наши новые молодые кадры. Они поведут нас покорять Европу и весь мир, но не оружием, а экономическим путем. Созданием конкурентноспособной продукции.

  - Эта продукция пиво - наше будущее, так я понял? - спросил Захаров, с трудом сдерживая улыбку.

  - Да, Иван Егорович, кроме космоса и вооружения, нам не с чем выходить в Европу. Запад нас обогнал на тридцать лет, а может, и на сорок, пока мы вооружались и готовились дать отпор агрессору. К людям надо повернуться лицом, а не, извини, задним местом. Вот что Иван Егорович, у меня мало времени, начну сразу с дела. Тебе в отпуске не надоело? Второй хочешь брать? - Антипов хитро прищурился.

  - Да... я, Юрий Иванович... Но дело затягивается, закрыть прокуратура отказалась. Судебного процесса не избежать. Хотя и свидетель единственный дал показания, что не толкал Виктор Игоря, это просто несчастный случай.

  - Я понимаю тебя, Иван Егорович. Время сейчас другое. Гласность. Скажут: "Сына партийного работника отмазали от наказания". Суд пусть примет решение. Сам понимаешь, каково быть партийным работником, быть всегда на виду. Поэтому на старое место тебе возвращаться не надо. Это уже решили.

  - Что тогда, Юрий Иванович, к Зарубину на завод, мастером? - Иван Егорович разволновался, даже пот выступил на лице.

  - Почему к Зарубину? Может, он к тебе мастером будет проситься. Не всегда ему быть первым. Ты не меньше, а больше его заслужил быть первым, - Антипов снова хитро прищурился.

  - Я не пойму вас, Юрий Иванович, вы говорите прямо, не томите душу. Извините. Я за этот месяц на одиннадцать килограммов похудел, - Иван Егорович как школьник опустил голову.

  - Я заметил. И это хорошо. Помолодел, подтянулся. В общем так, Иван Егорович, принято решение назначить вас на строящийся пивзавод директором. Будете рубить окно в Европу, как ты выразился, пивным товаром. Другого конкурента нет, а чтобы сделать, нужно не один десяток лет.

  Иван Егорович не мог даже ожидать подобного предложения. Все, что угодно, даже мастером к Зарубину, он мог ожидать. Но директором этого же завода, города-завода с современным иностранным оборудованием и полным циклом всех работ от выращивания ячменя и хмеля до готовой продукции. Даже несколько колхозов в их районе и в соседних переходят в полное подчинение завода. И все оттого, что строительство шло из Москвы. Не возникало никаких проблем. По всей видимости, на продукцию завода, на "пивной", как он выразился, товар в Москве возлагали очень большие надежды. Иначе зачем такие огромные затраты? Иван Егорович, еще будучи секретарем парткома, немного вникал в цифры, видел, что средства на строительство расходуются громадные. Отсюда и качество строительства, и скорость, и уже близкий результат. Через полгода должны получить первую продукцию.

  - Но, Юрий Иванович, я партработник, я ничего не смыслю в производстве пива. Пить и то не очень люблю, - Иван Егорович даже от удивления пожал плечами.

  - Ты хозяин. И как я знаю, хозяин хороший. По твоему району вижу, - Юрий Иванович умышленно выделил слово ТВОЕМУ району.

   Хотя Захаров был всегда не первым, а вторым секретарем Урывского района, но бесспорно, все хозяйство района были под его контролем.

  - Твое дело - хозяйство, наладить связи с колхозами. Организовать. А на производстве у тебя будут и главный технолог, и главный инженер, и директора по сбыту и маркетингу. Ты его уже видел полчаса назад. Не волнуйся, подучим, поможем. Москва ждет продукцию завода, и этим, думаю, все сказано.

   Антипов встал из-за стола, подошел к Ивану Егоровичу, протянул руку.

  - Езжай на завод. Твоя директорская "Волга" уже внизу ждет. Та же самая. Старый директор отозван в Москву в министерство. Его заместитель введет тебя в курс дела. Он твоим замом и останется. Симаков Вячеслав Петрович - умный, дельный мужик. Но решили - молод для директорского кресла. Так решили.

  Кто решил? Антипов не пояснил, но Иван Егорович чутьем старого партработника догадался, что Антипов лишь озвучил решение, принятое в Кремле. Абрикосов?

  Захаров ехал на завод на теперь уже своей служебной "Волге". Он понимал, что громадные средства, вложенные в завод, может, и будут приносить дивиденды, и продукция завода пойдет на Запад, в Европу, где есть Бавария и Чехия с их уже сложившейся многими десятилетиями высокой маркой. Но для чего тратить громадные средства, когда в стране пустуют прилавки, и текстильная промышленность загнана в угол. Практически нет хорошей качественной одежды, и любая зарубежная тряпка собирает огромные очереди. В разгар борьбы за трезвость строить такой громадный завод по выпуску пусть и слабо, но алкогольной продукции. Или это директива такая: больше пива, меньше водки, и пить станут меньше? Нет не по-русски это. Даже поговорка есть: "Пиво без водки, деньги на ветер".

   "Но раз в правительстве решили, они знают, что делают. Мое дело выполнять. Я рядовой солдат партии, и воля партии - закон", - закончил свое размышление Иван Егорович. Он был горд и очень доволен своим новым назначением. Директор такого огромного завода - совсем не последний человек в масштабе области и даже, наверное, всей страны. Других таких заводов в стране просто нет.

  Директорская "Волга" остановилась у подъезда заводоуправления, четырехэтажного корпуса со спортзалом и бассейном. Иван Егорович вышел из машины. Шофер Валера, совсем молодой еще, недавно демобилизованный воин-афганец, вопросительно посмотрел на нового шефа.

  - Какие будут указания, Иван Егорович?

  - В гараж, Валера. Будешь нужен, я вызову по рации.

  Захаров поднялся по порожкам, зашел в здание. Здесь стоял охранник.

  - Иван Егорович, вас просили пройти в зал заседания, - сказал тот Захарову, по-военному прижав руки по швам.

  Зал заседаний на первом этаже, по коридору справа. Иван Егорович в расстегнутом пальто шел по коридору. У входа в зал заседаний стояли его новый заместитель Симаков, главный технолог завода Фридман Рафаэль Исаакович и главный инженер Семенец Иван Константинович. Они явно ждали его приезда. Значит, Антипов уже позвонил и сообщил. Захаров здоровается за руку со своими новыми заместителями. Все улыбаются, поздравляют, приветствуя нового шефа. "Да, военный порядок на заводе. Все быстро, четко, вот бы так везде, по всей стране. Наверное, и педантичные немцы позавидовали бы поставленной организации дела".

  - Пойдемте, Иван Егорович, я представлю вас товарищам. Конечно, все вас хорошо знают, но порядок есть порядок", - с этими словами Симаков открыл двойную дверь зала заседаний.

   Иван Егорович даже оторопел от неожиданности. Полный зал. Все руководство завода и цехов, начальник производства и секретарь парткома Сидоренко за столом. Симаков подошел к трибуне, все негромкие разговоры сразу затихли. В зале тишина.

  - Товарищи, мне поручено представить вам нашего нового директора, всем вам хорошо знакомого и уважаемого Захарова Ивана Егоровича.

   Все дружно захлопали, Иван Егорович снова смутился. Кто мог ожидать такого поворота событий в его жизни. Еще вчера он лежал на диване, перед телевизором, в своей квартире, размышлял о своем трудоустройстве.

  - Хорошо хоть оделся по-человечески, - мелькнула в голове мысль.

  Прозвучали краткие речи начальника стройки, прорабов, инженеров. Все работы шли с опережением в нужном режиме, и продукция будет не к концу года, как планировалось, а уже к июлю. Последним выступал Иван Егорович, он дал слово приложить все силы для блага коллектива и Родины. После короткого собрания все стали расходиться. Хорошие знакомые Ивана Егоровича - главный архитектор Розвин, прорабы, начальники участков, с кем как секретарю парткома приходилось больше работать Захарову, подходили к нему, поздравляли с назначением, желали успехов. Все улыбались, выражая этим свое отношение к нему. Как будто его не назначали, а словно его избрали вот только что, пять минут назад на этом собрании прямым голосованием, и все были "за". Такова сущность людей: может, половина из этого зала еще вчера обсуждали его и говорили, что все - Ивану Егоровичу обратной дороги нет и работать ему сменным мастером или начальником гаража, а сегодня все просто счастливы его новым назначением директором. Лесть не лучшее качество человека, но с годами к ней привыкаешь и даже забываешь, что все это уважение относится не к тебе, как к человеку, а креслу, в котором ты сидишь.

  Симаков подошел к Ивану Егоровичу:

  - Иван Егорович, пойдемте к вам в кабинет, я вас начну знакомить с делами. Это довольно сложный процесс. Я думаю, за пару недель мы все сумеем.

  Вечером Валера вез Ивана Егоровича в Урыв, домой.

  " Жена даже не знает о моем назначении. Я не позвонил ей. Нехорошо", - думал Иван Егорович.

  Но сегодняшний день совершенно выбил его из колеи. Непредсказуемо начинавшийся, он принес столько сюрпризов. И теперь сидя в просторном салоне новенькой "Волги" он уже не думал, как после назначения в кабинете Антипова: "А почему назначили меня?". Он вспомнил слова Зарубина об Антипове: "Он приручает себе кадры и если сделает кому услугу, то будешь обязан ему всю оставшуюся жизнь, а вздумаешь бунтовать, сотрет в порошок". Антипов, видя, что Иван Егорович обстоятельствами загнан в угол, делает ему эту услугу. Протягивает руку помощи и, конечно, приручает, потому что восстать против своего благодетеля Иван Егорович никогда не посмеет.

  Сегодня при первом ознакомлении с делами Иван Егорович, который раньше только догадывался о затратах на стройку, увидев цифры, просто ужаснулся. Это были громадные суммы и явно не все освоенные, значит, ушедшие куда-то и только списанные на стройку. Вот зачем необходима была директорская рокировка. Гроссмейстер, который затеял эту игру опытной и властной рукой сделал эту рокировку, убрал старого, как уже сделавшего свое дело и назначил нового, преданного человека, неспособного высказать даже подозрение об увиденном. Но для чего эти все затраты, когда в стране кризис?

  " Как для себя строим", - услышал однажды Иван Егорович от одного пожилого рабочего, возводившего вместе с бригадой фундамент для будущего цеха. Может, и прав был этот рабочий, кто-то строит именно для себя. Знает, что в недалеком будущем это будет его собственность. Тогда узаконится частная собственность, но это революция.

   Хотя и сейчас кооперативы - это, в принципе, прикрытие. Не может быть много хозяев. Либо все государственное, либо хозяин один. Значит, там, наверху, уже знают, что скоро будет закон, пусть не сразу разрешающий частную собственность, а пока акционерное общество. Но в любом акционером обществе слово и мнение директора будет решающим. Вот для чего нужны свои преданные директора. Это знают те, кто пишет законы простым рабочим, все еще верящим в светлое будущее коммунизма. И сейчас все это прикрывается мнимым строительством этого светлого будущего, хотя создается чья-то частная собственность. И все это для блага и по просьбе трудящихся, при полной поддержке народа, под руководством родной коммунистической партии. Все для блага народа.

  - Какая разница, главное жить лучше. А кому присягать, царю или генсекретарю, чтобы выйти из тупика и застоя промышленности, не столь важно, - Иван Егорович вспомнил эти слова, сказанные почти пять лет назад в "Охотничьем домике".

   Один из секретарей обкома тогда так сказал в ответ на слова своего соседа: "Жить так дальше просто нельзя. Соберешь пуд зерна, пока сводка до Москвы дойдет в десять пудов превращается". Но узаконивание частной собственности - это возвращение в капитализм, это революция или контрреволюция, как ее лучше назвать. Но может, это и правильно, живут же люди на Западе. В Швеции или Норвегии, например, где и климат сродни нашему, отношение к человеку на порядок выше, чем у нас, в развитом социалистическом обществе. Но кто мешает им наверху делать так, как они пишут в своих обращениях к народу.

   Почему все блага человека часто остаются только на бумаге, или, может быть, просто нельзя жить без хозяина. Когда все наше значит все ничье. Можно воровать, приписывать и списывать не считая. Все спишут, все подгонят под необходимые для отчета наверх цифры.

  Иван Егорович давно видел, что в стране назревает перелом и лозунги "все равны, все люди - братья" доживают последние дни. Общество постепенно начинает слоиться на богатых и бедных, на удачливых и невезучих. Кто ближе к кормушке, кто распределяет народные блага своему, так горячо любимому народу, слугами которого они являются, конечно, никогда не обойдет себя. Хотя есть еще чудаки такие, как Зарубин, верящие в светлое будущее, в ум, честь и совесть нашей эпохи. Но таких мало, очень мало. Ладно, философ, уже приехали. Иван Егорович увидел, что "Волга" повернула на его улицу.

   "Наше дело маленькое, нам Родина сказала: "Надо, партия ответит - есть". Значит, вам товарищ первый секретарь Антипов или, может, вашим начальникам из Москвы нужен директор, способный беспрекословно нести вашу хозяйскую волю простым рабочим и мастерам. Но вы несете ответственность за судьбу страны, затеяв эту перестройку, а нам, простым членам партии, необходимо волю партии исполнять. Так записано в Уставе".

  Жена Елена Владимировна приняла известие о назначении мужа директором нового строящегося завода с обычным невозмутимым спокойствием, словно уже знала, что будет именно так.

  "Правда, "Железная леди", - подумал Иван Егорович, - а может, ее что-то в этой жизни удивить или обрадовать? Наверное, нет. Живем словно соседи, и так 28 лет. Почему раньше не видел этого. Может, не замечал". Работа забирала все время. Он и дома был, словно на работе и в мыслях, и бесконечные звонки, даже ночью.

  - Звонила "мышка" нашего Виктора. Спрашивала, ты ей обещал устроить свидание с Виктором. Она оставила свой телефон.

   Елена Владимировна передала листок с цифрами незнакомого телефона. Иван Егорович, немного подумав, надел очки, стал набирать записанный женой телефонный номер.

 

- 4 -

  Отбой давно прошел. Заключенные камеры три-два, успокоившись после разговоров, которые зашли за полночь, мирно сопели под своими одеялами. Глядя на них, трудно было представить, что это обыкновенные мальчики, спавшие в своих любимых положениях, кто на спине, кто на боку.

  Виктор лежит с открытыми глазами. Синий свет лампочки над дверью уже не раздражает, как в первую ночь, к нему просто привыкаешь, перестаешь замечать. Мысли, мысли не дают спать Виктору уже которую ночь. Он сдружился со своими пацанами и вообще увидел, что это обычные ребята, с простыми, свойственными этому возрасту, интересами, но более озлобленные на жизнь. Трудно было поверить в то, что Цыгана уже хотели признать хроническим алкоголиком по ст.62 в шестнадцать лет.

  - Во сколько Цыган пить начал? - спросил Виктор.

  - Я не помню. Отец еще маленькому пиво наливал, говорил: мужиком должен быть, не бабой, - ответил Уразов, чем вызвал дружный смех своих сокамерников.

  Минаков Женя, Минак, с двенадцати лет состоял на учете в детской комнате милиции и к шестнадцати годам имел больше десятка приводов. Худенький, вертлявый, его посылали взрослые, он ловко лазил и мог залезть даже в забитую хозяевами квартиры оконную форточку. Насонов Сергей, срывая с кричавшей девушки нерасстегнувшуюся серьгу, ударил ее кулаком в лицо. Обычный парень, тихий даже. Что заставляло их воровать, кто? Неужели в их городе нельзя найти занятие по душе? Существует масса секций, клубов, домов творчества. Хотя может, и мало времени уделяют взрослые своим растущим детям. Жизнь ускоряется, вечные заботы, как прокормить, выучить, устроить.

  Эти проблемы мало знакомы Виктору, хотя все в своей жизни он добивался сам. И очень злился, когда, отвечая на вопрос, кем работают родители, слышал: "Ну, все ясно". Он почти отлично закончил школу. С девяти лет ходил в секцию бокса. Был даже союзным призером на юношеских соревнованиях, а затем занимался в единственной в городе полуподпольной секции восточных единоборств, и уже в университете был победителем в своей весовой категории. Ему всегда не хватало времени, он любил жизнь, всегда находил себе интересы, любил литературу, даже сам писал стихи. И даже здесь, в СИЗО, когда боль разлуки и одиночества стали в разы острее, стал писать чаще, чем вызвал восторг своих сокамерников.

  Виктор быстро нашел с пацанами общий язык, особенно после показательного урока по их просьбе. Виктор ногами сбивал подвешенные на двухметровую высоту различные вещи: футболки, майки. Пацаны сидели, открыв рот от восхищения. Личный пример взрослого - вот что самое важное в этом возрасте.

   Ушли трудности первых пятилеток, забылись война и послевоенный голод и разруха, и все, не стало лозунгов "Родина-Мать зовет", "Все для фронта, все для Победы", когда их ровесники по двенадцать часов без выходных работали у токарных и фрезерных станков. Все это ушло в историю. Люди были сытыми, стали жить лучше. Исчезали коммуналки с кухнями на десять семей. Все больше и больше семей жило в отдельных изолированных квартирах со всеми удобствами. Появилось телевидение, и уже реже стали походы всем классом в кино. Люди стали уединяться, а благ, сколько бы их ни было, всегда будет хотеться больше.

  Наверное, этим ребятам просто не повезло. Они не встретили на воле таких как Виктор, взрослых парней, которые бы повели их в спортивные секции, в кружки творчества, а встретили тех, которые дали им первую сигарету, налили пива, а потом вина. В этом возрасте все всасывается в характер ребенка - а они еще дети - как в губку. Вот откуда прищур глаз и выгиб пальцев, при разговоре они копировали взрослых, которых считали своими кумирами.

   Встреть крепыш Астахов парня из какой-нибудь секции борьбы, и из него мог бы получиться неплохой борец. Он очень быстро схватывал все, что показывал Виктор, и пусть не вышел бы из него чемпион, зато он закалил бы свою волю, свой характер. Но ему встретился сосед по подъезду Нестеров Геннадий по кличке Узбек, которого все во дворе боялись. Он сидел первый срок еще по молодости, и прищур глаз при разговоре даже теперь Астахов копировал, как у Узбека.

   Виктор забывался при разговорах. Боль отступала, уходила. По будним дням он с малолетками ходил на работу в цех сбора упаковочных коробок для кондитерской фабрики. Коробки для конфет, тортов, печенья. В эти часы Виктор, поглощенный в работу, не думал о Вике. Но долгими, бессонными ночами все мысли возвращались к ней. Больше месяца он в СИЗО. Она ни разу не пришла на свидание. Вначале он спрашивал отца, потом перестал, зная наперед его ответ. Может, не хватает времени, она учится. Не хватает времени на него, всего на час прийти. Где же ее любовь? Значит, ее и не было, одни слова. Но неужели так можно было притворяться, лгать, играть роль влюбленной и для чего? Что заставляло ее? Если у нее был другой, что мешало ей быть с ним? Завидный жених Виктор Захаров с отдельной, правда, снятой квартирой. И недалекая перспектива получить свою двухкомнатную кооперативную, которую строит папа - секретарь райкома?

   Виктор считал свою внешность нормальной, и многие девушки искали с ним дружбу и дружили, но запала в его душу только Вика. Чем? Наверное, он не сможет это объяснить. Что знал он о душе Вики? Только по рассказам Вики о ее жизни с матерью, медсестрой скорой помощи, о вечной нехватке денег. Мать всегда работала на трех работах, даже подрабатывала, делала уколы пожилым пенсионерам, которым тяжело было ходить в поликлинику. О том, что, когда к матери приезжал любовник, шофер - дальнобойщик, Вика искала причину уйти из единственной комнаты и часто просто ходила по городу. А иногда оставалась у подруг ночевать. Эти рассказы о своей жизни вызывали жалость. Вика всегда рассказывала со слезами на глазах. Зачем? Может, она и хотела вызвать чувство жалости к себе? Что скрывалось в ее душе? Этого не мог он разглядеть. Он почему-то сразу, с первого дня их знакомства, поверил ей и верил всегда, даже после того случая с правами и серьгой. Викины серьги были на ней, а кто потерял серьгу под кроватью на втором этаже дачи, он даже постеснялся спросить об этом отца. Виктор перестал думать об этом, как ему и посоветовала Вика. Он внушил себе, не могла его обманывать Вика, она любит его. Не могла и все. Но здесь он стал понимать, что все это не так. Он сам придумал себе свою Вику, женщину - мечту, верную жену и страстную любовницу в одном лице, но он совсем не знал ее, своего "котенка".

  Он стал понимать, как слепо он заблуждался, Вика не живет в его снятой квартире, месяц не идет к нему. Игорь Фокин говорил правду. Следователь Петров, сильно изменившийся последние дни, уже не вытягивал из него показания или, как он любил повторять, "правду". Видимо, здесь шла работа от отца и адвоката Митина. Но позавчера на допросе он вдруг закрыл папку, посмотрел на Виктора и сказал:

  - Вить, я знаю, твоя Вика к тебе ни разу не пришла. Значит, правду Фокин говорил. Ты не думал об этом?

  И все, он даже не намекнул, что Фокин погиб за правду. Зачем? Эта мысль была у Виктора в голове. Он сам искал на нее ответ. Он уже третью ночь не мог заснуть. Фокин был прав, он говорил правду, и Вика совсем не такая, какая была в его глазах, а вернее, какую он сам придумал своим поэтическим воображением. Девушка-мечта: и жена, и любовница в двадцать четыре года, он ни разу не осмелился спросить, были ли у нее парни. Она не скрывала, просто дружила, были. Зачем спрашивать, он единственный, он лучший и неповторимый. Он открыл в ней женщину - так говорила Вика.

  - Само небо нас свело, Витюшка, мы созданы друг для друга.

  Мысли, навязчивые мысли: толкнул ли он Игоря Фокина? Куклин дал показание: нет, не мог, если учесть расстояние, где он стоял, так было во время следственного эксперимента. Хотя сам он точно не помнил, где стоял. Но Куклин прятал взгляд от Виктора, почему? Отец купил эти показания? Он рассчитался со стройки, уехал обратно в Москву. Учитывая, что он единственный свидетель, отец, конечно, говорил с ним, просил за Виктора, вернее за его свободу. Но совесть, его совесть жгла его. Он хотел знать, пусть пока для себя, пусть в протоколах следователей все останется так же, но что стоило тренированному Виктору даже с того места, которое указал Куклин, сделать выпад, нанести удар. Вернее, даже не удар, просто легкий толчок, который мог просто не заметить Куклин, если он говорил правду.

   Десятки и десятки раз Виктор прокручивал в голове все мельчайшие эпизоды, все незначительные детали того трагического вечера на крыше спортивного комплекса, все до мелочей, что смог запомнить.

  - Даже себе не говори, что сомневаешься, что мог толкнуть, - так сказал ему Минин.

   Он произвел впечатление порядочного человека, это его долг адвоката - защищать даже заведомо совершившего преступление. Но как можно лгать себе? Обмануть свою душу? Нет, это невозможно. Почему Митин говорил такие слова или давал ему возможность самому в себе разобраться? До показа фотографий он помнил все или почти все, лишь в незначительных мелочах у него расходились показания с Куклиным. Эти фотографии вообще не фигурируют в деле.

   Митин сказал про них:

  - Забудь. Не было никаких фотографий.

  Значит, отец опередил всех, а может, их действительно не было. Куклин не сказал о них ни слова, хотя если они были - а они, конечно, были - только он мог собрать их и унести с крыши спорткомплекса. Виктор почему-то ловил себя на мысли, ему даже стало казаться, что это было именно так, что после показа фотографий, потеряв контроль над собой, он все-таки ударил, вернее, просто толкнул Фокина. Значит, он погиб за правду. Он был прав во всем, а Виктор не захотел слушать и принимать эту правду. Но зачем он доказывал ему после первой драки в недостроенном цехе. Фокин, конечно, затаил на него злобу, он всем своим сознанием хотел доказать Виктору свою правоту. Истинную правду о Вике и доказал ее. Хотя даже сейчас Виктор не может уверенно сказать, что верит Фокину, и Вика именно такая, какой представил ему ее Фокин. И эти слова Фокина - победителя:

  - Ты будешь просить прощение на коленях.

  "Зачем? Кому, что он хотел доказать? Как медленно тянется время. Как давит тишина и одиночество, скорее бы утро. Утром снова работа, разговоры, общение. Так можно сойти с ума", - ловит себя на мысли Виктор. Пусть будет все так, как говорится в протоколах и их показаниях. Хотя почему пусть, все было именно так. Это несчастный случай. Просто нелепый, трагический, несчастный случай.

  Уже загремели железные тележки раздатчиков пищи. Скоро завтрак. Еще одна бессонная ночь прошла, сколько еще предстоит пережить этих бессонных ночей Виктору, а может, даже лет? Движение, голоса, шаги в коридоре, за дверью. Сегодня простой рабочий день. После завтрака он со своими пацанами пойдет в рабочий корпус. Снова будут собирать коробки для кондитерской фабрики, а значит, он сможет уйти от своих мыслей хотя бы до следующей ночи.

  - Господи! Когда это все закончится? - прошептал Виктор.

  Захаров - младший считал себя атеистом. "Бога нет, человек себя делает сам", - эти слова с детства вдалбливались в сознание людей. Пионер, комсомолец, служба в армии. Везде эти слова. Верующего человека легко запугать, заставить повиноваться, вот для чего придуман Бог. "Бог - опиум для народа, средство подавления воли и инакомыслия. Почему Бог не один, а существуют разные религии: Иисус, Магомет, Будда, а свободному, счастливому человеку, зачем Бог? Хотя у советских людей, у пионеров и комсомольцев, был свой человек - бог, умерший и вознесенный, как божество. Только здесь, в СИЗО, Виктор начал осознавать, что Бог - это духовный внутренний мир человека. Это его душа, слово придуманное, как утверждали атеисты, духовенством. Без веры, надежды и любви наверно невозможно жить. Человек перестает быть человеком.

  Открылось окно - кормушка:

  - Еще дрыхните? Подъем! - раздался голос контролера-коридорного. - Завтрак!

  - Подъем, пацаны! - командует уже Виктор.

   Все обитатели камеры три-два зашевелились, зашумели, застучали алюминиевыми чашками и кружками. После завтрака стали ждать воспитателя. Старший лейтенант Говоров выводил в рабочий цех камеры, которые по очереди должны работать; сегодня идут 32, 34 и 37 камеры. Без трех девять снова зазвенели ключи, открылась железная дверь.

  - Выходи! По двое строиться, - звучит громкий голос контролера.

   В коридоре уже стоят заключенные других камер. Старший лейтенант проводит проверку по списку. Взрослые здороваются за руку. Малолетки становятся в общий строй. Кивками головы приветствуют своих знакомых. Взрослого камеры 34 Виктор видит впервые.

  - Привет. Я - Виктор, - представляется Захаров.

  - Я - Владимир или Фикса, так проще запомнить, - Владимир улыбается, показывая золотую коронку, явно одетую на здоровый зуб. - Семеныч уже дома. Дали на суде условно два года. Везет людям, вот бы и мне повезло хотя бы раз.

  - Надеешься? - интересуется Виктор.

  - Нет, конечно, букет у меня, 146 ч.2, 108 и еще по мелочам.

  Виктор уже немного освоился в изоляторе, все названные статьи он знал и понял, что его новый знакомый - неунывающий человек. По этим тяжким статьям условно не дают, "нагонят" его домой явно не скоро.

  Шли по длинным гулким коридорам СИЗО, дальше через пищеблок на третий этаж, в рабочий цех. Здесь паяют елочные гирлянды, делают упаковочные коробки для кондитерской фабрики. Эти работы делают в основном малолетние преступники.

  - Чтобы выплескивать лишнюю энергию, - шутят воспитатели-офицеры.

  Несколько человек и бригадир - осужденные из хозобслуги, то есть те осужденные, которые отбывают свой срок наказание здесь, в СИЗО. Строем идут через пищеблок, дверь в варочный цех открыта. Огромные трехсотлитровые котлы стоят по периметру, везде чистота, грозно шипит пар. Повара в белых куртках закладывают в котлы мясо, идет приготовление обеда. У дверей в кладовую высокая красивая женщина в белом халате что-то говорит молодому парню в белой поварской куртке. Виктор невольно сбавил шаг, засмотрелся и поймал взгляд ее голубых глаз: "Как у Вики" - мелькает в голове. Виктор заставляет себя не думать о Вике, но мысли, не слушаясь, все равно возвращаются к ней. Сдавило в груди, сердце застучало быстрее. Хотелось бежать быстро-быстро, вырваться из этого мрачного здания, убежать в лес, упасть лицом в траву.

  - Боже мой, когда же это закончится? Неужели я не смогу забить ее. Выбросить из головы даже мысли.

  Он уже исписал общую тетрадь стихами. Разлука, осень, боль, ничего другого в голову не идет. Поднялись в цех. Бригадир и его помощники выдавали пачки коробок-заготовок, разносили по столам. Пацаны садились на свои привычные места. Работа началась. Обычные мальчишки. Глядя на них, даже не верилось, что за ними не по одному преступлению. И если бы не застиранные не по размеру спецовки, можно было предположить, что где-то идет урок труда.

   В работе, как и в жизни, были свои лидеры и те, кто работал с ленцой, с хитрецой и часто не выполнял вполне реальную незавышенную норму. Были и те, кто делал по три нормы. Если Цыган очень старался, то от усердия прикусывал язык. Но у него почему-то не получалась даже эта простейшая работа, с которой, говорили, справлялись даже незрячие. Насос наоборот не хотел стараться, работал с неохотой. За движениями рук Минака было трудно даже усмотреть. Четко, быстро, ни одного лишнего движения. В 10.30 часов в цех зашла женщина-контролер:

  - Ого, кого-то дернут на свиданку, - сообщил всезнающий Фикса.

  - Захаров Виктор Иванович, - громко назвала контролер, читая заявление.

  - Витек, к тебе зазноба? - улыбнулся Фикса.

  - Нет, отец, наверное. Только он ходит. Зазноба...

  Но что? Как назвать причину, почему ни разу не пришла Вика. Забыла? Разлюбила? А любила ли она его?

  Знакомая дорога через пищеблок. Красивая женщина в белом халате с двумя крепкими осужденными-поварами в белых куртках и поварских колпаках выносят из варочного цеха большую сорокалитровую кастрюлю мяса.

  - Привет, Жень! - поздоровалась контролерша с комнаты свиданий. - Ты все хорошеешь!

  - Что мне не хорошеть с такими мужиками и на вольных харчах, - пошутила Женя.

  "Заведующая", - догадался Виктор.

  - Это, Евгения Ивановна, не мужики, а осужденные, - в тон ей пошутила женщина-контролер.

   Обе женщины весело засмеялись. Может быть, вспомнили какой-то случай из жизни СИЗО, оставшийся по этой теме в их памяти. Виктор со своей выводной прошли мимо остановившихся поваров. Евгения Ивановна ключом открывала дверь. "Разделочный цех", - прочитал Виктор. Вышли с пищеблока, прошли несколько железных дверей-решеток через улицу к комнатам свиданий в левом крыле административного здания.

  - Девушка, а кто пришел, отец? - спросил Виктор и, поймав строгий взгляд контролера, поправился: - Извините, гражданин начальник.

  Женщина улыбнулась. Ей явно льстило робость этого симпатичного молодого человека перед ней. Посмотрела в заявление, прочитала и, нахмурившись, сказала:

  - Нет. Нестерова Виктория Викторовна. Жена или невеста?

  От этих слов Виктор оглох. В горле сжалось, сердце забилось. Он даже не расслышал вопроса, кто ему Нестерова, который задала контролерша.

  " Вика! Вика! - как заклинание стучало в голове. - Ты пришла! Почему так долго тебя не было?" Он был уверен, что задаст сто вопросов сразу, но, увидев Вику, не смог задать ни одного. Он молчал, просто смотрел на нее и молчал. Вика, бледная, тоже, наверное, от волнения, первая пришла в себя. Взяла в руку трубку телефона, показала жестом Виктору, чтобы он взял тоже трубку. Улыбнулась, как раньше по-детски, открыто и мило.

  - Здравствуй, котик. Здравствуй, родной, - голос у Вики дрожал. - Это я, я виновата, что ты здесь, - она вытерла слезу со щеки: - Прости меня, если сможешь. Прости. Я себе этого никогда не прощу, - она заговорила быстро. Виктор от волнения даже плохо понимал, о какой своей вине она говорит.

  - Что ты, Вика, причем здесь ты, - наконец выговорил он.

  - Милый, я бы порвала все решетки и была бы с тобой. Если это было бы возможно. Что говорит следователь? - Вика вопросительно посмотрела на Виктора.

  Он пожал плечами:

  - Я не знаю. Я даже не знаю, толкал ли я Игоря или нет. Я на суде, наверное, так скажу, пусть решают. Но я буду честен, по крайней мере, перед своей совестью, - Виктор опустил голову.

  - Что ты говоришь? Какая совесть?! - глаза Вики стали чужими от этих слов. Он даже вздрогнул, она это или похожая на Вику девушка. - Витя, какая совесть? Это несчастный случай. Пьяный упал. О чем ты говоришь, Захаров?!

  Вика назвала Виктора по фамилии и стала совсем чужой. Неужели в одном человеке могут жить два совершенно противоположных человека. Неужели можно быть и милой, и доброй, и злой, и колючей? Он совсем не знал своей Вики, ее духовного мира. Любовь закрыла ему глаза. Он видел только самую хорошую, самую добрую любимую девушку и совсем не знал, какая она может быть. Вика еще долго объясняла ему, как вести себя со следователем, что говорить на суде. И во весь остаток времени, которое пролетело как один миг, она не сказала ничего о себе. На вопрос, как она, Вика махнула рукой. Нормально. Главное тебе вылезти отсюда любой ценой.

  - Как вылезти, а если я действительно убил человека!?

  - Какого человека?! Не говори глупости. Он сам упал. Любой ценой выйди отсюда, понимаешь?

  Виктор словно не понимал, о чем она говорит, или она тоже совсем его не знала.

  Дверь открыли:

  - Заканчиваем, - голос контролера. - Свидание окончено.

  Вика снова улыбнулась и будто маску сняла. С лица сняла одну, надела другую.

  - Все, котенок. Я верю, все будет хорошо. Удачи тебе.

  Отключили телефон. Вика еще что-то показывала жестами, улыбалась. Виктор оцепенел. Она ничего не сказала о себе. Придет ли она еще? Почему не была так долго? Он хотел задать ей сто вопросов, но не задал ни одного и не получил ни одного ответа. Вот и простая, всегда открытая Вика, она была, и словно ее не было совсем. Всю дорогу он шел молча, опустив голову. Женщина-контролер попыталась завести с ним разговор, но, посмотрев на него, тоже замолчала. Всю дорогу, до камеры. Всех уже увели с рабочего цеха на обед. После обеда, в два выводили снова, до пяти. Виктор молчал и в обед, и в цеху. Фикса подошел, о чем-то хотел заговорить, но, глянув в хмурое, задумчивое лицо Виктора, отошел, не задав ни одного вопроса. В три снова пришла женщина-контролер с комнаты свиданий. Снова назвали фамилию Виктора.

  - Ты б говорил, чтоб вместе приходили, что они по одной идут, - с наигранным недовольством говорила она Виктору, выходя из рабочего цеха.

  - А кто пришел?

  - Захарова Галина Ивановна, жена, наверное? Сначала любовница, потом жена. Два свидания в день. Кто разрешил? Блатной сильно и городские обе, не издалека приехали, - ворчала контролерша.

   Они зашли в коридор пищеблока. Евгения Ивановна встретила их у дверей овощного цеха.

  - Лариса, ты чего его весь день водишь? - улыбнулась заведующая как старым знакомым.

  - Да бабы его достали. Сначала любовница, потом жена, - контролер развела руками. - Весь день вожу. Надо сходить в оперчасть, кто разрешает по два свидания.

  - Хватит тебе придираться к парню. Все правильно, сначала кого любит, пришла. Потом, кто ждет. Правильно. - Евгения Ивановна посмотрела на Виктора.

  - Это сестра моя, - раздраженно проговорил Виктор и почему-то покраснел.

  - А краснеешь почему, если сестра? - заметила Евгения Ивановна и улыбнулась, глаза их снова сошлись. Виктор хотел казаться раздраженным, даже злым, но почему-то это ему не удалось, он тоже улыбнулся, первый раз после свидания с Викой.

   С сестрой Галиной, которая старше Виктора на три года, еще с детства были разногласия. Властолюбивая и настойчивая Галина и добрый бесконфликтный Виктор были полной противоположностью. И если о разных людях и говорят: "черное" и "белое", этим как бы подчеркивают полную несходность характеров, то это именно о Захаровых. Если и было в чем сходство, то это в настойчивости, от отца. Иван Егорович с первых сознательных лет их жизни внушал детям быть целеустремленными, добиваться всего в жизни самим, преодолевая все трудности.

  Виктор все делал сам, не терпел даже малейшего послабления от учителей в школе. Лев по гороскопу, он даже сказанную авансом похвалу всегда старался оправдать. Пусть при этом он будет учить всю ночь. Сестра, Скорпион, властная по натуре, всегда добивалась своей цели, но в отличие от брата, любым путем и совсем не гнушалась учительских послаблений как дочь секретаря райкома. И школу она закончили с золотой медалью, у Виктора в аттестате две четверки. Галина поступила в медицинский, наверное, повинуясь моде, а не зову души. Став красивой девушкой, она только укрепила свои властные задатки юношеского характера. К цели любым путем, не задумываясь, перешагнет даже через еще вчера близких людей и сразу их забывает. За двадцать восемь лет жизни о ней могли сказать, что любила она слишком много мужчин, но скорее всего, не любила она никого. Романтика, душевные страдания, как считала Галина, это удел людей слабохарактерных.

  - Уйдет парень, не беда, найду три, еще лучше, - говорила она своим подругам еще в институте, которые страдали от неразделенной любви. - А лучше иметь их сразу два или три. Я так всегда делаю, - призналась Галина и весело засмеялась.

  И было невозможно понять, шутит она или говорит серьезно. Тем более близких подруг, с которыми можно открыть свою душу, как это бывает в студенческом возрасте, у нее просто не было. Были сокурсницы. Потом, когда еще и закона о кооперативах официального не было, но, зная, что он скоро появится, стали уже полулегально создаваться кооперативы, Галина стала дружить с сыном тогда еще председателя облисполкома Сашей Воробьевым. Роман бурно развивался и все стали звать Галину невестой Воробьева. Эта дружба ввела Галину в элиту области, она стала посещать вечера, где собирались первые люди. В те годы это были в основном партийные функционеры. Потом они вместе с Сашей создали кооператив "Веста", очень успешно работавший, разумеется, под негласным патронажем Сергея Павловича, отца Саши.

  После разрыва с Воробьевым Галина закружила роман с Игорем Григорьевичем Елышевым, женатым, заместителем председателя облисполкома, он был старше ее на четырнадцать лет. Но принцип - любые средства хороши для достижения цели - всегда был важнее морали для Галины Захаровой. Теперь она хозяйка ресторана "Донские зори" и салона красоты "Фея". Правда, эти все кооперативы не частная собственность, но львиная доля дохода доставалась ей. Общество только начинало расслаиваться, и клиентками салона красоты были в основном жены тех же партийных работников или успешных кооперативов, холеные и высокомерные. Но ничего, для достижения цели можно прогнуться.

   Галина была уверена, кооперативы - это переходный этап на пути к частной собственности. После последнего разговора с Елышевым, он долго не звонил ей, и, когда позвонил, Галина поняла, кафе "Пирамида" будет ее, за ее назначенную цену. Она даже невольно пожалела: "Много ему, сволочи, предложила". Наверное, из всех своих многочисленных мужчин, Елышева она не просто не любила, она его ненавидела, но почти полтора года она изображала верную, преданную любовницу. Все, наверное, в нем ее раздражало. Его высокомерие, излишняя полнота, даже носки пахли не так, как у других. И сейчас, столкнувшись с новым в советской истории явлением, как "поборы" или "рэкет", она вовремя сама сделала шаг навстречу, даже стала своим человеком, получив процентную льготу.

   Такой была Галина Захарова, "железная леди", первооткрывательница русского бизнеса. Виктор не очень был привязан к сестре, но сейчас был искренне рад ее приходу. Высокая, стройная, в норковой шубе нараспашку, с белым пушистым шарфом, Галина и вправду была красавица. Она явно была чем-то возбуждена, жестикулировала руками, разговаривая с кем-то за дверью.

  - Много передали, говорят триста пятьдесят грамм лишнего, - сообщила она брату, и Виктор весело рассмеялся.

   Галина в своем стиле. Она всегда добьется своего, даже если перевес будет три с половиной килограмма.

  - Привет, братишка. Ты смотри, выглядишь молодцом. Так держать, мы, Захаровы, в огне не горим, в воде не тонем. Слышал новость, отца назначили директором строящегося пивзавода!

  - Да ты что!? И чей это жест доброй воли? Самого Антипова? С ума сойти!

  Виктор действительно был удивлен этим известием. Начали обсуждать всех знакомых, что произошло за это время, пусть еще не так много прошло этого времени. Виктор не удержался, даже спросил про Сашу Воробьева.

  - Даже не знаю. Его кооператив сейчас возглавляет управляющий. Он, я слышала, пить много стал, он и раньше этим недугом грешил, - с совершенным равнодушием сообщила Галина как о постороннем человеке, а не о мужчине, с которым жила почти два года, как с мужем. Да, "железная леди".

  - Витюш, была сегодня твоя зазноба? - Галина переменила тему разговора.

  - Да. Ты откуда знаешь? - Виктор знал, что Галина с Викой и виделись-то пару раз.

  Первый в ресторане, когда она шокировала Вику своим нарядом и драгоценностями и еще, совсем случайно, на улице. Дружба у них не сложилась.

  - Я теперь все о ней знаю. Как же - почти родственники были. Она сообщила тебе, что беременна почти четыре месяца.

  Эта новость оглушила Виктора. Весь сегодняшний день одни новости. Одна другой оглушительней, но известие, что Вика беременна...

  - Кто?! От кого? Ты правду говоришь, сестренка?! - глаза у Виктора округлились. Взгляд стал совсем чужим. Еще мгновение, и казалось, он начнет бить толстые стены, ломать решетки.

  - Витюша, успокойся, - совсем как в детстве по-взрослому приказала Галина.

  Он ее всегда слушал. Послушал и сейчас.

  - Нет. Мне она ничего не сказала, - ответил он и снова сел на привинченный к полу стул в углу переговорочной кабины.

  - Значит, еще немного совести у нее осталось. Или с волнением не справилась. Вить, ты извини, я детектива частного наняла. Он больше недели следил за Викой. Живет она на Шендрикова, дом 93 "А", с профессором Лобовым. Живут почти в открытую, как муж с женой. Он же и отец ребенка, по крайней мере, она так ему утверждает. Хотя, говорят, женщина это сердцем знает. Я не знаю, еще не женщина, - пошутила Галина, - но последнее время в их отношениях появились даже не трещины, а пропасть. Я думаю, Лобов по своей привычке и ее бросит, как и всех своих студенток до нее. Он, старый, давно с девчонками.

  Галина назвала сорокадвухлетнего Лобова старым, хотя это относительно к двадцатилетним девчонкам он действительно старый.

  - Вика, видимо, известием о своей беременности его ошарашила, он даже бегал за ней. Но сколько волка ни корми, собакой он не станет. Ему скучно на привязи. Если он вообще сможет на привязи жить, - Галина улыбнулась, говоря последние слова о Лобове, может, произнося их, она подумала и о себе. В чем-то у них было сходство.

  - Он объявил Вике, - продолжала Галина, - что женится на давно с ним помолвленной Зое Андреевне Ефимовой. Это профессор с технологического института. Вика, конечно, истерику грандиозную закатила, грозила пойти в деканат. Но ей двадцать четыре, она совершеннолетняя и по нашим, и даже по американским законам. США становятся нашими братьями, все больше мы начинаем им подражать. Вот я и подумала сегодня, когда узнала, что Вика пришла в СИЗО, что готовит почву для отступления наша "мышка". Пришла тебя обрадовать.

  Виктор молчал. Во рту высохло, язык прилип к горлу, очень хотелось пить, хотя бы один глоток воды. И такое безразличие, такая пустота в душе. Словно говорила Галина о ком-то совсем постороннем, не о его Вике. Эта "серая мышка", она чужая, совсем чужая. Галина уловила состояние брата. Может, не душевное. Если ей и приходилось переживать по какой-то неудаче, только временной неудачи. Но женская интуиция умной Галины все подсказала, как тяжко это слышать ее брату.

  - Витюш, я понимаю, тебе тяжело, - Галина закурила, хотя на каждой двери в кабинках висел плакат, запрещающий курение. Конечно, кто-то курил, делал несколько затяжек, пряча в руке сигарету. - Но пойми правильно, ты мужик, ты взрослый сильный мужик. Отбрось всю меланхолию, посмотри правде в глаза. Змею ты пригрел на своем жарком сердце. Наберись мужества, не натвори новой глупости. Тебе одной глупости хватит на две жизни.

  Виктор молчал. Голос Галины звучал четко, твердо, как заклинание на сеансе гипноза. У него не было ни одного слова сказать что-то против. Это было против его психологии. Он всегда, везде старался быть честным, и как теперь можно продолжать лгать себе, ненавидя слово ложь у других. Галина знала хорошо своего брата, наверное, поэтому она решилась сказать все сразу. Зачем тешить надеждой Виктора. Сказать все, пусть решает сам.

  - Заканчиваем свидание! - звучит ставший уже знакомым за этот день голос женщины-контролера.

  - Все, Витюш, с Новым годом тебя. Не грусти, не скучай. Все перемелется. Вся твоя жизнь еще впереди.

  Телефон отключили. Галина еще что-то говорит, Виктор видит это по ее губам. Потом она снова заговорила с кем-то за дверью, но улыбнулась, погрозила Виктору пальцем, как в детстве, и показала большой палец, что означает: "Все хорошо. Все будет хорошо!". Дверь открыли, Виктор махнул рукой сестре на прощание. Контролер Лариса головой указала на корзину с передачей от Галины.

  - Бери. Сам неси.

  Сверху лежала большая шоколадка. Виктор знал - шоколад, даже шоколадные конфеты в СИЗО передавать не положено. И здесь он узнал Галину - своего добьется любой ценой. Виктор взял шоколадку, положил в карман белого халата контролера, одетого поверх телогрейки.

  - Это заключенным не положено, гражданин начальник, - весело проговорил он. Странно, но после всего, что рассказала Галина, у него вдруг стало хорошее настроение. Словно груз был снят с его плеч или точнее с его души. Груз непонимания, груз неопределенности. Что, почему - все ответы он получил, и впереди все чисто. Неважно, что в душе пустота. Время лечит и заполняет пустоту, даже в душе. И что казалось самым дорогим, со временем уже кажется просто смешным.

  - Спасибо, - уже совсем другим - женским, а не металлическим голосом поблагодарила Лариса.

   "Домой, Виктор Иванович. У вас сегодня был очень насыщенный и, может быть, даже судьбоносный день", - подумал Виктор, шагая за контролером по узким коридорам СИЗО.

  Пришли в камеру три-два. Пацанов еще не было с работы. Виктор разложил все на столе. Это будет подарок им к Новому году. В их камере следующая передача будет только 4 января. Здесь все было общее. Это очень нравилось Виктору, и он сдавал все свои съестные припасы в общак. Но дети есть дети, и все, что откладывалось к Новому году, почти у всех было съедено. Даже здесь, в СИЗО, молодой растущий организм требовал свое.

  Виктор сел на свою кровать, закурил. Странное состояние: легкость и пустота. "Теперь ждать суда. На суде я скажу все, все свои сомнения, и пусть решают, что хотят, только честно. Хочу снять с души этот груз. Накажут! Пусть, я искуплю вину. Я бесспорно виноват и должен быть наказан, - Виктор встал, прошел несколько раз от двери до окна. - Если было преступление, значит должно быть и наказание, как у Достоевского", - почему-то подумал Виктор и улыбнулся. В коридоре послышались голоса и приближающиеся шаги. Это привели с работы заключенных подследственных камер 32, 34 и 37.

 

- 5 -

  В среду, за два дня до нового года, Лариса Сергеевна получила в производство новое уголовное дело по факту совершения преступления "Убийство по неосторожности". Подозреваемый Захаров Виктор Иванович вместе с потерпевшим Фокиным Игорем Михайловичем и свидетелем Куклиным Сергеем Юрьевичем после работы вечером 21 октября пили на крыше спортивного комплекса, на территории строящегося пивзавода. Произошла ссора, Фокин упал с крыши на торчавший из земли прут арматуры, скончался от полученных ран на месте, не приходя в сознание. Заключение судебной медэкспертизы: ни следов борьбы, ни побоев, ни ссадин на теле Фокина нет.

  Показания свидетеля Куклина: "Мы выпивали. Примерно в 21.00 произошла ссора из-за женщины. Фокин стал утверждать, что они все изменяют. Захаров вступился, начал доказывать противоположное. Драки не было, Фокин и Захаров стояли примерно в двух метрах друг от друга, меж ними была газета, на которой мы разложили закуску и спиртное. Фокин жестикулировал, доказывая свою правоту, он стоял у самого края крыши. Я не видел, как он падал. Может, опустил голову или посмотрел в сторону, уже не помню. Смотрю, его нет на крыше. Нет, ни удара, ни угроз я не слышал. Обычная ссора выпивших мужчин".

  Показания свидетелей-сторожей: "Не видели и не слышали драки, увидели, мелькнуло тело в луче прожектора. Мы сидели на улице, возле вагончика, подбежали, лежит Фокин, из груди торчит арматура".

  Все в этом деле казалось ясным, и даже невольно напрашивался вопрос, а зачем заведено уголовное дело, это определенно несчастный случай. Но были первые показания свидетеля Куклина, что Захаров и Фокин раньше, за месяц до трагедии, уже дрались в здании строящегося цеха. Фокин также утверждал, что все девушки, в том числе и Вика, девушка Виктора, одинаковые. Затем Куклин отказался, что не было драки, просто спорили и все.

  Первые показания предварительного дела, взятые в КПЗ райотдела следователем РОВД капитаном Величко у подозреваемого Захарова Виктора: "Это я во всем виноват. Я убил Игорька. Я убийца, посадите меня". Затем в своих показаниях Захаров утверждает, что не мог толкнуть Фокина, они были друзья. И вообще, этот спор он принял как обычный, они и раньше, месяц назад, спорили на туже тему. Фокин - женоненавистник, он всегда утверждал, что все женщины изменяют. Он даже пошутил: "Игорек, пойдем спать, завтра доспорим. Этот спор у нас будет продолжаться бесконечно". Первые показания дал в стрессовом состоянии, на эмоциях от увиденного. Сбежал вниз по пожарной лестнице, подбежал, Фокин лежит; вокруг лужа крови, и арматура из груди торчит.

  - Да, пожалуй, это зрелище и более искушенных может вывести из себя, - согласилась Андреева, рассматривая снимки мертвого Фокина на месте трагедии. - Что ж, 12 января можно будет назначить судебное заседание. Свидетель Куклин в Москве, уехал через три недели. Тяжело переживал, Фокин - его друг. Сторожа живут в их городе. С работы после трагедии их уволили. Все, кажется, ясно в этом деле, и наверное, надо выносить оправдательный приговор.

  Почему дело в облсуде? Из прокуратуры просили, чтоб рассмотрел Областной суд, хотят объективной оценки. Пробегая глазами дело, Лариса Сергеевна невольно остановилась на родителях Виктора: Захаров Иван Егорович, 1935 года рождения, работал вторым секретарем Урывского РК, в настоящее время - секретарь парткома стройки.

  - Ого, - подумала Андреева, - это уже интересно. Не купил ли папа, партсекретарь, свидетеля. Все очень гладко получается, надо у отца спросить, он знает этого Захарова Ивана Егоровича.

  Лариса Сергеевна листала дело: характеристика на Виктора Захарова - с работы, с университета, из Советской Армии. Он служил, сам написал заявление, прервал учебу, попросился служить. После службы возобновил учебу. С места работы: он работал там же, на стройке завода. Старший инженер геодезист. "Ну, еще бы, - подумала Лариса Сергеевна, - сразу со студенческой скамьи старший инженер".

  Прочитала характеристику с университета: красный диплом, активист, спортсмен, призер и победитель по боксу и восточным единоборствам.

  - Прямо наградная на орден Ленина, а не характеристика в суд на подозреваемого в убийстве, - подумала Лариса Сергеевна и улыбнулась.

   Хотя основное сомнение у Андреевой исходила от отца Захарова; вернее, от его должности. Он секретарь парткома, а все руководство стройки - члены КПСС, значит, у него все схвачено. Она сама - дочь председателя облисполкома, это ей знакомо с детства. Она часто ловила на себе косые взгляды и очень трудно было доказывать, что она всего добилась сама. Окончила с золотой медалью школу, поступила в университет на юридический факультет по призванию, хотя ей очень хорошо давались иностранные языки, и она долго колебалась, хотела поступать в иняз, но работа юристом была мечтой детства - она была воспитана на сериале "Следствие ведут знатоки". Ей очень хотелось быть такой же умной, как Зиночка Кибрит. И отец до работы в партаппарате учился, даже немного работал юристом. Мать - нотариус до самой пенсии. Конечно, когда ее в двадцать семь лет избрали народным судьей в облсуд, очень многие были уверены, что папа перед уходом на пенсию, а он в том же году вышел на пенсию, помог дочке.

  Позвонил муж. Александр как обычно сообщил, что задержится на работе, на 20.00 часов у них намечено мероприятие.

  - Александр Сергеевич, я думаю, ни одна нормальная жена не стала бы терпеть ваших ежедневных мероприятий, - пошутила Лариса, хотя немного расстроилась - до Нового года оставалось два дня. Она хотела сегодня вечером сделать генеральную уборку, установить елку, которая уже третьи сутки лежала на балконе.

  - Лариса Сергеевна, вы знаете, - в ответ так же шутливым тоном ответил майор Андреев, - и ни один нормальный муж не стал бы терпеть ваших, не менее частых мероприятий, я даже забыл, у вас рабочий день до пяти или до восьми?

  Александр был прав. Лариса обожала свою работу и очень часто, особенно когда, как сегодня, получали в производство новое дело, она с головой уходила в его изучение и тогда теряла контроль над временем. Были даже случаи, когда муж ее уводил - да, в прямом смысле, уводил - в час ночи. Не приедь он за ней, она работала бы, наверное, до утра. Она до букв изучала материалы дела, пыталась вникнуть и понять все. Иногда она находила "белые пятна", как она выражалась, просто вычисляла, вот здесь должны быть какие-то факты, их в деле не было. Почему? По невнимательности следователя или умышленно.

  Так начиналась проверка, она часто сама беседовала со свидетелями. И даже возвращала дело на доследование, как еще недавно дело Новикова. Бедняга же дожил до приговора, год спецлечения, таков был его приговор, вместо десяти лет заключения по 102 статье, если бы Лариса Сергеевна согласилась со следствием и начала рассматривать дело. Но какой-то внутренний голос ей подсказал - не мог сослуживец, с которым прошли почти два года войны, просто так, из-за пьяной ссоры убить своего товарища по оружию. Сколько раз они вместе смотрели смерти в лицо, лежали локоть к локтю в одном окопе, и вот так, посреди города, просто взять и убить.

  Тогда Лариса Сергеевна попросила адвоката Митина Федора Федоровича поговорить с Новиковым просто, по-солдатски. Митин, участник Великой Отечественной, на войну убежал в шестнадцать лет, как и Новиков, пришел с войны инвалидом, но не затерялся, не опустился, как многие вернувшиеся с той страшной войны инвалидами и не сумевшие вести другую войну с незаметным, но всегда существующим врагом - бездушием и бюрократией чиновников. Часто прикрываясь указами, постановлениями, они не видят, или не хотят видеть людей и людского горя. Машина бюрократии просто давит людей, они не выдерживают бесконечных хождений по кабинетам ежедневного доказательства того, что на первый взгляд очевидно. Часто психика просто ломается, человек срывается, начинает пить или даже совершает преступление.

   Андреевой приходилось рассматривать подобные дела, и ее всегда мучило двоякое отношение к преступнику, она симпатизировала его жизненному пути, если человек прожил достойно, честно исполнял долг, как в деле Новикова, но закон есть закон. Она понимала: даже благое дело делать, нарушая закон, нельзя. Иначе распадется сама сущность государства. Каждый начнет делать пусть и справедливое дело, но эту справедливость определять будет не закон, а каждый человек сам.

  Лариса Сергеевна собрала материалы дела, положила в сейф, закрыла его.

  - Все, можно идти домой. Придется начинать уборку одной, без Андреева, - подумала она, - ничего, придет, свое доработает.

  В канун Нового года, пусть и не совсем официально, но в райотделах милиции всегда повышенная боевая готовность. Новый год - веселый, добрый праздник. Один, неполитический и даже в разгар борьбы кампании за трезвость почти у всех спиртного было в изобилии. Люди часами простаивали в очередях. Ухитрялись, доставали. Но это не только веселый семейный праздник, но и ссоры, драки и даже убийства. Хотя как-то Александр говорил, что в новогоднюю ночь убийств и тяжких преступлений совершается всегда меньше среднестатистических по стране. Но больше краж, грабежей, когда с подвыпивших прохожих, как правило, нарядно, празднично одетых срывают шапки, украшения. Да, даже в праздники достается им самая грязная работа. Профессии у них с мужем, пусть и не самые, к сожалению, благодарные, и часто люди открыто выказывают свою неприязнь к работникам правоохранительных органов, но зато когда этих людей коснется беда, они забывают эту неприязнь и идут к ним: "Помогите!". И ждут, надеются на помощь. Наверное, так устроен человек: что имеем не храним, потерявши - плачем.

  Придя домой, Лариса переоделась в трико и футболку, даже ведро с водой поставила, но немного подумав, села к телефону и набрала номер отца. Отец с матерью и внуками тоже наряжали елку. Слышались музыка, детские голоса. Отец всегда был домоседом, но всю жизнь работал с людьми, целыми днями пропадал на работе. Но когда вышел на заслуженный отдых, то за два года никуда так и не выехал, хотя имел льготы, бесплатные путевки в санаторий.

  - Зачем? - говорил он. - Я на даче в санатории, причем круглый год. Пусть за меня кто-то съездит, кто дышит свежим воздухом только в отпуске.

  Отец любил землю и с апреля до октября жил постоянно на даче. Сам сажал и ухаживал: цветы, помидоры, огурцы. Вырастил отличный фруктовый сад. Крутил компоты и варил варенье.

  - Здравствуй, папуль! Как жизнь у пенсионера союзного значения? - весело поздоровалась Лариса.

  - Бьет ключом. Вот с внучатами устанавливаем елку, будем убирать. Что нового в системе правосудия?

  Сергей Павлович Воробьев был жизнерадостный человек, и сколько помнит Лариса, у него, несмотря на его высокую должность в партийной иерархии, не было врагов. Да, ему завидовали, были недоброжелатели, но открыто, и он, работая при трех первых секретарях обкома, не враждовал ни с кем. Отец - прирожденный мастер сглаживать, улаживать все возникающие трения. Он был лидер по рождению и при этом давал людям самим работать, раскрывать себя, не навязывал свою волю, а сам оставался как бы в стороне, но всегда все контролировал и в нужный момент давал необходимый совет.

  - Папуль, я что тебе звоню: ты помнишь по работе Захарова Ивана Егоровича, второго секретаря Урывского райкома?

  - Конечно, он отец Галины. Мы же почти породнились. Я так и думал, что наш Сашка и Галина поженятся. Ты тогда в районе работала, я тебе говорил про них не раз. Галина - истинный лидер, она тащила нашего оболтуса по жизни. Но увы, к сожалению, не всю жизнь, а очень недолго.

  Воробьев и сейчас очень переживал разрыв сына с Галиной Захаровой и считал, что в их разрыве есть и вина сына.

  - Захаров - отец Галины? - удивилась Лариса. - Ясно, ясно. Мы не знакомы с ней близко, но я знаю ее и думаю, эту светскую львицу никогда не смог бы удержать наш Шурик. Ему с колхоза доярку надо смирную и домашнюю. Отец, не секрет, наш Шурик - слабак по натуре, а такие львицы не любят слабых; в крайнем случае, они их только используют в своих интересах, что и сделала Галина с нашим Шуриком. Но я об отце, ты хорошо знаешь Ивана Егоровича и сына Виктора?

  - Ты необоснованно строга, дочь, к Галине. Женщины любят сильных мужчин, даже если они, как ты выражаешься, "светские львицы", они в первую очередь - женщины, и им по природе просто необходимо чувствовать себя защищенными. Видеть крепкое мужское плечо рядом. Но ладно, что ворошить, чего не вернуть; случилось, что случилось, - закончил Сергей Павлович. - Захаров Иван Егорович, что тебе, дочь, сказать, я даже пока не спрошу, зачем это тебе, чтобы дать максимально объективную оценку. Ты ждешь от меня объективной оценки?

  - Разумеется без прикрас, но и без резкого выражения негативных качеств. Что за человек Захаров?

  - Человек как человек, я его почти двадцать пять лет знаю, когда он в заводе секретарем парткома был. Я был секретарем райкома. Он когда и вторым лет пятнадцать был, хорошо с работой справлялся и не выставлялся. Я не скажу, что он карьерист. Всегда вроде в тени первого, но я-то видел и знал, кто в районе настоящий хозяин. Первые часто временные перед ростом карьерным по пути в обком или исполком. Зарубин был третьим секретарем обкома в тридцать лет, первым в район назначили, и сейчас директор заводика небольшого там же в Урыве. Не сошлись с Антиповым характерами.

  - Как не сошлись характерами? Я всегда думала, что в партийной системе все делают общее дело и цель у всех одна, причем здесь чей-то характер? - спросила Лариса.

  - Все, дочь, верно ты говоришь о целях и задачах. Но есть первый, кто исправляет по-своему эти цели, и райкомы всегда, почти всегда, за очень редким исключением, поддерживают это исправление. Осуществляют руководство уже на местах, на заводах, в колхозах. Вот я думаю, Иван Егорович, в отличие от Зарубина, никогда не имел своего мнения или, вернее, не озвучивал свое мнение. Его мнение - это мнение вышестоящего руководства. Я тебе это говорю потому, что ты моя дочь, а я пенсионер. Мы все там такие в этой партийной системе или партийной машине. Других машина просто давит, если попытаешься вдруг возыметь свое мнение. Кто-то конечно выделяется, пытается уйти вперед, из кожи лезет, чтоб доказать свою преданность. И заметь, преданность в первую очередь не делу партии, мы все, дескать, делаем это общее дело, а своему руководителю на вышестоящем уровне. Захаров, наверное, не такой. Я это говорю обоснованно, четверть века его знаю, а вроде и не знаю. Хотя отдыхали не раз, выпивали с ним у них в "Охотничьем домике", но я пьяного его не видел. Почти породнились одно время. Я его тогда и звал сватом по нашему русскому обычаю. Но и тогда он мне ни разу душу не открыл, а какая у него душа, я не знаю. Все у него хорошо, всем он доволен всегда. Человек как человек, семьянин хороший, работник очень добросовестный и исполнительный. Так, наверное, я бы ему в характеристике написал, если бы в свои замы подготавливал. А что он тебя заинтересовал? Я дал оценку. Теперь говори ты, заворовался на стройке Захаров? Не поверю никогда, - поинтересовался Сергей Павлович.

  - Почему не поверишь? Говоришь, не знаешь его духовного мира. Скрыл он и никому его не открывает и заглянуть в него никому не дает, - Лариса уже предлагала отцу игру, она хотела разговорить, завести старика, может, что еще скажет интересного. Ведь были же у него основания сказать, что не поверит никогда, что Захаров заворовался. - Вот взял и решил куш сорвать. Благо, на стройке миллионы народные кружатся, - Лариса засмеялась, говоря эти последние слова.

  - Да, денег не жалеют на стройку, это точно, - согласился Воробьев, - будто и задача у партии одна осталась - завод простроить. И пить тогда начнут в стране меньше. Только пиво, будут трезвыми, и экономика наша в гору пойдет. Но почему я не верю, что заворовался Захаров, потому что он своими руками даже, что мог взять, не брал, а воровать в наглую...?! Я не скажу, что он кристалл честный, то, что всем по его рангу причиталось, брал всегда, и один из первых и квартиру, и дачу построил первым. Но случай помню, Галя с Сашкой еще дружили, все дело вроде к свадьбе шло. Еду я на дачу к себе, встретил его, а я раньше замечал дым с трубы идет на его даче, и утром, и вечером видел. Остановились, вижу сват мой несостоявшийся не в своей тарелке. Что, спрашиваю, за беда, живешь ты что ли на даче, разругались с Еленой своей? Он мне рассказал. Тетка живет, дочь родная выгнала, она участница войны и муж покойник офицер, инвалид войны, но перед его смертью они развелись с мужем. Конечно, я понял, не дурак, что тетка хотела сама жилье получить, вот и развелись. Но, дескать, куда ее теперь, вот и живет на даче. У него дача двухэтажная, побольше нашей, но опять по дачным меркам средняя, у него все среднее. Взял я у него теткины документы посмотреть. Все законно. Указ тогда вышел к 40-летию Победы о предоставлении жилплощади участникам и инвалидам войны, не имеющим своего жилья. Многие тогда изворачивались, по две, даже по три квартиры получали, как будто все сорок лет ветераны жили, указа ждали от Михаила Сергеевича. Я даже поразился тогда - он, не нарушая закона, мог тогда для тетки жилье получить у себя в райцентре. В районе он бог, одного его звонка в комиссию достаточно, но не получил, не стал просить, пусть даже законно. По второму разу получали или внуков, правнуков прописывали и расширяли жилплощадь. Развит у него инстинкт самосохранения до осторожности. Не высовываться никогда, этому нас, старых коммунистов, партсистема научила за семьдесят лет. Система не любила лодырей, но еще больше не любила очень активных. Если по приказу сверхактивность проявлялась, тогда, пожалуйста, это поощрялось. Но каждый должен знать свое место. Вот такая была история.

  - И как же тетка? - поинтересовалась Лариса. - По сей день живет на даче у Захарова?

  - Нет, что ты, дочь. Помог я ему, взял документы, ни одного вопроса не возникло в комиссии. За две недели получила тетка квартиру в областном центре, не новую правда, но свежую, после ремонта. Даже потом, я слышал, поменяли они на соседнюю область, где и жила раньше. Я не был никогда, дочь, другом Захарова, даже когда чуть не породнились. Да и нет, наверное, у него друзей, есть товарищи по работе. А почему ты, дочь, интересуешься? - наконец задал вопрос Сергей Павлович, - или тайна следствия?

  - А сына знал Захарова, Виктора? - вопросом на вопрос спросила Галина.

  - Нет, Ларисочка. Видел, конечно, много раз. Он с армии как раз пришел, помню его солдатом. Высокий симпатичный парень. И на даче видел с отцом на цветнике. У Захарова цветочная клумба на зависть. Розы загляденье. Иван Егорович всем срезал, у кого необходимость возникала, даже я пару раз заезжал, у кого-то юбилей был в исполкоме. Иван Егорович даже самим срезать разрешал, вешал ножницы на видном месте. Как на западе, и представь, не ломали, не топтали никогда, хотя как у нас часто бывает, пусть лучше сгниет, но чтоб не досталось кому-то другому.

  - Спасибо, отец, - Лариса не стала говорить Сергею Павловичу, почему она интересовалась семьей Захарова, ей надо было объективно самой разобраться, мог ли Иван Егорович подкупить свидетеля и что за человек Виктор Захаров. А добряк Воробьев, узнай он причину звонка дочери, конечно, начнет просить за Виктора. Он и сейчас, когда Саша с Галиной Захаровой почти два года как расстались, ищет причину не в Галине, а в сыне.

  - Значит, нельзя говорить? Но хорошо, я сказал все, что знал о Захарове. Привет Саньке твоему. Когда внука ждать? Сколько вам еще ждать? Подождите, смотрите - не увидите, как сами стариками станете, - Сергей Павлович положил трубку.

  Ничего нового для себя Лариса не узнала из разговора с отцом. Иван Егорович Захаров - типичный партийный работник, таких десятки, тысячи по стране. Средней руки, не карьерист, даже врагов, по рассказу отца, у него нет и не было. Значит, Захаров не идет на конфликты, обходит подводные камни. Хотя без этой способности невозможно тридцать лет работать в партийной системе. Мог ли Захаров подкупить свидетеля? Наверное, да, если была необходимость, но доказать это в суде невозможно. Как и утверждать о существовании этой возможности. Все могло быть именно так, как говорят в своих показаниях и Захаров, и Куклин как единственный свидетель. Это просто нелепый несчастный случай с трагическим финалом. Фокин был сильно пьян, это и медики подтвердили, он был возбужден, размахивал руками, пытаясь доказать свою правоту. Ночью от осенних туманов крыша скользкая. Один шаг, всего один шаг отделял его от черной бездны. И он сделал этот шаг, оступившись. Лариса посидела в раздумье, потом набрала номер Митина.

  - Да, я вас слушаю, - раздался в трубке знакомый голос старого адвоката.

  - Федор Федорович, здравствуйте. С наступающим Вас Новым годом! Не побеспокоила я вас? Успехов вам в труде и самое главное - здоровья и долгих лет жизни и много еще лет работы, - Лариса даже не думала, это само пришло ей в голову поздравить старика.

  - Спасибо, Ларисочка, спасибо, и тебе того же, с Новым годом и желаю цвести цветку на радость наших глаз.

  По голосу Лариса поняла - Митину было приятно услышать от нее поздравление. Нечасто звонили старому адвокату коллеги просто поздравить, обычно по каким-то интересующим их вопросам. Жил он один, и конечно, ему не хватало заботы и внимания. Такова сущность человека. Митину звонили по много раз в день, спрашивали, советовались, а чтобы просто так набрать номер и поздравить... Сам Митин часто даже шутил: "Нас и врачей всегда люди вспоминают, когда им плохо, когда что-то случилось или может случиться, а в остальные дни о врачах просто молчат, а нас, правоохранительные органы, даже чаще ругают. Но я за долгие годы привык, но знаете, как бывает приятно, когда кому-то помог найти себя в этой жизни после того, как человек оступился, и кто-то вспомнит о тебе". Митину приходят письма и поздравительные телеграммы из колоний, из других городов, и областей. " Я даже и забуду по-стариковски от кого это, а смотришь поздравление: "Желаю вам быть таким же честным, преданным своему делу и много лет жизни и работы". А сколько мне осталось этих много? Наверное, совсем, совсем немного, но все равно это приятно. На душе становится теплее. Много надо человеку? Немного внимания и участия".

  - Ларисочка, мне очень приятно слышать твой голос. Принимать твое поздравление, но интуиция мне подсказывает, ты хочешь не только меня поздравить, - Митин замолчал, ожидая ответа Ларисы.

  - Да, Федор Федорович, интуиция вас снова не обманула. Вы будете защищать Захарова на предстоящем процессе? Слушанье назначено на 12 января.

  - Да. Спасибо, что сказали, я не знал еще дату. Я буду защищать Виктора Захарова. Какие у вас возникли вопросы?

  - Нет, вопросов не возникло, все в деле сходится. Но я у вас как ваша ученица у учителя хочу спросить, у вас не возникало даже сомнения, что это несчастный случай? Я знаю, вы никогда не вредите своим подзащитным, но и лгать не научились за долгие годы работы, - Лариса говорила четким, чистым голосом, как на процессе.

   Старый адвокат понял, что молодой судья в чем-то сомневается. Хотя он сам уже изучил материалы дела. Все четко, без единого неупоминания или неясности, и показания свидетелей и заключение медэкспертизы, и комиссий подводят дело к тому, что произошел трагический несчастный случай. Что могло насторожить Андрееву?

  - Лариса Сергеевна, тогда тоже вопрос, ответьте честно. У вас возникло сомнение, в чем? В достоверности показаний или вообще в существование этой версии? Что же вас смущает или настораживает.

  Хитрец Митин не стал сразу давать ответ. Старый солдат производит сначала разведку, чтобы узнать, что побудило Ларису Сергеевну звонить ему. Пусть известно, что он честный человек, но он прежде всего адвокат и никогда не подставит интересы своего подзащитного. Он просто не скажет, промолчит, уйдет от разговора, от прямого ответа "да" или "нет". Только нет, да он не будет говорить, и Андреева просчитает это. "Умна не по годам моя ученица", - подумал Митин.

  - Да ничего, собственно, Федор Федорович. Все сходится, все гладко. Но я хочу знать ваше мнение не для протокола, как говорят следователи. О чем говорить, если прокурор будет запрашивать три года принудительных работ? По существу, это оправдательный процесс.

  - Ясно, какие сомнения гложут вашу золотую душу, - пошутил Митин, - отвечу честно Лариса Сергеевна. Я уверен - это несчастный случай. Вас этот ответ устроит?

  - Нет.

  - Почему так?

  - Он нечестный. Адвокат Митин никогда одним словом не отвечает. Он приводит ряд доводов своего ответа. Я понимаю, все доводы в деле. Хорошо, я приму и этот короткий ответ. Меня смутило то обстоятельство, что в первых показаниях, после трагедии свидетель Куклин говорил, что месяц назад у Захарова и Фокина произошла даже драка из-за Вики, девушки Захарова. Фокин на нее и всех женщин упрекал в неверности. Они подрались. Затем Куклин отказался, не так выразился, просто отчаянно спорили. Они же друзья. Может, Вику эту вызвать в суд? Зачем? Как дополнительного свидетеля. Что она прояснит по существу дела? Она знала и Фокина, и Куклина, они приходили к Захарову на квартиру не раз. Они жили там с Викой в гражданском браке. Она учится в аспирантуре университета.

  - Может, сначала просто поговорить с Викой, - предложил Митин, - я могу...

  - Нет, Федор Федорович, наверное, это я сделаю сама. Я думаю, как женщина женщину мы лучше поймем друг друга. Спасибо за толковый совет. Еще раз с наступающим. Удачи вам, Федор Федорович, - Лариса положила трубку.

  На следующее утро народный судья областного суда Андреева Лариса Сергеевна уже в 9.00 утра была в университете. Она позвонила на работу, сообщила, что в интересах предстоящего дела ей необходимо встретиться с косвенным свидетелем. В университете полным ходом шла подготовка к Новому году. Молодежь, со свойственным ей праздничным энтузиазмом, приводила в праздничный вид аудитории, в зале была установлена новогодняя елка. Легко и быстро, так как сама была студенткой университета, Лариса Сергеевна нашла аудиторию, где занимались аспиранты. И первую увиденную девушку она спросила, как ей найти Нестерову Викторию Викторовну.

  Хрупкая девушка, на вид второкурсница.

  - По какому вопросу вам к Нестеровой? - поинтересовалась девушка.

  - По личному. Я судья областного суда. Моя фамилия Андреева Лариса Сергеевна, - представилась Лариса.

  - Вот в чем дело. Спрашивайте, что вас интересует. Я Нестерова Виктория Викторовна, - Вика подчеркнула свое имя и отчество.

   Виктор и Виктория означают "победа". И это хрупкая девушка с громким именем и отчеством "победа", просто девушка почти без даже ставшей в моде в учебных заведениях яркой косметики. Немного большой носик с горбинкой, но он придавал ее лицу только пикантность. И глаза большие, небесного цвета глаза. Вика взглянула в глаза Ларисы Сергеевны.

  - Мы не могли куда-нибудь пройти, - спросила судья, - мне хотелось с вами поговорить о Викторе, вашем парне. Вы...

  - К сожалению, своего кабинета у меня нет, - перебила Вика Ларису Сергеевну. - А о Викторе что я могу сказать... Наверное, не ходи он на крышу пить к своим дружкам, не был бы там, где он сейчас. Водка ему оказалась дороже меня.

  - Вы хотите сказать, что Виктор много пил?

  - Не ловите меня на словах, я не говорила всегда пил. Я говорю о конкретном случае, том вечере. Хотя я ничем вам не могу помочь. Я ничего не знаю, была в университете, занималась. Пришла в 22.00 часа.

  - Извините, Вика, что перебиваю. Вы всегда так поздно приходите с занятий? Извините еще раз и помочь вы можете не мне, а Виктору. Мне только нужно выяснить для дела кое-что, а в суд вызывать вас повесткой мне не хочется. Да и времени мало до суда, - Лариса Сергеевна дала понять этой девушке, что по закону их разговор, хочет она этого или нет, но он состоится. Если она не захочет отвечать на ее вопросы здесь, ей придется ответить на них в здании облсуда. Вика побледнела, явно вызов повесткой в суд не входил в ее планы.

  - Нет, что вы, я отвечу на ваши вопросы. Но я повторюсь - я ничего не знаю. Я, конечно, не всегда прихожу так поздно, но бывает и позднее. Квартира Виктора в пяти минутах ходьбы от университета. Я пришла, на столе записка: "Я на стройке. Мы с ребятами немного отметим сдачу спортивного комплекса. Буду в 21.00 часов". Я подождала еще час, Виктора нет. Я очень устаю на занятиях, прилегла и, конечно, заснула. Утром уже мне позвонил адвокат, Мухин, по-моему, его фамилия.

  - Митин, - поправила Лариса Сергеевна

  - Да, да, Митин и сообщил, что Виктор задержан, он в милиции и подозревается в совершении преступления. Вот и все, - Вика смотрела в сторону.

  - Вы ходите к своему жениху в СИЗО на свидание? - этот вопрос - домашняя заготовка Ларисы Сергеевны, специально задала его, выделив слово "к жениху".

  Вика даже вздрогнула от этого слова, но быстро взяла себя в руки.

  - Я была у Виктора позавчера в СИЗО. Но что касается "жених" он мой или нет, я не смогу определенно сейчас сказать, - ответила Вика.

  - Что, вы нашли другого? - грубо в лоб спросила Лариса.

  - Я никого не ищу, но если ему водка была дороже, чем я... И он пошел к своим дружкам - собутыльникам...

  - Виктория Викторовна, вы немного сгущаете краски. Погибший Фокин - ведущий архитектор и друг их Куклин - инженер-геодезист, нормальные советские люди, но выпили немного лишнего, это понятно, но это жизнь, а вы сразу - собутыльники. Вы знаете, Вика, что из-за вас скандал произошел на крыше в тот трагический вечер? - снова вопрос Андреевой.

  - Из-за меня?! - Вика сделала удивленные глаза. - Я здесь при чем? Я и видела их пару раз. Потом Фокин все хвастался джинсовым костюмом "Lee". Я их в лицо в толпе на улице даже не узнаю. При чем здесь я? - Вика снова заволновалась.

  - Успокойтесь, пожалуйста, Вика. Я не говорю, что вы их хорошо знали. И уже одного из них вы в толпе на улице никогда не увидите. Просто Фокин стал утверждать, что все женщины, мы то есть, и вы в том числе, одинаковые и верить их любви нельзя. Виктор стал доказывать, что это не так. Любит вас, наверное, очень.

  - Не знаю. Я не заметила на свидании. Так же правду какую-то все ищет. Я, говорит, теоретически мог толкнуть Фокина, но не могу вспомнить, - Вика говорила эти слова равнодушным голосом как о человеке, которого тоже видела два раза и так же не сможет узнать в толпе на улице, а не о том человеке, ее парне, с которым полгода жила вместе как жена.

  "Да, совсем не проста это милая маленькая девочка. Совсем не проста. И к Виктору у нее явно никаких чувств не осталось. Даже не спросила, когда состоится суд. А были ли они вообще у нее к нему чувства? Бедный парень, защищал честь женщин и, в первую очередь, ее честь, совсем не зная, что Фокин в отношении ее был, наверное, прав. Любовь за два месяца не проходит, если она есть, эта любовь. И была у него один раз за два месяца". Все, наверное, у нее не осталось вопросов к Вике. Ничего она не услышит в защиту Виктора, как это бывает обычно даже от девушек, просто друживших с парнями, которые совершали преступления.

  Они холодно попрощались. На прощание Вика категорически сказала, что в суд прийти не сможет, у нее сессия на носу. "Да и зачем?" - спросила она и посмотрела своими голубыми глазами в глаза Андреевой. В глазах Вики народный судья Андреева не смогла прочитать ничего. И выходя из университета, тоже подумала: "Зачем?".

 

- 6 -

  Короток зимний день, даже для сельского жителя, встающего рано. Те же, что и весь год проблемы в животноводстве, дойки, кормление. Корма спрятаны под белым покрывалом снега. Как потрудились крестьяне летом, заготавливая корма, так и пройдет зимовка. Но и зимой не останавливается работа, даже в полеводстве. В зернохранилище идет сортировка, отбор семян. Завозят и разбрасывают на поля удобрения.

  По узкой полевой дороге едет УАЗик, останавливается. Вышел агроном, прошел по снежному насту, присел на корточки, линейкой замерил высоту снежного покрова, раскопал рукой лунку, посмотрел. Здесь поле озимой пшеницы. Как переносят зиму всходы? Не замерзнут? Не задохнутся под снежной коркой? На прошлой неделе была оттепель, даже прошел дождь, и теперь образовалась ледяная корка. Сколько проблем даже зимой решают сельские жители. Основное -тепло и электричество в помещении ферм. Скоро начнется массовый отел крупнорогатого скота, опорос у свиней. Создать условия, избежать губительных для молодняка сквозняков.

  Рабочий день главного зоотехника совхоза "Первомайский" в заботах, разъездах с фермы на ферму проходит незаметно. Нина Никаноровна пришла домой, устало сняла сапоги, надела комнатные тапочки. В доме тепло, приятно гудит котел. Какое облегчение для сельского труженика газ. Не надо заготавливать дрова, ежедневно чистить и растапливать печку. Постоянная температура и рукояткой регулируешь подачу газа. Суховерховы жили в колхозной квартире. Современные дома на два хозяина по три комнаты и кухня в каждой половине. Через стенку молодая семья шофера Назарова, с ним жена и двое детей, еще совсем маленькие. Жена Назарова работала в совхозных яслях для самых маленьких жителей совхоза "Первомайский".

   Нина Никаноровна после возвращения из облцентра старалась больше быть на людях. В работе находила утешение. Поначалу сын Петя вечером был с нею, но жизнь берет свое, сын стал снова вечерами уходить в сельский клуб. Приближался Новый год, школьные каникулы. Мальчишки сами залили каток на пруду, из досок построили хоккейную коробку. Совхоз помог, выделил досок. Весь день с пруда слышались детские голоса, шум. Жизнь продолжалась. Вот и сегодня на столе записка, знакомой рукой крупным красивым почерком написано: "Я в клубе, вернусь скоро. Ужинай, я приготовил". Вот и сын, как девчонка, с двенадцати лет все в доме помогает, готовит, убирает. Ей очень легко с ним. Еще два года, и провожать в армию.

  Весной вернется старший Иван, пишет, не хочет оставаться в колхозе, хочет учиться. Может, и прав он. Смотрит Нина Никаноровна на молодых парней после службы, оставшихся в родном совхозе. Вчерашние солдаты, еще недавно подтянутые и стройные, надевают замусоленные фуфайки и сравниваются с сельскими мужиками. Вся работа - механизаторы и на фермах. Строительство квартир в совхозе почти прекратилось. Даже бани общественной хорошей нет. Старая работает неделю через две. Несмотря на все меры борьбы с пьянством, пить в деревне стали, наверное, даже больше. Расцвело самогоноварение. Привозят и разводят спирт, часто не лучшего качества. За восемь километров ездят на железнодорожную станцию, там, в тупике, стоят целые вагоны. Кавказцы или "мишуны", как их прозвали, торгуют на розлив коньяком, тоже очень сомнительного качества, да и кто его проверяет, качество. Спирт разводят, выкрашивают в нужный цвет.

  Нина поужинала, попила чай, включила телевизор. Шло какое-то партийное заседание, даже изменили сетку телепередач. С трибуны снова обещания жить лучше. Перестройка, гласность. Генеральный снова куда-то улетел налаживать связи. Выход из тупика - кооперация. Только кооперативы выведут экономику страны из кризиса. Страна, некогда единая, начинает делиться, Волнения, митинги в Прибалтике, на Кавказе. Да, великие перемены сулит грядущее время. Но все это, как и всегда, по просьбе и в интересах народа.

  Нина Никаноровна легла почти в 23.00 часа, Пети еще не было. Завтра воскресенье, сделать выходной и стирки набралось. Но наверное, утром стирка, а потом к обеду сходить на первую ферму и свиноферму. Нет, дел неотложных не было, но это уже как привычка. Побыть на людях, пообщаться. "От себя не уйдешь", - помнится, так говорил в Николаевке Прохор Голубев. Кажется, сельский мужик, а как точно сказано. Может, немного забыться, отвлечься на время. Забыть сразу, наверное, невозможно, пока время не сгладит раны. Ей еще три месяца назад казалось, что все, жизнь прожита так, как прожита. Ничего не изменить и не исправить. Она смирилась с мыслью, что ей суждено провести остаток жизни здесь, в совхозе, решая совхозные проблемы, а после выхода на пенсию останутся только свои. "Может, внучата пойдут", - думала Нина. Но события последних месяцев все перечеркнули, снова перепахали всю душу. Сколько времени нужно сердцу, чтобы забыть? Нет, прежнего состояния, дрожи в душе уже не было. Не было и слез, которыми каждую ночь она росила подушку, шепча: "Ваня, Ванечка, ну приди! Забери меня с собой!". Наверное, все свои слезы Нина выплакала тогда. Осталось беспокойство, словно что-то потеряно, что неизвестно, но что-то важное и нужное, которое необходимо найти.

  Жизнь, годы изменили их. Но это со стороны, в душе человек всегда думает, что жизнь только начинается и все еще впереди. Ничего определенного не сказал в недолгие часы встреч Иван Захаров. Но Нина женским сердцем поняла, не был он счастлив все эти годы просто, как человек, который любим и любит. Просто быть счастливым простым человеческим счастьем, быть кому-то нужным, незаменимым. Может, все она придумывает и счастье для каждого свое. Одному - любовь близких, жить для них, быть с ними, другому - счастье в работе, просто быть нужным. Он любит свою работу, живет работой, своими делами, а остальное - простая человеческая необходимость. Мужчина должен построить дом, посадить дерево и вырастить сына, то есть продолжить свой род человеческий. А женщина? Что должна женщина? В первые после приезда из области дни Нина даже к окну подбегала, если слышала лай их или соседской собаки. Может, идет? Все бросил, как говорил и приехал в их совхоз. Нет, это мальчики идут на каток. Потом стала привыкать, понимать, что, наверное, ее мысли по-детски смешны.

  Даже сама с собой иногда говорила, один раз Петр услышал. Он спал еще, но услышав, что мать с кем-то разговаривает, вышел из своей комнаты. Увидел, что Нина Никаноровна одна, покачал головой и, постояв, сказал:

  - Мамань, ты даешь. Рано еще тебе одной разговаривать.

  Вспомнив об этом, Нина улыбнулась. Сын считает мать совсем молодой. Она лежала в темноте с открытыми глазами. На стене мелодично тикают часы, подаренные ей в совхозе к 50-летию: тик-так, тик-так. Директор тогда еще сказал:

  - Нина Никаноровна, говорят, часы не дарят, но это когда от человека, наш подарок от всего совхоза, чтобы еще работали у нас много, много лет. Очень шикарные и дорогие часы, ручной работы.

  Потом Нина, немного успокоившись, стала ждать письма, может, не смог приехать, напишет, все объяснит. Хотя зачем писать, она дала ему номер своего домашнего телефона. Конечно, у него беда с сыном, нет времени. Вот все уладится. Суд разберется, что это был только несчастный случай, и Ванечка обязательно напишет ей или позвонит, а может, приедет сам. Сколько может любить, прождать человеческое сердце! Сколько нужно времени, чтобы все забыть! Совсем, навсегда. Наверное, можно не забыть, только приглушить боль и надежду, и пока человек живет, он будет ждать и надеяться, и, услышав лай соседской собаки, сердце вновь невольно вздрогнет, и снова подойдешь к окну, отодвинешь штору... Снова мальчишки с клюшками и коньками через плечо размахивают руками, что-то обсуждают меж собой очень важное для них.

  Короток зимний день. Опускаются сумерки, загораются огни в домах на электрических столбах возле дома. На небе вспыхивают звезды, сначала совсем мало, самые яркие. Но сумерки сгущаются, звезд становится все больше и больше. Прошел еще один день. Ночь. Наступает зимняя долгая ночь.

 

- 7 -

  Вторую неделю шла передача дел. Вернее, замдиректора Симаков Вячеслав Петрович передавал дела новому директору Захарову. Бывший директор был срочно отозван в Москву. Говорили с повышением на работу в Министерство промышленности. Иван Егорович получал столько информации, столько цифр проходило в его голове. Иногда ему просто становилось не по себе от увиденных и услышанных цифр и ответов. Все ответы, все цифры шли в Москву. Завод огромен, масштабы стройки вспомогательных объектов не впечатляли, они ошеломляли. Но даже при беглом, неглубоком ознакомлении со всеми этими цифрами становилось совершенно ясно, здесь были приписки, огромные миллионные приписки. Наверное, затрат хватило бы, чтобы построить средний районный город, такой как Урыв. И все сходилось, все списывалось. Значит это директорская рокировка, просчитанный заранее запланированный ход: "Все уже давно украдено до вас", - вспомнил Иван Егорович слова завбазы из любимого народом кинофильма "Операция Ы...", который совсем недавно смотрели по телевизору. "Все уже украдено?" - жалостливо переспросил герой Вицина. Наверное, это совсем не комедия, это жизнь, когда кто-то крадет, а пришедший на смену не замечает или должен не заметить этого.

  На пятый день передачи дел приехал на завод Антипов.

  - Здравствуй, директор. Здравствуй, Иван Егорович. Как тут дела, втягиваешься? - Антипов пожал Захарову руку.

  - Здравствуйте, Юрий Иванович. Втягиваюсь помаленьку, с Вячеславом Петровичем это легко, его голова - архив, он и в бумаги не смотрит. Рафаэль Исаакович и Иван Константинович помогают по своим направлениям, - доложил Захаров.

  - Я же говорил тебе, два - три хороших заместителя и ставь любого директором. Но это не про тебя, - поправился Антипов. - Ты мужик - хозяин. Вникай и начинай везти. Что, много наворовали? - в лоб спросил Антипов.

   Иван Егорович даже растерялся от такого вопроса.

  - Есть маленько, Юрий Иванович, если честно сказать.

  - Конечно, мне только честно. Не в прокуратуре. Говори, что есть.

  - Я досконально не вникал. Это трудно, иногда даже невозможно. Просто противоречит логике, здравому смыслу... - Иван Егорович не закончил мысль.

  - Если практически невозможно, плюнь и разотри. С Москвы деньги шли, там разберутся. Это не наши проблемы, а тех, кто все это проектировал. Мы свое дело делаем. Стройка идет, график опережаем почти на полгода. Наше дело - закусить удила, освоить выпуск продукции и считать каждую копейку прибыли, - первый говорил прямо, откровенно. Видно он был в хорошем настроении.

  - Как у сына дела, Иван Егорович, - Антипов перевел тему разговора, дав понять, что все, на этом разговор о стройке закрыт.

  - Дело уже в суде, 12 января будет судебное заседание. Это несчастный случай. Прокурор, конечно, требует условно. Но как мне адвокат объяснил, чисто формально. Суд должен вынести оправдательный приговор. Спасибо вам, Юрий Иванович, - Захаров опустил голову, - большое человеческое спасибо.

  - Мне? Не за что меня благодарить. Я никому не звонил, даже и не буду этого делать. Времена сейчас другие. Узнает кто о звонке, не оберешься шума, отписываться будешь. Хотят замять преступление, совершенное сыном партработника. Суд пусть и разбирается. Но я тебе говорил, - Антипов посмотрел на Захарова, сделал паузу и добавил, - мы своих в беде не бросали.

  Антипов попрощался, ушел, широко шагая впереди приехавшей с ним свиты из обкома. Иван Егорович тоже воспрял духом. Увиденные в документах цифры, явное хищение, волновали его, конечно. Но это было до него при старом директоре. Его, конечно, назначили, как преданного человека Антипова, чтобы все эти цифры закрыть. "Иуда нужен всегда", - эти слова Сергея Сергеевича стали девизом всей жизни Захарова.

   Иван Егорович всю свою жизнь был приучен не попасть в непонятное, не высовываться, быть как все. Выполнять и хорошо выполнять только порученное. Работать, как предписывают указы, решения пленумов, постановления съездов. Это логика жизни партработника Ивана Егоровича Захарова. Антипов дал ясно понять, что все он знает, но нас это не касается, это их заботы и проблемы, вверху. Кто планировал и вел строительство с первых дней. Значит, вся стройка затевалась, чтобы списать часть средств или даже львиную долю средств направить на другие нужды. Антипов, прощаясь, пожелал удачи и еще раз напомнил:

  - В цифры прошлые сильно не вникай. Это дело бухгалтеров. Разберутся. Ты директор, должен организовать производство. В первую очередь, директор, хозяин всего завода.

  Иван Егорович много лет работал и в парткомах заводов, и в районах вторым секретарем. Вся бухгалтерия проходила через него, заместителя. Первый ставил только подпись, одобряя или не одобряя принятие решения.

  Иван Егорович знакомился со своими первыми заместителями. Молодой, но грамотный умелый руководитель Симаков, его непосредственный заместитель, все знал по памяти. Перебирая бумаги лишь мельком, словно проверяя свою безупречную память, смотрел в ряды цифр, отчетов. В это ему всегда помогала жена, главный экономист Эльвира Валериевна. На столе у Симакова всегда свежие отчеты, цифры, в них он сам менял каждый день и не раз в неделю. Рафаэль Исаакович -признанный специалист своего дела. Его даже за границу не раз вызывали в составе комиссий или на презентацию новых марок пива. Он по цвету, запаху знал десятки сортов не только отечественных и зарубежных. Даже срок разлива мог определить совсем с незначительной погрешностью. Выдерживались ли полностью технология, сроки брожения - все эти мелочи играли порой огромную роль, и даже часы могли испортить продукт в негативную сторону. Про него все говорили:

  - Этот человек на своем месте.

  Главный инженер Семенец проходил стажировку тоже за рубежом на экологическом оборудовании в Германии. Вся технология, все агрегаты ему знакомы не по пособиям. Как про него говорили инженеры:

  - Иван Константинович пока сам не разберет, пока своими руками каждый винтик не пощупает, всегда говорит, что только знаком с оборудованием поверхностно.

  Самый молодой заместитель Захарова по сбыту и маркетингу Абрикосов Игорь Антонович безукоризненно знал свое дело. Он работал на Западе, видел какое место, занимает реклама производства, какие средства идут на рекламу. Для нашей страны, где само понятие "реклама" еще только вводилось, его опыт был бесценен. И это новшество тоже, наверное, было необходимо производству еще только входившее в наш обиход, в нашу ежедневную жизнь. В стране не было рекламы, да и не могло быть, мы покупали все то, что нам предлагали, конкуренция товаров отсутствовала. Потом придумали знак качества пятиугольник, но вскоре продукции с этим знаком стало даже больше. Не могло быть иначе в стране, строящей светлое будущее. Но если работать с далекой перспективой, осваивать и завоевывать рынки сбыта и не только у нас в стране, то реклама становилась неотъемлемой частью производства и за рубежом. Вот почему был организован отдел маркетинга и рекламы, где собрались молодые ребята. В основном все они и приехали вместе с Игорем Абрикосовым.

  Московское паломничество в их областной центр продолжалось. Но много хлопот доставлял новому директору характер Абрикосова - младшего: взрывной, неуравновешенный, даже высокомерный. Он, наверное, всю свою сознательную жизнь жил по принципу: "Я так хочу, как я скажу, так надо, так всегда будет". И на работу он ходил в джинсовом костюме, в теплой куртке Аляске с капюшоном, отделанным мехом, что для заместителя директора такого крупного предприятия было не совсем солидно. В обиходе был строгий костюм с галстуком.

  Игорь был разведен. Жена жила где-то в Подмосковье, иногда он молча, среди недели, уезжал к ней на пару дней. Так и вчера, он зашел к директору, молча положил на стол заявление: "Прошу предоставить мне два дня отпуска за свой счет по семейным обстоятельствам", и молча, не дожидаясь директорского решения по своему заявлению, вышел из кабинета. Иван Егорович так и остался сидеть за своим столом с заявлением, написанным красивым, ровным почерком, в руках, глядя в спину уходящего Абрикосова.

  - Привыкайте, Иван Егорович, - посоветовал заместитель Симаков, - это Игорек наш о сыне затосковал и о жене бывшей. Ее, рассказывают, с водителем папиным поймали. Вот и выслал ее Абрикосов - старший на сто первый километр. Но из души Игоря вырвать ее не смог. Иногда он как под гипнозом ходить начинает. Думает, думает, никого вокруг не замечает. Вот съездит, через пару дней совсем другим человеком вернется. Бывают же такие бабы. Чем она его присушила? С его возможностями по десять в день можно менять. Нет, оказывается, человеку нужна всего одна женщина. Его единственная женщина. А меняем мы их, наверно, только из-за самоутверждения, - Вячеслав Петрович заулыбался.

  Захаров, покружив заявление в руках, молча подписал, положил в уже подписанные сегодня документы. В заботах прошел Новый год. Захаров за время вынужденного отпуска по-человечески соскучился по работе, по ежедневным делам, решениям, проблемам. Здесь, на заводе, он снова был на своем месте, чувствовал себя нужным людям.

   Приближался день суда. Захаров внешне был спокоен, и адвокат Митин, и все его знакомые в прокуратуре, не только старые, но после назначения директором, стали появляться новые. Все в один голос говорили: "Процесс оправдательный". Но закон един для всех и процесс должен быть.

  Только сон, сон из детства, ночью одиннадцатого января ему приснился снова: зима, вой вьюги, автоматные очереди, лай собак, редкие, сухие щелчки выстрелы наших винтовок и крик, женский крик "Люди! Люди помогите!". Иван Егорович проснулся в холодном поту, в ушах еще звучал женский голос. Голос тетки Дарьи он уже не мог вспомнить, только сознание подсказывало: это ее голос. Иван Егорович встал, 5.21 утра, еще рано, сон прошел. По многолетней привычке он не мог просто лежать в кровати. За долгие годы работы в партаппарате, когда в любое время ночи могли позвонить, поднять, Иван Егорович вставал быстро, без раскачки. Взял в тумбочке, стоявшей возле кровати градусник, сел в кресло, померил температуру - 36,8 С№, его нормальная рабочая температура. Во рту сухость, сердце учащенно билось. Иван Егорович выпил успокоительного, надел трико, тапочки и пошел на кухню готовить завтрак, бриться. Начинался новый рабочий день.

  Весь этот день смутная тревога не покидала сердце Ивана Егоровича. Перед обедом он снова позвонил Митину. Даже, поколебавшись, позвонил в прокуратуру. Все было по-старому: дело уже в суде, никаких вновь открывшихся обстоятельств, на 12.00 часов назначено слушание дела.

   "Неужели дядя Фокина - следователь Генпрокуратуры Гуров Юрий Анатольевич? Неужели он ведет свое тайное следствие? И узнал что-то, хотя Гуров сам прокурор и понимал, что это запрещено законом. Куклин в Москве. Его могли запугать, даже перекупить на свою сторону, и он рассказал про фотографии. Хотя это тоже бред, - подумал Иван Егорович, - ему еще жить, а его действия тоже тянут на уголовную статью. Куклин сам не видел и не уверен, толкал ли Виктор Фокина, испугался драки, высоты, он был в десяти метрах от них, а явной драки или борьбы не было на крыше точно. Да и почему спросят, если даже подтвердит Куклин, что видел драку, молчал на следствии. Боялся мести? А теперь испугался дядю Фокина из Генпрокуратуры? Нет! Нет, Куклин свое получил, он никогда не изменит свои показания. Он хитрый и осторожный, себе вредить не будет. Ерунда все это, - усмехнулся Захаров, - давно все стало бы известно в нашей областной прокуратуре. И следователь этот, Петров, успокоился, значит, ему звонили с обкома. Да, очень-очень часто дела у нас в стране делаются или перестают делать после всего одного звонка и речи в несколько слов".

  На работе все шло обыденно. Приехал Абрикосов - младший и прав оказался Симаков - Игорь стал совсем другим: жизнь блестела в его глазах, еще два дня назад тусклых и безучастных. От чего произошло это перевоплощение? От встречи с сыном? Или после свидания с бывшей женой? Игорь забежал весь окрыленный, доложил о прибытии, высказал план работы и убежал в прямом смысле этого слова. Весь день он суетился, делая большие шаги на своих длинных красивых ногах в джинсах фирмы "Montana".

  - Великая сила - любовь! - улыбнулся, глядя на захлопнувшуюся за спиной Абрикосова-младшего, дверь, - произнес Симаков и поднял вверх указательный палец правой руки. - И баб в вашем городе я красивее нигде не видел, и для тысяч из них за счастье, чтоб Игорек на них хоть внимание уделил небольшое. И менять их можно по нескольку в день, было бы здоровье. Но для души человека мила одна, его женщина.

  - Да, наверное, вы правы, Вячеслав Петрович, - согласился Захаров и почему-то вспомнил Нину, вернее ее глаза.

 

  - 8 -

  Новогодние праздники принесли хороший доход всему бизнесу Галины Захаровой и в ресторане, и в салоне красоты, где все чаще стали появляться новые клиенты, красивые и современные. Это в основном жены и подруги кооперативов. С одной из новых клиенток, Ольгой Глебовой, Галина даже сдружилась, что с ней бывает крайне нечасто. Умная, начитанная, Ольга окончила факультет иностранных языков. Это вначале и стало поводом для знакомства. Ольга заговорила по-французски. Девушки - массажистки, конечно, приняли ее за иностранку, они даже прибежали в кабинет к Галине:

  - Ой, Галина Ивановна, иностранка, вся в мехах, француженка, наверное, мы даже растерялись с девчонками, не знаем, как нам себя с ней вести...

  Галина в школе, а затем в институте изучала французский. Языки давались ей легко, она даже теперь продолжала выписывать французские газеты и читала их.

  - Чтобы быть в духе времени, - шутила она, - а вдруг я выйду замуж за французского миллионера!

   Девчонки в салоне знали это увлечение иностранными языками своей хозяйки. Галина вышла, заговорила с новой посетительницей на хорошем литературном французском. У посетительницы даже глаза округлились от удивления. Видимо, такого произношения она не думала здесь услышать. Они поговорили по-французски и затем обе расхохотались под удивленные взгляды девушек.

  - Ольга Глебова, домохозяйка и жена по совместительству, в прошлом переводчица гостиницы "Интурист", - Ольга протянула руку.

  - Галина Захарова, директор салона, в прошлом детский врач, - представилась Галина.

  Молодые женщины разговорились. Ольга Алексеевна Глебова была на одиннадцать лет старше Галины, у нее двое детей, или "взрослых, вполне самостоятельных мужчин", как она говорила сама о своих детях Диме - тринадцать лет, а Артему - десять. Но несмотря на разницу в возрасте и семейное положение, женщины быстро нашли общий язык. Разговорились, обменялись телефонами, стали перезваниваться. Ольга снова пришла в салон на макияж и после стала заходить просто так. Галина по своей натуре не очень любила женское общество вообще, и даже друзья - не всегда любовники, а просто друзья - у нее чаще были мужчины. С мужчинами она всегда легче находила общий язык. Но как это не удивительно, с Ольгой Глебовой Галина быстро сдружилась и стала даже скучать, если не звонила или не забегала поболтать, как она говорила, несколько минут ее новая подруга.

  Муж Ольги, Олег Алексеевич, или брат, как она его в шутку называла, был похож на нее; в их чертах лица и даже поведении было действительно много общего. Наверное, очень часто муж и жена имели внешнее сходство, а с годами и внутреннее. Это неудивительно, почти каждый человек в подсознании считает себя самым красивым и умным и ищет себе пару, похожую на себя. Но внешнее сходство супругов Глебовых поражало.

  Сдружившись, Ольга открыла Галине их семейную тайну, они действительно родственники, их матери были двоюродные сестры. Родители были против их брака, но после окончания Минского общевойскового училища молодой лейтенант Глебов приехал в родную Москву и увез с собой только получившую диплом молодую преподавательницу французского языка Олечку с собой в город Тбилиси, где начинал свою офицерскую службу по распределению. Потом были другие города и гарнизоны, и даже три года жили в Берлине. Потом Ташкент, и уже из гарнизона, в котором служил Олег, его часть ввели в состав ограниченного контингента войск в Афганистане. Олег участвовал в боевых действиях. Его батальон штурмовал Кабул. Потом тяжелое ранение, госпитали, Ташкент, Москва и после, уже с учетом боевых лет и по состоянию здоровья подполковник Глебов Олег Алексеевич был уволен в запас.

  В Союзе зарождалось новое направление в экономике. Стали создаваться первые кооперативы. Глебовым предлагались квартиры в Орле, Ростове или в этом городе. Но здесь жила старенькая бабушка Ольги по отцу, поэтому выбор был сделан, и семья Глебовых оказалась в их городе. Жили сначала все вместе у бабушки, теперь она умерла, свое новое жилья быстро продали, чтобы начать свое дело. Олег с товарищами, тоже бывшими военными, организовали строительный кооператив, скупали старую технику, сами чинили, начали строительство коттеджного поселка на пустырях за городом. Все начинали свое дело по-своему, кому как повезет, если не было покровительства, хотя и у них оно было в числе первых пайщиков их кооператива, были немалые чины и из МВД и даже бывших полковников КГБ, хотя бывших кэгебистов, как шутят, не бывает.

   Вначале у них было две бригады наемных рабочих по десять человек. Заработок был намного выше, чем в СМУ, люди к ним охотно шли; причем, не самые худшие. Дело быстро пошло на лад. Теперь их кооператив "Ореон" скупает уже неугодия земли за городом для новых строек, а их же "Стрелец" ведет строительство в черте города. Дела пошли, первые коттеджи по сто пятьдесят квадратных метров в двух уровнях ушли на "ура". Создавались новые законы, позволяющие без опаски смотреть в будущее, расширять производство. И если первые, как Глебов, рисковали, продавали даже свое имущество, чтобы начать дело, сколько времени убивала бумажная волокита. Хотя в "Стрельце" и "Орионе" этим занимался специальный человек, бывший подполковник КГБ. Теперь аппетит усиливался, "Орион" закладывал котлован под строительство трех автозаправочных станций с сервисом, автомойкой, как на Западе. Приобретен в собственность давно заброшенный кирпичный цех, начата реконструкция, хотя на этом цехе власти города Урыва давно поставили крест. Хотя и карьер, и главная газовая магистраль совсем недалеко от цеха. "Нет хозяина", как говорил когда-то в "Охотничьем домике" в морозную январскую ночь первый секретарь обкома Антипов. В "глебовском", как он стал называться, цехе заработал уже первый пресс, монтируется второй, продукция цеха заняла первое место в области на осенней ярмарке среди подобных стройматериалов. Образцы отправлены в Москву. Конечно, не последнее место играла роль руководства кооператива, их личности. Человеку с улицы даже за большую сумму цех не продали бы никогда, и стоял бы он разваленный поныне, обдуваемый степными ветрами.

  Ольга пригласила Галину встретить Новый год к себе. Но Галина отказалась, сославшись, что Новый год - это семейный праздник, и у нее и парня нет, с кем прийти.

  - Галочка, не скромничай, такая девушка и одна, я не верю, - Ольга лукаво улыбнулась.

  - Нет, Оль, я серьезно одна. Коллеги по бизнесу да нужные мужики для бизнеса, а так посидеть для души, отдохнуть, у меня никого нет, - серьезно ответила Галина.

  И Ольга ей поверила, потому что говорила она искренне, немного даже грустно. Да и глаза Галины подтверждали - не кокетничает, говорит правду.

  - Это надо исправить, пора. Я уже полтора ребенка имела в твоем возрасте.

  - Как это полтора?

  - Так полтора, а еще врач говоришь. Одни на руках, второй...

  Подруги весело рассмеялись.

  - Я тебя, Галочка, познакомлю с одним кооператором, - Ольга искренне хотела устроить личную жизнь для своей новой подруги.

   Но Галина не дала ей закончить рассказ о женихе - кооператоре:

  - Олечка, прости, пожалуйста, спасибо тебе за заботу, но я же тебе говорила, у меня нет проблем с мужиками, только почему-то, как у Фоменко: "Кого хочу - не знаю, кого знаю - не хочу". Подруги снова весело рассмеялись. Поболтали еще о мужиках, новой моде на весну, как обычно, но к вопросу о женихе деликатная Ольга больше не возвращалась. Они заболтались, давно стемнело. В дверь вежливо постучали, пришел Олег.

  "Боже! Они действительно поразительно похожи", - так близко Олега Галина видела в первый раз. Может, врет подруга, она кузина, как это теперь стало модно говорить?

  - Олечка! Мы с Максом тебя обыскались. Ты хотя бы предупреждай, когда уходишь на "часок", но можешь возвратиться через двенадцать, - совсем беззлобно проговорил с порога Олег и, весело улыбнувшись, поздоровался с Галиной, добавил: мне Олечка о вас, Галина Ивановна, очень много говорила. Говорит, нашла себе настоящую подругу по интересам, даже по-французски с ней беседуете. Очень приятно познакомиться, Олег Алексеевич, а лучше просто Олег, так более дружески, думаю.

  - Очень приятно, Галина Захарова, - уклончиво ответила Галина без отчества, давая понять, что согласна на обращение без отчества.

  - Олечка, мы в спортзал, там сегодня соревнования по рукопашным единоборствам, может, кого удастся переманить к себе на работу. Я на твоей машине приехал, она стоит у входа в салон, вот твои ключи.

  Олег поцеловал жену в щеку. В дверь снова постучали, Олег открыл, в кабинет заглянул Максим, водитель Елышева. Кого угодно она могла ожидать после этого стука... Но Максим, зачем он здесь с Глебовым?

  - Здравствуйте, Галина Ивановна, - поздоровался Макс и немного засмущался; может, оттого, что знал ее как любовницу своего бывшего боса.

  - Вы знакомы? - удивился Олег. - Боже мой, миллионный город, но на земле тесно.

  - Максим? Здравствуй, какими судьбами? - искренне удивленно спросила Галина.

   Ответил за парня Олег:

  - Максим - мастер спорта по самбо. Хорошо владеет восточными единоборствами, он у нас работает на должности тренера - консультанта, помогает мне подбирать ребят из спортсменов. Жизнь ужесточается, и видимо, будет выживать сильнейший, как в любой волчьей стае. И я хочу создать при своих кооперативах "Орион" и "Стрелец" свою службу безопасности. Надеюсь, Максим и согласится ее возглавить, но это пока планы. Он учится в автодорожном институте и утверждает, что инженеру-автодорожнику самому необходим водительский опыт, вот он еще и возит три раза в неделю какого-то откормленного чиновника из облисполкома. Хотя я с него взял слово, как только у нас появится своя служба безопасности, он сразу переходит к нам.

  Невольно лицо Галины загорелось от слов об откормленном чиновнике.

  - Олежка, может, Макс захочет открыть свое дело, ты уже начинаешь давить и еще называешь себя демократом, - выручила Ольга, сделав замечание мужу.

  - Олечка, ради Бога. Я готов даже помочь и финансировать и подсказать уже проторенные дорожки. Но для начала пусть создаст что-то под эгидой "Ориона". Пойми, Олечка, бизнес - это не так просто, как видится иногда. Это прежде всего риск. Начинают появляться деньги и немалые, и всегда найдутся люди, охочие до чужих монет. В бизнесе цветов намного меньше, чем грязи.

  Олег для достоверности своих слов, даже приложил руки к своей груди. Галина подошла к Максиму, протянула руку:

  - Здравствуйте, Максим, мы ведь даже не познакомились. Просто были представлены нашим общим патроном. Вы как новый его водитель, ну а я догадываюсь, кем он меня вам представил.

  Максим хотел что-то возразить, но Галина перебила:

  - Но в крайнем случае, не только заведующей кафе "Пирамида"... Ведь это так? Если честно? - Галина взглянула в глаза Максима.

   Ресницы, густые и длинные, каким позавидует любая модница. И темные глаза, большие живые глаза, в них столько жизни, жажды, страсти. Не в пример узким масляным поросячьим глазкам Елышева. "Да, мальчик хорош! Внешне очень даже хорош! Думаю, не хуже и во всем остальном", - мелькнула в голове Галины невольная мысль. Галина, обладая характером льва, не умела, да и не хотела никогда никому ни в чем уступать, правда, часто приходилось из львицы становиться просто кошкой и кому-то уступать, но это внешне, внутренне никогда! У нее был целый арсенал искусств обольщения: кротость, слабость или наоборот показ мужественности и стойкости, когда какие женщины нравятся. Так говорила она о себе, но только самой себе, даже подругам никогда об этом не делилась. Глядя на Максима, Галина подумала, что этого твердолобого, хорошего семьянина, как его охарактеризовал Елышев можно, наверно, взять жалостью, слезами одиночества и для начала просто предложить дружбу. Простую дружбу и руку помощи при необходимости подать беззащитной хрупкой женщине.

  - Максим, обещайте, что защитите слабую женщину, если хулиганы начнут меня обижать, - задала она вопрос Максиму.

  Ответил снова Олег:

  - Галина, вы друг моей жены, а значит и мой друг. Рука дружбы и если понадобится поддержка и помощь вам гарантирована и не только моя, а нас всех.

  - Олег Алексеевич, я думаю, Галина Ивановна скромничает. Кроме этого салона, она хозяйка ресторана "Донские зори", и кафе "Пирамида" очень скоро станет ее собственностью. Так что Галина Ивановна явно скромничает, говоря о своей беспомощности и беззащитности, - говоря эти слова, Максим улыбался, и Галине было сложно понять, какое значение заключает его монолог.

  Он знал, что ее крышуют? Или увидел, что даже Елышев оказался беспомощным в борьбе с рэкетом, некогда всесильный Елышев оказался слабее этой хрупкой женщины, красивой и беззащитной, какой она хочет себя показать. Она расширяет свое дело и даже купила участок под строительство еще одного кафе в обмен на обещание быть заведующей "Пирамиды" у Елышева, но скоро "Пирадима" станет ее, и на участок завозят стройматериалы. Максим это видел сегодня утром, когда проезжал по этой улице, он знал, кафе "Волна" - давняя мечта Галины Захаровой. "Что имел в виду этот красивый юноша? Он совсем не так прост, каким показался мне в первый раз", - подумала Галина. "Хотя, что он может знать? Предполагает, что все эти блага достались мне через кровать? Если Елышев, а это в его манере, сказал ему, что я его любовница? Это уже труднее трудного переубеждать мужчин в невиновности, когда у них в руках есть доказательство. Что этот, слюнтяй, Елышев мог ему наговорить о ней еще?"

  - Все, нам пора, время, - Олег заторопился. - Олечка, может, я довезу тебя? - Олег снял шубу жены, стал помогать надеть.

  - Нет, не надо, здесь недалеко, улица освещена, - отказалась Ольга.

  - Максим, я не знаю вашего отчества, - Галина подошла к Максиму.

  - Можно без отчества, просто Макс, я так больше привык, - ответил он.

  - Максим, а меня возьмите посмотреть эти соревнования. Я ужасно люблю смотреть поединки настоящих мужиков, - робко попросила Галина.

  - Вы считаете, если мужики бьют друг другу морду, они настоящие? - оставив просьбу Галины без ответа, задал вопрос Макс.

  - Мужчины должны быть сильными. Уметь постоять за себя, за свою женщину, за свою семью, наконец. Я не права?

  - Правы, частично. Есть еще духовная, умственная сила и ею должен обладать мужчина в не меньшей, чем физической силой степени. А если все начнут бить друг друга, защищая свои семьи, - улыбнулся белозубой улыбкой Максим, - для этого есть правоохранительные органы. Они поставлены, чтобы защищать наши семьи. А на соревнования я вас обязательно возьму, Галина Ивановна, но только в другой раз. Договорились? Зал небольшой, вход строго ограничен. Извините, если что не так или чем обидел.

  - Хорошо, Максим. Договорились, но учтите, вы мне обещали, а у меня отличная память, - Галина попробовала пошутить.

  - У меня тоже, Галина Ивановна. До свидания, хорошего вам вечера, - Максим пожал протянутую Галиной руку очень легко и нежно. Даже невольная дрожь пробежала по спине Галины после этого рукопожатия.

  Когда все, попрощавшись, ушли, Галина еще ходила по кабинету. Она искурила одну за другой две сигареты. "Да, этот милый мальчик, кажется, глубоко задел меня, - думала Галина. - А может, ты просто не привыкла проигрывать, а тут такой облом, любимая жена, и держится сама неприступность. Я привыкла видеть мужиков тающими возле юбки красивой бабы?"

  - Но что бы там ни было, я сделаю все, что бы он стал моим, пусть всего на одну ночь. Но мой! - вслух проговорила Галина и с силой размяла докуренную сигарету в пепельнице. - Интересно посмотреть на его жену. Это я поручу Зубу, пусть мальчик заработает себе на чай. Зуб стал подрабатывать как частный детектив у Галины. Проявив усердие и выдав отличный результат после того, как Галина поручила ему последить за Викой, Галина не пожалела денег. Зуб недвусмысленно намекнул, что вместо денег он согласен на еще одну близость.

  - Славик! Зачем я тебе старая, фригидная баба, у меня и желание возникает один раз в два месяца. Ты будешь ждать еще месяц, - отшутилась Галина. - За эти деньги ты купишь себе десять молодых, на все готовых комсомолок. Но прощаясь с Зубом, оставила ему надежду, так на всякий случай. - Славик, мы останемся друзьями? Если мне понадобится твоя помощь, я смогу на тебя рассчитывать, возможно, это будет как раз тот день месяца?

  - Хорошо, - подумав, недовольно проговорил Зуб и, засопев, вышел из кабинета Галины.

  Галина решила не продолжать интимных связей с Зубом. Зачем? Жадному до денег Зубу и эта награда была очень желанна. А пусть пока только деньги, а эта останется как "главный приз" для более серьезных дел, для особого усердия, - думала Галина.

  И теперь она решила поручить наглому Зубареву проследить, где живет Максим, пусть побегает за его женой, сфотографирует ее, по утрам Елышев говорил, что к ним приходит сиделка, пока жена Максима делает покупки, да и гуляет она с дочкой обязательно. Галина подняла трубку, пошел длинный гудок. "А надо вам это все, Галина Ивановна? Зачем? - промелькнула мысль. Несколько секунд подумав, Галина положила трубку. - Ладно. Позвоню попозже".

  * * *

  Утром приехал Елышев. Серый, хмурый. Он как-то постарел за последний месяц, даже походка изменилась, сгорбился, смотрит исподлобья, словно все время чего-то боится. "Да, основательно поработали с ним парни "Короля", - подумала Галина. Она видела, как подъехал на своей вишневой шестерке Елышев. Вышел из салона, закрыл дверь на замок, что раньше практически никогда не делал. В руках коричневая папка. Шел снежок, утро было довольно морозное. Елышев без шапки, сутулясь, часто озираясь по сторонам, прошел в здание кафе "Пирамида". Ей стало даже немного жаль всемогущего Елышева.

  - Привет, - холодно поздоровался он, зайдя в кабинет заведующей, бросил папку на стол перед Галиной.

  Снежинки, прилипшие к папке, от тепла уже подтаяли, и брызги попали в лицо Галины. Галину охватила ярость. Она резко встала, с трудом сдерживая себя, проговорила сквозь зубы:

  - Здравствуйте, Игорь Григорьевич. Что случилось? Вы, может, меня по лицу еще этой папкой ударите? Что за выходки? Вы, барин, приехали к своей крепостной? Сечь сейчас будете или чуть позже? - глаза Галины горели яростью, губы дрожали.

  Елышев понял, что он переиграл и на удивление Галины и, наверное, даже самому себе схватил со стола папку, вытер своим платочком стол, потом папку и положил аккуратно на край стола.

  - Извините, Галина Ивановна. Нервы сдали. У меня ужасно плохое настроение. Извините, - еще раз повторил Елышев, голос у него уже стал другой - робкий, дрожащий.

  - Игорь Григорьевич, я понимаю, но я-то здесь причем? Я в чем перед вами виновата в вашем плохом настроении. Я сегодня впервые со дня нашего знакомства поражена, - она нарочито говорила так официально, по имени-отчеству и на Вы.

  Этим она давала понять Елышеву, что "все, милый, власти надо мной у тебя больше нет и уже никогда, наверное, не будет". Это были сладкие минуты мести Галины. Мести, о которой она мечтала, наверное, с их первой ночи. И еще больше года она продолжала играть в послушную, беззащитную любовницу всемогущего Елышева. Она играла, что обожает своего ангела-хранителя. И теперь все ее зло, ярость за пережитые унижения от каприз, необузданных желаний Елышева, всегда хотевшего больше, чем умевшего - все выплеснула Галина. Елышев понял, Галина от него уходит, она переросла свою роль, она стала Большой актрисой, а он остался слабым режиссером.

  - Здесь документы на "Пирамиду", Галина Ивановна, все уже заверено официально у нотариуса. Вот посмотрите, прочитайте и подпишите.

  Странно, но Елышев действительно заробел, он тоже стал называть Галину на "вы", по имени-отчеству. Елышев еще три месяца назад был всесильным зампредоблисполкома. Но торговля все больше становилась кооперативной, власть медленно, но верно уходила из рук Елышева как сквозь пальцы. Он понимал это. Власть становилась лишь формальной. Галина достала из сейфа свертки с пачками купюр.

  - Вот, Игорь Григорьевич, здесь все, как мы и договаривались. Пересчитайте все, пожалуйста, - достала из сейфа бутылку хорошего французского вина, разлила в два фужера, разломила плитку шоколада. - Обмоем сделку, Игорь Григорьевич? Что вы так хмуры? Если жалко - уходите в отставку, идите в бизнес, вас все знают, вам не трудно открыть еще два-три кафе или ресторана. Документы на "Пирамиду" я еще не взяла, они еще ваши.

  - Нет, Галь, - Елышев впервые назвал ее по имени и, помолчав, добавил: - Я думал уже, но это, наверное, не для меня.

  - Что, Игорек, - Галина тоже приняла дружеский оборот их разговора, - думаешь, что наказывать безропотных и исполнительных и распределять, когда всего не хватает, легче?

  - Каждому, наверное, свое. Я не скажу, что я плохо справляюсь со своими обязанностями. Я работаю не в торговле, я работаю в исполкоме, власть-то у нас советская пока, не кооперативная. Уверен, так и останется советской. Один вопрос можно, Галина Ивановна? - Елышев снова перешел на официальный тон.

  - Пожалуйста, Игорь Григорьевич.

  - Мы будем еще хотя бы не очень часто встречаться? - Елышев побледнел, видимо его волновало, какой ответ даст Галина, и посмотрел ей в глаза.

  "Боже мой! Где самодовольный, самовлюбленный холеный Елышев?" Перед Галиной располневший средних лет лысеющий мужчина с жалостливым поросячьим взглядом? Ей уже снова стало жаль его, но всего несколько секунд.

  - Нет, Игорь Григорьевич. Я думаю ни мне, ни вам этого больше не нужно.

  - Но за себя, Галь, я сам отвечу, я понимаю, вам этого не нужно, - Елышев снова посмотрел на Галину.

  - К чему - у вас семья, дети уже почти взрослые, пойдут разговоры, их отец...

  Галина явно просто издевалась над Елышевым, он не дал ей договорить, встал, посмотрел в окно:

  - Все, Галина Ивановна, комментарии излишни. Спасибо за честный ответ, - и не проронив больше ни слова, развернулся и вышел из кабинета. Гордо, с поднятой головой. Это был еще Елышев. Тот Елышев.

  Снег пошел хлопьями. Король умер, да здравствует король! И, надо сказать, она еще долго сидела ошарашенная. Смотрела, как он вышел с непокрытой головой, открыл машину, завел и уехал. Почему-то она была уверена, Елышев начнет просить ее хотя бы последнюю встречу, съездить на турбазу "Дивное" к Артему Гулия. Это была как пощечина, которую она не ожидала, она стала ему явно хамить, и бац... Может, Галина впервые за время их знакомства увидела в нем настоящего мужчину. Хотя прошептала, когда за ним закрылась дверь "подлец". Враг был разбит, у нее нет покровителя - хозяина, которые были всегда: Воробьев, Елышев. Она сама хозяйка своей судьбы и всего что имеет! Победа! А парни Короля? Но это охрана. Налоги надо платить всегда!

 

- 9 -

  Судебное разбирательство назначено на завтра. Виктор лежал на своей шконке, смотрел в темноту зарешеченного окна. Завтра. Все решится завтра. Он настроил себя на любое, даже самое суровое наказание, но так он думал раньше, а теперь, когда всего одна ночь разделяла его от "этого наказания", он не мог заснуть. Мысли. Мысли. Мысли. Жизнь, еще такая короткая, за минуты пробежала в его памяти. Детство, школа, армия, университет - вся его жизнь вмещалась в эти четыре слова. Все пролетело как один день. А сколько планов строилось на будущее и таким безоблачным оно казалось. Вся жизнь впереди! "От тюрьмы и от сумы..." - гласит народная пословица.

  Еще год назад он мог просто не придать значения этим словам, потому что был уверен: "Это не про него", это из другой жизни, которую ему никогда не предстоит прожить. Теперь, лежа на жесткой железной шконке с решеткой и "ресничками" на окне, он еще не до конца осознавал, что это теперь его жизнь. Он и сейчас был уверен, что все станет на свои места, будет как раньше. Все разберутся, что он просто не мог убить человека, своего друга Игоря Фокина. Он, любящий жизнь и людей, мечтавший сделать много хорошего для своей страны, вырастившей, выучившей его. Сделать много хорошего для родителей, его воспитавших. Он снова вернется к той жизни, будет работать и, конечно, еще встретит свою настоящую любовь. Не может жизнь состоять только из лжи и обмана. Хорошего, честного всегда больше. Надо только научиться видеть вокруг себя, отличать ложь от правды. Верить в то, что лучшее еще все впереди в его жизни.

  Но как начинать жизнь с обмана? Он не сказал на следствии про первую драку с Фокиным, значит, солгал, струсил, чтобы не давать повод утверждать, что если была первая драка, значит в ту ночь он мог толкнуть, даже не ударить, просто толкнуть Фокина. Или просто сделать резкое движение, напугавшее Игоря, чтобы он потерял контроль в пространстве, забывшего, что всего в шаге - конец. И сделавшего этот последний шаг в своей жизни.

  Игорь Фокин тоже хотел жить. Он тоже мечтал создать семью, пусть за его словами о продажности всех женщин была бурлившая злоба. Но это после предательства его девчонки, совсем недавно им пережитого. Время лечит, боль проходит. Через два дня после той первой драки Игорь подошел к Виктору:

  - Витек, ты прости меня, я был не прав. Конечно, я сам мечтаю найти свою настоящую любовь, свою женщину. Пусть она будет и не очень красивая. Но она для меня будет самая прекрасная. Пусть только для меня. Это и есть, наверное, счастье. Жить для любимого, верного тебе человека. И хочу завести детей - двоих: мальчика и девочку.

  "Никогда ты, Игорек, уже не встретишь свою любовь и детишек, похожих на тебя, уже не будет на этой Земле". Эти слова словно железный прут, проткнувший грудь Игоря, резали сердце Виктора. Захаров любил жизнь, он ненавидел смерть, и ему становилось холодно и жутко от этих слов: НИКОГДА БОЛЬШЕ. Что изменится, если он скажет все эти слова на суде? Он не может точно утверждать, что он толкнул Игоря, а если бы он был уверен, тогда, наверное, он просто не смог промолчать. Просто после этого терялся смысл всей его жизни. Единожды солгав, лгать будешь всегда! И что он мог сказать своим детям? Как мог учить говорить только правду?

  Вика! Почему? За что она так поступила с ним? Неужели можно так притворяться? Для чего? Она сама называла подруг Лобова фаворитками. И Марина Гаврилова, с которой Лобов встречался, была ее сокурсницей, даже жили в общежитии рядом. Неужели она возомнила себя лучшей из всех "бывших фавориток", как она называла? Бред! Вика - обыкновенная "серая мышка", как называла ее мать Виктора. Лобову всегда нравились яркие высокие девушки, на которых оборачивались на улице мужчины. Наверное, это просто месть женщинам со стороны Лобова. Говорят, у него была очень красивая жена. Но он студент - аспирант, не смог удержать такую красивую "игрушку". Он даже вечерами ходил со студентами разгружать вагоны, а мать была еще просто продавщица ЦУМа. Потребности жены росли, начались ссоры. Его жена ушла к директору мебельной фабрики, который овдовел. Он был на пятнадцать лет старше ее. Счастье - понятие очень относительное. Жена Лобова видела смысл жизни в нарядах, чем их больше, тем она счастливее. Виктор прочитал недавно в журнале, принесенным Митиным, про парижского бездомного, жившего под одним из многочисленных мостов через реку Сену. Он нашел билет, по которому выиграл огромную сумму.

  - Это счастье, - говорили ему, - ты богат!

  - Нет, мое счастье свобода, просыпаться в своей будке из картонных коробок. Найти себе пропитание на день и быть счастливым.

  Воистину невозможно понять человеческую душу!

  Лобов в два раза старше Виктора, неужели Вика не понимала, что она только очередная "игрушка" или она хотела привязать его ребенком? "Серая мышка" оказалась самой коварной и хитрой. Тогда зачем ей нужен был Виктор? Хотя какая ему теперь разница?!

  Но мысли, мысли Виктора всегда невольно возвращались к Вике. Он заставлял себя не думать о ней, даже злился. Но память, его память всегда, о чем бы он не начинал думать, возвращалась к ней. "Мой котенок! За что? За что ты так подло поступила со мной? Что тебе не хватало для счастья? Моей любви хватит не на одну, на три жизни. Скоро сдается кооперативный дом, и у нас была бы своя двухкомнатная квартира. И с работой не могло быть проблем, отец или сестра всегда помогут. Что нужно женщине для счастья?" Наверное, только Вика могла дать ему на это ответ. Но не даст уже никогда, по крайней мере, не скажет честно. Почему она так поступила с ним? Он же мужчина ее мечты, только от запаха его тела у нее кружится голова.

  - Люди друг друга находят по запаху, - говорила Вика. - Не секрет, все люди потеют. И если люди друг друга находят, они не чувствуют свои запахи. Запах только притягивает их. Это лучший запах в мире - запах любимого тела, чистого, конечно, - добавляла Вика и убегала в ванную.

  Сейчас он невольно делал вывод: Вика играла с ним как с игрушкой, ее игрушкой. Но зачем? Откуда у нее это? Вся ее жизнь в общежитии, на глазах у всех. Она до него и с парнями-то серьезно не дружила. В общаге знают про всех, даже больше, чем ты знаешь о себе сам. Это тоже, наверное, талант - так играть жизнь.

  - Да, Виктория Викторовна, в вас умерла великая актриса.

  Виктор даже написал стихотворение "Театр".

  "Каждая женщина - актриса", -    Ты мне однажды так сказала.    Все ждут минуты бенефиса,    Оваций из большого зала.    Театр не может без амбиций.    Наверно, так должно и быть,   Но жизнь идёт без репетиций,    И свою роль не повторить.    Ты не сказала мне тогда,    Что в жизни нет программы.    Бывает тяжело, когда    Выходят из комедий драмы.    Зачем играть с любовью роль?   Пусть и играешь ты успешно,    Она приносит сердцу боль    Жестоко, подло, безутешно.

  Виктор прочитал стихотворение своим пацанам. Они шумно одобрили и в один голос стали утверждать, что все девчонки продажные. Откуда такая жизненная логика в пятнадцать лет? Хотя, наверное, других девчонок его пацаны не могли видеть в своих подвалах и на чердаках, где проводили больше времени, чем в школе и дома.

  "Бог и время нас рассудит", - написал Виктор в одном письме Вике, он очень много их писал, даже несколько передал через адвоката Митина. Но не получил на свои письма ни одного ответа. Наверное, самое страшное презрение к человеку - это равнодушное молчание. Значит, этот человек для тебя ничего совсем не значил, ничего, словно и не было его совсем. Любое оправдание, любой поступок можно обсудить, даже понять. Но в ответ просто молчание. Ничего.

  - Бог и время нас рассудит, - прошептал Виктор, чувствуя, что забывается и проваливается в пустоту.

  * * *

  - Встать, суд идет!

  Виктор даже не ожидал, что в зале судебных заседаний будет столько много людей. Только первое сидение оставалось свободным, наверное, для свидетелей. Виктор не увидел Куклина, сторожей, хотя он очень смутно их помнил. Молодой был кудрявый, он стоял на свету под лучом прожектора. Отец, мать, даже Галина, он искренне обрадовался, увидев сестру, она сидела рядом с красивой, хорошо одетой женщиной постарше, о чем-то разговаривали. Галина, как обычно импульсивно жестикулировала. Знакомые по работе, по университету. Откуда все узнали? Он никому не сообщал, и как он мог сообщить? Хотя Федор Федорович спрашивал, кого он хотел бы видеть на суде из своих друзей, знакомых?

   Виктор невольно, даже без желания, повинуясь какому-то инстинкту, осторожно осматривал глазами весь зал, он искал Вику. Зачем? Просто чтобы взглянуть в ее голубые, как он называл их часто, небесные глаза. Хотя, что мог он увидеть в ее глазах? Пустоту? Нет, Вики нет. Да и, конечно, не могло быть. Многих из присутствующих в зале Виктор даже не знал. Может, родственники Фокина. Кто-то из них будет истец. Митин объяснил, что по закону кто-то из близких родственников погибшего обязан представлять сторону истца. Троих, двух мужчин и женщину средних лет, он не знал. Одеты модно, видно, это и есть родственники Фокина из Москвы.

  Утром, когда контролер пришел за Виктором, его пацаны очень тепло его провожали. По тюремному обычаю дали ему на прощание по "пендалю", несильно правда, чисто формально, чтоб он никогда назад не вернулся. Так заведено неизвестно кем и когда, наверное, тогда, когда на земле стали строить тюрьмы. Пацаны искренне желали, чтобы "Захар, тебя нагнали". Даже садясь в автозак, он слышал их звонкие голоса в утреннем морозном зимнем воздухе:

  - Удачи, Захар, не забывай, подогрей!

  - Захар, тебя нагонят, не дрейфь!

  Нормальные, в общем, ребята, но как очень часто бывает в жизни, оказались не там, где нужно, не встретили хороших друзей, и жизнь свою начинают с СИЗО. Кто-то из них вернется домой, осознав и обдумав свою жизнь, и начнет жить, строить нормальную семью, пойдут честно трудиться. Но кому-то это только первый урок, долгой школы, лагерной жизни. Каждому свое, может и действительно, судьба каждого человека предопределена заранее кем-то свыше и все, что происходит с ним, не случайность, а закономерность, которую невозможно избежать.

  - Прошу садиться. Слушается дело по обвинению Захарова Виктора Ивановича. Председательствует народный судья Андреева Лариса Сергеевна.

   "Совсем молодая, наверное, мы ровесники, - подумал Виктор, - только она за столом, а я... Ей страна доверяет решать судьбы людей". Решать его судьбу. А он, что он сделал в своей жизни?

  Народные заседатели... Секретарь суда... Продолжали знакомить с составом суда. Общественное обвинение поддерживает замоблпрокурора Субботин Сергей Глебович. Защита - член областной коллегии адвокатов Митин Федор Федорович. Сторону истца представляет Гуров Юрий Анатольевич, дядя покойного Фокина Игоря Михайловича. Секретарь произнесла "покойного", а не убитого, сердце у Виктора забилось, хотя до суда любое преступление, даже самое очевидное не может так называться. Отводы по составу суда? Нет. У потерпевшей стороны? Нет.

  Встала судья Андреева:

  - Слушается уголовное дело по обвинению Захарова Виктора Ивановича в убийстве по неосторожности. На предварительном следствии было установлено, что вечером 21 октября 1989 года гражданин Фокин Игорь Михайлович и гражданин Куклин Сергей Юрьевич, вместе работавшие на строительстве завода - Фокин ведущий архитектор, Куклин инженер геодезист - после работы решили отметить завершение строительства и сдачу в эксплуатацию спортивного комплекса. Они взяли две бутылки водки, закуску и по пожарной лестнице поднялись на крышу спортивного комплекса. Сторожа Уразов и Иванух за бутылку водки разрешили им это сделать. Предварительно из сторожевого вагончика Фокин и Куклин позвонили своему знакомому Захарову Виктору Ивановичу, работавшему с ними на стройке старшим инженером геодезистом, и пригласили его к себе отметить сдачу объекта. Захаров согласился приехать к ним и привести еще спиртного...

  Началось изучение уголовного дела. Однообразное, скрупулезное, все вопросы задавались по нескольку раз каждому свидетелю. Первые - сторожа, уже испуганные самим вызовом в суд. По логике они совершили халатность, пропустили нетрезвых людей после работы на объект, пусть и работающих на стройке.

  - Они инженеры, все начальники, попросились на город вечерний с крыши посмотреть. Да и трезвые они были... вроде, - испуганно бормотал Иванух.

  Но потом оба признались, что пропустили друзей за бутылку водки. Виктор не знал, что оба сторожа сразу утром были уволены со стройки. Сторожа никакой ясности не внесли, они видели только, как сначала поднялись Фокин и Куклин, потом приехал Захаров с сумкой. Они указали, где его приятели, он тоже полез по пожарной лестнице вверх. Сидели они в вагончике, выходили, обходили объект. Ни шума, ни криков на крыше не слышали, драки не видели. Потом молодой Иванух увидел в свете прожектора падающего вниз человека. Подбежали. Фокин был еще жив, он дергался в конвульсиях. Прут арматуры, торчавший из земли, пробил его грудь насквозь. Первым подбежал Захаров, он подскочил к лежавшему Фокину. Кричал: " Игорек! Игорек! Ты что?! Это я, я виноват, не усмотрел". Захаров был хорошо выпивши. Сел на землю и заплакал. Куклин пришел позже, когда сторож Уразов уже позвонил в милицию и скорую помощь. Первой приехала милиция. Старший майор пощупал у Фокина пульс и сказал:

  - Скорую зачем беспокоили, труповоз надо.

  Больше вопросов у обеих сторон к сторожам не было, они сели на пустую первую скамью в зале. Потом вызвали главного и единственного свидетеля Куклина. Куклин вошел, он явно сильно нервничал, сразу сослался на плохое самочувствие. Но отвечать на вопросы судьи согласился. Уже при виде Куклина сердце у Виктора сжалось. Он понял, когда Куклин даже не посмотрел в его сторону, что Сергей сказал что-то кому-то, чего не было в материалах дела. Адвокат Митин говорил, что дядя Фокина Гуров, который и представляет сторону истца, следователь в Генпрокуратуре. "Ах, Серега, Серега, с отца денег наверняка срубил за молчание. Хотя что он мог сказать? Что?"

  Куклин повторил то же, что и в показаниях. Больше упирал на то, что боится высоты и был в десяти метрах от края крыши, где сидели Захаров и Фокин, походил даже не вставая на корточках, чтобы выпить.

  - Когда Виктор и Игорь заспорили, предложил им прекратить или спуститься вниз.

  Сразу возник вопрос у прокурора:

  - Почему вы, Куклин, так волновались? Виктор и Игорь были друзьями, ну возбудились после выпитого, говорят громко?

  Куклин начал мяться. Было видно, его загоняют в угол специально, в ходе судебного разбирательства. Это козырная карта следователя Генпрокуратуры Гурова? Скрыл первую драку на следствие, отсюда можно было развивать гипотезу о возникшей драке на крыше. Куклин подтвердил, что примерно за месяц до этого они даже ссорились и снова из-за женщин.

  - Так ссора или драка? - вопрос задал уже Гуров. Он брал процесс в свои руки.

  Митин попросил слово.

  - Товарищ народный судья, товарищ Гуров Юрий Анатольевич - должностное лицо, но он представляет потерпевшую сторону. В деле есть показания, где Куклин ранее говорил, что за месяц до трагедии Фокин и Захаров ссорились уже в одной из комнат строящегося объекта. Фокин стал обзывать всех без исключения женщин неверными и т.д. Захаров стал утверждать, что большинство женщин - честные и порядочные жены, матери, сестры. Выходит, Куклин солгал, были еще и драки. Так была драка или нет, Куклин? - Митин говорил ровным звучным голосом негромко, но четко произнося каждое слово. Он специально взял эту паузу, чтобы Куклин пришел в себя. Сила и уверенность чувствовалась в каждом слове Митина.

  - Я отвечу, - поднялся Гуров, - разрешите, товарищ народный судья. Да, я работаю в Генеральной прокуратуре, но с 8 января в отпуске и здесь представляю только потерпевшую сторону, но никак сторону обвинения. Я хочу, как и мы все, знать истину. Куклин, ответьте честно суду, вы давали присягу, была драка или ссора за месяц до дня трагедии между Фокиным и Захаровым. Поверьте, я знаю, что Виктор и Игорь были друзьями и совсем не хочу сурового наказания для Захарова, мне нужна истина.

   Хитрец Гуров, значит, есть еще у него козырные карты.

  - Нет, - неуверенно пробормотал Куклин, - драки не было, так - ссора, даже за грудки друг друга потрепали. Виктор утверждал, его Вика не такая.

  Снова встал Гуров, попросил слово.

  - После этой драки, - он уже уверенно говорил "драки", - свидетель Куклин пошел ночевать к своей знакомой Михайловой, он рассказал ей, что его друзья Игорь и Виктор подрались. Игорь обозвал всех женщин продажными. Виктор вступился. Виктор ударил Игоря, он упал. Свидетель Михайлова в коридоре, я прошу суд допросить ее в качестве дополнительного свидетеля. И еще одну минуту, в деле есть справки, что Захаров Виктор Иванович, 1963 года рождения, кандидат в мастера спорта по боксу, призер всесоюзных спартакиад и универсиад по восточным единоборствам. Нет? Я прошу суд приобщить данную справку к делу.

  Вот и козырные карты Гурова. Он хочет доказать суду, что тренированный Виктор способен за секунду совершить резкий удар или даже толчок, которого хватило бы для летального исхода. Вызвали дополнительного свидетеля Михайлову Валентину Николаевну, она подтвердила все слова Гурова о драке Игоря и Виктора и добавила:

  - Виктор и Серегу Куклина по лицу ударил. Серега ей говорил: "Какой Витек резкий пацан, я даже не сообразил, как на полу оказался", - и Михайлова добавила: - Серега, правда, сильно пьяный был, он еще мне говорил: "Валюшка, я тебя хочу сейчас свалить, но как - не могу сообразить".

  Зал захохотал. Снова вызвали свидетеля Куклина:

  - Да, точно, пьяные мы все были. Игорь с Серегой за грудки схватили друг друга, я полез разнимать, ну Витек мне нечаянно локтем. Так что драки не было. Он вообще справедливый, Виктор, когда мы приехали, ваши местные стали приставать. Виктор с нами был, подошел, старшего в сторону отозвал, даже не дрались, просто поговорили и все, мы друзья с местными стали. Витек говорил, он с этим, их старшим, на боксе занимается вместе. Ходил Витек постарше, но запомнил его. А тогда драки не было, - повторил Куклин, - пьяные мы сильно были, от любого толчка могли упасть. После этого мы еще долго мирились, пели песни и даже целовались.

   Слова о поцелуях снова вызвали смех у всего зала. Судье Андреевой даже пришлось позвонить в колокольчик, успокоить зал.

  - Витек, он крепкий на ногах, конечно, да и пил он мало, - добавил Куклин.

  * * *

  Объявили перерыв, Виктора почти сразу увели в отдельную комнату. Когда его уводили, Митин догнал, толкнул пальцем в бок.

  - Все под контролем в танковых войсках. Я ожидал этот шаг от Гурова. Михайлову правда не учел, но она особенно своей последней фразой о пьяном Куклине сыграла даже на их стороне, - Федор Федорович улыбнулся. Даже конвойные сержанты тоже заулыбались, они видимо хорошо знали старого адвоката.

  Виктору принесли обед. Его принесла, и Виктор даже встал от неожиданности, Евгения Ивановна, заведующая столовой СИЗО.

  - Привет, - поздоровалась она с Виктором как со старым знакомым. - Я думала ты давно уже дома.

  - Да нет. Как же я уйду, не попробовав вашего борща напоследок, - пошутил Виктор и добавил: Если напоследок только.

  - Что, дела неважные? - Евгения Ивановна налила борщ в алюминиевую чашку, достала хлеб, ложку. - Кушайте, как вас...

  - Виктор Иванович, - ответил он.

  - Для Ивановича молодой еще, но как прикажете, а я Евгения Ивановна, не от одного мы Ивана случайно?

  Сержанты из конвоя засмеялись над шуткой завстоловой. Конвойные хорошо ее знали. Один из них, полный, даже сделал ей комплимент.

  - Жень, сто лет тебя знаю, а ты с каждым годом все хорошеешь.

  - Я же в СИЗО работаю, при Сталине год в тюрьме за три шел. Так что ты меня сто лет знаешь, а выгляжу я на тридцать три.

  Все и Виктор снова засмеялись. Женя вышла, оставив мужчин одних.

  - Хороша курва! - снова заговорил полный сержант. - Повезло Сереге, дураку, такая баба. А он, я слышал, запил по-большому, из ментовки погнали, грузчиком где-то на овощной базе.

  - Да, такую надо за руку всегда водить, иначе уведут, - сделал свое заключение второй сержант.

  - Это гонор один. Попробуй подклиниться, - полный сержант лукаво улыбнулся; видимо, он уже такую попытку делал. - Да что мы, мелкие менты, я слышал, сам хозяин Молодцов по ней вздыхает. Но Женя непреступна, как скала.

  - Что, любовь к мужу такая?

  - Не знаю. Может, любовь к мужу, может, еще к кому. Никто об этом не знает. Пошутить, похохмить - это Женя пожалуйста, а чтоб большее что... История умалчивает. Ее и зеки уважают, все мамой зовут, даже в глаза, а ей действительно тридцать три года.

  - Да, ну! - удивился молодой конвоир. - Я думал лет двадцать шесть максимум.

  Виктор жевал тюремный борщ без аппетита, есть ему совсем не хотелось. Но надо, до ужина еще далеко, и где он будет, этот ужин?

  * * *

  Перерыв закончился. Конвой привел подсудимого в зал судебных заседаний. Повторно дал показания Куклин, но повторил все слово в слово. Начались прения сторон. Выступил прокурор, он говорил в основном о том, что причиной преступления стали пьянки, в то время как вся страна борется за трезвый образ жизни. Трое молодых руководителей - инженеров с высшим образованием. Дежурный набор, как всегда теперь состояние алкогольного опьянения стало отягчающим вину обстоятельством. Действия Захарова квалифицированы правильно - как убийство по неосторожности. Он мог предвидеть, отвести Фокина от края крыши, но не сделал этого. Прокурор запросил два года исправительных работ. В зале зашептались. Значит рука Москвы, был звонок из Генпрокуратуры. Митин тихонько показал Виктору большой палец руки: "Это очень хорошо!"

  Следующим выступал адвокат Митин Федор Федорович, он категорически не согласен ни с одним пунктом обвинения своего подзащитного. Просто Виктор мог отвести Фокина, но не сделал этого, и значит это всего лишь непринятие мер, какое здесь убийство по неосторожности? Митин просил суд оправдать своего подзащитного, ограничившись отсиженным в СИЗО до суда сроком.

  Следующим выступил Гуров. Всего, что угодно ожидал услышать от него Виктор, но не этих слов. Гуров встал, прошел за кафедру:

  - Уважаемый суд! Я сам работник правоохранительных органов. Я сам раскрывал много преступлений. Я не знаю, какое решение вы примете для подсудимого Захарова. Ясно одно, вина в смерти моего племянника Игоря Фокина на совести Захарова. Я знаю, Игорь не просто завел разговор о предательстве женщин на крыше в тот трагический вечер. Вот записная книжка моего племянника, - Гуров показал обычную зеленую записную книжку, в ней слова "Мечта", даты: вторник 12.30 - 15.30 час., пятница 13.15, 15.40 и еще всего шесть таких записей. - Я понял, что это за записи и цифры. После первой драки, а она была несомненно, Игорь решил доказать Виктору неверность его невесты. Да она кстати и в суд не пришла. Невеста!

  В зале зашумели, затопали. Судья Андреева снова позвонила в колокольчик.

  - Прошу тишину!

  - Игорь выследил невесту Виктора и сказал ему об этом на крыше. Свидетель Куклин все отрицает: и первую драку, и вторую, а она тоже была. Он предал своего друга, утаил правду, а может, и продал правду. Извините меня, если я грубо, но погиб мой племянник.

  В зале снова зашумели.

  - Но, Виктор, как ты собираешься жить с этой ложью? Думаешь, солгал раз, прошло и пройдет всегда? Нет! Всегда не получится! Я закончил, - Гуров сел на свое место.

   Зал молчал. Гуров своей речью, своей спокойной интонацией голоса ошарашил всех. Весь зал. Митин заерзал на своем месте, попытался внести реплику. Судья Андреева отклонила. Митин боялся, боялся за Виктора. Он видел, что Виктор - честный парень, и слова Гурова могли заставить его сказать даже то, что он не делал совсем.

  - Последнее слово подсудимого Захарова Виктора Ивановича.

  - Уважаемый суд! Я, конечно, виноват. Я пришел, пил. Я, наверное, мог все предотвратить, отвести Игоря от края крыши, связать его, наконец, чтобы успокоить. Но я очень любил эту девушку. И может... - Виктор колебался, он говорил то, в чем сам не был уверен...

  - Подсудимый Захаров, ответьте суду, - задала вопрос судья Андреева, - вы толкали Фокина Игоря Михайловича с крыши? Только честно.

  - Я не помню, гражданин судья. Уважаемый суд, я честное слово не помню. Но я мог, наверное, просто сделать резкое движение и напугать Игоря. Я прошу суд, если я виноват, наказать меня, так как я этого заслужил.

  В зале загудели. Митин обхватил руками низко опущенную седую голову.

  - Это конец, - прошептал он Ивану Егоровичу, сидевшему за его спиной. - Витек губит себя, свою молодость. Но другого я от него и не ожидал. Слишком честного человека вы вырастили, Иван Егорович. Слишком честного, который не смог солгать даже один раз. Даже теперь, когда эта честность уже ничего никому не дает, даже прокурору. Он удивлен не меньше моего.

  - Встать, суд идет!

  Все в зале встали.

  - Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

  Хотя теперь это чистая формальность. Приговор Виктор Захаров подписал себе сам, пять минут назад.

  * * *

  Андреева Лариса Сергеевна - молодой судья, но ей приходилось уже вести громкие судебные процессы почти за три года работы в облсуде и раньше, когда работала народным судьей в Центральном районе города. Но с таким случаем она столкнулась впервые. Все: показания свидетелей, результаты медицинских экспертиз, обстоятельства - все было на стороне Виктора Захарова. Да, Гуров привел неизвестные, вернее известные, но затем измененные и дополненные доказательства о первой драке за месяц до преступления. Но что они меняют? Практически ничего. Ни Куклин, ни данные медэкспертизы не подтвердили драку в ночь трагедии. Максимум два года исправительных работ. Даже прокурор запрашивал этот приговор. А учитывая чистосердечность в показаниях Захарова, его положительные характеристики с учебы, армии, работы, возможно и два года условно.

  Но это заявление Захарова в последнем слове: "Я мог сделать резкое движение" ставит его виновным, пусть и в убийстве по неосторожности. Это уже полностью подтверждает правильность выбранной статьи на предварительном следствии. Значит, условный срок сразу отпадает. Гуров не остановится и будет писать протест. Да и сама судья Андреева всегда придерживается букве закона, то есть уголовного кодекса. Значит, более суровый приговор, связанный с лишением свободы, морально даже сам Виктор Захаров считает для себя более правильным. Он молодой, вся жизнь впереди и груз ответственности за содеянное, пусть невольно, неумышленно, но это содеянное - убийство. Значит, Гуров прав, Игорь выследил Вику Нестерову. По-человечески жаль Виктора Захарова. Хороший, честный парень, совсем не папин сынок и в армию сам пошел служить, хотя, конечно, мог этого не делать. Что ж, каждый человек сам себе выбирает судьбу, и, конечно, не приди на крышу Виктор или сохрани самообладание после слов Фокина, можно было самому проверить, проследить, все могло быть по-другому. Но наверное, он слишком любил и верил своей Вике. Конечно, она не достойна такой любви, даже на суд не пришла. Но закон есть закон, и у Фокина мать после трагедии даже на процесс не приехала, из больниц не выходит. Жизнь идет, а приговор должен открыть содеянное, невзирая на симпатии или антипатии.

  - Встать, суд идет! Провозглашается приговор. Именем РСФСР, рассмотрев уголовное дело по обвинению Захарова Виктора Ивановича в обвинении в убийстве по неосторожности, суд в составе председателя народной судьи Андреевой и народных заседателей Сидоренко и Аверьяновой в открытом судебном процессе постановил: признать виновным Захарова Виктора Ивановича по данной статье и назначить ему наказание в виде трех лет лишения свободы с отбытием наказания в ИТК усиленного режима.

  Виктор принял приговор как должное. Он еще не до конца осознал, что еще долгих три года он будет ложиться и вставать по команде, под контролем. Делать, что скажут, работать, куда поставят и всегда делать, что скажут, а не то, что хочется.

  Подошел адвокат Митин, посмотрел в глаза:

  - Что, Виктор Иванович, будем писать кассационную жалобу?

  - Нет, Федор Федорович, не стоит. Я получил три года за жизнь человека, это минимальный срок. Спасибо вам за все, Федор Федорович. Я думаю, мы еще встретимся. Мне хочется с вами встретиться, когда... - Виктор сделал паузу, - когда все закончится.

  - Хорошо, Витя. Я все попытаюсь объяснить отцу. Не уверен, что он поймет меня... Статья твоя льготная, все виды условно-досрочного освобождения к ней применяются. Теперь твоя свобода в твоих руках. И еще, Витек, я, конечно, не советчик, дело твое, но думаю тебе лучше остаться отбывать наказание при СИЗО.

  - В хозобслугу? И что делать? Баланду по камерам развозить? - Виктор даже немного обиделся на старого адвоката.

  - Почему только развозить. Заключенные хозобслуги и варят, как ты говоришь баланду, и строят, и отапливают СИЗО, а здесь газовое оборудование. Да и баланду разносить кому-то нужно. Ты сам как решил, гражданин Захаров? В общем, смотри сам, ты человек самостоятельный. Но в хозобслуге собирался народ больше сродни тебе. Здесь нет уголовников по убеждению, хотя, конечно, о зоне никто не мечтает и не рвется туда, - Митин похлопал Виктора по плечу.

  - А в колонии все звери по-вашему, Федор Федорович?

  - Ну, что ты, Вить. Я не говорил тебе этого слова. Я всегда вижу сначала человека, потом преступника. Но лишенные человеческого облика в колонии есть.

  Подошел отец. Конвоир-сержант хотел преградить ему дорогу, но старший наряда капитан, видимо знавший, кто отец, разрешил.

  - Пять минут попрощаться.

  Отец очень волновался. Губы его побелели и как-то вздрагивали, не дрожали, а вздрагивали.

  - Что ты натворил, сынок?! Ты о нас с матерью подумал? Одно твое слово: "Я не мог, просто не мог толкнуть Фокина", и условное наказание. Теперь мой сын - уголовник!

  Иван Егорович, волнуясь, не заметил, как побледнел Виктор:

  - Отец, ты хочешь сказать, я погубил твою партийную карьеру? Прости, а если хочешь, можешь от меня отказаться.

  - Виктор, что ты несешь?! - Митин не смог удержаться. - Отец он твой, отец. Будут свои дети, поймешь, что самому пережить в десять раз легче, чем переживать за детей.

  - Прости, отец, - Виктор понял, что обидел отца.

   За что, в чем виноват отец перед ним в той ночной трагедии? Он даже к Вике относился очень хорошо и мать всегда останавливал, когда она начинала утверждать, что она ему не пара.

  Подошли Галина с матерью. Мать не плакала, только взгляд у нее был испуганно-рассеянный, наверное, впервые в жизни Елена Владимировна, "железная леди", не знала, что делать, что говорить. И морщины, он никогда раньше не видел у матери на лице морщинки. Быстрее бы все это закончилось!

  - Все, извините. Попрощались, теперь на свидание в СИЗО, - капитан вежливо отвел Виктора в сторону.

  Виктора везли в том же автозаке, что и утром из СИЗО. За окном темнота. Короток январский день. Теперь десять дней ждать утверждения приговора и три года, три года - стучало в голове Виктора. Виктор только теперь отчетливо понял, что это не сон. Это его жизнь, она становится его реальной жизнью на долгие три года.

 

  - 10 -

  Даже в масштабе райцентра города Урыва завод силикатных изделий считался небольшим. И хотя строительство велось интенсивно, кирпича не хватало, дела на предприятии шли плохо. Холодные цеха, раздевалки для рабочих в отвратительном состоянии. Даже отсутствовал забор вокруг предприятия. Вначале, видимо, планировали построить каменный, из своего кирпича, но в одном месте, возле заводской конторы возвели несколько метров, так на этом все и остановилось. Цеха были построены, завод начал выпускать продукцию, и, видимо, дальнейшее возведение отложили на потом, план по производству кирпича практически не выполнялся.

   За двадцать лет существования завода ни у одного руководителя, а они менялись довольно часто, не дошли руки до забора. Всегда находились дела важнее. Хищение с завода сырья, металла считалось почти нормой. Работать на завод люди не шли, в городе хватало других предприятий, где и платили больше и условия труда были значительнее лучше. Проблема рабочих рук стояла очень остро. Даже бытовало мнение, что если ни на одном предприятии города человека не берут за грубое нарушение трудовой дисциплины, человек шел на силикатный. Здесь работали по договору - квартира застройщика от предприятий, вошедшим в обиход хозспособом. Людей присылали на несколько месяцев как в ссылку. Завод должен за работающих перечислять свою продукцию предприятию, пославшему человека.

  "Химики", так звали таких рабочих, привлекались на самые тяжелые и малооплачиваемые работы. Зарплата у рабочих была одной из самых низких по городу, несмотря на тяжелый труд в три смены. Из-за нехватки рабочих рук один цех с пятью прессами временно пришлось приостановить, тут же началось хищение оборудования в пустующем цехе. Хотя сырье, песчаный карьер был в нескольких километрах от завода, и известь была своя, областная. По себестоимости затрат на сырье у завода были хорошие перспективы, но всегда находились в городе дела поважнее, заводы поперспективнее. Чтобы довести строительство завода до конца, не хватало капиталовложений. Завод еле сводил концы с концами, все шло само собой.

  Вот какое хозяйство получил в подчинение бывший первый секретарь Урывского РК Зарубин Лев Борисович. Но молодой директор за месяцы руководства заводом все с ног на голову поставил. Даже Антипов, который и назначил сюда Зарубина, зная его способности организатора, как в ссылку "Белая дыра", так звали силикатный завод по цвету продукции, был поражен работой Зарубина всего за несколько месяцев. Зарубин сразу начал с дисциплины. Перетряхнул все кадры, где работало четыре человека, а вполне могли справиться два, потому что штат был расписан еще по начальному объему работы, а производство за эти годы сократилось из-за нехватки рабочих рук. А где-то эти руки просто приходили на работу, зная, зачем тянутся, больше не заплатят. Он ввел определенный процент, который автоматически начислялся, если человек работал без нарушений дисциплины, честно и добросовестно. После всех этих преобразований казалось таким очевидным, почему-то раньше незамеченным прежними руководителями, резко возросла зарплата. Освободившихся людей Зарубин направил на реконструкцию пустующего цеха. И уже через четыре месяца цех начал давать продукцию.

   На подобных предприятиях уже давно было освоено производство газосиликатных блоков. Зарубин создал снова из своих рабочих стройбригаду, и в пустующем помещении одного из цехов было смонтировано оборудование по выпуску газосиликатных блоков. Люди ходили работать даже в выходные дни. Конечно, за соответствующую по трудовому кодексу двойную оплату труда. На производстве минваты все оборудование, все технологии устарели, давно не было средств на реконструкцию. Зарубин писал и ездил всюду, где мог получить хоть какую помощь. Гарантия - более дешевая и более качественная продукция. Пошла сверхплановая продукция. У завода появились свои оборотные средства, их сразу направляли на модернизацию, переоборудование производства. На завод стали идти рабочие, причем не как раньше, которых не брали больше нигде, а квалифицированные специалисты. Заработал механический цех, почти простаивающий из-за нехватки квалификационных рабочих. Завод стал делать механические заказы для других предприятий. Это тоже значительно пополняло заводской бюджет.

  Сам директор, в простой рабочей спецовке, всегда выпачканный в извести, с утра до вечера был на территории. Все вопросы решались не после кабинетной волокиты, когда, чтобы получить гвоздь, надо было поставить семь подписей, все решалось на месте с одной подписью директора. Застать Зарубина в кабинете было практически невозможно. Документы директор подписывал на ходу, положив папку на свое колено. Это и был Зарубин. Его стихия, он должен быть загружен на сто один процент, как он всегда шутил, тогда он был в своей тарелке. На предстоящий весенне-летний сезон планировал расширить цех газосиликатных блоков. За зиму строители уже сложили и накрыли пристройку к основному цеху. Требовались рабочие руки, и Зарубин за счет сверхпланового кирпича из получаемой прибыли заложил свой стоквартирный дом. Хотя раньше завод, выпускающий кирпич, своего жилья не строил. Эта перспектива привлекла на завод молодежь, и если муж работал с женой, перспектива соответственно удваивалась. К Новому году на заводе работало уже более пятисот рабочих, и к осени планировалось создать еще двести рабочих мест. Завод из "гадкого утенка" за считанные месяцы превратился в "красивого лебедя".

  Антипов в середине января приехал на силикатный завод. Зарубин встретил его у проходной, ему уже сообщили о приезде высокого руководителя из обкома.

  - Здравствуй, Лев Борисович. Я думал, не застану тебя в кабинете, а ты даже встречаешь у ворот.

  - Ложная информация, Юрий Иванович. я, как и подобает директору, всегда в кабинете. Только бумагами и занимаюсь.

  - Ладно, хватит дуться, Лев Борисович, ты еще молодой. У тебя вся жизнь и карьера впереди. Можешь стать не только первым секретарем обкома, а даже Министром строительства СССР.

  - Если будет к тому времени СССР, Юрий Иванович.

  - Ты мне не разводи демагогию. Все, что в ЦК решают, что делают. Прибалтика, по сути, была всегда не нашей территорией. Там менталитет другой у людей, они больше немцы, чем русские. Давай о делах. Кирпич нужен области, очень нужен и твой новый цех - это замечательная идея. Людям нужно жилье. Много, очень много нужно, и на вас мы возлагаем большие надежды и большую ответственность. Сырье у нас свое, областное. Необходимо в ближайшие два года увеличить производство в три раза. Трудно, понимаю. Но возможно? Как скажешь, директор?

  - Мы, может, в кабинет пройдем? Так я вам все цифры приведу и планы, - Лев Борисович открыл дверь в помещение заводоуправления, тоже, кстати, только после ремонта, все сверкало чистотой и свежестью.

  - Нет, Лев Борисович, пойдем лучше на территорию. Сам знаешь, я, как и ты, люблю живое общение с людьми. А планы и цифры, я уверен, у тебя в голове, а у меня память очень хорошая. Не твоя, конечно, феноменальная, но хорошая.

  Антипов говорил правду, память у Зарубина была феноменальная, он запоминал сотни цифр и этим не раз, не просто удивлял, а приводил в изумление. И Антипов, и Зарубин были руководителями одного направления. Они всегда, начиная с низов, когда работали в райкомах, были в гуще всех дел. Сами во все вникали. "Лучше один раз потрогать своими руками, чем десять раз услышать своими ушами", - шутил Антипов. Он в свое время, когда еще работал секретарем парткома механического завода, крупнейшего в области, стал предлагать, а потом и внедрял строительство спортивных объектов. Не боялся идти к руководству, даже в Москву ездил, доказывал, что свой спортивный комплекс на предприятии скрашивает досуг рабочих, улучшается здоровье, уменьшаются больничные дни, да и пьянство на предприятии сократилось. Сейчас у мехзавода свой бассейн, стадион, велосипедная и лыжная базы - одни из лучших, не только в области, в стране!

   По инициативе Антипова на брошенном за чертой города пустыре был создан дачный кооператив "6 соток". Теперь это прекрасный зеленый уголок, где отдыхают рабочие с семьями. К тому же, фруктово-ягодный сад - хорошее подспорье в семьях рабочих. Везде Антипов все начинал сам. В резиновых сапогах с агрономами размечали будущие дачи, вбивали первые колышки, планировали подъезды и полив. И его дача тоже по сей день на территории кооператива. Антипов не любил выделяться, всегда был или создавал вид, что он всегда рядом с народом. Он свой! Да, у него есть двухэтажный коттедж на "Поле чудес" в Урыве, но это прихоти супруги. Дача Антипова на территории дачного кооператива "6 соток", домик пять на четыре. Дачу в Урыве строила Оксана Юрьевна на свои сбережения. И наверное, во всем Антипов был полной противоположностью. Он обожал роскошь, дорогие картины и вещи, но всегда старался показать всем, что он из народа, такой же рабочий человек, как и двадцать пять лет назад, когда пришел на механический завод работать сменным мастером в цех после службы в Армии. Через год его выбрали секретарем комитета комсомола завода. Вот таким человеком был Юрий Иванович Антипов. В этом их главное отличие с Зарубиным. Словно черное и белое. Зарубин искренне верил в начатые им дела и стремился к улучшению жизни всех людей. Антипов в узком кругу всегда говорил, что "со времен античной Греции народу всегда нужно одно: хлеба и зрелищ, и народ - это стадо, куда пастух повернет, там и будет пастись".

  Антипов и Зарубин шли по территории завода. Секретарь обкома, несмотря на свои личные отношения к Зарубину, даже послав его в ссылку в "Белую дыру", всегда видел в нем очень умного и ценного руководящего работника.

  - За такими идет народ. Это настоящий пастух. За ним и на демонстрацию, и под танк, - говорил о Зарубине Антипов, а в душе он надеялся переломить своевольный характер Зарубина, сделать его пастухом для своего стада, сделать его правой рукой, как и хотел Антипов, когда назначил его в обком третьим секретарем.

  В перспективе сделать вторым своим замом или председателем облисполкома. Но Зарубин, поняв двойную игру своего шефа, не стал молчать, стал высказывать все, что думает, даже на партконференциях, а не в кабинете с глазу на глаз. Но Антипов и Зарубин были в разных весовых категориях и в области, и в Москве, все закончилось ссылкой Зарубина в Урыв, но еще первым секретарем райкома, а затем последовал новый этап "воспитания" - силикатный завод. Поймет Зарубин, станет на свое место, осознает, кто "хозяин" в области, карьера его пойдет вверх, даже стремительнее, чем начиналась. Нет. Тогда...

  На территории завода - чистота. Не видно вообще людей, как, наверное, на всех наших предприятиях, ходят десятки людей и у всех на это есть причина. Все в работе, все при деле, все строго на своих местах. Пройдя половину территории завода, Антипов не увидел ни одного человека.

  - Ты куда людей своих спрятал, директор? - пошутил Антипов - Предупредил о приезде гостей из обкома?

  - Нет, Юрий Иванович, ты меня знаешь, я не вельможеугодник, - серьезно ответил Зарубин. - Люди на своих рабочих местах, работают. Территорию убрали утром уборщики, теперь вечером. А кого кроме уборщиков можно встретить на территории? Буфеты во всех цехах. Прачечные приходят сами в цеха забирать грязную одежду. Стараемся, чтобы рабочий как можно меньше терял времени на бытовые проблемы.

  - Верю, директор. Врать ты не можешь. А на счет вельможи ты зря. Просто всегда есть стадо, и есть пастух. Вот ты, например, Зарубин Лев Борисович - пастух до мозга костей, а кого ты вельможами считаешь? - Антипов хитро посмотрел на Зарубина. Что ответит директор, он понял, ведь почему он здесь, а не в обкоме, давно понял.

  - "Кесарю кесарево", еще в Библии так записано, - продолжал разговор Антипов, - хотя мы и коммунисты, но эти слова из Библии должны быть и у нас путеводными. Или не так?

  - Не уверен, Юрий Иванович. Я ближе к марксистскому пониманию этого вопроса. И люди независимо от своей должности должны, прежде всего, быть на своем месте, слесарь ты, или директор, добросовестно делай свое дело. Только в этом я понимаю слова "каждому свое". Не важно, кто ты, делай свою работу хорошо, не можешь - уйди. Впрочем, эти слова из Библии все толкуют по-своему. И на воротах Бухенвальда были написаны именно эти слова. Наверно, фюрер в III рейхе их тоже по-своему понимал, - сделал укол Антипову Зарубин.

  Антипов даже поморщился от его слов. Он видел, несмотря на все гонения, Зарубин не сломлен. И наверное, невозможно сломать таких людей. Таких, как Зарубин, и осталось в партии единицы, наверное, они опоздали родиться, им нужно было родиться во времени индустриализма или в Отечественную, чтоб закрывать собой амбразуры.

  - Жизнь не стоит на месте, люди устали ждать светлого будущего, они хотят хорошо жить здесь и сейчас. По крайней мере, принцип "каждому по способностям" никто не отменял. Вот видишь снова: "Каждому свое" - Антипов победно улыбнулся. На что опальный директор ответил:

  - А судья кто?

  Не получилось разговора. Зарубин и сейчас под каждым словом, сказанным еще пять лет назад до ссылки в Урыв, подписался. Именно тогда он сказал первый раз в кабинете Антипова эти бессмертные слова Грибоедова:

  - "А судьи кто?" Кто решает кому, сколько съесть, кто ближе к кормушке? Почему они должны решать, как жить людям, что есть, что читать? Почему они уверены, что правы и их мнение - догма? Они просто привыкли считать себя пастухами. И уже становилось модно быть в династии пастухов.

  Почему они должны иметь больше льгот, чем простой рабочий. Создавалась видимость равенства и братства, но уже сложилась прослойка пастухов. И граница между стадом и пастухами становилась все очевиднее. Постоянная борьба, жизнь в борьбе и преодолении трудностей. Часто искусственно созданные - это, наверное, русский менталитет. Просто жить и радоваться жизни русский человек так и не научился.

  Зашли в цех. Шипели пресса, автоматы, и здесь минимум людей, все заняты своим делом. И даже не сразу заметили своего директора с высоким гостем. Не врал Зарубин, никого он не предупреждал о визите главы области, хотя еще вчера вечером сам Антипов позвонил ему и пообещал приехать.

  "Да, это настоящий пастух, - еще раз подумал Антипов, - это человек дела, очень жаль, что им не удается найти общий язык. Зачем ему предупреждать о приезде хоть Генерального Секретаря ЦК, если у него на заводе порядок, все делают свое дело, как и должно быть, и делают хорошо, к чему это вельможеугодничество", - вспомнил Антипов слова Зарубина.

  Их увидел и подбежал, побледнев, наверное, сменный мастер. Стал что-то говорить Зарубину, вытянувшись по-армейски, но за шипением прессов Антипов слышал только обрывки фраз.

  - Все, работайте, не обращайте на нас внимания, - Зарубин по-простому похлопал по плечу мастера и улыбнулся улыбкой человека, довольного результатами своего труда.

  "Если на других предприятиях за неделю начинают убирать, готовиться к его приезду, где кому стоять, что говорить и какие вопросы можно задавать. Зарубин говорит своим рабочим: "Работайте, не обращайте на нас внимания". Это руководитель "новой волны", человек дела, и очень, конечно, жаль, если им никогда не придется стать снова вместе", - подумал Юрий Иванович, выходя с Зарубиным на улицу.

  - Что, Юрий Иванович, еще в какие цеха пойдем? Может в МЗЦ или посмотрим стройку нового цеха?

  - Не стоит, Лев Борисович, у меня мало времени. Я вижу, у вас все идет к лучшему, - голос Антипова из дружеского стал обычным, официальным. - Вы представьте свой план, чем мы можем вам помочь. Я еще раз вам напоминаю поднять выпуск в три раза за два года. Сложно, понимаю, но это необходимо.

  - Хорошо, Юрий Иванович, все необходимые документы и расчеты я представлю в обком. Они уже давно готовы, но пока здесь, - Зарубин улыбнулся, показав на голову.

  К откровенному разговору Антипов больше не возвращался, и они пошли к ожидавшей у ворот проходной черной "Волге". Антипов приехал на завод один, без свиты, ему, наверное, больше хотелось поговорить с Зарубиным, которого Антипов считал своим учеником, хотел сделать своей правой рукой, но они, наверное, слишком разные, эти два коммуниста новой волны. Волны перестройки, а перестройку они понимали совсем противоположено.

  Уже садясь в черную "Волгу" Антипов на секунду задержался, задумчиво спросив:

  - Лев Борисович, как у тебя дома, как Светлана Борисовна?

  - Все хорошо, Юрий Иванович, - Зарубин даже удивился вопросу первого секретаря обкома, - Светлана работает, преподает здесь в техникуме. Все хорошо, спасибо.

  Антипов уехал. Зарубин еще смотрел вслед уезжающей обкомовской "Волге". Жена Светлана и жена Антипова Оксана были близкие подруги. Они вместе учились еще в школе, за одной партой сидели. И познакомила Антипова с Оксаной его жена. Антипов не скрывал свои симпатии к Светлане и даже открыто говорил: "Хотел бы жену, как Светлана". У них в семье были самые доверительные отношения. Зарубины любили друг друга, и сейчас, прожив более десяти лет вместе, их чувства не охладели а, наверное, даже усилились. Закалились, стали прочнее и надежнее. Зарубин не считал отсутствие детей в семье виной жены, хотя по медицинским заключениям именно Светлана не могла иметь детей, у Зарубина было все в порядке. Зарубин первый узнал от врачей, кто в их семье не может иметь детей. Он просто порвал все анализы, пришел домой и сказал:

  - Знаешь, Светик, давай не будем больше сдавать эти анализы. И вообще, всему, наверное, есть высшее объяснение. Это никогда не станет причиной охлаждения наших отношений. А если ты хочешь ребенка, мы возьмем и усыновим совсем маленького, чтобы его первыми словами в нашем доме стали слова "папа и мама". Ты согласна?

  Умная Светлана, конечно, все поняла. Преданность и любовь мужа, верность слову и долгу заставили, как в юности, забиться сердце взрослой женщины. Еще когда они дружили, они заключили союз: "Вместе по жизни и на всю жизнь". Убеждать в обратном Зарубина, зная его характер, было делом бесполезным, и Светлана, прижавшись к мужу, ответила:

  - Хорошо. Мой большой львенок. Мы возьмем себе маленького львенка. Ты кого больше хочешь, мальчика или девочку?

  - Я, конечно, мальчика. И даже имя ему придумал, Руслан, как у Пушкина, Руслан Львович. Звучит. А ты?

  - А я больше хочу девочку. Помощницу и вообще, если честно, сама не знаю, почему, - Светлана улыбнулась и покраснела, как девчонка.

  - Хорошо, тогда у нас будет Людмила. Я слышал даже, что в семье девочки больше тянутся к отцу. Ревновать не будешь?

  Светлана снова улыбнулась. Лев был действительно Львом, но уступал ей, наверное, во всем, если учитывать при этом его сложный характер. Зарубин часто спорил с женой по какому-то вопросу и при этом обычно выигрывал спор. Но ненадолго, потом он всегда менял свое решение в пользу жены. Но начались трения на работе, в райкоме, потом это назначение на завод, и больше ни Светлана, ни он к вопросу об усыновлении не возвращались. Они оба, конечно, понимали, если у них не может быть своего ребенка, им просто необходимо усыновить. Это свяжет их семью, придаст осмысленность. И никакую другую женщину, кроме Светланы, Зарубин даже в мыслях не допускал в своей жизни, и другого выхода, как усыновление, у них просто не было.

  Вечером после работы Зарубин увидел Светлану спящей в зале на диване. Она, как девчонка, спала одетая, подобрав ноги к животу. Такая хрупкая, маленькая и нежная!

  - "Да, я эгоист! Нахожу себе занятия каждый день и не думаю о Светлане", - подумал Зарубин.

  Светлана очнулась, увидела мужа, улыбнулась, как ребенок, протянула к нему руки, приглашая обнять ее. Зарубин поцеловал жену, взял на руки.

  - Ой! Ты что, я тяжелая. Львенок, с твоим остеохондрозом! Положите меня, пожалуйста, на место.

  - Светлана Борисовна, вопрос вам можно? - Зарубин посмотрел в глаза жены.

  - Пожалуйста, Лев Борисович, задавайте. На какую тематику вопрос?

  - На тематику, когда мы с вами займемся нашим главным семейным вопросом?

  Светлана стеснялась после того разговора заводить с мужем этот разговор. Тем более, начались новые гонения ссылки в "Белую дыру". Лев очень переживал. Иногда даже ей в голову приходили мысли, что в тот вечер муж, узнав результаты медобследования, просто пожалел ее. Но сейчас снова!

  - Я, Лев Борисович, хоть завтра пойду и начну выяснять, что нужно для этого, какие необходимо собрать документы. Только можно и мне вопрос?

  - Пожалуйста.

  - Ты не разлюбишь меня после этого? Не будешь обвинять, что ребенок не твой? Я не смогла выполнить главную женскую функцию: родить ребенка. Если хочешь, мы можем взять мальчика, как ты хотел? Ты же мальчика больше хотел.

  Зарубин смотрел в глаза Светланы: слезы! Все эти дни это мучило молодую женщину. Да, Лев Борисович, со своим заводом ты перестал заботиться о жене, видеть ее проблемы. Заставляешь ее мучиться и переживать. Так не делают с любимым человеком, если любят по-настоящему.

  - Светик, это будет наша девочка, - Зарубин целовал жену в глаза, из которых уже текли соленые слезы. - Понимаешь, наша! Мы ее родили. Я и ты! Если будет нужно, мы уедем в другой город, чтобы никто не знал нашу тайну. Хотя зачем? Пусть будет пока так. Завтра же иди и начинай собирать документы. И еще, чтоб была совсем маленькой, годик - максимальный возраст, нам будет тяжело, но мы справимся.

  Зарубин замолчал. Светлана уже перестала плакать, ее глаза, полные слез, светились счастьем. Это уже другие слезы. Слезы счастья. Если для мужчин дети как самоутверждение, то дети для женщины - это смысл жизни, это счастье. Зарубин поцеловал Светлану в губы, крепко прижал к себе.

  - Я тебя никогда никому не отдам. Никогда, слышишь? Пока бьется мое сердце, я не брошу и не изменю тебе. Никогда! Потому что я больше жизни люблю тебя!

  Прав был классик! Зрелый, состоявшийся мужчина со своими взглядами и убеждениями. Со своей несгибаемой жизненной позицией. Он признавался в любви собственной жене, прожившей с ним больше десяти лет, как восемнадцатилетний - бурно, страстно. Утром Светлана Зарубина пошла в юридическую консультацию.

 

- 11 -

  - Я не уверен, что ребенок мой, - эти слова, наверное, самый страшный приговор от мужчины для любой женщины.

  Вика Нестерова начинала понимать, что сказке приходит конец. Она еще судорожно хваталась за каждую ниточку их отношений с Лобовым. Но что должно случиться, то, конечно, случится, и в сознании она всегда ожидала именно такого финала их отношений. Вначале бездетный Олег Николаевич, которому уже за сорок лет, повинуясь отцовскому инстинкту, принял известие о том, что он станет отцом, даже более импульсивно, чем ожидала Вика. Он стал еще более заботлив, ласков. Пожалуй, даже в первые дни их отношений он не был таким. Но со временем, привыкнув к этой мысли, Олег Николаевич охладел. Его натура требовала адреналина - новые встречи, новые ощущения. Охотник в душе, он получал больше удовольствия не от отношений с женщиной, а от процесса ухаживания, охоты.

  Вика вспомнила их первые встречи. Он уже зрелый, состоявшийся мужчина, имеющий богатый опыт ухаживаний и близости с женщинами. После Виктора он был настоящий профессор, но не химии, а отношений. Их первая незабываемая близость. Тогда Вике казалось, что это вершина наслаждения. Лучше не бывает и быть не может. И конечно, так будет всегда! Олег обещал. Он клялся, что любит ее и прекраснее и женственнее Вики нет никого. А он-то знает! Никто не смог его приручить к себе из десятков его женщин, самых красивых женщин. А она, хрупкая, как девчонка-подросток, двадцатитрехлетняя Вика Нестерова, пьянила сразу, и его духовный мир, и мир его интимных желаний. Они просто созданы друг для друга! И запах у них общий.

   Она и Виктору после говорила тоже, что ей Олег Николаевич, способная ученица. Зачем менять слова в роли, если они приносят успех? При этом Олег Николаевич отговаривал ее порвать отношения с Виктором, начнутся пересуды и сплетни в университете, что Лобов из-за любовных связей взял над ней шефство, протащил в аспирантуру. Браво! Благородству Олега Николаевича нет границ. Он обожал и любил ее больше жизни, но вынуждал жить, как жена с другим мужчиной! Зачем все афишировать? Пройдет время и все станет на свои места. Так не бывает, Виктория Николаевна! Это бред! Когда любят, на дуэлях дерутся, но не отправляют в постель к другому мужчине.

   Вика лежала одна в кровати. Олег Николаевич, сославшись на очередную болезнь матери, снова не пришел ночевать. Вика недавно встретила в городе Марину Гавриловну, последнюю, перед Викой, любовь Лобова. Она, конечно, слышала о ее связи с Лобовым. Но не сказала об этом открыто. На вопрос Вики о личной жизни Марина ответила:

  - Зализываю душевные раны. Знаешь, Вика, он, наверное, вампир. Энергетический только. После него в душе такая пустота! Страшно становится от этой пустоты, что все и вся в этом мире -ложь и обман. Но время лечит, у меня сейчас парень, мы встречаемся. Он настоящий мужик. Пусть он простой слесарь с мехзавода. Я начинаю понимать, что духовно он выше профессора Лобова. Он мужик, а не постельная принадлежность. За его спину всегда можно спрятаться, на его плечо можно опереться. Хотя знаешь, Викуль, - сказала на прощание Марина, - мне никто не виноват. Я знала, какая я по счету, но думала: "Я самая лучшая, самая красивая", хотя знала, я самая обыкновенная.

  Почему Марина сказала эти слова? Может, она имела ввиду и ее, Вику. Она ничего не знала, что Вика ждет ребенка. Его, Лобова, ребенка! Вика вспомнила слова Виктора, когда она сказала ему, что Марина Гавриловна встречается с профессором Лобовым, Виктор ответил:

  - Очередная "игрушка" профессора! Поиграет и выбросит.

  Странно, почему женщины, зная, что их ждет, идут на это? Думают, что они лучше, а все предыдущие были просто недостойные? Вика, понимала ли она, что она очередная "игрушка"? Виктор любил ее по-настоящему, она сломала его жизнь. Жизнь любившего ее человека. Но странно, по-большому она даже никогда не задумывалась над этим. Он не маленький, мог догадаться или поверить этому Фокину. Выходит, Виктор виноват сам, не мог вовремя уйти от нее. Но теперь, когда все стало на свои места и без сомнения частые болезни мамы - это появление новой "игрушки" у Лобова... Вика долгими ночами десятки раз прокручивала все в своей памяти. Что заставило Вику, увидев флирт и заигрывание со стороны Лобова, принять его игру? Она уже встречалась с Виктором, и Лобов знал это. Лобов сильно нравился ей? Был мужчиной ее мечты? Наверное, нет, хотя Вика точно никогда не знала, что ей надо в жизни, тем более, какой мужчина ей нужен. Мужчины у Вики были, но она никогда не переживала по их уходу. Даже разрыв с ее первым парнем не вызвал даже слезинки у шестнадцатилетней Вики.

  - Вика, прости. Ты очень хорошая, но я женюсь. Расти быстрее и не будь такой доверчивой, - это были слова ее первого парня.

  Он просто зашел к ней, сказал и ушел. И Виктор Захаров, он нравился ей, высокий, сильный, прямой и честный. Но любила она его? Наверное, нет! И даже удивилась, когда Виктор за какие-то месяцы так влюбился в нее. Она просто жила, сильно не задумываясь о своих поступках. Ей хорошо, а потом все станет на свои места. Она немного играла, как, наверное, и все женщины. Виктор со своими положительными человеческими, да и внешними качествами был неумелый, робкий любовник, а ловелас Лобов, конечно, вызывал у нее, как у женщины, восторг! О, это мужчина мечты каждой женщины, щедрый, при каждой встречи обязательный подарок. Наверное, у них никогда не было двух одинаковых встреч. Лобов всегда разыгрывал их свидание как маленький спектакль: шашлыки, сауна, ночь в лесу, даже встречаться на даче Захаровых придумал. Лобов и предложил ей сделать свой ключ. Виктору, конечно, Вика врала, но жизнь одна и хочется взять как можно больше. А Вика любила жизнь. Наверное, она сказала бы Виктору правду, не всю конечно, но хотя бы дежурную фразу:

  - Ты очень хороший, но тебе нужна другая девушка.

   Только Лобов останавливал ее, просил не разрывать отношения с Виктором. Все шло, как шло, Вика жила с Виктором, встречалась с Лобовым. Наверное, Вика не задумывалась, что Виктор слишком честный, чтобы играть в ее игру, он верил всему, что она ему говорила. И даже случай с серьгой, утерянной ею во время очередного свидания с Лобовым, он поверил ей, и что самое интересное никогда больше не вспоминал. Неужели Виктор так наивен? Хотя ей казалось, их отношениям с Виктором пришел конец. Но Виктор у нее просил прощения за подозрения и признался, что понял, не может без нее. Конечно, с Лобовым на даче они больше не встречались, они перенесли место встреч на турбазу "Дивное". Директор турбазы Артем Гулия был соседом Лобовых и любезно предоставлял им отдельный домик по первому требованию. Потом Олег Николаевич снял эту квартиру на улице Шендрикова.

   Как развивались бы ее отношения с Виктором, не произойди той трагедии на крыше спорткомплекса? Вика теперь часто думала об этом. Всегда с детских лет в теле этой хрупкой девочки, потом девушки, она не умела проигрывать, она делала вид, копила злобу, но при первом удобном случае мстила своему обидчику. Трагедия с Виктором испугала Лобова, он сразу наладил отношения с профессором технологического института Ефимовой Зоей Андреевной. Они почти ровесники, она даже на год постарше. Зое Андреевне давно нравился Лобов, они даже на западный манер обменялись кольцами. И тут Вика предъявила свой козырь, она беременна. Врачи еще сомневались, но после сдачи анализов предположение подтвердилось. Вика объявила о своем положении Лобову. Всего она ожидала от профессора, но такого резкого изменения их отношений в лучшую сторону она даже не ожидала. Свободный, "гуляющий сам по себе кот", в одно мгновение стал тихим, заботливым, домашним "котиком". Но, увы, совсем ненадолго. Всего на три месяца хватило Лобова для семейной жизни в снятой квартире на окраине города по улице Шендрикова. Домой Олег Николаевич Вику даже ни разу не приводил и с мамой в магазине познакомил. На что еще надеялась Вика, что все образуется, станет на свои места? И "котик" останется тихим и домашним и будет мурлыкать на ее коленях. Нет, "котик" становился злым и раздражительным, стал придираться за все мелочи: например, где его любимые старые тапочки, они порвались, она просто их выбросила, купила новые. Нет, это не то. Скандал продолжался три дня, пока ему на смену не пришел другой: Вика забыла пришить пуговицу на голубую рубашку. Он опаздывает в университет, все катастрофа.

  - Одень другую, их у тебя десять!

  - Нет, мне нужна эта. Как хозяйка вы, Виктория Викторовна, только для семьи слесаря, но не как не профессора, опаздывающего на лекцию.

  Вика не любила домашние дела. Живя с Виктором, она даже не замечала всего этого. Они делали все вдвоем, а часто и Виктор один. Но теперь эти придирки: недосолено, переварено. На что надеялась Вика, что будут всегда обедать с Лобовым в ресторане или на турбазе "Дивное"?

  Вика, живя в общежитии, стирала и готовила по настроению, теперь это нужно делать каждый день. Разнообразное меню по указанию профессора, а еще Вика продолжала учиться в аспирантуре. И даже стоявший в их отношениях на первом месте секс стал принудиловкой. У Вики начались естественные, связанные с беременностью, проблемы. Но Лобов и это стал ставить ей в вину. Лобову нужен адреналин, от однообразия он закисал и превращался в обыкновенного полнеющего мужчину за сорок в домашних тапочках. Вчера, во время очередного скандала, ставшего привычным, Лобов заявил в первый раз:

  - Я не уверен, что ребенок мой. В августе ты жила с двумя мужчинами, и по всем биологическим параметрам отцом мог стать любой, а не тот, кого ты выбрала на эту роль.

  Вика встала, набросила халат на плечи, подошла к окну. Ветер, метель, в воздухе кружили и бились о стекло снежинки. Вика стояла босая у окна, не включая свет, смотрела в темноту:

  "За что? За что ее так оскорбил Олег? Неужели это конец их отношениям? Он даже добавил вчера, что если Вика докажет его отцовство генетически, он будет ей платить алименты по закону и подчеркнул: "Я порядочный человек, профессор", а она повисла на шее в корыстных целях мужчине в два раза себя старше". Бесспорно, в ее действиях был умысел. Он прав, наверное, Олег Николаевич, ее "папик", как она его называла, и раньше сказал ей однажды:

  - Извини, кошечка, я тебя не насиловал!

  Она встречалась с Виктором, была любима и могла стать любимой желанной женой, создать нормальную семью. И дом кооперативный сдали. В этом доме у них была бы двухкомнатная квартира, это совсем недалеко, на соседней улице А.Невского. Что же не хватало ей для принятия такого решения любви к Виктору? А любит ли она Олега? Своего "папика"? Наверное, нет, и в душе не боль утраты любимого человека, а только рассерженность: "Что делать дальше?" И злоба отмщения Лобову. Вот и все. Но ребенку уже 6 месяцев, он живет, и врачи говорят, что он теперь и думает и переживает вместе с ней, матерью. Волноваться нельзя! Но что делать, возвращаться в свой райцентр в коммунальную квартиру к матери? Извечным проблемам нехватки всего? Хотя в университетском общежитии у нее есть койко-место, и прописана она там. Но ведь она только считает, как женщина, опираясь на свои решения, Лобова отцом ребенка, с кем ей было лучше, но отцом ребенка мог быть и Виктор, она жила почти не предохраняясь с первых дней.

  - Что ж, это лучшая перспектива, чем жизнь с матерью в райцентре. А если заедет Женя -дальнобойщик, втроем спать придется, - вслух сказала Вика, - надо узнать, где сидит Виктор, она слышала, ему дали три года. Он сам на суде сказал, что мог толкнуть Фокина. Да, это в характере Виктора.

   Неужели все произошло из-за нее? Она вспомнила, что за два дня до трагедии вечером им на квартиру позвонили. Виктор мылся в ванне, Вика подняла трубку, и голос, видимо, нетрезвого человека, спросил:

  - Ты Вика?

  - Да, я, - ответила она.

  - Но ты молодец, подруга, ловко этому быку рога наставляешь.

  - Какие рога? Куда вы звоните?

  Но на том конце провода положили трубку. Сердце учащенно забилось. Звонок повторился, Вика выдернула телефон из розетки. На вопрос Виктора: "Кто звонил?" - Вика ответила:

  - Пьяный какой-то, Мишу спрашивает.

  В этот вечер Вика была ласкова и послушна как никогда.

  "Неужели этот Фокин выследил ее, он тогда и звонил. И потом этот старый адвокат звонил ей, спрашивал, не говорил ли ей Виктор о фотографиях? Каких? Значит ее с Лобовым?" Значит, действительно в преступлении Виктора виновата она? Виктор не верил, не мог поверить, что она за его спиной встречается с другим. Наивный рыцарь, верящий в честное слово и женские клятвы! Может, с ним она нашла бы свое счастье? Хотя, что такое счастье? "Любить и быть любимой", - отвечают многие. Это женское счастье: рожать и воспитывать детей? Но это однообразно, скучно, неужели в этом заключается счастье женщины? Нет, это не ее счастье. Она свободная личность. Она хочет свободы, жить свободно, делать, что хочется и ничего не делать, если не хочется. Но так не бывает, тогда нужно жить одной, иметь материальную независимость. Что ее тянуло к Лобову? Подарки? Вечер у Гулии в домике. Но и Виктор делал ей подарки, и в "Дивное" они могли съездить с ним.

  - Нет, надо узнать, что с Виктором. Сходить, съездить к нему. Все сказать, попросить прощения, - голос внутри ее вторил эти слова.

   Но другой ему отвечал:

  - За что? Чем ты виновата перед ним? Ты ему кто была? Жена? Ты клятву на библии ему давала? Ты свободная женщина, ну спали вместе и что? Я делаю то, что считаю нужным. Нет, Виктория Викторовна, образцовой матери из вас не получится. Это однозначно! Что делать с Лобовым? Денег у него взять, как отступные за восемнадцать лет алиментов? Купить себе квартиру и жить, а там будь, что будет. Это было бы неплохо, будь эта квартира на Шендрикова ее. Завтра я сообщу ему о своем решении: "Я оставляю вас, сама воспитаю вашего ребенка, Олег Николаевич, а вы женитесь на своей профессорше, будете штудировать по ночам таблицу Менделеева вместо секса, только алименты за восемнадцать лет вперед! Мне тоже вместе с вашим ребенком надо жить".

  * * *

  Утром Вика позвонила Лобову и сообщила, что им, наверное, нужно расстаться, если он не хочет узаконивать их брак и жить по-людски. Затем она сообщила о своих условиях разрыва отношений. Аборт невозможен, с рождением ребенка нужно примириться. Она его воспитает одна и будет любить, если Лобов их бросает. Лобов помолчал:

  - Я буду думать над твоими словами. Хотя я думал, что ты научишься и готовить, и за мужем ухаживать, и мы будем жить вместе.

  - Нет, Олег Николаевич, наверно, не получится у нас жить вместе. Насильно мил не будешь. "Как волка ни корми, собакой он не станет" - это народная прописная истина верна и актуальна всегда, - Вика помолчала и добавила: Выкупи мне эту квартиру, которую мы снимаем, или купи другую, и я не буду, как к отцу, иметь к тебе претензий.

  Весь день Вика ждала звонка. Даже выходить из комнаты, где стоял телефон, боялась надолго, вдруг не услышит звонок. Вечером, не дождавшись, она позвонила Лобову снова:

  - Что, Олег Николаевич? Вы приняли решение?

  - Какое решение, Виктория Викторовна? Я вас не совсем понимаю. Вы о чем? - издевательски спросил Лобов.

  - О компенсации за ребенка или за мое молчание, что он ваш, - ответила Вика и поняла, что она проиграла. Даже руки ее задрожали, она ясно поняла, что ее мечты о квартире несбыточны.

  - Да вы авантюристка, Виктория Викторовна, торгуете на чувствах отцовства. Если вы докажете, что ребенок мой, я готов выплачивать вам алименты по советским законам из своей профессорской зарплаты. Ты же уже посчитала, сколько это в месяц? - Лобов специально пытался разозлить Вику, перешел на "ты" и грубое общение. - Ты посчитала, сколько это в год?

   Лобов засмеялся, он просто издевался над ней. Жар охватил лицо Вики; наверное, впервые в своей жизни ей захотелось плакать от беспомощности и злобы. Она не знала, что делать. Лобов нагло, в лицо смеялся над ней.

  - Старый вонючий импотент! - крикнула Вика от злобы и беспомощности.

  - Спасибо! А говорите, я отец ребенка. Этого биологически в подобном случае не может быть, - Лобов продолжал издеваться. - Не надо так волноваться, Виктория Викторовна, поберегите своего ребенка, - добавил он и повесил трубку.

  - Старый вонючий потный гад, - шептала Вика, в беспомощности и ярости ходила из комнаты в комнату.

  Зашла на кухню, открыла холодильник "Полюс", первую их с Лобовым семейную, как шутил Олег, покупку. Достала бутылку водки, налила пол стакана, достала кусок докторской колбасы...

 

- 12 -

  Кооперативное движение в стране набирает ход. Возрождение частной собственности, пусть пока только кооперативной. "Новый НЭП" - пестрели заголовки свежих газет. Эта кажущаяся видимая часть айсберга скрывала истинное лицо всего, что было за словом "кооператив". В кооперативное движение хлынул криминал. Все похищенное с помощью кооперативов легализовалось. Стали появляться рэкетиры или, как они называли себя, "крыша", состоявшая в основном из бывших уголовников и спортсменов, не сумевших достичь больших высот в спорте, но хотевших жить достойно, в достатке и роскоши. Чтобы открыть кооператив, нужно было пройти множество комиссий и инспекций. Среди чиновников стало процветать взяточничество. И даже при этих условиях в основном за открытыми кооперативами, за спиной кооперативов всегда стояли люди, власть держащие из райкомов, горкомов, исполкомов. В стране пропал товар, у кооперативов было все, но по другим, кооперативным ценам. И все это под громкими лозунгами о перестройке, о новом мышлении, о жизненной необходимости решением ЦК КПСС, о мудрости коммунистической партии. Страна, еще вчера люди, в которой были товарищи, стала очень быстро дробиться на бедных и богатых. Даже сигареты становились дефицитом, их выдавали на предприятиях по нескольку пачек на человека, неважно, курит он или нет. И даже применялись в виде формы поощрения.

   В кафе "Пирамида" Галина Захаровна сделала ночной клуб для продвинутой молодежи. Здесь стали собираться со всего города дети элиты, городской власти, успешных кооперативов. Часто наблюдая, как эти еще несовершеннолетние отпрыски света городского общества ведут себя, Галина, как врач и женщина, имеющая уже ясное представление о людях, понимала, какое общество больное и очень сильно. Что могло вырасти из этих хозяев народа через несколько лет? Молодых людей? Понятие морали у некоторых или, наверное, у большинства просто отсутствовало. Хамство, вседозволенность и безнаказанность - вот что становилось в цене у этих молодых людей. Безмерный аппетит на удовольствие. Сладко есть и пить и ничего при этом не делать. Конечно, почти все они учились в престижных ВУЗах и, наверное, были на хорошем счету, но Галина видела их вечером, когда они оставались одни и открывали свое истинное лицо, одетое в импортные тряпки. Их родители понимали, наверное, что дни единственной и направляющей КПСС, скоро будут сочтены. Слишком много грязи было в прессе, и непонятно куда смотрела еще существующая цензура. Хотя цензура была и будет при любой власти. Всякая цензура работает в интересах власти, так было и будет всегда. Вельможным родителям оставалось мало времени, начинался раздел страны для своих детей, и преподаватели их просто боялись из-за влиятельных родителей. Там, где власть и деньги, редко уживаются мораль и справедливость. Все меры хороши, если они дают результат. Шел раздел города на сферы влияния.

  К Галине заехали супруги Глебовы, Олег и Ольга, "князья киевские", как шутил Олег Глебов. Они приехали просто посидеть, отдохнуть. С личным водителем и телохранителем, как назвал Олег Максима Севостьянова. После нового года Максим ушел с работы из облисполкома и стал работать личным водителем и по совместительству телохранителем у Глебова. Кормить семью на одну зарплату простого водителя, даже в кооперативе "Ореон", было тяжело. Жизнь дорожала, маленькой Иришке, часто болеющей, нужны витамины и лекарства. Зарплата телохранителя была в несколько раз выше. Когда Олег пригласил его и назвал зарплату, Максим вначале даже не поверил, подумал, Олег Алексеевич шутит. Но и работал он практически без выходных. Даже когда шеф отдыхал, Максим обязательно был при нем, недалеко от него, за соседским столиком, словно тень. Он оберегал отдых семьи шефа. На прошлой неделе в баре "Брно" трое подвыпивших молодых парней стали приставать к жене Глебова Ольге, приняв ее за девушку, и наперебой стали приглашать потанцевать именно с ними. Максим, как тень, вырос за их спиной.

  - Пацаны, оставьте женщину в покое, она сегодня не танцует.

  Подростки в ответ стали угрожать и выражаться в адрес Максима. Драки не получилось, Максим просто сгреб всех троих в охапку и выбросил на улицу, чем привел в восторг всех отдыхающих в кафе, особенно, разумеется, женщин. Даже охранник кафе, тоже боксер-разрядник, был удивлен.

  - Ну, ты, Макс, и даешь! Я даже рта не успел открыть, их одернуть, а они уже в луже барахтаются. Тебе премия причитается и от кафе Иришке на витамины, - Олег Глебов подошел, протянул Максиму крупную купюру: Это премия по КЗоТу, за хорошую работу возможны дополнительные вознаграждения. Мы еще не при коммунизме живем, и деньги пока в стране -главный стимул.

  Максим, поколебавшись, деньги взял, хотя стал утверждать зачем, это его работа. Ни в какой ведомости Максим, конечно, не расписывался, и, получая зарплату, там стояли совсем другие цифры. Двойная бухгалтерия, норма для всех кооперативов. Максим, конечно, понимал, что таким образом кооператоры скрывают свои истинные доходы от налогов. Они просто воровали эти деньги у страны, у детей и стариков. Хотя многие проигрывали, прогуливали за вечер тысячи. Это становилось нормой жизни, и Максим не верил, что правоохранительные органы не осведомлены. Железный отмаз: на каждого милиционера не поставишь, это дело совести. Наверное, это так. Может, это сущность русской души, лучше пустить на ветер самому, чем отдать их другим, пусть даже это налоги и по закону они должны поступать в государство, то есть другим менее обеспеченным людям.

  Максим, по своей натуре честный человек, видел это и понимал - это становится нормой. Еще работая в облисполкоме водителем Елышева - заместителя председателя по вопросам торговли - Максим видел, что вся работа Елышева была направлена на разделение дефицитных товаров, а дефицитом становилось все. В первую очередь товар шел в магазины, где заведующие были знакомыми Елышева, туда всегда направлялось больше и лучшего качества товара. Сущность социалистического распределения, "каждому по способности, каждому по труду" заканчивалась на таких коммунистах, как Елышев, и таких Елышевых было тысячи по всей стране. Подвыпивший Елышев как-то разоткровенничался со своим водителем:

  - Мне, Макс, по душе ближе демократическая западная свобода, чем догма строителя коммунизма.

  - А зачем вы вступили в КПСС? - спросил Макс.

  - Чего я, враг себе? Я же понимаю, без КПСС я директором магазина хорошего не стану, не говоря уже о работе в облисполкоме. Я и коммунистом себя никогда не называю, а членом партии, - ответил Елышев.

  Вот она, норма жизни и мораль последних перестроечных коммунистов. Партия разбухла в количественном показателе, и пузырь готов был лопнуть. Нужно только слегка кольнуть иголкой. Чтобы идти вверх по лестнице, необходима эта красная книжечка с серпом и молотом и буквами КПСС, а об ответственности за обладание этой книжечкой уже никто и не говорил. Все в общих чертах. Надо! Надо! Надо! Даже в партию вступать надо! Как по разнарядке. И где-нибудь в колхозе "Красный луч" принимали в партию тракториста, потому что надо, чтоб в партию вступали и простые крестьяне, не только председатели. И этот тракторист, который и Устав КПСС видел и держал в руках один раз в райкоме, когда принимали в ряды КПСС, подвыпив, начинал доказывать своим приятелям, что он человек идейный. Сама сущность бытия и исходящая угроза агрессии Запада и США заставили его вступить в передовые ряды советских граждан в КПСС. Вверху, в райкомах и обкомах о морали, заставившей их вступить в ряды КПСС, говорили реже. Разве на собраниях в том же колхозе "Красный луч" об этом не говорилось, но все отлично понимали: для успешного карьерного роста первым и обязательным условием было вступить в КПСС. Это был негласный пропуск. И теперь, работая у Глебова, Максим видел, кооператоры во главу угла ставят личную наживу и прибегают ко всем ухищрениям в погоне за доходами. Скрывают доходы и этим не доплачивают налоги, идут на незаконные сделки, подкупают чиновников, а иногда просто воруют кем-то забытое или плохо учтенное имущество. Приписки и воровство, все, что плохо лежит, значит ничье. Если государственное, значит тоже ничье, если есть возможность, почему не прибрать к рукам, а подкупленные чиновники все спишут.

  * * *

  Галина встретила гостей у входа в ночной клуб или кафе "Пирамида", как еще значилось во всех документах. Выражение "ночной клуб" было оттуда, с Запада, и еще только входило в нашу лексику. Король со своими парнями были здесь завсегдатаями, и здесь у них появился свой бизнес. Легкие наркотики, уже входившие в моду среди продвинутой молодежи. Галина проводила гостей в вип-зал для почетных посетителей, в одной из кабин был уже накрыт столик на четверых. Максим, несмотря на попытки отказаться, вынужден был следовать за шефом. Галина уже стала открыто высказывать и показывать к нему свою симпатию. Даже Глебов заметил.

  - Галочка, предупреждаю, Макс - любящий муж и заботливый отец.

  - Я же не из семьи его увожу, Олег, - отшутилась Галина, - всего на один вечер, составить компанию одинокой женщине за столиком.

  Сели, Олег налил себе и дамам вина. Макс налил себе лимонаду. Выпили, стали закусывать, разговорились о бизнесе, о жизни вообще, обо всем, что интересует молодых еще людей, любящих жизнь и умеющих жить для себя, в свое удовольствие.

  - Слышал, скоро будут кооперироваться и заводы, - сообщил Олег.

  - Что, и директоров будут избирать на совете кооператива? - поинтересовалась Ольга.

  - Да, представь себе, но из ИТР. Хотя еще вождь говорил, что и кухарка может управлять государством, если подучить, конечно.

  - Как будто сейчас директора из другого теста, - не согласилась Ольга, - возьми любого и все они дети доярки и тракториста. Я даже заметила, у детей из обеспеченных семей меньше тяги к знаниям. Наверное, потому что у них с детства все есть, а у детей из семей победнее появляется естественное желание все это иметь.

  - Не соглашусь с вами, - разговор поддержала Галина, - мой отец - второй секретарь сельского райкома КПСС. Мы с братом оба окончили школу с медалями, я с золотой, брат с серебряной. Сами поступали в ВУЗы, их закончили. Отец не принимал в нашем решении участия.

  - Он негласно принимал участие, Галина Ивановна. Извините за прямоту, - не согласилась Ольга. - Все знали, чьи вы дети, это уже зеленый билет.

  - Что, учили за меня и отвечали? Я и сейчас по-французски свободно газеты читаю. И это еще со школы. В институте я английский изучала и тоже не последней была, - не согласилась Галина. - Нет, Ольга Алексеевна, человек прежде всего делает себя сам.

  - Любыми способами? - в разговор неожиданно подключился Максим. Все даже посмотрели на него. Он молчал и, казалось, думал о чем-то своем. Галина поняла, что имел в виду Максим, конечно, ее связь с Елышевым.

  "Ах, сопляк! Тетя тебя за дерзость накажет, когда ты окажешься в ее руках", - подумала Галина, чувствуя, что она покраснела, но, быстро собравшись, ответила, глядя в глаза Максиму:

  - Если эти способы не противоречат уголовному и гражданскому праву. То есть не мешают жизни других людей. А почему нет?

  Глебов не понял этой словесной дуэли молодых людей, тоже поддержал Галину.

  - Все, что не вредит, возможно. И законы пишутся тоже людьми, которые могут ошибаться, как и все живые люди. Порою принятый закон больше вредит, он не работает, он просто не успевает за течением жизни и времени. Его тогда просто меняют. Еще три года назад говорить слова "частная собственность" было не прилично, даже уголовно наказуемо. А сейчас это уже законом государства принятая собственность. И первые люди государства встречаются с кооператорами. Называют их локомотивом перестройки, способным вывести страну из экономического кризиса.

  Олег Алексеевич, как бывший армейский замполит, не страдал отсутствием красноречия. Захмелевшая Ольга даже в ладоши захлопала, как красиво и зажигательно произнес эту речь ее муж. Налили еще, выпили за кооператоров. Ольга предложила идти танцевать, в зале играла "живая" музыка - темпераментные песни из репертуара "Машины времени". Олег и Ольга, взявшись за руки, побежали в круг танцующих. Галина и Максим остались вдвоем за столиком.

  - Максим, - первой заговорила Галина, - почему вы меня так презираете? Вы считаете меня подлой женщиной, которая легла под своего благодетеля Елышева? Только честно ответь, пожалуйста, это мне важно.

  - Я, Галина Ивановна, стараюсь всегда говорить честно. Не знаю, может, это устаревает, говорить правду у вас, кооператоров. Вы же себя хозяевам жизни считаете. Знаете, мне совершенно все равно, кто под кого лег. Я живу своей жизнью, как могу.

  - Хорошо. Принимаю ваш ответ. А в вашей жизни все расписано на несколько лет вперед? Место для одинокой женщины для нечастых встреч не найдется в вашей жизни?

  - Нет! Галина Ивановна, я люблю свою жену, - торопливо, не задумываясь, ответил Максим.

  - Умница! Люби свою Оксану, - Галина нарочно медленно произнесла имя жены Максима. - Вы вообще, Максим, настоящий мужик, русский мужик. Вы говорите, любите говорить всегда правду, - продолжала Галина, но тоже перешла в разговоре на "вы", - Я тоже буду вам говорить правду, вы мне очень нравитесь, и я прошу вас, я женщина, прошу встречаться со мной пусть раз, два в месяц на два часа, - Галина посмотрела в глаза Максима.

  - Нет. Я люблю свою жену и дочку, - повторил Максим.

  - Но почему? Все так живут, любят семьи, но имеют любовницу для разнообразия, чтобы немного развлечься. Что нельзя с женой, можно с любовницей... - Галина положила свою ладонь на руку Максима, она еще что-то хотела сказать, но Максим перебил ее на полуслове.

  - Извините, Галина Ивановна, пусть все живут, как хотят, а я буду, как хочу я. И давайте сменим тему разговора и не будем к ней возвращаться никогда.

  - Никогда?

  - Никогда! Зачем? Вы красивая женщина и не привыкли проигрывать. Вы красивее моей жены, но я люблю ее одну и буду любить.

  Максим замолчал. Налил в стакан лимонад, выпил. Оба молчали.

  - Пойдем тогда, Макс, потанцуем, и, пожалуйста, не называй меня Галиной Ивановной. Я сильно старая, да? - Галина улыбнулась, но улыбка у нее вышла фальшивая.

  Максим понял, красотка обижена его отказом. Она думала, что мальчик набивает себе цену, немного терпения и времени, и она своего добьется. "Что же, думайте, что хотите, Галина Ивановна, мы останемся при своих решениях".

  - Пошли, - согласился Максим и протянул Галине руку.

  Потанцевали, посидели еще, в половине одиннадцатого Глебовы, сославшись, что мальчишки одни, засобирались домой. Стали благодарить и целовать хозяйку за отличный вечер. Галина, попрощавшись с Глебовыми, подошла к Максиму и просто протянула ему руку без кокетства.

  - Извини меня, Максим, я говорила правду.

  Максим посмотрел ей в глаза и легко пожал протянутую ладонь Галины.

  - Забудем. Этого разговора просто не было. До свидания, Галина Ивановна. Всего вам хорошего.

  Галина пошла в свой кабинет. Нет, не злость, растерянность охватила ее. Конечно, она не привыкла к отказам мужчин. Она не могла даже вспомнить, когда она так открыто себя предлагала. Никогда! Всегда инициатива исходила от мужчин. Красавчик Макс отверг ее без вопросов и надежды на будущий успех. "Так меня, наверное, никто не любил, Саша Воробьев, но он слишком слаб по характеру. Я прежде всего женщина, и хочется иметь рядом сильное мужское плечо, а не бабу в штанах. Хотя каждому свое. Кто-то за обиду идет бить морду, а кто-то садится в угол и плачет. Плакать я не умею, - размышляла Галина. - А бить Максима не смогу, зачем мне инвалид после нужен будет, - попробовала шутить Галина, понимая, что и парни Короля не заставят Максима встречаться с ней. - Но самое интересное, что вы, Галина Ивановна, наверное, действительно влюблены, но ваша любовь, как у Татьяны Лариной, осталась без ответа".

  Зазвенел телефон. Галина подняла трубку, звонил Зуб.

  - Слушаю тебя, Славик. Что случилось? Ты беспокоишь одинокую женщину в столь поздний час, - спокойным голосом спросила Галина, хотя ее разозлил звонок Зубарева.

  - Хочу узнать, не тот ли день месяца сегодня? - съязвил Зуб.

  - Какой день? - не поняв сразу, о чем он говорит, спросила Галина.

  - Когда хочу, - ответил Зуб и засмеялся. - А если серьезно, мать...

  Он часто называл в телефонных разговорах Галину матерью. И даже просто в разговоре стал называть. Нет, не по возрасту, Галина всего на два года его старше, просто уголовник Зуб видел в Галине сильную личность, всегда прислушивался и выполнял ее поручения, наверное, и мать отсюда, как уважение к сильной женщине.

  - В общем, - продолжал Зуб, - видел я сегодня, вот только что с Узбеком на хату проводили твою родственницу.

  - Какую родственницу? - не поняла Галина. - Зуб, расскажи толком, не спеши, но быстро, я уже домой ухожу с работы.

  - Кто ждет дома? Холодная кровать? В гости хоть пригласила бы за старание в службе, - снова пошутил Зуб. - В общем, ехали мы в пол-одиннадцатого по улице Невского, знаешь? Видим, посреди дороги баба идет в шубе, без шапки, в руке шарф. Пьяная, конечно, в хлам! Я говорю Узбеку: "Возьмем, девчонку, может? Развлечемся!" Остановились. Это Вика, помнишь, ты мне следить за ней говорила, я еще фотографировал, поэтому и запомнил хорошо. Ты еще говорила, подруга твоего брата. Да одна! Пьяная в ноль и уже с пузом, пузо заметное, большое. В общем, мы с Узбеком хотя и бандиты, но гуманные советские, отвезли ее, она нам тот, же адрес назвала, на Шендрикова. Представляешь, как пьяному эту улицу назвать, - загоготал Зуб. - Я ее до двери проводил, даже дверь открыл, она ключом попасть не могла.

  - И не трахнул? - с наигранной издевкой спросила Галина.

  - Обижаешь, мать. Беременная она. Я не маньяк-извращенец, - не понял шутки, стал оправдываться Зуб.

  - Славик, спасибо, что позвонил. Да! Очень важное сообщение. Спасибо. Удачи.

  Галина повесила трубку. Стала взвешивать сообщение Зубарева. "Наверное, причина должна быть веская, если, конечно, эта женщина не склонна к употреблению. Вика, конечно, выпить любит, и Зуб еще это отмечал, но не до такой степени, значит, есть причина и, очевидно, это Лобов. Она жила с ним. Видимо, "игрушка" надоела "папику", и он решил ее поменять. Не учитывая, что "игрушка" скоро превратиться в двух. Да, Лобов! Конечно Лобов! Я не думаю, что ее посетило раскаяние за загубленную жизнь братца. Такие никогда не раскаиваются, наоборот ищут оправдание, и уверена - она Виктора во всем и обвиняет".

  Галина садилась в свои "Жигули".

  "Если Лобов ушел, она попробует вернуться к Виктору. Я думаю, сто одна женщина из ста на ее месте сделала бы именно так, - продолжала размышлять Галина. - Хватит у Виктора сил дать ей отказ?" Галина вспомнила, что на свидании с братом в шутку сказала ему:

  - Может, профессора с ней в их "Волге" в реку бросить. Я могу устроить.

  - Не вздумай! Если хоть один волосок упадет с ее головы по твоей вине, ты мне не сестра. Пусть живет. Если есть Бог, он всех рассудит.

  - А если Бога нет? - спросила Галина.

  - Пусть живет. Я думаю, не будет у нее счастья. Может, такая жизнь и есть ее счастье. Я сам дурак, не поверил честному человеку. Никто не будет ее любить, как я, да и хозяйка она никудышная. Все у нее зависит от настроения. Думаю, Лобову это не понравится. Давай сменим тему, Галюнь, - предложил тогда Виктора. Значит, не разлюбил, не выбросил он ее еще из сердца, если напоминание о ней вызывают душевную боль.

  Ее мысли снова вернулись к Максиму. Он чем-то схож с Виктором. Наверное, своим характером, прямотой, честностью. Совсем немного осталось таких мужиков. Да, плохо, выходит, она знала своего брата.

  - Где ты, мой рыцарь? - грустно проговорила Галина, - Я уже устала ждать тебя в холодной постели, а то обижусь и позову Зуба, - Галина вздохнула и нажала педаль акселератора.

 

- 13 -

  Время заглушает боль. Иван Егорович Захаров после приговора суда просто был взбешен. Он даже накричал на адвоката Митина:

  - Что, вы не могли этого предусмотреть?

  Митин молчал, затем, вынул из кармана деньги - гонорар за ведение дела, полученный от Захарова, положил на стол:

  - Возьмите, Иван Егорович. Я согласен, я плохой адвокат, не сумел достичь нужного результата. Ваше право, у вас 10 дней. Наймите другого, Резника из Москвы, например. Вы можете подать кассационную жалобу на приговор суда. Будет пересудок. Но уверен, и там Виктор скажет то же самое. Слишком честным вы его воспитали, Иван Егорович! Извините...

  Митин хотел уйти. Иван Егорович взял его за руку:

  - Извините, Федор Федорович, ради бога, извините. Я не знаю, что говорю. Но и меня поймите правильно: даже прокурор запрашивал условный срок. А тут! Конечно, здесь нет вашей вины. Что будем делать дальше?

  - Не знаю, Иван Егорович. Я спросил у Виктора, жалобу будем писать? Он ответил: "Не стоит. Я получил минимальный срок три года за жизнь человека". Этим, пожалуй, все сказано. Ваш сын вбил себе в голову, что лишение свободы искупит его вину. Если она есть вина. Самое интересное, он сам не уверен, делал ли он движение. Куклин говорит, последнее, что он видел, Виктор с фотографиями стоит почти в двух метрах. А Фокин бутылку об бордюр разбил, "розочку" сделал. Он явно понимал, что Виктор сильнее и боялся его, приготовился защищаться. А если бы Виктор был уверен, что хотя бы движение в сторону Фокина сделал, он сам, наверное, просил бы суд наказать его по 102 статье Умышленное убийство. Да, такой у вас сын, Иван Егорович. Виктор - "Победитель".

  Митин сел на стул, опустил седую голову, он очень болезненно переживал все проигранные процессы, а здесь... Он защищал воров, кравших у работяг, бандитов, насильников, убийц. Но он знал их вину. А подобных случаев в его практике не было.

  - Знаете, Иван Егорович, - помолчав, добавил Митин, - я даже рад, что у вас такой сын. Значит, у России есть будущее, если есть такие люди, как Виктор. Вам есть, чем гордиться.

  - Я понимаю, Федор Федорович, но для всех теперь мой сын - просто уголовник, совершивший, пусть и неосторожное, убийство. Суд признал его вину, значит, так оно и было. Немногие поймут меня, если я даже попытаюсь объяснить, как все было на суде. Вы понимаете меня, Федор Федорович?

  - Да, вы правы. Судят по результату, а результат - три года усиленного режима. Я попробую еще раз с ним поговорить через несколько дней, пусть пока все взвесит. Я советовал ему остаться отбывать наказание здесь, в СИЗО, его статья и срок позволяют. У вас нет знакомых среди сотрудников, руководства СИЗО? Пусть они поговорят с ним. В зоне с его характером ему будет очень тяжело. Я ему сказал об этом. Не знаю, какое он примет решение.

  Через пять дней адвокат Митин посетил СИЗО, еще раз поговорил с Виктором Захаровым и услышал тот же ответ:

  - Три года за жизнь - это меньше минимума.

  Но на вопрос, где он собирается отбывать наказание, Виктор уже не был так категоричен. Сказал:

  - Я подумаю. Скучно очень в камере. Мысли давят, душу разрывают. Лучше быстрей работать, все забываешь, и время быстрей идет. А то с утра до вечера слушаешь всякие небылицы из блатной жизни соседей по камере. Хотя врут больше половины. Напускают на себя фарс. Послушаешь, и деньгами сорили, рестораны, юг после дел. Каких дел! Один сидит за старушку, она его пробку электрическую заменить позвала, он кошелек с пенсией стащил, двадцать восемь рублей. Она увидела, бросилась отнимать, он толкнул ее, она упала, голову рассекла, два месяца в больнице лежала. Да и простила она его, на суде за него просила, но его по новому трезвому постановлению признали алкоголиком по статье 62 и уже условно осудить не могли. Три года тоже. А вы говорите писать мне жалобу на несправедливо суровый приговор.

  Митин после разговора с Виктором позвонил Ивану Егоровичу.

  - Иван Егорович, так же все сказал, три года не цена за жизнь. Писать жалобу просто нет смысла, надо привыкать к тому, что он будет отбывать срок. И еще, Иван Егорович, я говорил об отбытии срока при СИЗО, Виктор уже не так категоричен. Зачем ему эти этапы, какая разница, где пройдут эти три года. У него по 1/3 стройка народного хозяйства и по 1/2 условно досрочное по его статье. Сами к нему пойдете?.. Вот и поговорите. Я бы в СИЗО его навещал. Интересный, очень интересный он парень.

  Иван Егорович, услышав короткие гудки, тоже положил трубку. За пять дней он уже стал привыкать к мысли, что Виктор будет три года отбывать наказание. Иван Егорович с утра до позднего вечера был на заводе. Даже в воскресенье поехал на турбазу, взял лыжи, ушел один в лес. Дышал, любовался зимним великолепием хвойного леса. Громадные ели и елки, покрытые белой шапкой снега. День был тихий, солнечный, что даже в ушах звенело от тишины. Только редкие дроби дятлов нарушали этот величавый покой. Тук - тук - тук. С Еленой Владимировной он стал редко разговаривать. Жена еще раньше, до трагедии с Виктором, ударилась в религию. Лично ездила по деревням, собирала у старушек старые иконы. Она вместе с группой новых активистов собиралась отреставрировать старую деревянную полуразрушенную церквушку на окраине города. Читала религиозную литературу: и крестьянскую, и баптистов, и "Свидетелей Иеговы". Иван Егорович не вникал, пусть делает, что хочет. Каждый забывается в горе по-своему. Он теперь не секретарь райкома, и выговор, что его жена верующая, ему не грозит. Да и везде по стране возрождение религии стало открытым.

  "Может, и правильно это, - думал Иван Егорович. - Человек не может жить без веры. Если идеалы коммунизма рассыпались, надо во что-то верить. В Бога, в совесть, в человеколюбие".

  Сам он с утра на работе пытался до тонкостей вникнуть в производство в процессе работы строящегося предприятия - изучал чертежи, оборудование, технологию и очень удивился, когда во время очередного звонка из обкома Антипов его похвалил за усердие:

  - Молодец, Иван Егорович, учиться никогда не поздно!

  Значит, за ним здесь следят и все передают Антипову? Да, интересный завод: не только со своей службой безопасности, но и со своим КГБ. Здесь, наверное, знают все и всех, как и положено в стране социализма. Антипов сам два раза в неделю звонил Захарову. Иван Егорович начинал убеждаться в своих предположениях. Их подтвердил слух из Москвы, где заговорили об акционировании предприятий. Это первый шаг на пути к частной собственности на средства производства. Хозяевами будут люди, имеющие контрольный пакет акций. Хотя старый хозяйственник Захаров понимал, хозяин всегда один - директор. Но за его спиной будет кто-то стоять, кто это? Антипов или, может, сам Абрикосов?

   Меняется все медленно, но бесповоротно, в стране происходит революция, пусть без штурма Зимнего и гражданской войны, но это революция. И все государственное, народное постепенно снова становится частным и имеющим своих хозяев. Он, Иван Егорович, только директор со своим широким кругом полномочий, он просто исполняет чью-то волю, пока это воля государства, а там... Может, он и останется директором и будет как приказчик исполнять барские распоряжения. Тогда зачем нужно было семьдесят лет идти топить страну по колено в крови, чтобы вернуться назад? Может, этот путь, избранный тогда в далеком семнадцатом, был изначально ошибочным? Или за семьдесят лет комиссары в стране превращались из красных в черных? И говоря "наше государственное" они это понимают, как "мое"?

  Иван Егорович вспомнил уже ставший далеким тот зимний вечер в Охотничьем домике в январе 1985 года. Секретари обкомов и говорили тогда, как хозяева, "моя" область, "я думаю у себя в области". Да, пути неисповедимы, никогда не знаешь, где найдешь, что потеряешь.

  Звонила дочь Галина, дела у нее идут в гору. Еще одно кафе себе новое купила, сделала ночной клуб, как на Западе; и ресторан у нее, и салон красоты. Сколько у нее дохода, он никогда не задавал ей этот вопрос, и вообще, дочь после окончания института жила сама. Денег никогда не просила, теперь она купила себе трехкомнатную квартиру и взятые в долг деньги назад не взяла, ответила:

  - Виктор - мой брат. Это от меня.

  Живет только одна и на вопрос, когда он будет нянчить внуков, только рассмеялась в ответ:

  - Работай, Иван Егорович, тебе до пенсии еще далеко.

  * * *

  Два дня назад Захаров ездил на силикатный завод. На стройке не хватало кирпича, темпы строительства опережали поставку стройматериалов. Силикатный завод и так более половины своей продукции отгружал на новую стройку, но и этого было мало. Захарову позвонил Антипов и предложил съездить к своему, как он сказал, "бывшему шефу".

  - Зарубин третий цех открыл, может, что еще сумеет отыскать для вас. Нет, на меня не ссылайся, - предупредил Антипов, - он все свои планы выполняет, я не могу его заставить. Но, может, что сверх плана сможет? Не мне тебя учить, Иван Егорович, ты тридцать лет управляющим работаешь. Можешь и приказывать, и просить. Здесь просить надо, приказать мы больше не можем. Удачи тебе, Захаров.

  Иван Егорович, подумав, поехал на завод без звонка. Кто он? Только коллега, директор. Захаров приехал в 10.00 утра. Охрана даже не пустила его без пропуска на территорию завода, хотя, как помнил Захаров, раньше и территории не было. Пропуск выписали в конторе. Зарубина в кабинете не было. Секретарша сообщила, что он в третьем цехе, когда придет, она не знает. Может, позвонить, вызвать? Захаров отказался, попросил кого-то из охраны проводить его до третьего цеха к директору, чтобы не искать долго самому. Ему выписали пропуск, но извинились, проводить некому, свободных людей на заводе просто нет. Охранник объяснил, как пройти. Ночью в третьем цехе произошла авария, лопнул трос при съемке продукции, пострадал человек, чудом остался жив. Сейчас он в больнице. Зарубин, все инженеры завода были у пресса, смотрели, спорили, выдвигали свои версии несчастного случая. Инженер по технике безопасности пытался даже обвинить самого рабочего:

  - Не досмотрел, не увидел, что трос расплелся, ослаб.

  Зарубин был на стороне пострадавшего, тут же приказал остановить и проверить все пресса завода под личную ответственность главного инженера и инженера по технике безопасности.

  - Лев Борисович, проверка займет несколько дней, нужно все детально изучить, да у нас и оборудования для тщательной проверки мех прочности нет, - пытался возразить главный инженер.

  - Вот видишь, а говорите, рабочий не усмотрел, - ответил директор, - вы когда трос получали, проводили проверку? Нет оборудования. Я мог договориться проверить на мехзаводе. Поверили сертификату. Вот видите, причем здесь рабочий, - доказывал разгоряченный Зарубин. - Продолжайте проверку на других прессах, через три часа все должно работать, - приказал Лев Борисович.

   Резко повернулся, чтобы уйти, и увидел Захарова. Даже после напряженных после аварии часов при виде Захарова Зарубин не сдержал улыбку:

  - Иван Егорович! Какими судьбами к нам в захолустье?

  - Не прибедняйся, Лев Борисович, вы в области основные, без вас нет ни заводов, ни квартир, - Захаров крепко пожал протянутую Зарубиным руку. - Я, наверно, не вовремя?

  - Почему, Иван Егорович, у нас ежедневно то одно, то другое. Чаще человеческий фактор. Вот новый трос получили, должным образом не проверили, поверили документам. Мало того троса этого километр, но его успели еще на трех прессах заменить. Теперь надо проверять этот участок, или вся партия брак. Все как обычно у нас, все хорошо только на бумаге, - Зарубин выговорился. - Пойдем, Иван Егорович в курилку, покурим, там и поговорим, - и объяснил: Я сам курильщик заядлый, но на заводе теперь курят только в отведенных местах. За нарушение пять процентов премии: хочешь - кури, хочешь - деньги зарабатывай.

  Зарубин явно перевозбудился, Иван Егорович это видел, ему хотелось выговориться и тут собеседник со стороны, то есть он, оказался кстати. Конечно, он прав - трос, полученный в таком количестве, необходимо тщательно проверять, но где это делают? Все работают по старинке, на авось, и только несчастный случай заставляет вспомнить слово "надо".

  Зарубин и Захаров пришли в курилку - угол, отгороженный стеклянной перегородкой. Вентилятор бесшумно циркулировал воздух, дыма совсем не было. Стол посередине, две удобные лавочки, на столе разложено домино. Видимо, здесь играли рабочие в обеденный перерыв. Все, как и обычно, на предприятиях, только в цехе Иван Егорович не увидел ни одного окурка. Значит, таблички "Не курить" висели не напрасно. Зарубин сел на одну из лавок, рукой пригласил сесть Ивана Егоровича напротив. Закурили.

  - Иван Егорович, конечно, не навестить старого товарища по работе приехал? - улыбнулся Зарубин.

  - Да, Лев Борисович. Завал. К марту не пустим последний цех, кирпич нужен позарез, строители простаивают, - Захаров затянулся, посмотрел на Зарубина. - Выручай, Лев Борисович, чем сможешь.

  - Кто прислал ко мне, Антипов? - спросил Зарубин и хитро глянул на Ивана Егоровича.

  - Нет, что ты! Он говорит, все выжал из вас, больше не может. Я слышал, поднял ты завод с колен. Об этом все, даже моя Елена Владимировна, говорят. Хотя она у меня сейчас говорит только о религии.

  - Религии? - удивился Зарубин.

  - Представь себе. Завалила свою комнату старыми иконами, библиями всякими и современной литературой по религии - и советской обличительной, и сегодняшней, ставшей модной, о возрождении религии. С утра до ночи что-то пишет, цитирует. Я даже пошутил с ней: "Что, говорю, мать, много нагрешила?". Она обиделась, представь себе. Мы с ней и так по десять слов в сутки говорили друг другу, теперь молчим совсем, - Иван Егорович сделал глубокую затяжку.

  - Странно. Я почему-то всегда думал, что вы счастливая семейная пара, любите друг друга, - Зарубин затушил сигарету и, секунду подумав, достал еще одну.

  - Как тебе сказать, Лев Борисович? Мы и не ругались вроде никогда крепко. Теперь, после трагедии с Виктором, замкнулась она совсем. Конечно, она переживает как мать, но мы как соседи живем, каждый своей жизнью. Хотя, знаешь, и любви, наверно, большой никогда у нас не было. Так все, как надо, как семейный кодекс строителя коммунизма предписывает, - грустно пошутил Иван Егорович.

  Он посмотрел в сторону, через стекло. Суетились слесаря, ловко и быстро менявшие трос на стоявшем рядом с курилкой прессе. Двое мужчин в костюмах с галстуками о чем-то горячо спорили рядом с прессом.

  - Да, Лев Борисович, честно, не узнал я завод. Правду говорят: "хозяин, он везде хозяин": и на заводе, и в районе, и в области.

  - Не хозяин я, Иван Егорович, слуга. Слуга народа. Но этот народ поставил меня здесь, и я должен делать свое дело, как это требуется. Хотя все понимают, что надо делать, но не все хотят, а может, просто не могут сделать. В общем, так, Иван Егорович, извини, времени у меня в обрез, сейчас комиссия из стройтреста должна подъехать. Сам директор, знаешь, сколько теперь отписывается, - пошутил, - может, теперь в сменные мастера переведут. Если погоду мне в вину вменили из райкома, перевели, здесь я виноват, не досмотрел. Дам я вам сверх плана кирпич. Сколько, не знаю, позднее скажу точно. Позвоню, скажу. Тебе для пуска сколько не хватает?

  Захаров назвал цифру.

  - Многовато! Ладно, я скажу тебе точно, только вечером позвоню, часов в 10 вечера. Ты еще не спишь в это время?

  - Какой сон! Я часто в 22.00 только с работы приезжаю, - ответил Захаров.

  - Молодец, Иван Егорович, по моему графику работаешь.

  Они попрощались за руку.

  - Антипов, хозяин ваш, не сильно прижимает? - уходя, поинтересовался Зарубин.

  - Почему хозяин ваш? - словно, не поняв, спросил Иван Егорович. - Он у нас общий хозяин.

  - Нет, Иван Егорович, нашим хозяином он не станет. Только через мой труп. А после нас хоть потоп. Все, прощай. Извини, что не договорили. Может, в другой раз.

  Зарубин вышел, закрыл за собой стеклянную дверь. Своей быстрой походкой пошел к группе собравшихся людей у пресса, на котором произошла авария. Ждали инженеров из треста.

   "Теперь будут искать виноватых, и каждый будет отводить ответственность от себя. Да, не повезло Зарубину, новая волокита", - с грустью подумал Иван Егорович и увидел, что по цеху шли два высоких полнолицых мужчины в пальто и дорогих норковых шапках. Видимо, это и есть инженеры из треста. Подошли к Зарубину, поздоровались, стали что-то жестикулировать, объяснять. Иван Егорович не слышал, о чем они говорили, но понимал, во всем обвиняют его, Зарубина. Не уследил. Не принял меры. Не предусмотрел. "Иуда Искариот нужен всегда", - почему-то вспомнил Захаров слова Сергея Сергеевича.

 

- 14 -

  Сразу после приговора суда Виктора, простившись с родителями, привели в спецкомнату облсуда. Сегодня был еще один процесс в суде, ждали провозглашения приговора. Но из-за неявки нужного свидетеля суд перенесли на завтра. Завели других подсудимых, молодого и в годах уже мужчину. Конвойные по рации сообщили о прибытии спецмашины.

  - Встали, руки за спину. Подельники, первый и последний, ты, - сержант указал на Виктора, - посередине. Пошли!

  Всех повели в спецмашину "автозак", как ее называли в народе. В СИЗО приехали уже совсем темно. В этапный комнате было много народа: подследственных, осужденных, пришел большой этап с юга области. Суетились контролеры и офицеры спецчасти, всех раздели и разместили в две небольшие комнаты с крошечными зарешетчатыми окошками. Стекол на окнах не было, и порывы ветра заносили в камеры снежинки и холодный свежий воздух. В этой камере были все уже осужденные. Кто-то встречал знакомых, начинались разговоры. Виктор заметил, что здесь в СИЗО не принято было расспрашивать, каждый человек рассказывал о том, что сам считал нужным. Это требовал тюремный этикет: не задавать лишних вопросов. Виктора только один раз спросил невысокий плотный парень в телогрейке и черной шапке, видимо, уже неоднократно судимый. Все пальцы и кисти рук у него были покрыты синими татуировками.

  - Ты не с Глебовска?

  Глебовск - это райцентр на юге области.

  - Нет, я местный. С города, - ответил Виктор.

  Парень посмотрел на него прищуренными глазами, но вопросов больше не задавал. Все курили. Трое парней, пристроившись на корточки, в алюминиевой чашке стали варить чифирь на факеле из сала, завернутого в разорванный носовой платок. Уже через две минуты вода в чашке закипела. Довольные повара заулыбались, предчувствуя скорое наслаждение. Виктор и раньше слышал, что чай в тюрьме - своеобразная валюта, здесь все менялось и продавалось за чай. Виктор молча стоял в углу справа от разбитого окошка за спинами других преступников, одетых в куртки, телогрейки, искусственные вязаные черные шапки. От сигаретного дыма, запаха потных тел и дыма от факела было трудно дышать, немного даже подташнивало, и кружилась голова.

  Один из варивших чай, любезно пригласил Виктора:

  - Подходи, земляк, погрей душу.

  Виктор отказался, поблагодарив пригласившего. Второй, как Виктор уже слышал из их разговора, осужденный на четыре года шесть месяцев, увидев хорошую нутриевую шапку, стал предлагать высокому парню, хозяину, двинуть ее за чай.

  - Сейчас зима, шапки в цене. Пачку даже индюхи, можем взять.

  Виктор догадался, что индюхой парень называл индийский чай в желтых пачках со слоном, он даже цену помнил - 98 копеек. Хотя открыто, в свободной продаже, индийский чай был редкостью. Выбрасывали иногда в каком-нибудь универмаге города. Отец часто приносил индийский чай, бразильский растворимый кофе в своих продуктовых спецпайках, которые получал, работая в райкоме. Высокий парень колебался. Ему было жалко свою новую шапку, но и быть жадным в глазах новых знакомых ему явно не хотелось.

  - Я ее второй раз всего и надел на суд, - объяснял он парню с татуировками на руках. - На суд, думал два года исправительно-трудовых работ. Так адвокат обещал, а дали два года усиленного режима,- высокий в шапке глотнул из кружки горячий обжигающий чифирь.

  - Суки - ментовские твои подельники, - объяснил понимающе парень в наколках. - Но забудь, земеля, попал к волкам, по-волчьи вой. Не доходят твои подельники свои условные сроки, приедут к тебе в зону. Я уверен. Ты их жди, встречай. Будет у тебя две жены, если захочешь.

  Оба весело засмеялись. Настроение у высокого, в нутриевой шапке, явно поднялось.

  - Что, земеля, не надумал про шапку? Нам до двенадцати в предвариловке чалиться, сообразим индюшатинку?

  Высокий еще колебался, но Виктор уже понял, что это ненадолго. Торг состоялся. В другом углу встретились, видимо, двое знакомых, ранее отбывавших наказание в одной колонии, они вспоминали своего начальника оперчасти, кума.

  - Представляете, пацаны, - громко говорил один из них, обращаясь, наверное, ко всем, хотя его вяло слушали, каждый был занят своими мыслями. Первые часы после суда самые тяжелые. У каждого, от зеленого первоходка до рецедевиста, до суда в душе теплится надежда, что лишение свободы удастся избежать. Но суд вынес приговор. Надежда, еще вчера согревающая душу, рухнула. - Представляете, пацаны, выстроил кум нас в лакалке четыре отряда - полтыщи человек. Что-то при шмоне запрещенного нашли. И давай наш кум мести: "Набаловали вас! Вас к Сталину в лагеря! Что не жить сейчас в зоне! - орет кум. - Нажретесь сала и е.... друг друга!"

  Все в комнате - этапке засмеялись. Виктор, сам не зная почему, наверное, поддавшись общему настроению, засмеялся тоже. Инстинкт толпы, иногда непроизвольно делаешь то, что делают другие, только потому, что хочешь быть, как все. Стали вызывать по одному по фамилии. Названные уходили, но потом возвращались снова. Шла запись в карточках. Осужденных распределяли по камерам в соответствии с режимом наказания и тяжестью преступления. Время тянулось медленно, хотя есть совсем не хотелось, только пить. По просьбе одного из чаеваров заключенный в черной спецовке с биркой на левом грудном кармане "Василенко х/о" принес трехлитровый чайник воды. Виктор выпил полную кружку, вода была почему-то теплой, пахла хлоркой.

  - Ты где, бычара, эту мочу наливал? - грозно спросил уже в годах мужчина в черной телогрейке, кирзовых сапогах и черной искусственной шапке.

  - Як, иде, в туалете, - ответил Василенко, видимо родом с юга области, там жило много хохлов, как звали обрусевших украинцев.

  Снова раздался дружный громкий хохот здоровых мужских глоток.

  - Захаров, - услышал Виктор голос контролера, стоящего у открытой двери. - Ух, и накурили вы, жулики, дышите хоть через раз, упадешь от этого воздуха.

  Контролер видимо работал давно, его узнавали осужденные, не первый раз посетившие СИЗО, называли по имени.

  - Я! - отозвался Виктор, услышав свою фамилию.

  - Кто я? Головка от ...! - грубо, но беззлобно поправил контролер

  - Виктор Иванович.

  - Статья? Срок? За мной!

  Виктор вышел в коридор. После душной камеры воздух в коридоре казался лесным. Даже голова закружилась. Только запах, Виктор за три месяца не мог привыкнуть к этому тюремному запаху. Запаху тюрьмы, запаху человеческого горя и страдания. Контролер вызвал еще одного осужденного. Вместе повел по коридору, подвел к открытой двери.

  - Заходи по одному.

  В комнате за столом сидела женщина-контролер с погонами сержанта ВВ, писала в делах, заполняла карточки. Она задавала те же вопросы.

  - Статья? Срок? Проходи в ту дверь, - указала пальцем на дверь в смежную комнату.

  Виктор постучал, вошел. В комнате за столом сидели два молодых офицера, старший лейтенант и капитан, оба засмеялись.

  - Культурный жулик пошел, со стуком входит. Проходи. Садись. Вернее, присаживайся. Сидишь ты уже три месяца, - пригласил старший лейтенант.

  - Захаров Виктор Иванович.

  - Да.

  - Три года усиленного режима.

  - Да.

  - Холост, детей нет, образование высшее.

  Старший лейтенант спрашивал, отмечал в деле. Потом посмотрел в глаза Виктора и сказал:

  - Витек, я вижу, ты хороший, в общем, парень, и к нам попал случайно, не по убеждению. Я думаю, мы с тобой найдем общий язык. Ты поможешь нам, мы тебе.

  - Чем здесь я смогу вам помочь? - пожал плечами Виктор.

  - Как чем? Слушай, что говорят в камере. Сам рассказывай, придумывай про пьянки и баб, что хаты бомбил и магазин на улице Кирова в прошлом году твоих рук дело. Что услышишь интересного в камере или беспредел какой, нам сообщишь. Ты понимаешь, о чем я? - старший лейтенант смотрел на Виктора, наигранно изображая, что он искренне хочет помочь оступившемуся Виктору.

  Виктор понимал, оперативники вербуют его, предлагают стать сексотом. Виктор отрицательно покачал головой.

  - Извините, товарищ старший лейтенант. Я не смогу... Я по-другому воспитан.

  Оперативника обозлил отказ.

  - Волк тамбовский тебе товарищ. По-другому он воспитан. Водку жрать на крыше, когда вся страна борется за трезвый образ жизни... Инженеры с высшим образованием. Да собутыльников своих с крыши бросать, этому тебя воспитывали?

  - Извините, гражданин начальник, - поправился Виктор и опустил голову.

  - Значит, помогать нам не хотите и пойдете на зону отбывать наказание? - спросил капитан.

  Старший лейтенант что-то писал на чистом листе бумаги.

  - Да.

  - Почему наш вариант вы отклоняете? Вы же случайно оказались у нас. Распишитесь здесь, - старший лейтенант подвинул Виктору написанный лист.

  - Здесь. Прочти и распишись.

  На белом листе было написано, что он, Захаров Виктор Иванович, от сотрудничества с администрацией СИЗО отказывается по своим моральным убеждениям.

  - Все правильно я написал? - спросил старший лейтенант.

  - Да, гражданин начальник. Все правильно, - ответил Виктор и поставил свою подпись.

  - Все, вы свободны, - капитан взял исписанный лист, положил себе в папку.

  Виктор вышел из комнаты. Второй осужденный стоял у стола, за которым сидела женщина-контролер с погонами сержанта. Виктор вышел в коридор. Очень хотелось курить, руки почему-то дрожали.

  "Привыкай, Виктор, к унижениям тоже привыкай, - как заклинание повторял сам себе Виктор. - Это и есть искупление твоей вины".

  Через пятнадцать минут вышел второй осужденный из кабинета оперативников. Контролер повел обоих назад в этапную камеру.

  - Витек, ты что, у Захарова подпись об отказе взял. Это новое распоряжение от хозяина? - спросил капитан Величко у старшего лейтенанта Прохорова, когда Виктор вышел из кабинета оперработников СИЗО.

  - Нет, Толян. Сам. У него папа - бывший второй секретарь райкома. Сейчас директор пивного завода. Да, который строится за городом. Думаю, как только приговор придет, мы его первым этапом на зону во избежание лишней мороки. Это отмаз, что он идейный жулик, - Прохоров улыбнулся, довольный своей сообразительностью.

  - Ого! Мне тоже в хозобслугу не нужен. Мороки с ним не оберешься. Будет папе стучать про нас, а про зеков, гад, не согласился, - капитан Величко засмеялся.

   Рабочий день или, вернее, ночь у оперативников капитана Величко и старшего лейтенанта Прохорова продолжался. Только к двум часам ночи осужденных стали разводить по камерам. Виктор Захаров попал на старый корпус, в камеру 49 усиленного режима. В камере, рассчитанной на двадцать четыре человека, было уже двадцать два, и привели еще четырех с южного этапа. Двум, которым не досталось шконок, были натянуты одеяла между двумя шконками верхнего яруса, "вертолет" называлось это место, подобие гамака на воле.

  Дни потянулись. Медленно, монотонно, очень однообразно. Через пять дней Виктора вызвали к адвокату Митину. Виктор снова не дал согласие писать кассационную жалобу. Он виноват, это его крест, и его нужно нести до конца. В камере одни и те же разговоры о сытости и привольности вольной жизни. Виктор понимал, больше половины - это вымысел, выдаваемый как желаемое. А действительность? Люди в нетрезвом состоянии совершали порою смешные преступления, а по новому закону "О борьбе за трезвость" даже совершение преступления в нетрезвом состоянии давало право для привлечения по ст.62, то есть признание подсудимого хроническим алкоголиком. И тогда в любом случае условное наказание невозможно. Только лишение свободы, были сроки восемь месяцев и год.

  Ложь, хвастовство - вот и все темы разговоров осужденных камеры 4-9. Верховодили в камере два мужчины, уже в годах. Бывший директор керамзитного завода, севший за взятки, и бывший председатель заготконторы Назаренко с юга области. Они сплотили вокруг себя физически крепких ребят, и трое осужденных, пытавшихся выдавать себя за идейных и пробовавших взять власть в свои руки, получили отпор. Троице пришлось примириться и жить по довольно демократическим законам, установленными директорами. Никто никого не доставал с расспросами, не лез, каждый сам по себе, без деления на блатных и простых, на серых и белых. Виктор понимал - таких, как эта троица, в других камерах могло быть и больше, и поэтому, когда адвокат Митин спросил его, не подумал он остаться в хозобслуге, он уже не так был категоричен, просто пожал плечами. Старый адвокат понял, Виктор колеблется, нужен толчок. Ему, молодому, здоровому парню трудно сделать этот шаг. Об осужденных хозобслуги не очень лестно отзывались другие заключенные в камерах. Хотя из этих камер и набиралась хозобслуга, и всегда предложение превышало спрос.

   Через два дня после звонка Митина Ивану Егоровичу Захарову Виктора вызвал контролер в коридор. Здесь стояли уже знакомый капитан с этапа, майор со шрамом на подбородке, видимо, после операции и высокий холеный подполковник.

  - Осужденный Захаров Виктор Иванович, - представился начинающий уже привыкать к требованиям СИЗО, указывая свою статью и срок наказания. Подполковник подошел к нему вплотную, посмотрел в глаза. Они были одного роста, только подполковник пошире и поплотнее.

  - Что, Витек, сотрудничать с нами не хочешь, это понятно. Отец говорил, ты мужик своенравный, а работать у нас будешь?

  Вопрос подполковника, его упоминание об отце заставили Виктора замяться, смутиться. Он посмотрел на капитана. Капитан стоял немного в стороне, опустив голову. Видимо, он и доложил начальнику об отказе Виктора сотрудничать, то есть доносить на своих сокамерников.

  - Без сотрудничества? Просто честно работать, отбывать свой срок буду, - ответил Виктор.

  - Вот видишь, Величко, а говоришь, он идейный. Оформляй его в рабочую камеру после приговора в хозобслугу, - дал распоряжение подполковник. - Куда? На пищеблок. Ты, Виктор, поваром не работал? - спросил он у Захарова.

  - Нет, я инженер-геолог, - ответил, смутившись, Виктор.

  - Инженер-геолог нам пока не нужен, - пошутил подполковник, - а повар Захаров будет нужен. Все, пошли в 43, что у них? Почему утром еду не взяли?

  "Это начальник СИЗО Молодцов", - догадался Виктор, или "хозяин", как его звали осужденные и даже все работавшие в СИЗО. В тот же день Виктора перевели в рабочую камеру, в отдельном коридоре старого корпуса на третьем этаже, на четвертом этаже были камеры хозобслуги. Рабочие камеры не закрывались, закрывали только коридор. Хождение стало свободным, пускали даже смотреть телевизор, играть в настольный теннис в камере, обустроенной осужденными хозобслуги, как спортзал. Осужденные рабочих камер привлекались для работы на пищеблоке. Осенью на заготовку овощей, на строительные работы. Вся работа в СИЗО делалась руками самих осужденных.

  На второй день утром в рабочую камеру 116, где был Виктор, зашел молодой мужчина в черной спецовке, ушитой по размеру с нашивкой на рукаве "Бригадир пищеблока". Он зачитал несколько фамилий, в том числе и Виктора, взял рабочих из соседних камер, всего двенадцать человек, и вместе с женщиной-контролером выводной пищеблока пошли на работу. Десять железных дверей-решеток насчитал Виктор, прежде чем они попали на пищеблок.

  Пищеблок - старое сооружение, построенное, как и сама тюрьма, больше века назад. Виктор попал на работу в овощной цех. Работа была несложная, правда всех прежде одели в большие резиновые сапоги, в цеху было сыро, осужденные вырезали глазки из картофеля, пропущенного через картофелечистку. Правда, старые рабочие уже не первую неделю и старший овощерезки, пожилой осужденный хозобслуги, сказал, что сегодня лафа, картофелечистка чаще не работает, и тогда всю работу приходилось делать вручную, людей еще добавляли. Чистили до обеда, на ужин было картофельное пюре. Пообедав и немного отдохнув, начали чистить картошку на утро, на завтрак.

  "Да, - думал Виктор, ловко орудуя ножом, - работа творческая".

  Из цеха старший не разрешал выходить, объясняя, что заведующая столовой, Евгения Ивановна, очень не любит, когда осужденные без дела ходят по коридору. Все должны работать только на своих местах, в своих цехах.

  В овощном цехе было сыро, но очень тепло. Толстые старые стены хорошо сохраняли тепло. Через коридор от овощного цеха виднелась открытая настежь дверь варочного цеха. Там гудели большие четырехсотлитровые паровые котлы. Бесперебойно готовилась пища, только прошел завтрак, помыли котлы, идет закладка мяса на обед. И так изо дня в день. Варилось, варилось. Две бригады поваров по четыре человека из числа осужденных хозобслуги работали по два дня. Работа повара считалась белой, хотя и тяжелой. Пар кипящих котлов, пищу мешали большим веслом и разливали в тридцатилитровые термоса черпаками, прибитыми к ручкам. Бригада пищеблока - самая многочисленная, вместе с осужденными рабочих камер ежедневно на работу выходило до пятидесяти человек. Самая белая работа на пищеблоке - хлеборез. Он резал хлеб, делал порции из масла, развешивал сахар.

   Первый день пролетел незаметно, после трех месяцев однообразных дней в камере все было ново, даже интересно. Новые люди, новые знакомства. Виктор и не заметил, что на улице давно темно, окна в овощном цехе были очень маленькие, заложенные стеклоблоками, постоянно горел электрический свет. Убрали цех, смыли шлангом остатки картофельного крахмала, глазки ссыпали в специальные емкости. "Колония усиленного режима совсем рядом, - почему-то вдруг подумал Виктор, - всего через улицу. Хотя какая разница..." Виктор уже свыкся с мыслью, что будет отбывать наказание здесь. Какая разница где, главное - сколько.

  Выводная женщина-контролер отвела всех осужденных назад в камеры. После ужина многие пошли смотреть телевизор или играть в спортзал. Виктор после трех месяцев почти без движения почувствовал усталость, лег на свою кровать и сразу заснул.

  Наутро все повторилось, правда, пришел не бригадир, а его помощник, старший раздатчик пищи Селиванов, по гонору и желанию покомандовать не уступавший, скорее превосходящий своего бригадира. Все повторилось, только на ужин не пюре, и чистить картофель пришлось в три раза меньше, появилось свободное время. Вновь поступившие осужденные стали с интересом осматривать пищеблок. Здесь был свой душ для рабочих пищеблока, но бригадир категорически запретил мыться в нем осужденным из рабочих камер. В камерах СИЗО, это видел и знал Виктор, были постельные вши - эти вечные спутники горя, нищеты и грязи, даже в конце XX века, как сто и двести лет назад. Велась борьба, одежды прожаривались в специальных камерах, выдавалось специальное вонючее мыло для борьбы со вшами.

  Виктор стоял в проеме открытых дверей в овощной цех. Женский голос. Виктор с любопытством выглянул в коридор. По коридору в распахнутом белом халате шла Евгения Ивановна - заведующая или "мама" пищеблока, как ее называли все осужденные и не скрывая просто побаивались ее. Виктор узнал ее.

  - Здравствуйте, Евгения Ивановна, - поздоровался он, надеясь, что и она помнит его, они уже много раз пересекались.

  - Привет, - на ходу, не глядя на Виктора, поздоровалась Евгения Ивановна. - Дверь закройте, пожалуйста, - добавила она.

  Виктор даже не понял, кому она это сказала, он посмотрел вокруг, никого не было.

  - Бугор! - громким сильным голосом позвала Евгения Иванова. Из хлеборезки тут же выбежал бригадир пищеблока в белой поварской куртке и белых брюках. - Почему у тебя люди не заняты работой? Нет работы, веди в камеры.

  Она зашла в свой кабинет, громко хлопнув дверью. К овощному быстрым шагом, почти бегом, подошел "бригадир Тихонов", прочитал Виктор бирку на белой куртке.

  - Что, все сделали? Убрали? Тогда собирай людей, в камеру пойдем, сегодня в клубе фильм, еще успеем, - дал распоряжение Виктору бригадир Тихонов.

  Виктор слышал от других осужденных, что бригадир неплохой мужик. И наверное, Евгения Ивановна только его и слушала. Тихонов был шеф-поваром в кафе, и здесь под его руководством из тех же самых продуктов и по той же раскладке Тихонов умудрялся делить пережарки, пассировки, даже салаты. Простая примитивная пища для заключенных СИЗО стала намного вкуснее. Это заметили все, и заключенные в камерах хвалили шефа, хотя всегда недолюбливали осужденных из хозобслуги. "Хозяин" - Игорь Васильевич Молодцов - давал добро на эксперименты. У Тихонова подходил срок условно-досрочного освобождения и, видимо, портить отношения со своей начальницей, Евгенией Ивановной Чайкиной, ему не хотелось. Как командир Тихонов был не очень, ему не хватало властной жилки, только как повар он постоянно что-то менял, учитывая каждый грамм по рациону, что-то придумывал. Начальник отряда хозобслуги пошел на хитрость, он дал ему в помощники Селиванова. Молодой двадцатидвухлетний парень, живя в колхозе, наверное, всю свою жизнь мечтал командовать. Недавно, придя из армии, где был сержантом, Селиванов и среди заключенных прививал армейскую дисциплину, хотя особым талантом руководителя и даже умом Селиванов не обладал.

  Все освободившиеся рабочие быстро собрались и выводная - контролер Рая - повела всех не в камеры, а в клуб. Сегодня "Приключения итальянцев в России".

 

- 15 -

  Нина Никаноровна Сухорукова получила письмо от супругов Бойко. Письмо принесла сияющая Светочка. Еще десять месяцев оставалось ей работать в совхозе, заканчивался обязательный срок работы по распределению после окончания института. Светочка не хотела оставаться с первых дней своего приезда в совхозе, даже ради своих многочисленных ухажеров. В деревнях, как обычно, парней было больше, чем девчат. После службы в армии парни оставались работать шоферами, механизаторами, даже строителями. В совхозе была своя стройбригада, строили дома своим рабочим. Светочка за два года так серьезно ни с кем и не дружила.

  - Нина Никаноровна, я боюсь, влюблюсь и останусь здесь на всю жизнь, как вы, - говорила в шутку Светлана своей начальнице.

  Даже во вполне благополучном совхозе, по областным меркам, где и зарплата была приличная, и давали жилье, не хватало женщин. Где работать? Только дояркой на ферме. В совхозе не хватало доярок, хотя их зарплата была намного выше, чем в среднем по стране.

  Светочка, отдавая письмо, загадочно улыбнулась - видимо, она тоже получила письмо от сестры, успела прочитать и явно что-то знала. Нина Никаноровна вскрыла конверт, написанный уже ставшим знакомым почерком Верочки. В начале письма все как обычно - о себе, о здоровье. Квартиру посетили, даже пыль притерли. В пустой квартире пыль. Почему? Так уже не раз задумывалась Нина Никаноровна и раньше. Вот и главное, вот почему такая счастливая Светочка:

  "Нина Никаноровна, даже боюсь сообщать, - писала Вера, - но вы нам уже стали, как родная, у нас нет больше взрослых, у нас с Сережей будет ребенок. Я сначала даже не верила, мы очень этого ждали, хотя в больницу и не обращались. Мама нам всегда говорила: "На все воля Божья". Хотя мы с Сережей и комсомольцы, но в Бога я верю. Теперь уже точно, все анализы подтвердили, я на третьем месяце, и у нас появится малыш. Нина Никаноровна, я очень боюсь, если честно, - писала Вера, - нам не важно, кто наш малыш, мальчик или девочка. Сережа сказал: "Я буду любить вас обоих, неважно, кто будет, мальчик или девочка, а лучше сразу двое". Я уже работаю на легком труде, так как у меня была тяжелая работа станочницы, теперь убираю в цехе, хожу с ведром и веником. Я надеюсь, у нас будет все хорошо. Мы очень ждали нашего малыша. Сережка смеется, как кот Матросскин: "Теперь я тебя, Вера, буду любить вас в два раза больше". Немного дежурных фраз в конце письма: о погоде, об очередях, пожелание здоровья. "Мы ждем вас и Светочку, приезжайте, Нина Никаноровна, с Петей жить в город. И Светочку ждем, надо будет ухаживать за племянником".

   Света стояла рядом, сияющими глазами смотрела на Нину Никаноровну, ожидая, когда она закончит читать письмо.

  - Представляете, Нина Никаноровна, - затараторила Светочка, как только Нина оторвала глаза от письма, - это просто чудо! А вы говорите, Бога нет. Они уже и надежду потеряли. А семья без детей, это как бы и не семья. Правда, Нина Никаноровна? - Светочка посмотрела на Нину Никаноровну, как на мать, а совсем не как на начальницу, как на женщину, родившую и воспитавшую двух сыновей.

  - Почему я говорю, Бога нет? Нет, Светочка, нам везде, и в школе, и в институте это твердили, хотя я не уверена, что сами преподаватели в это верили. Я не могу так говорить, Светочка. И еще я не думаю, что семья без детей - это не семья. Дети вырастают и уходят. Наверное, каждому свое. Я очень рада за Сергея и Верочку и верю, что все у них будет хорошо. Я когда у них жила, завидовала Верочке белой женской завистью. Он за ней бегает, как за ребенком, не знает, куда посадить, чем угодить. Но и Верочка, я не видела, чтобы она спекулировала его заботой и вниманием. Видно было, не он ее, а они любят друг друга. Это счастье человеческое - любить и быть любимым.

  - Нина Никаноровна, извините, можно бестактный вопрос? - спросила Света.

  - Бестактный? - Нина Никаноровна улыбнулась. - Ну, давай свой бестактный.

  - Вы любили своего мужа?

  - Я... - Нина на несколько секунд заколебалась. Соврать...? - Я не знаю, Светочка, что тебе даже ответить...

  - Вы честно ответьте. Вы мне как мать, мы уже почти два года вместе работаем. Вы женщина видная, и сейчас мужики на десть лет моложе на вас засматриваются. Но, я смотрю со стороны, вы словно их не замечаете никого, - Светочка стояла напротив Нины Никаноровны, даже рукой взяла за рукав ее шубы.

  - Неужели? Я как-то не думала об этом. Ты еще и следишь за мной, - беззлобно пожурила она Светочку.

  - Вы так любили мужа, что даже забыть не можете через три года, - допытывалась Светочка.

  - Нет, наверно, сказав так, я совру тебе, Светочка, - Нина Никаноровна задумчиво посмотрела в окно. На улице снова повалили белые пушистые хлопья снега. - Смотри, снова снег пошел, - сказала она. - Наверно, снесет нас в половодье, столько снега навалило. И идет, и идет. Каждый день почти.

   Нина Никаноровна оторвала глаза от окна, посмотрела на Светлану:

  - Я отвечу тебе, Светочка. Но с условием - больше ни одного вопроса. Договорились?

  - Я согласна, - Светочка даже губы сжала бантиком.

  "Совсем девчонка", - подумала Нина Никаноровна.

  - Я, Светочка, скорее и замуж вышла, чтоб забыть свою любовь. Но от себя не убежишь. Жизнь прошла, и я поняла, забыть можно не все.

  - Неужели можно прожить с мужем жизнь без любви? - глаза у Светочки округлились.

  - Я же тебя просила, ни одного больше вопроса. Ты обещала. Я имею право не отвечать на твой вопрос. Хотя скажу. Почему без любви? Любовь разная бывает, и кошку мы любим, и гладим часто. Есть еще уважение к человеку, чувство благодарности. И всего этого бывает достаточно. Так живут многие, очень многие. Даже, наверное, большинство так живут. Вспыхнет искра влюбленности, потом погаснет, но остается долг, уважение, благодарность. Потом появляются дети, и любовь к ним, забота перевешивают все остальное. Только иногда, ночью, сдавит сердце и побежит непослушная слеза на подушку. Но кто ее увидит ночью? Да и кто поймет? Мы, женщины, всегда плачем, и от счастья, и от горя. Ладно, все. Ты график отелов подготовила? Дай я посмотрю, - Нина Никаноровна резко перевела разговор на работу.

  Светочка не осмелилась продолжить разговор. Она поняла, что эта спокойная, невозмутимая женщина, "железная леди совхоза", любила и еще любит одного человека. Наверное, еще с юности, когда была такой молодой, как она сейчас, может, еще моложе, и ей тогда тоже казалось: "Вся жизнь впереди, и лет впереди очень много". Но теперь, когда больше половины жизни позади, она поняла с высоты прожитых лет - нет, не пришла больше "ее любовь".

  * * *

  Уже темнело, Нина Никаноровна пришла домой. Короткий зимний день, хотя сегодня была суббота, и можно было уйти пораньше. Отчеты за год написаны и сданы. Планы на предстоящий год давно согласованы. Еще с института Нина любила, чтобы все у нее было сделано во время, за пять лет обучения она не имела ни одного "хвоста". И на работе всегда все писала и сдавала вовремя, и свою помощницу Светочку приучила к этому порядку. Жаль, конечно, закончит отработку, уедет Светочка из совхоза. Совхоз потеряет еще одну невесту. Не встретила Светочка за два года того, кто растопил бы ее женскую душу. И дома у нее нет. Они с сестрой детдомовские. Нина знала это, Верочка открылась ей, хотя и просила ничего сестре не говорить, не напоминать ей об этом. Ее дом у Бойко. И учительница после отработки тоже уехала в райцентр.

  Трасса проходит за селом, но не идет в деревню молодежь. Немодно, непрестижно, а в городе часто делают самую черную работу, метут улицы, чтобы получить место в общежитии, а дома в деревнях все чаще пустуют. Совхоз строит квартиры. Две улицы уже отстроили в центре села, и переходят туда жить люди с окраины, а не приезжают новые. Скоро весь совхоз будет в три улица, а на хуторе Катино, где находится овцеферма, осталось десять жилых домов, в них живут старики, а рабочих привозят на машине. И это не в Сибири где-то, а в центре России. Дороги, газ -вот основные направления развития, и еще создание рабочих мест, больше для женщин, так как сейчас кроме как на ферме дояркой, работать негде. Тратя миллионы на космос, на вооружение государство забыло о простых тружениках села, вот одна из причин "бегства в город", как его называют с газетных полос.

  "В доме чисто. Ужин на плите" - записка от Пети.

   "Спасибо, сынок, помощник мой. Я мечтала о девчонке, но сейчас не только не жалею, а рада, что родился мальчик. Мой защитник! Защитник отечества! Хотя что дало Отечество брату Владимиру, отдавшего свое здоровье и жизнь за защиту Отечества? Холмик с табличкой из нескольких цифр".

  Нина поужинала, включила телевизор. Программа "Взгляд", молодые ведущие критикуют просчеты государства, партии, правительства. Открыто такое раньше и в голову не приходило говорить. Все кухонные разговоры вышли на экраны телевизоров. Это, может, хорошо, но неужели одно плохое нужно показывать. Неужели за все годы не было ничего хорошего? В жизни народа, страны. До Волги была разрушена страна. Двадцать миллионов погибших, цвет - самое трудовое население. Мужчины в самом рабочем возрасте, сколько они могли принести пользы для страны. Неужели только плохое было в нашей жизни, а сотни построенных заводов, а вновь отстроенные города? Все получают отдельные квартиры, покупают даже рабочие машины. Но почему-то сумма денег опережает производство товаров. Дефицит во всем - это норма. Не хватает холодильников, телевизоров, ковров, мебели. Недавно жена главного агронома ездила в район к сестре. Жила у нее, ночами стояла в очереди, писала на руке номер очереди, чтобы купить за честно заработанные деньги "стенку". Несколько листов прессованных опилок.

  Нина выключила телевизор, легла. Уже тысячи ночей ее голову занимает основная мысль, пусть уже потухшая и не так волнующая сердце. С годами память затирает боль, словно из другой жизни Ниночка Новикова счастливая идет по ночному городу, вслух читает стихи Есенина. За руку ее держит Ваня. Ваня Захаров, обещавший быть вместе всю жизнь, всегда и везде.

  Ни одного письма не получила она, ни одного звонка после последнего звонка на квартиру брата Володи. Хотя непроизвольно, придя домой, Нина всегда открывает почтовый ящик, хотя и знает, если было письмо, его уже занес в дом Петя, невольно вздрагивала, если вечером, после 21.00 звонил телефон. Но и эта боль стала утихать. Вспыхнула искорка надежды и снова погасла и уже будто совсем перестала тлеть. А может, совсем не надежда, а искорка памяти далеких лет. Когда были молоды и Нина Новикова, и Ваня Захаров. Память того, что было дорого и близко сердцу, но к чему никогда не будет возврата.

 

  - 16 -

  Майор Андреев получил повышение по службе: его утвердили в должности начальника уголовного розыска Центрального района города. Старый начальник ушел на повышение в УВД, почти месяц Александр Сергеевич исполнял обязанности, и вот сегодня пришел официальный приказ из УВД. Хотя, наверное, все оперативные работники отдела, да и сотрудники других отделов: БХСС, вневедомственной охраны и даже медвытрезвителя - не сомневались, кто будет главный опер их района. После приказа офицеры отдела дружно пошли в кабинет к новому начальнику УР поздравлять его. Этикет требовал, несмотря на новую норму жизни - трезвость, выполнение которого и контроль были призваны органы МВД, угощать "имениннику" своих товарищей. "Именинником" звали в отделе того, кто получал очередную звездочку или повышение. Майор Андреев получил и звездочку, и повышение. Сразу предвидя это, он уже сделал запас, и после 18.00 часов особо близкие старые друзья и коллеги по работе собрались в просторном кабинете нового начальника. Веление времени не позволяло широко отметить подобное, как вспоминали старые сотрудники отдела, до гармошки дело доходило. Каждый вошедший подходил к тумбочке, где стояла приготовленная открытая бутылка, выпивал и шел за накрытый самими оперативниками стол с закусками и бутылками "Буратино". Зашел начальник отдела. Посмотрел, хитро улыбнувшись, на стол.

  - Лимонад пьем, товарищи опера?

  - Так точно, лимонад, товарищ подполковник, - дружно наперебой ответили присутствующие. Некоторые для особой достоверности даже подняли свои налитые лимонадом стаканы.

  - Хорошо, отмечайте, но смотрите, в лимонаде тоже доли градуса есть. Не перетрудитесь, особенно, кто сегодня в опергруппе. Кто сегодня старший?

  - Да сам "именинник", - ответил пришедший с дежурной части майор Головин, дежурный по отделу.

  - Вот и отлично. Все права у вас, Александр Сергеевич, после 18.00.

  Начальник ушел. Он был новый человек в их отделе, и предложить ему поддержать компанию, выпить за нового начальника розыска, не решился никто. Зазвонил городской телефон. Андреев поднял трубку, жестом руки показывал сослуживцам "тише". У многих рабочий день уже закончился, и они явно раскраснелись после выпитого "Буратино" и говорили немного громче обычного. После фуршета они уйдут домой. Звонила Лариса, она тоже поздравила Александра:

  - Ты в опергруппе сегодня? Мог бы на правах "именинника" поменяться.

  - Нехорошо, Ларисочка, наряды на месяц расписываются, и каждый старается подделаться под график. Еще два раза схожу: сегодня и в субботу.

  Звонок по внутреннему телефону. Андреев извинился перед женой, положил трубку городского:

  - Вызов. На улице Мира драка, отец с сыном. Отец вооружился топором против сына-алкоголика. Опергруппа на выезд!

  Поехали трое: Андреев остался. Бытовые вызовы очень часто ложные. Звонят, умоляют приехать, а потом умоляют не забирать. Они уже помирились, когда к ним ехала опергруппа. Дежурство проходило спокойно, в 22.30 Андреев позвонил жене, пожелал спокойной ночи.

  - Андреев, - фамильярно спросила Лариса, - а ты не боишься, что твоя жена, то есть я, заведет любовника? Надо сказать, к этому есть все предпосылки: и муж дома редко, и женщина я еще нестарая, можно сказать. Что молчишь, Андреев?

  - Думаю, Лариса Сергеевна, и знаете, теперь, наверное, нет, не боюсь. Надо было заботиться об этом раньше, - весело ответил Александр.

  - Почему? Что за причина появилась? Я устарела?

  - Дело в том, что у каждого оперативника свои осведомители. А я, как начальник розыска, обязан по должности знать их всех. Может, ребята, узнав от своих сексотов о твоих амурных делах, учитывая мою горячую кровь, не решились бы мне об этом сказать. Но теперь, уважаемая Лариса Сергеевна, я все узнаю из первых уст. Спрятаться в нашем районе вам практически невозможно.

  - Так хорошо налажена агентурная сеть? Или жильцы нашего района склонны к стукачеству? - Лариса произнесла последнее слово, уже не сдерживая смеха.

  - Товарищ народный судья! Что за смех? Вы заражены от своих подсудимых. Наверное, я скоро перестану вас дома понимать. Скажешь: "Фрезу закрыл? Баланда готова, хавай, не понтуйся", - говорил, уже смеясь, Андреев. - У нас в стране нет и не может быть стукачей. Могут быть сознательные законопослушные граждане, правда, эти граждане в основном из бывших уголовников. И своим трудом на укрепление соцзаконности в первую очередь хотят обезопасить себя на случай мелкого прокола. Может, мы их простим за скорбный труд.

  - А это законно, товарищ начальник уголовного розыска?

  - Не совсем. А что делать? Если наиболее сознательна у нас именно эта часть граждан. Все, Ларочка, мы заболтались. Я, наверное, на дежурстве в отделе МВД, а не сторож в бане женской. Отдыхай, солнышко. Целую. Жди меня, и я вернусь.

  Андреев повесил трубку. Позвонил дежурному по отделу. Все тихо, не дежурство, а рай: один вызов, но, как и ожидал Андреев, к приезду опергруппы топоры были зачехлены, и выпита чаша дружбы. Отец с сыном сидели, обнявшись, оба плакали, споря, кто из них больше кого уважает. Можно было оформить как хулиганство, ложный вызов опергруппы. Но милиционеры просто пожалели помирившуюся семейку. Жены обоих уехали к бабушке или теще в деревню, оставили своих мужей одних. Андреев, выслушав рассказ старшего лейтенанта Новикова, старшего инспектора БХСС, смеялся вместе со всеми. Когда смех немного поутих, Андреев сказал:

  - Пять лет боремся с пьянством, а не знаю, как у вас, а у меня сложилось мнение, что пить стали в два раза больше. Все, что горит, идет в дело, десятки отравлений со смертельным исходом. "Русские не сдаются" - фраза из жизни.

  В полпервого Андреев пригласил Новикова перекусить, у него в кабинете еще осталась закуска, и "лимонад" еще есть.

  - С удовольствием, - согласился старший лейтенант. - Я взял одних пирожков, когда есть, где взять, почему-то не хочется.

  Виталий Новиков работал в отделе всего два года после высшей школы милиции в Минске. Надо сказать, оперативников угрозыска и БХСС часто связывали общие дела, да и дежурства совпадали. Андреев считал Новикова самым толковым из всего отдела. Даже начальник отдела БХСС майор Северинов, полный, вечно потеющий и зимой, и летом, ходил к нему за консультацией по хитрым бухгалтерским отчетам. Ни одна деталь не ускользала от зорких глаз молодого инспектора. Он получил ко дню милиции звание старшего лейтенанта на полгода раньше срока, и по инициативе Северикова его сразу назначили старшим инспектором.

  "Гроза барыг и продавщиц" прозвали Новикова в отделе. При рейдах, контрольных закупках не одному десятку продавщиц пришлось запомнить его. Он обращал внимание не только на недовес, обсчет покупателей, а даже на отношение к покупателю продавца, и всегда в своих отчетах указывал на хамское отношение, если оно присутствовало, недостойное советского продавца. Зайдет среднего роста молодой мужчина, станет недалеко от весов и пять - шесть покупателей проконтролирует. В уме прикинет. "Когда при рублевой покупке на двадцать копеек обсчитывают, я не могу уже молчать", - говорил Новиков словами писателя.

  А были и вообще анекдотические случаи. Продавщица, знавшая инспектора в лицо, наоборот обвесилась почти на сто грамм колбасы, но узнала стоявшего среди покупателей инспектора и сдачи дала четыре рубля шестьдесят копеек с пяти рублей при цене "Докторской" - два рубля двадцать копеек за килограмм при шестисотграммовой покупке. Смеялся весь отдел.

  - Новиков запугал бедных продавщиц. Торгуют себе в убыток.

  Разложили бутерброды с колбасой, открыли банку консервов, нехитрый ужин людей, вынужденных работать ночью. В дверь постучали.

  - Да, войдите!

  Вошел капитан Карташев, старший участковый инспектор, тоже дежуривший в опергруппе сегодняшней ночью.

  - Геннадий Евгеньевич, вы так официально, со стуком, - пошутил Андреев.

  Он даже смутился. Карташев был намного старше Андреева. Ему уже за сорок, и наверное, пика звания и должности он уже достиг. Бывший сержант, постовой, он окончил Саратовскую школу милиции заочно. Карташев - уже много лет офицер, не смог изжить в себе зачатки сержанта патрульно-постовой службы. Запросто мог остановить на улице прохожего, спросить документы, не гнушался приводить пьяных в медвытрезвитель. Ходила в отделе байка, что он привел пьяного мужчину, который подходил уже к подъезду своего дома и повел его в отдел за полтора километра пешком, еле стоявшего на ногах, сдал в медвытрезвитель.

  - Пусть другим наука. Не один случай хождения по городу в пьяном, порочащем имя советского человека виде не должен остаться безнаказанным.

  - В семью он придет - опять скандал, - оправдывал свой поступок участковый.

  Может, капитан и прав, но посещение вытрезвителя хозяином для семьи выходит боком. Его штрафовали на работе, лишали тринадцатой зарплаты, выслуги лет. Если учесть, что пьяный, которого привел Карташев, как огня боялся жены, а утром она пришла в отдел, принесла штраф и, взглянув исподлобья на помятого, опухшего мужа, сквозь зубы процедила:

  - Пойдем, Коленька, пойдем, родной, домой. Дома поговорим.

  Коленька робко прятался за спины сержантов патрульного взвода, зашедших в дежурную часть сдать оружие, и робко прошептал на ухо одному из них:

  - Командир, а пятнадцать суток нельзя оформить?

  Явно в семье назревал скандал. Только опасения участкового были напрасны. Скорее всего, жертвой скандалов в семье был сам Коленька.

  Андреев предложил Карташеву пятьдесят граммов, для согрева. Карташев не отказался, он любил выпить, но наверное, пятьдесят грамм - его максимальная доза. Инспектор даже на больших вечерах и раньше с обилием спиртного пьяным не напивался никогда.

  - Водку выпускают, чтобы пить, - говорил он, - но не терять человеческое достоинство.

  Участкового, как, наверное, и большинство людей его профессии, недолюбливали жители подотчетных ему улиц и за глаза называли "Гена - ослиная голова", в чем-то, конечно, справедливо. Голова капитана, даже при его росте выше среднего, была солидных размеров. Он сам шутил:

  - Росла на генерала, досталась капитану.

  До утра дежурство прошло спокойно. В 4.30 часа выехали патрульные машины на проверку магазинов. Этой ночью все было тихо в Центральном районе областного центра. Драка на танцах среди малолеток была предотвращена подъехавшей патрульной машиной. Пьяный заснул на остановке: подъехавший патруль доставил его в медвытрезвитель.

  - Даже писать нечего в рапорте, - шутил Андреев, - несколько таких ночей и погонят нас на предприятия народного хозяйства. К станкам, товарищи! К станкам!

  Утром позвонила жена, она уходила на работу. В приказном тоне объяснила мужу, что и где стоит приготовленное, что ему разогреть, и что он обязательно должен съесть.

  "Когда она успевает все? Моя Киса? - подумал Александр, и на сердце стало теплее. - Скоро женский день. Надо сделать ей дорогой подарок. У меня уже почти 300 рублей в заначке. Куплю ей золотые серьги или перстень красивый. А лучше - и серьги, и перстень. Премию должны же дать за новую должность?"

  Андреев сдал дежурство, сдал пистолет и поехал домой. Инспектор уголовного розыска имеет право ношения оружия, но майор Андреев очень редко брал оружие домой.

  - Мороки много. Сейфа у меня хорошего нет, хотя давно мечтаю, но руки не доходят. Половина жизни проходит в отделе. Дома спишь даже не каждую ночь.

 

- 17 -

  Телефонный звонок разбудил Галину среди ночи. Кто-то настойчиво звонил. Галина еще понежилась под пуховым одеялом, но, наверное, звонивший и не думал останавливаться. В квартире было прохладно: дул северный ветер. Окно в спальне выходило на север. Галина накинула теплый халат, надела тапочки, подошла к телефону.

  - Да, слушаю, что случилось?

  - Почему случилось? - в трубке голос Елышева. Заместитель председателя облисполкома явно был пьян. Даже язык с трудом шевелился. - Ничего не случилось Галчонок. Но случится обязательно. Я тебя уверяю.

  - Игорь Григорьевич, вы знаете, который час?! - Галина посмотрела на стоящий на тумбочке будильник: 4.05. - Пятый час, в чем дело?!

  - Не кричите на меня, Галина Ивановна, пожалуйста. Не кричите. Я звоню с работы, задержался, сижу один в кабинете... Вы не придете ко мне? Охрана пропустит.

  - Нет, Игорь Григорьевич. К пьяному я к вам не поеду никогда. И вообще, мне на работу утром: отчет о налогах вести за месяц. Вы в четыре звоните беспардонно. Кто я вам есть? Девочка по вызову? Оксане в "Цветочный" позвоните.

  - Не хочу Оксану. Хочу тебя. Мою дикую пантеру. Хочу страстно, - Елышев говорил плохо слушавшим его языком, подолгу произносил каждое слово.

  - А! Могу, что хочу? "Казанова" ты наш, - Галина решила отомстить за беспардонный звонок, поиздеваться. Елышев знал, что в этом его желания часто не соответствовали возможностям. Галина задела за больное.

  - Издеваешься? Я сейчас заплачу. Ты не любила меня никогда. Ты только притворялась, а теперь издеваешься. Я заплачу... - Елышев засопел в трубку, имитируя, что плачет.

  - Игорь Григорьевич, по-моему, не я, а вы мне предложили в начале нашего романа или повести, как назвать наши отношения, что мы будем встречаться, семью вы не бросите, жена больна, и подло бросать ее. И вообще, по вопросу девочек, к Оксане в цветочный, Нелли из вашей бухгалтерии. Леночка из "Обувного", которую вы утвердили с незаконченным средним образованием, она в вечерней школе училась, заведующей магазином.

  - Что, это магазин на Баррикадной? Забегаловка десяти квадратных метров и десять пар обуви, - Елышев заговорил внятнее.

  - Какая разница. По всем бумагам - это магазин Љ 47, если я не ошибаюсь.

  - Память у вас, Галина Ивановна, конечно, хорошая. Точно, магазин Љ 47, - Елышев перешел на "вы" в разговоре с Галиной. - Но сейчас ты хозяйка и ресторана, и салона красоты, и мое кафе теперь в ночной клуб переделала.

  - Вашим кафе даже на бумаге не было, уважаемый Игорь Григорьевич. Но я поступила честно, выплатила всю оговоренную сумму.

  - Честно? Это грабеж, ты и половины реальной цены не дала! - Елышев сорвался.

  - Не кричите на меня, пожалуйста. Я дала столько, сколько могла, вы согласились. Мало? Продали бы дороже. Вы и сейчас говорите, что хозяин - барин.

  - Баринами вы себя считаете. Только дай вам волю, торгашам, всех и все продадите, - Елышев заговорил зло, отрывисто.

  - А вы, Игорь Григорьевич, всю свою жизнь с детских лет простояли у токарного станка? Вы потомственный токарь? Или нет, сварщик? В вашем роду пять поколений, все в торговле, еще от царя. Все - и мужчины, и женщины. На шестьдесят рублей оклада, все в золоте и хрустале, и четырехкомнатные квартиры. Давайте не будем считать доходы. Страна дала добро кооперативам. И мы выживаем, как можем. Что вы не стали кооператором? Бросили бы свою работу в облисполкоме и открыли сеть кафе "Елышев и Ко". Даже звучит!

  - Я не могу с этими подонками разговаривать, не то, что договариваться, в отличие от вас. Вы их тем же методом, что и меня под себя подмяли? А я не могу, они мне противны. Наглые! Хамье! "Ты должен". Я никому, ничего не должен. Вот один из них, наверное, хочет Северный рынок под себя подмять. Я против, и в обкоме меня поддержали. Хрен им, а не рынок! - Елышев разошелся, было слышно, что он еще налил себе.

  - Игорь, - уже другим, дружеским голосом попросила Галина, - хватит пить. Что ты говоришь о Северном рынке? Это не телефонный разговор. Проспись. Нам надо поговорить на эту тему.

  Галина слышала от Короля, что они хотят взять под себя рынок, и теперь, когда Елышев сказал об этом, она вспомнила, как Король говорил с кем-то по телефону. Он говорил, что в исполкоме зарубили дело. Ему что-то ответил густой мужской голос. Слов Галина не могла разобрать, она стояла у окна, когда Король разговаривал:

  - Любые методы? Даже крайние? - Но тут же добавил: Думаю, до них не дойдет. Рыхловат товарищ.

  Разговор состоялся в конце прошлого месяца. Король зашел без четверти шесть один "просто проведать старого друга", как он выразился, "узнать, не надо ли чего, не обижают?" Потом раздался телефонный звонок. Видимо, у Короля был договор с кем-то о времени, и куда звонить. И теперь Галина поняла, что Елышев со своей твердолобостью и раздутой им самим все властностью, как в былые времена, не осознает той опасности, которую он может на себя навлечь. Теперь стало понятно, кто этот "рыхлый товарищ". Но видимо, Игорь и на второй запрос отказал. Галина не могла представить интеллигентного, обходительного Короля в роли убийцы. Хотя, наверное, в их бригаде есть и другие, более подходящие. Елышев снова плакал в трубку. Она слышал, как он пил еще.

  - Игорь, я тебя прошу, даже умоляю - иди домой. Вызови такси по телефону. И проспись, а потом обязательно созвонись со мной. Найди меня в кафе, салоне, дома - где угодно. Ты слышишь меня, Елышев?

  - Не фамильярничайте, - с трудом проговорил Елышев.- Я тебя ненавижу! Ты подстилка! Ляжешь за выгоду под любого. Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

  Галина бросила трубку. Звонков больше не было. Непонятная тревога охватила Галину Захарову. От чего? Елышев не раз ночевал в своем кабинете, даже девочек приводил. Нравы у зампредседателя облисполкома всегда были гусарские. Еще Воробьев после такой ночи с дамой в своем кабинете хотел снять его. Елышев в ногах валялся, у шефа вымаливал прощение. Позвонил кто-то из "Серого дома". Там у Елышева были связи. Он как-то подвыпил и рассказал Галине: "Вместе учились в институте. Был бука, два слова не скажет сразу, теперь чин в КГБ, в звании подполковника". На этот разговор Короля было понятно, что он и заходил позвонить, вернее, принять чей-то звонок именно в "Пирамиде".

  Больше Галина не смогла заснуть. Поэтому утром выглядела слегка помятой и даже немного побаливала голова. Позавтракала, спустилась во двор. Ее машина стояла в 100 метрах от дома на охраняемой стоянке. Завела мотор, стала прогревать машину. Мороз днем начинал ослабевать под уже яркими лучами февральского солнца, и на дорогах ночью становилось скользко. Галина включила приемник, настроила на местное радио:

  - Передаем прогноз погоды в городе и области. Температура днем минус один - плюс один, на дорогах гололед. Будьте, пожалуйста, осторожны, - предупреждала ведущая радиоканала.

  И внезапно, после секундной паузы другой голос:

  - Экстренное сообщение. Сегодня ночью за городом на 560-м километре трассы Дон в трех километрах от города произошло дорожно-транспортное происшествие. Водитель "Волги", заместитель председателя облисполкома Елышев Игорь Григорьевич, не справился с управлением и врезался в опору электропередачи. От силы удара пустотелая опора сломалась. Водитель, не приходя в сознание, умер в машине "Скорой помощи". Товарищи водители, будьте, пожалуйста, осторожны, в городе на дорогах гололед.

  Что-то словно оборвалось в груди у Галины.

  - Я так и думала. Я так и знала, - прошептала она. Слезы невольно выступили на ее глазах, она смахнула их кончиком перчатки. Нет, она не любила Елышева никогда. И одно время даже мечтала о мести ему, но как это часто бывает, отомстила и стала испытывать к нему какую-то жалость. Как мужчина Елышев был слаб во всех, наверное, достоинствах. Только его должность давала ему возможность быть завидным мужчиной. Жена Ольга часто болела, ездила в санатории в Крым, на Кавказ, конечно, тоже из-за должности Елышева. Детей воспитывала теща - мать Ольги, Мария Павловна. С приходом в страну перестройки, кооперативов власть под ногами Елышева зашаталась. Все стали решать деньги, не только связи.

  - За деньги можно было купить все, - шутили в народе. - Даже власть.

  Но и власть приносила деньги. Елышев не смог сломить свою гордыню: стоять на одной линии и любезно смотреть в глаза удачливому кооператору, который еще вчера торговал сигаретами в киоске или газетами в подземном переходе. Не сумел укротить гордыню и поплатился за это самым дорогим - жизнью. Все было подстроено как ДТП. Хотя, может, это и было дорожно-транспортное происшествие? Но Галина с трудом верила в это. Елышев даже после кружки пива не садился за руль. Но, может, он и боялся подсознательно именно этой последней поездки по Федеральной трассе "Дон"? Куда он ехал? По трассе в двадцати километрах расположена база отдыха "Дивное". Захотел отдохнуть у своего приятеля Гулии? И нашел покой навсегда.

  * * *

  В назначенный день люди Короля не пришли за процентами. Не пришли они и на следующий день. На третий день утром позвонил Зуб в ресторан. Галина только вошла в кабинет, даже не успела снять дубленку.

  - Привет, мать. Заждалась нас, наверное? - как всегда ехидно начал Зуб.

  - Нет, я думала, что как друга вы освободили меня от уплаты в честь Международного женского дня, - отшутилась Галина.

  - Не можем, мать, не можем. Мы любим тебя, конечно, но тело телом, а дело делом. Вечером придем в ресторан.

  - Вечером я в салоне красоты. Знаешь, на площади?

  - Знаю, конечно. Что, я красотой не интересуюсь? - Зуб снова засмеялся. Значит у них все тихо, дела идут хорошо, но Зуб добавил: - Мы недалеко теперь от твоего салона, на рынке "Северный". Растет хозяйство, вот и не успеваем.

  - Может, по почте переслать? До востребования?

  - Нет, лучше мы сами. До вечера, - Зуб положил трубку.

   В трубке раздавался гул проезжавших машин, значит, звонил Зуб с улицы, из автомата.

  "Северный рынок теперь их, - думала Галина после разговора с Зубаревым. - Значит, Игорю Григорьевичу помогли. Явно помогли и очень умело. Даже не вызвали ни у кого подозрения в ДТП. Трагически, в автомобильной катастрофе, как всегда пишут газеты в некрологе. Елышев был пьян, это, наверное, и дало повод думать следственным органам, что он погиб в автокатастрофе. И никто не искал других причин. Всех устроила данная версия".

   Конечно, Галина с ее подозрениями не пойдет никуда, даже если эти подозрения уже становятся уверенностью. Попасть в короткую заметку на последней полосе газет, как Елышеву, ей в двадцать девять лет не хотелось. Но она не удержалась, поделилась частью своих соображений. Она не указала, кто конкретно мог это сделать, просто рассказала о Северном рынке, о ночном звонке Елышева перед смертью. Ольга Глебова зашла в салон проведать подругу и поправить прическу. Очень быстро привыкаешь к хорошему. Если раньше Ольга ходила в парикмахерскую три - четыре раза в год, то теперь ходит в салон два раза в неделю. Таких женщин еще единицы, и почти всех их Галина знает в лицо. Подруги и жены новых "хозяев жизни".

  В салоне установили солярий. Пошли люди загара "без белых мест". Эллочка, жена кооператора, который был старше ее на двадцать шесть лет, щебетала:

  - Я разделась. Мой обалдел. Это так сексуально: полный загар.

  * * *

  Вечером пришли Зуб и Узбек, быстро взяли проценты, даже не пересчитали деньги и по рюмочке пропустить отказались.

  - На работе не пьем, - отшутился Зуб.

  Через два часа уже в 20.00 в ресторан "Донские зори", куда после салона приехала Галина, зашли Глебов с Максимом.

  - Галина Ивановна, я вам как друг ваш говорю, а вы слушайте, - начал разговор Олег, - Максим наш человек, он все знает.

   Глебов был очень серьезен. Максим молчал.

  - До нас дошли сведения, что Елышева просто убрали и подстроили все как ДТП. У меня хорошие связи в КГБ, - пояснил Глебов.

  Галина молчала, она уже поняла, что Ольга рассказала мужу их разговор днем.

  Олег продолжал:

  - Сначала не обратили внимания. Все-таки заместитель председателя облисполкома -фигура в области солидная. Но на мертвом Елышеве не было швейцарских часов, их покойник очень любил, и сегодня эти часы обнаружили в ломбарде, их сдали вчера по поддельному паспорту. Возбудили уголовное дело, вскрыли по приказу из "Серого дома" могилу. Бедняга Елышев, нет ему покоя и на том свете, - искренне посочувствовал Глебов. - На шее следы от пальцев рук. Доктор говорит, думали от удара, не придали значения. Труп полежал, синяки выступили. Игорь Григорьевич, царство ему небесное, телом нежный был, и от любого сжатия у него синяки выступали. Ты права оказалась в своих предположениях. Только слушай меня и запоминай, - четким резким голосов бывшего замполита говорил Олег, - никогда, никому больше не говори, что ты сказала сегодня Ольге. Даже в КГБ, если оттуда придут люди, а они придут, они вычислили, куда звонил Елышев, он много звонил: и в цветочный магазин в пять утра, и по квартирам. Охрана видела, подъехал УАЗик милицейский, зашли двое в форме и удостоверения предъявили. Их и пропустили к Елышеву. Еще один в форме лейтенанта у дверей остался с охранником. Он сильно на восточного внешностью похож, казах или киргиз.

  "Узбек!" - сразу подумала Галина, и ее охватила нервная дрожь.

  - А дальше? - спросила она.

  - Что дальше? Вывели под руки пьяного Елышева, с УВД, говорят: "Приказ. Сидит в кабинете, звонит всем. Мы его домой отвезем". Посадили в УАЗик, охрана это видела. А "Волга" его на стоянке охраняемой стояла, недалеко от облисполкома. Кто ее брал, даже охрана не видела или молчат. Но скажут, если видели. КГБ это дело ведет. Там все скажут, это без сомнения. Придут к тебе, скажи, Елышев в 4.00 звонил, пьяный в любви объяснялся, вы встречались раньше. Это все говори, узнают все равно. Он с тобой долго говорил?

  - Минут двадцать пять, может, чуть больше, - Галина закурила. - Он сильно пьян был, одно слово минуту произносил.

  - Вот так и говори: сильно пьяный, в любви признавался, предлагал уехать куда-нибудь на юг отдыхать. Только запомни, Галина, - Олег встал, подошел к аквариуму, рыбка забеспокоилась, стала двигаться быстрее, - что первый раз скажешь, то и говори всегда. Ты больше про ночной звонок никому не говорила?

  - Нет. У меня нет подруг ближе Ольги, - руки у Галины от волнения дрожали.

  - О! Галочка, а на допросе что будет! - пошутил Олег, заметив это.

  - Что, будет обязательно допрос? Вызовут к следователю?

  - Я не знаю где, но допрос будет, - уверенно сказал Олег.

  Максим продолжал молчать. Олег посмотрел на часы. Максим понял шефа без слов, вышел, пошел прогревать машину. Олег попрощался, тоже ушел. Галина осталась одна в своем кабинете.

  В сейфе - расписка от Елышева о получении денег за кафе "Пирамида", написанная от руки. Кафе изначально, до строительства, было оформлено на имя Захаровой Галины Ивановны, и все стройматериалы закупала она, но на деньги Елышева. Узнают там про их сделку? Галина себя ругала за женскую болтливость, хотя какая разница, может, даже к лучшему. Олег узнал, у него связи, он предупредил ее. Все звонки из облисполкома фиксируются, тем более ночью. Там уже знали о звонке Елышева. Фигура заместителя председателя облисполкома в области далеко не последняя. Он возглавлял оценочную комиссию, где принималось решение, можно или нет отдать в аренду кооператорам данный объект торговли. Видимо, пришло время, когда для достижения цели все средства хороши. Идет дележ пирога, и кому достанется лучшие его доли? Пирог, который считался государственным, общим или ничейным, обретет своих "хозяев". Это было первое громкое убийство, а то, что это хорошо спланированное и замаскированное убийство у Галины уже не оставалось сомнений.

  Зазвонил телефон. Звонили из СИЗО, недавний знакомый Галины, Виктор Прохоров, оперуполномоченный СИЗО. Галина познакомилась с ним, когда приходила на свидание к Виктору. Видимо, она произвела большое впечатление на старшего лейтенанта. Он не раз звонил, приходил в кафе, будто случайно. Предлагал встретиться, где-нибудь посидеть. Галина не воспринимала его ухаживания серьезно. Но вчера, вспомнив рассказ Зуба о Вике, когда они ее пьяную подвезли до дома на Шендрикова, через Прохорова она решила узнать, не приходила ли Вика на свидание к Виктору.

  - Галина Ивановна, я все узнал. Нет, Вика Нестерова в этом году на свидание не приходила. Была она один раз в один день с вами, еще перед Новым годом. Виктор нормально. Получил приговор и остался отбывать наказание в СИЗО. Я думаю, это правильное решение. Народ в хозяйственной обслуге спокойный. Его посылают учиться на повара. Да, у нас в системе ИТУ курсы организовываются всегда, учим на газооператоров, поваров. Где учим? На базе МОБ. Что это такое? - Виктор засмеялся. Да, вполне понятные в их кругу слова для постороннего человека -загадка. - Это такая больница, у нас своя межобластная больница на улице Кутузова. Может, видели забор с колючей проволокой?

  - Я ежедневно мимо него на работу в кафе проезжаю. Спасибо, Виктор Сергеевич, за хлопоты.

  - Пустое, Галина Ивановна, я всегда рад вам пусть немного помочь. Обращайтесь, не стесняйтесь, если возникнет необходимость. А лучше просто и без необходимости, - Виктор явно давал понять, что Галина ему очень нравилась.

  - Времени у меня очень мало. Я с виду - женщина, а внутри - кооператор. Со мной вам неинтересно будет. Еще раз спасибо, - Галина положила трубку.

   Она не хотела обидеть Прохорова своим категорическим отказом, рассчитывая, что оперативник Прохоров неглупый человек, поймет все сам: не надо строить планов на их отношения. Галина снова закурила.

  - Курить стала, как сапожник, - сказала она сама себе вслух.

  Значит, Вика не пошла на свидание к Виктору, что ее остановило? Совесть? Это вряд ли. Может, помирилась с Лобовым? Хотя, конечно, это не ее дело. Своих проблем на троих. Еще Елышев. Надо было ему позвонить. Уже 22.00. Галина стала собираться домой. В дверь робко постучали. Заглянула Света, официантка из зала:

  - Галина Ивановна, к вам пришли.

  За спиной Светы она увидела высокого мужчину в куртке - аляске.

  - В 22.00 ночи? - удивилась Галина, хотя поняла, кто этот мужчина. - Заходите, коли пришли.

  Мужчина зашел, закрыл за собой дверь.

  - Галина Ивановна, извините ради бога за поздний визит. Я следователь, я мог вас вызвать к нам завтра, но решил не делать этого, встретиться в более привычной для вас обстановке, чем кабинет в здании КГБ. Но если вы возражаете... - следователь не договорил, что он сделает, если Галина возражает.

  - Нет, что вы, раз уже пришли. Задавайте свои вопросы. Ручка с бумагой у вас с собой или вам дать? - Галина заметила, что в руках у следователя ничего нет: ни папки, ни портфеля. Вопрос был задан с явной издевкой, и Галина даже стала ругать себя за несдержанность. Наверное, в СССР одно слово КГБ внушало страх и опасение.

  Галина вообще-то всегда старалась соблюдать закон и не шла на ухитрения, чтобы обойти его. Не считая выплату левых процентов за "крышу", но это себе в убыток. Налоги государству она тоже платила в полном объеме, конечно, минусуя от прибыли проценты за покровительство Короля.

  - Я Павел Николаевич Скрыльников, старший следователь КГБ, капитан, - представился вошедший следователь.

  Галина теперь внимательнее рассмотрела его. Высокий, черноволосый, нормальный внешности, лет тридцать. Мужчина как мужчина, в куртке-аляске без шапки.

  - Можно мне снять куртку? Жарко у вас. Куда повесить? Спасибо, - поблагодарил следователь, вешая куртку на указанную Галиной вешалку. Одет он был в костюм, темно-голубую рубашку с галстуком. И вообще - весь опрятный, ухоженный. "Видимо, жена хорошо следит за своим мужем", - подумала Галина. В кармане костюма лежала большая записная книжка, половину было скрыто в глубине кармана. Скрыльников достал эту книжку, открыл необходимую страничку, видимо, там были записаны данные на Галину.

  - Галина Ивановна, еще раз извините за поздний визит. Я постараюсь быть кратким, а потом даже отвезу вас домой, я на машине, а вы сегодня пешком, - Скрыльников пометил что-то в своей книжке.

  "Все уже знает, даже, что пешком". Галина всю ночь не могла заснуть, часа в три налила себе 50 грамм коньяку, а утром ехать на машине не решилась.

  - Галина Ивановна, в каких отношениях вы были с Елышевым Игорем Григорьевичем? - задал обычный первый вопрос следователь.

  - Я была одной из его многочисленных любовниц, - не задумываясь, ответила Галина. - Я открывала кооператив, и Елышева не обойти. Я на свое несчастье обладаю неплохой внешностью. Он начал ухаживать.

  Павел не ожидал такого прямого ответа, он даже глаза поднял на Галину:

  - Не скромничайте, Галина Ивановна, - поправил он, - вы обладаете красивой внешностью. Но ресторан "Донские зори" и женская парикмахерская, теперь это салон красоты, перешли к вам, когда вы расстались со своим компаньоном Александром Сергеевичем Воробьевым. Думаю, тогда у вас проблем с Елышевым не было. Потому что отец Александра - Сергей Павлович Воробьев, ныне пенсионер союзного значения, был шеф Елышева. А ваши отношения с Александром, как все считали, шли к свадьбе.

  - Считать со стороны всегда лучше. Александр пил, и я, если интересовала его, то как красивая игрушка рядом. Или раз в месяц для удовлетворения какой-нибудь пьяной фантазии, например, потанцевать голой на столе. Вас это интересует? - Галина нервно достала сигарету, закурила.

  - Нет, подробности вашей интимной жизни с Александром Воробьевым нас не интересуют, - серьезно ответил Скрыльников. - Итак, как я понял, после раздела кооператива вам стало тяжело держаться на плаву. Основной доход от спиртного стали урезать. Зачастили комиссии, в ноябре их три было. Вам нужен был сильный, в смысле обладающий властью покровитель. Елышев, который еще при Александре делал вам комплименты, сделал недвусмысленное предложение, и вы не отказались. Я правильно говорю, ничего не придумываю?

   Скрыльников посмотрел на Галину. Галина немного смутилась от слов следователя. Даже про комиссии все знает. Но быстро взяла себя в руки и ответила:

  - Если хотите, да. Все так и было. Что в этом преступного? Что Елышев женат? Да, я знаю и это.

  - Нет, что вы, я вас ни в чем не обвиняю. Обладал служебными полномочиями он, а не вы. Скорее здесь надо обвинять Елышева, но о покойниках плохо не говорят. Лучше молчать. Вы часто встречались?

  - Нет. Вначале я, наверное, как новая игрушка, его интересовала больше трех - четырех раз в месяц, потом по два и реже. Извините, хотя и не говорят о покойниках плохо, но Елышеву и одной среднего темперамента женщины хватит, а он менял любовниц по несколько в месяц. Ему, скорее, эти встречи нужны были для самовыражения, чем для сексуальной необходимости. Я врач, знаю, что говорю. Хотя встречи он всегда устраивал романтично, - Галина глубоко затянулась сигаретой.

  - Вы встречались больше года, значит, что-то, кроме самовыражения, он имел к вам, - Скрыльников посмотрел в глаза Галины.

  - Не знаю. Я не совсем глупая, со мной можно и поговорить, а подруг у меня нет, значит, сказанное не будет известно всему городу. Елышев жаловался, становится трудно работать, кооператоры. Может, он еще и друга во мне видел. Я не знаю, - Галина говорила искренне, она и сама об этом часто думала в конце их отношений.

  Она даже издевалась над ним: "Что, Игорь Григорьевич, "верхи хотят, низы не могут?"

  Подобного простить женщине мог не каждый мужчина, учитывая, что она зависела от него. Даже если эти справедливые оскорбления слишком сильно задевают мужское самолюбие.

  - Хорошо, теперь о последнем времени ваших отношений. В последние три месяца ваши отношения сошли на ноль. Это правда? - Скрыльников говорил, спрашивал изредка, помечая что-то в записной книжке. Может, это для психологического воздействия он как бы говорил.

  - Не ошибись. Я все записываю.

  - Да. За это время в стране были принят ряд законов в защиту кооператоров от власть держащих. Да и я за это время твердо встала на ноги, окрепла. Елышев видел это, и как любовник он совсем не мужчина моей мечты. Наверное, поэтому, - Галина театрально задумалась и добавила: - Хотя мы были друзьями, он заезжал просто поболтать... Что "Пирамида"? - Галина даже растерялась.

   "Они знают все, - мелькнуло в голове. - Боже мой! Они знают все".

  - Кафе "Пирамида". Елышев строил кафе для себя. Плацдарм к пенсии, как он говорил своим близким друзьям.

  - Да, он строил для себя. Но оформлять на жену слишком подозрительно, она не работала, даже дети еще маленькие. Он попросил меня, я числилась хозяйкой, хотя работала как заведующая. Но я все платила, все налоги, - Галина стала нервничать, достала новую сигарету, встала, подошла к окну, открыла форточку.

  В кабинет пахнул чистый морозный воздух. Днем плюсовая температура, ночи еще были морозные.

  - Да вы не волнуйтесь, Галина Ивановна. Я не из БХСС, и налоги меня не интересуют. Даже если бы вы их не платили. Но с документами у вас полный порядок. И разрешение, и подписи всех: от архитектора до пожарнадзора. Я даже не думал, что у нас в стране, чтобы открыть кафе на сто пятьдесят метров, нужно собрать столько подписей. Хотя и законы принимаются облегчить процедуру. Наверное, нет одной подписи Митрополита, - попытался пошутить Скрыльников, чтобы успокоить Галину.

  - Да, Павел Николаевич, вы просто посмотрели список, но людям приходится этот список проходить, и иногда даже кажется, что кооперативы придумали, чтобы их никогда не открыть. Вот и приходится искать лазейки, знакомства в райкомах, исполкомах и выше. Я думаю, вам это известно не хуже, чем мне.

  Скрыльников не ответил на вопрос Галины, он просто пожал плечами, как провинившийся мальчишка. Галина сделала для себя вывод: капитан Скрыльников не высокомерен, прост в общении, совсем не такой, какими они представляли людей из "Серого дома". Наверное, у нас в стране в те годы страх перед КГБ впитывался вместе с молоком матери. Даже если гражданин законопослушен, но поговорка: "Был бы человек, статья найдется", будто сказанная вождем народа Сталиным, переходила из поколения в поколение.

  - Теперь давайте о главном: о последней ночи жизни Елышева, потому что женщина вы не только красивая, но и интересная в общении. Поверьте, может, это звучит смешно, но даже допрашивать вас мне составляет удовольствие. Никогда не знаешь, что вы ответите. Хотя мы, следователи, уже предполагаем, что нам будут говорить... Наш разговор, - Скрыльников умышленно не сказал допрос, - пусть это будет просто разговор; завтра трудовой день и у вас, и у меня, - Скрыльников улыбнулся, Галина ответила улыбкой.

  - Спрашивайте, Павел Николаевич, я вам отвечу, что знаю, - с готовностью предложила Галина.

  - Вам Елышев позвонил в... - Скрыльников замолчал.

  - В 04.05 утра, - быстро ответила Галина. - Я еще посмотрела на часы и, если честно, удивилась. - Таких поступков Игорь, несмотря на свой гусарский характер, не позволял себе никогда. Даже когда мы были более близкими.

  - Что он говорил? Только, если можно, здесь, пожалуйста, поподробнее, нам важны все мелочи, даже если это какие-то не понятные вами слова, фразы, - Скрыльников приготовился писать в блокноте.

  - Он говорил, что пьян, задержался у себя в кабинете. Пьет один. Приглашал меня, говорил, охрана пропустит. Я посоветовала ему пригласить Оксану. Он, когда пьян, всегда ее приглашает. Не знаю, чем это обусловлено, но еще Воробьев его с ней видел. Даже уволить хотел, - Галина посмотрела на Скрыльникова, он ставил в своей книжке какие-то слова, но смотрел на Галину.

  "Поразительно, - подумала она, - он пишет не глядя".

  - Вспомнил "Пирамиду", - продолжала рассказ Галина, - "мою", как он выразился. Я ему ответила, что выплатила ему все, что было оговорено, в долги залезла. И у меня есть, наверное, больше оснований считать ее своей. У меня и расписка от Елышева есть, что он претензий не имеет. Здесь в сейфе, - Галина встала, чтобы достать записку, но Скрыльников сделал жест рукой, не стоит, продолжайте. - Еще в самом начале разговора, когда я подняла трубку и спросила: "Что случилось?". Я думала, может, родные, кто звонят, потому что в 4.00 утра просто так не звонят, он ответил мне: "А почему случилось? Ничего не случилось, но обязательно случится". И еще, в конце разговора, Елышев говорил: "Ничего у них не получится. Меня они не обойдут".

  - У кого у них, он не называл имен или должностей? Что-то он говорил, когда говорил "у них не получится"? - Скрыльников сверлил глазами Галину.

  - Нет, Павел Николаевич, просто: "ничего у них, подонков, не получится". И все, - Галина замолчала.

  - Вот, а говорите ничего. Подонки, это тоже ниточка. Наверное, своих из облисполкома, он так называть не мог. Значит, он имел в виду того, кого считал ниже себя. Намного ниже. Что еще?

  - Ничего, он был сильно пьян. С трудом даже слова выговаривал. Если слово трудное в произношении, бормотал две - три минуты. Мы с ним минут двадцать точно говорили.

  - Двадцать семь, - перебил Скрыльников и снова посмотрел ей в глаза.

  - Вот видите, вы больше меня знаете, - Галина снова заволновалась.

  - Нет, Галина Ивановна, узнать, кому звонил Елышев и сколько говорил, несложно. Но о чем? У него в ту ночь одиннадцать звонков было. Прямо ночь вопросов и ответов или исповедь по телефону.

  - И мой звонок последний? Или государственная тайна?

  - Нет, какая тайна. После вас он действительно в цветочный магазин звонил, в 04.30 утра, в пустой магазин. И еще звонок был. Да, выпил Игорь Григорьевич изрядное количество "Белого аиста".

  - А почему "Белого аиста"? Он водку больше любил.

  - Неужели? Спасибо за подсказку. Нашли в кабинете пустую бутылку, и в машине была, видно открытая. Когда "Волга" перевернулась, весь салон коньяком пропах. Все, одевайтесь, Галина Ивановна, я, как и обещал, довезу вас до дома. Я жду в машине. Зеленая, недалеко от входа. Жду.

  Скрыльников встал, быстро надел куртку, вышел. Во всей его походке, движениях чувствовалось, что он был строевым армейским офицером. Офицер - это не звание, это образ жизни; настоящий офицер, даже выйдя в отставку, не может растерять собранности, выправку.

  Галина надела меховую куртку, проверила замки на сейфе, осмотрела кабинет: "Все в порядке". Вышла, закрыла дверь. Проходя через зал, она видела посетителей, немного, в 24.00 ресторан закрывался. Скрыльников ждал в заведенной машине. Увидев Галину, открыл ей дверь, переднюю, рядом с собой. Галина, когда была не за рулем, предпочитала ездить на правом заднем месте. Она очень удивилась, когда Скрыльников ей сказал:

  - Я не люблю, когда у меня пассажир за спиной.

  - Вы читаете мысли? Откуда вы знаете, на каком месте я езжу в такси? - удивленно спросила Галина. - Не следите ли вы за мной?

  Утром она ехала на работу в такси и сидела на правом заднем месте.

  - Что вы, Галина Ивановна, это просто профессиональное наблюдение. Люди вашего положения ценят безопасность и считают, что заднее правое место самое безопасное. Хотя, я вам скажу, это не всегда так.

  - Почему?

  - Три с половиной года назад сосед поехал с женой на дачу собрать ягоды для варенья. Взял и мою жену с годовалой дочкой. Он сосед, и дачи наши недалеко. Ехали назад после дождя, асфальт скользкий. Соседа подрезали какие-то лихачи, он испугался столкновения, резко свернул в сторону. Машину на мокром асфальте занесло и понесло в кювет. Они перевернулись, упали с насыпи три метра, два раза машина перевернулась. Сосед с женой сидели впереди. Людочка, моя жен, с Олечкой, сзади, она ее на руках держала. В общем, у соседа ребра, у его жены рука и ноги сломаны, у моей дочурки всего одна шишка на лбу и ручка поцарапана об стекло, а Людочку даже до больницы не довезли. Наверное, у каждого человека своя судьба, даже если он сидит на безопасном месте, - Скрыльников, тяжело вздохнув, замолчал. Несколько минут ехали молча.

  - И вы живете один? - спросила Галина, не зная, что еще можно спросить.

  - Почему один, с Олечкой, дочуркой. Снова выговор получу, не поцеловал ее на ночь. И со своей мамой.

  - Вы, наверное, любили очень свою жену. Даже голос у вас стал другим, когда говорили про трагедию.

  - Почему любил? Мы и прожили с ней три года четыре месяца и восемнадцать дней. Даже насмотреться друг на друга вдоволь не успели. Я вечно на работе, ухожу рано, прихожу поздно. Я военный, юридический институт закончил, в КГБ всего седьмой год. Здесь с женой и познакомился. Все, приехали, это ваш дом и даже ваш подъезд. До свидания, Галина Ивановна, возникнут вопросы или что вспомните, вот мой телефон, - Павел протянул листок с записанными номерами. - Это служебный, это домашний, я пометил. Спокойной вам ночи.

  Галина вышла из машины, захлопнула дверь, поднялась на свой этаж, вошла в квартиру, включила свет в коридоре. Прошла на кухню, не включая свет, посмотрела вниз. Темно-зеленая шестерка еще стояла у подъезда. Постояв еще десять секунд, Скрыльников уехал. Галина еще долго стояла на кухне без света, прижавшись лбом к холодному стеклу, и еще долго думала о словах Павла.

  "Почему любил? Он говорит так о жене, которой больше трех лет нет в живых. Почему любил?"

 

- 18 -

  В город пришла настоящая весна. Если ночью еще было свежо, хотя морозов уже не было, днем солнце горело совсем по-весеннему, распустились листья на тополях, на участках в частных домах алели тюльпаны. Воздух наполнился смолой и неповторимым весенним запахом. Так пахнет воздух только весной в апреле.

  Вика Нестерова жила словно в забытье: дни сменяли ночи, и только, наверное, пустота была в ее душе. Иногда она пыталась заполнить эту пустоту рюмкой-другой водки, и сразу находился собеседник, сосед этажом ниже, Геннадий. Брали бутылку. Уже окончательно спившийся, нигде не работающий Геннадий жил с матерью-инвалидом первой группы и по первому зову Вики с готовностью бежал в специализированный магазин. Их по городу остались единицы, где продавали спиртное.

  Завсегдатай этих магазинов, Геннадий, или как его звали приятели "Гендос", всегда без проблем доставал необходимое количество "душевной жидкости", как называл он водку. Жена от него давно ушла, жила на другом конце города у своей матери. Взрослый сын после техникума по направлению уехал в город на востоке области, там женился и жил своей семьей. Женщины как женщины давно не интересовали Гендоса, в Вике он видел товарища, собеседника. Он любил философские разговоры. В свое время Геннадий окончил монтажный техникум, даже сменным мастером работал на заводе. Но сначала появилась привычка начинать день с безобидных сто граммов, а став мастером, в его кладовой всегда находилось то, что нужно кому-то в хозяйстве, и плата за это всегда была одна - бутылка первача. Его сняли с мастеров, вместо выводов Гендос затаил обиду и пил после снятия с должности месяц без просыпу; его уволили и с завода.

  - Рабочий человек не пропадет нигде, - философствовал Геннадий Кукушкин с приятелями за бутылочкой водки.

   Он пошел работать сварщиком в СМУ, и пошло. По его трудовой книжке можно изучить все предприятия и конторы областного города. Теперь сорокасемилетний Гендос, по его словам потерявший на заводах здоровье, зрение и слух, уже два года не работал нигде. Жил на пенсию матери, сестра приносила продукты. Мать Гендос не обижал и продукты от нее даже в суперкризисных ситуациях, а такие ситуации наступали почти каждое утро после обильного принятия накануне, не крал никогда. И вообще, трезвым он любил чистоту, сам стирал себе да и матери, мыл полы, все вычищал. Только трезвым он бывал три - четыре дня в месяц.

  * * *

  После того случая, когда Вику привезли и даже проводили в квартиру двое незнакомых парней, утром ее сильно рвало, голова кружилась, она даже клялась, что не будет пить эту гадость никогда. Но все прошло, забылось. Вика оформила в университете декретный отпуск. Лобов давал ей 100 рублей на жизнь, привозил продукты из своего профессорского пайка, но сам все реже и реже бывал на квартире на улице Шендрикова. Вике советовал уехать на время домой в райцентр соседней области. Все уляжется, и они, возможно, даже будут жить вместе.

  - Если ребенок мой, - всегда добавлял Лобов в своих разговорах.

  За снятую квартиру было заплачено хозяевам за год вперед. Вика даже подрабатывала, писала курсовые за плату, печатала на машинке, которая была у нее в квартире. Профессору Лобову, в отличие от других простых советских граждан, иметь печатную машинку дома разрешалось. Но иногда на сердце опускалась тоска. Вика звала Гендоса, он с готовностью приходил, бежал в гастроном.

  - Это луна. Сейчас растущая луна, - по обыкновению философствовал Гендос. - Все талантливые люди луны. Они управляют луной. Луна может вдохновить - и напишешь оперу за ночь, а чаще луна давит на психику, - заверял Вику Гендос, рассказывая услышанное когда-то по телевизору.

  Опер Гендос с Викой не писали, они чаще болтали о своих проблемах. Вика жаловалась на Лобова, что он, подлец, обманул ее, честную девушку. Гендос - о людях, его когда-то окружавших, что они не сумели увидеть его талантов, ущемляли его права и довели его до подобной жизни.

  - Хотя я не отчаиваюсь, - подводил итог Гендос, - еще неизвестно, кто счастливее: богатый принц или вольный нищий.

  Еще не отменили 209 статью за бродяжничество и ведение паразитического образа жизни. Но здесь у Гендоса был надежный тыл - инвалид первой группы, мать. И хотя участковый и грозил "местному философу", как он его называл, отправить его на казенные хлеба, Гендос понимал - сделать это без заявления матери он не сможет. Мать, как и любая мать, жалела своего заблудшего сына и прощала его, когда он обещал, что это была его последняя пьянка, он станет вести совсем другую жизнь и с понедельника обязательно пойдет искать работу. Так шли месяцы.

  Однажды, после очередного дружеского разговора, Вика и Гендос заснули. Гендос спал сидя в кресле. Вика - на кушетке. Приехал Лобов, привез авоську с фруктами. Несмотря на свой свободолюбивый характер, отцовские гены да и, наверное, просто человеческая порядочность говорили в нем. Он часто даже зимой баловал Вику экзотическими фруктами.

  - Ребенку необходимы витамины, - говорил он.

  И какую картину видит профессор! На журнальном столике пустые бутылки из-под водки, пива, в кресле небритый одетый в трико и майку Гендос, и пьяная Вика спит на кушетке. На удивление Лобов скандал не учинил, растолкал ничего не понимающую спросонья Вику:

  - Виктория Викторовна, теперь я окончательно уверен, что к отцовству вашего ребенка я не имею никакого отношения. Вот вам и кавалер, - Лобов рукой указал на спящего Гендоса. - Наверное, это лучшее, что вы заслуживаете.

  Профессор бросил на свободное кресло авоську с фруктами, достал кошелек, отсчитал сто рублей, небрежно бросил на тумбочку. И не сказав больше ни слова, не попрощавшись, ушел.

  - Козел старый, - зло прошептала ему в спину Вика.

  Шатаясь, встала, спрятала деньги и пошла в ванную. Ей было плохо. Водка плохо усваивалась организмом, наверное, из-за беременности. Всегда после лишнего выпитого ее сильно рвало. Мучила головная боль. Ее знобило или бросало в жар. После нескольких дней она не могла даже смотреть на спиртное. Она снова становилась молчаливой, задумчивой. Писала кому-то курсовые. Дни монотонно шли, затягивая своей однообразностью. К Виктору идти на свидание Вика так и не решилась.

   "Что я ему скажу? Что я дрянь и профессорская "игрушка"? Нет! Извините, Виктор Иванович, счастья станцевать на моих костях я вам не предоставлю". Но после раздумий Вика садилась писать ему письмо. Писать легче, чем говорить. Не видишь глаза собеседника. Пишешь всегда обдуманно, и тебя не собьют, не зададут вопроса, который больно ударит по сердцу. Она писала, объясняла свою, нужную ей позицию. О том, что Лобов ухаживал, стал предлагать встречи. Она, конечно, не права, поступила некрасиво, уступила ухаживаниям профессора, но душой она всегда была только с Виктором и любила всегда только его. Думала, Лобов отстанет, по этому не призналась во всем Виктору. Она сама виновата в своей участи. О своей беременности она написала совсем загадочно. Что она, как и все женщины, мечтает получить от своего любимого результат, в мае появится малыш, и он покажет, кого она любила и любит, то есть, кто отец ребенка.

  Ответа на письмо не было три недели. Вика сначала ждала, потом решила, что Виктор не простил ее и просто порвал ее письмо, даже успокоилась и перестала ждать ответа. Но ответ пришел, когда она уже совсем перестала ждать. В субботу она открыла почтовый ящик: письмо, обратный адрес ИК 110\1, это СИЗО. Дрожащими от волнения руками открыла письмо. Что ожидала Вика прочитать в полученном письме? Слова жаркие, слова любви того Виктора, который носил ее на руках, и звавшего ее только "мой любимый котенок"? Слова прощения и обещания, что они начнут все сначала? Что ожидала она в письме Виктора? В письме, на листке из тетради в клетку было стихотворение. Всего три столбика стихов.

   Роняет лист последний свой береза.   Его обнимет мёрзлая земля,    И, испугавшись первого мороза,   Любовь уходит робкая твоя.    Любовь уходит, что теперь жалеть,    Что не сбылось, что близко сердцу было.    Любовь как этих листьев медь    Память в душе навеки сохранила.    Засыплет листья белый снег зимы,    И я себя надеждой успокою,    Что, как и листья, будем снова мы    Так же цвести. Только другой весною.

  И все, больше ни буквы, ни строчки, ни даты. Вика поняла, что хотел сказать поэт Захаров. Наверное, эти три столбика говорили больше, чем многочасовой монолог. Виктор по письму не смог ее простить, да, наверное, это правильно. Даже после всего, если она писала искренне, что думала, она просто должна была пойти сама на свидание, все сказать, а не писать в письме. Тогда он ей простил бы все. Он однажды так и сказал:

  - Викуль, я, наверное, все бы тебе простил. Только бы ты не уходила от меня.

  Вика театрально вздохнула и положила письмо в сумочку.

  - Не прошло и ладно. Проживем, - успокаивала она себя.

  Время снова пошло монотонно и однообразно. Вика регулярно посещала врача, женскую консультацию, участкового терапевта. Отклонений в ходе беременности не было. Только два раза были резкие скачки давления. Врач успокаивал Вику, которая точно знала причину этих перепадов, объясняя, что каждый женский организм индивидуален, и такие перепады могут быть.

  Домой матери Вика писала редко и за все годы учебы никогда не просила денег. Мать высылала сама. И Вика даже растрогалась, получив перевод в сто рублей от матери. В отличие от Лобова, дающего ежемесячно ей такую сумму, для ее матери сто рублей - это большие деньги, которые она откладывала, ущемляя в чем-то себя. Мать знала о беременности дочери, но самое удивительное в письмах она даже ни разу не поинтересовалась, кто отец ребенка. Она знала по письмам Вики и о Викторе, и о профессоре Лобове. Мать только написала: "Смотри, дочь, тебе жить, тебе и воспитывать. Правда, я не хочу, чтобы и внучка моя считала дни от зарплаты до аванса. Но если ничего не получится, приезжайте домой. Ваш дом здесь".

  Вика даже плакала, когда прочитала полученное от матери письмо, и всерьез стала думать, а не сделать ли так, как советовала мать. Уехать. Переждать. Время рассудит, расставит по своим местам. Может, что сложится? Вечером пришел Гендос:

  - Просто проведать заглянул, соседка, - объяснил он цель своего визита.

  Руки Гендоса дрожали. Вика рассказала про письмо матери.

  - А что, Викуль, мать плохого не посоветует. Может, правда уедешь, и твой Лобов поймет, что потерял семью и прибежит за вами.

  Вика улыбнулась и немного подумав, сказала:

  - Нет, Гендос, этот не поймет и, конечно, не прибежит. Был тот, который и понял бы, и прибежал хоть на край света, если б я его позвала. Было близко счастье, было около. Да его окликнуть не сумела я, - запела Вика шлягер Пугачевой. - Что, Геннадий Петрович, обмоем отъезд?

  - Конечно! Это святое дело - обмыть отъезд. Мы хорошие соседи, Виктория Викторовна. Я даже знаю, где сегодня гнали первач отменный, - Гендос довольно заулыбался, предчувствуя похмелку.

  Вика достала кошелек. Через три дня она уже забыла про письмо от матери.

 

- 19 -

  Дипломированных поваров встречали беззлобными шутками всем отрядом хозобслуги. Виктор Захаров и Сергей Образцов проучились на курсах в МОБ по два месяца. Им выдали даже удостоверения поваров третьего разряда.

  - Ой, мужики, в городе совсем весна! Девочки в мини, черные чулочки, белые трусики. Караул! Мы с Захаром чуть решетки зубами не перегрызли выскочить, - Сергей Образцов безумолку тараторил, рассказывая, как хорошо сейчас на воле.

  - Вас что, в такси привезли? Все рассмотрели, даже белые трусики, - спросил сквозь смех Толик Яриков, хлеборез.

  - Ну, конечно, может, у кого и голубенькие, и розовенькие, но я предпочитаю беленькие, - не растерялся с ответом Образцов.

  - Хорош про баб, мужики, имейте совесть.

  Все снова хором дружно рассмеялись. Голос просившего действительно был печально жалок.

  - Построились на вечернюю проверку, - скомандовал завхоз Зуев.

  Зуеву было за сорок, и среди молодого отряда хозобслуги он был одним из старших. Его все звали Алексей Митрофанович, даже начальник отряда, капитан Селезнев. Звал своего первого помощника по отчеству Митрофанович. Капитан Селезнев недавно в СИЗО, служил на Урале во внутренних войсках командиром роты. После ежедневной процедуры проверки - отбой. Осужденные разошлись по своим камерам. В отряде хозобслуги шесть камер, пять больших на двадцать человек, и одна Љ120 маленькая - на двенадцать. Здесь жили повара. Завхоз Зуев был тоже приписан к 120 камере, хотя чаще спал у себя в каптерке. Селезнев разрешал ему. Зуев писал стихи, много раз печатался в областной газете, и свой срок зубной врач Зуев получил по весьма анекдотическому случаю. Сосед попросил у Зуева ружье застрелить приблудившуюся к его дому собаку.

  - Весна, Алексей Митрофанович, - объяснял сосед, - у нее течка, наверное. Мой Грей цепь рвет, воет, чует ее. Я ее и гнал, и камни в нее бросал. Не уходит. Хочешь сам, я заплачу.

  - Нет, изволь, Костя. Я только зубы, что болят. Собак мне жалко. И дал свое ружье соседу, на полчасика. За полчасика сосед Костя успел поссориться с соседом напротив и застрелил его. Соседу дали десять лет за убийство, Зуеву три года за передачу оружия. И теперь Зуев, как хороший специалист, лечил зубы сотрудникам учреждения, удалял зубы заключенным. Зуев узнал перед отъездом Захарова на курсы поваров, что и Виктор пишет стихи, и после отбоя он подошел к Виктору:

  - Выходной у тебя завтра, Витек. Ты во второй бригаде поваров будешь старшим смены. Заходи в каптерку, посидим. Ничего в МОБ не написал на кулинарную тематику? - пошутил Зуев.

  - Хорошо, Алексей Митрофанович, зайду, - пообещал Виктор. - Письма только прочитаю.

  Писем было три, от друзей и одно из дома, писала мать. Отец приезжал на свиданье в МОБ. Похоже, отец смирился с тем, что сын не использовал шанса уйти от наказания. Он своей рукой или, вернее, своими словами подписал себе приговор. Отец больше говорил о заводе, о положении в стране. Друзья писали, как обычно общие слова поддержки, о работе, о своих проблемах.

  Через полчаса Виктор постучал в каптерку к Зуеву. Каптерка наподобие армейской. Здесь сложены вещмешки осужденных, на плечиках висели черные робы с бирками, указывающими фамилию хозяина на переднем кармане. В конце, у зарешеченного окна, двухтумбовый стол; в углу справа занимает образовавшуюся нишу меж стеллажей мягкая кушетка, видимо, из санчасти. Четыре табуретки и один мягкий стул или "трон", как его в шутку называли, это место завхоза. Зуев уже заварил положенный для встречи друзей неизменный тюремный напиток - чифирь. Хотя и он сам, и Виктор не считали себя ценителями и любителями напитка заключенных. Но традиции святы, их надо уважать, так надо встречать друзей. Сели, разговорились про все, обо всех. Что произошло в жизни отряда за два месяца. Была комиссия по условно-досрочному освобождению: двое - бригадир пищеблока, Тихонов и парень-столяр, как игрушку отделавший кабинет "хозяина" Молодцова -уходили условно-досрочно. Семь человек из отряда представлялись на стройки народного хозяйства. Двоим отклонили: не сняты нарушения, полученные еще в следственных камерах. Обычный разговор. Быт затягивает, и два человека с высшим образованием говорили, словно они всю жизнь здесь и слов других, кроме чифирь, УДО, "химия" просто не знают. Виктор вспомнил слова парня в черной телогрейке и черной шапке, услышанные в этапе после суда: "Попал к волкам, по волчьи вой".

  - Кто же теперь будет у меня шефом на пищеблоке? - спросил Виктор, отпивая горячий обжигающий чифирь. - Ярый Селиванов?

  - Да ты и будешь, - в лоб ответил Зуев.

  Виктор едва не поперхнулся чаем, закашлял:

  - Да вы что, Алексей Митрофанович!?

  - Что Алексей Митрофанович. В армии был старшиной роты, высшее образование, теперь и повар дипломированный. Я, если честно, тебя за себя хотел оставить, мне к осени УДО, но Селезнев сказал: "Захаров пойдет на пищеблок". Поработаешь пока старшим смены, пока суть да дело, пока утверждение комиссии по УДО придет, это три недели, не меньше. В общем, готовься, работа заводная, день и ночь, как белка в колесе. Лето на носу. На пищеблоке в коридоре ремонт надо сделать, старую плитку отбить, панели, новую до потолка выложить. Тяжело, высота стен четыре метра пятьдесят сантиметров, я сам замерял. Мы тебе бригаду уже подобрали. Все заинтересованы, у всех подходит срок к условно-досрочному. Сделают быстро и хорошо уйдут. Днем будете варить, ночью строить. А что делать, Витек, перестройка, - пошутил завхоз и добавил: Не дрейфь, я с тобой. Мне отрядник сказал, пищеблок отделаем, и езжай, дергай зубы в свою Листвянку.

  Виктор пил чай, молчал.

  - Что замолчал, шеф-повар, недоволен?

  - Мне все равно в принципе, Алексей Митрофанович. Больше работы, меньше думок. Мне до УДО еще... - Виктор показал жестом руки выше головы. Оба засмеялись.

  - Но запомни сам, скажи другому, Виктор Иванович: честный труд - дорога к дому, - стихами произнес Зуев.

  - Ваша новая поэма, Алексей Митрофанович? - улыбаясь, спросил Виктор.

  - Нет, это написано на заборе в соседней зоне. Из окна библиотеки видно. Я содрал у их поэтов, - сказал Виктор Иванович, оба снова рассмеялись.

  * * *

  Виктору понравилось на работе. Все спешат, все делается быстро: завтрак, сразу закладывается мясо на обед, потом ужин. Спецстолы в маленьких кастрюлях 7В, 5Б. День, несмотря на то, что в 5.30 повара уже приступили к работе, прошел незаметно. Вечером Виктор даже выразил свое удовольствие Зуеву.

  - Вот так бы весь срок, не замечая времени.

  Бригадир Тихонов, видимо тоже знавший, кто останется вместо него, часто заходил в варочный цех, смотрел за работой поваров. Даже спецстолы в маленьких кастрюльках, которые обычно он готовил сам, поручил приготовить Виктору - 5В.

  - Манная каша: молоко - 500 грамм, масло - 30 грамм, - прочитал Виктор листок раскладки. - Это кого так кормят в СИЗО?

  - Кормящую мать с грудным ребенком, - серьезно ответил Тихонов, - в санчасти, во второй палате. Как только сваришь, сразу отнесешь, чтоб все горячее.

  Новая проблема: сломалась знакомая Виктору еще по работе в овощном цехе картофелечистка. Тут же были вызваны дополнительные заключенные с рабочих камер. Пища должна быть готова в срок и каждый день.

  В понедельник смена Виктора отдыхала, на два дня заступила другая четверка. В эти свободные дни повара ходили на положенные прогулки или просто читали, писали письма, если не было срочной авральной работы. Обычно это осенью заготовка овощей на зиму. Виктор проснулся в 8.30, хотя, как и везде в ИТК, подъем в 6.00. В отряде хозобслуги, где кто-то приходил со смены, кто-то уходил, были авральные работы по ночам, этот распорядок был лишь формальностью написанного большими буквами на стендах под заголовком "Режим дня". Все знали свою работу и без напоминания ее делали. Повар его смены Вася Калинин еще спал, Мишка Никулин и Олег Богомолов, молодые ребята, наверное, с подъема уже в спортзале или "спортхате", как ее звали осужденные.

  Виктор подошел к окну. Весна, весна приходила в свои права, и пусть деревья еще голые, но почки на них разбухли, размякли и ждут своей минуты, тепла, чтобы раскрыться за одну ночь. Уже полгода Виктор в СИЗО, а порою кажется, он был здесь всегда. Течение времени, прошедшее всегда кажется быстрее, чем настоящее. В камеру зашел Тихонов:

  - Проснулся? Хорошо. Пошли "Бугор", будешь принимать хозяйство. Я, скорее всего, к концу недели поеду в свою вотчину. Приказано обучить тебя за три дня, - Тихонов посмотрел на Виктора. - И иди, побрейся, мама Женя очень не любит небритых мужчин.

  - Мне, в принципе, не целоваться с мамой, - попробовал отшутиться Виктор.

  - Витек, не ерунди! - строго прервал его Тихонов. - Мама у нас с бусерью большой, но честная и справедливая, ни грамма из общака не возьмет: ни масла, ни сахара. А на воле, сам знаешь, с продуктами как, и за нас, горой стоит. Мы ее уважаем и не надо из-за пустяков разыгрывать трагедию. Ты на пищеблоке работаешь и бриться, мыться и зубы чистить обязан каждый день, да и не только на пищеблоке. Я к Зуеву зайду, будешь готов, заходи, - Тихонов вышел.

  Виктор взял станок, пену и пошел в умывальник. Через 20 минут Виктор, одетый, чисто выбритый, заглянул в каптерку к Зуеву.

  - Готов? - увидев Виктора, спросил Тихонов. - Все, пошли.

  Бригадира пищеблока знали все контролеры, и он в отсутствии выводного сам водил людей на пищеблок или с работы по камерам. Виктор с Тихоновым шли по коридорам, в некоторых камерах были открыты окна-кормушки для приема пищи. В них - лица заключенных и почти всегда просьбы:

  - Земляк, куревом не богат? Земляк, брось маляву в 3-9. Земляк, что с чаем? Бабки все есть?

  Виктору было даже неловко, он крутил головой в сторону зовущих.

  - Привыкай, - учил Тихонов, - не обращай внимания. Заповедь: не зная человека, не подходи к открытым кормушкам. Не бери ничего, не передавай, даже в соседнюю камеру. В каждой хате есть звезда, ходы в соседнюю камеру. Нашего брата не жалуют, сдадут в оперчасть, не успеешь до пищеблока дойти. Заповедь вторая: никогда ничего не бери из общака, то есть продукты, чай, сахар, мясо. Земляк, даже брат родной об этом будет просить. Общак - это свято. Земляку можешь передать свою колбасу с передачки. Третья заповедь: сам никогда не торгуй чаем. Есть в СИЗО камеры, где авторитеты сидят. Сами менты иногда просят чай или колбасу туда передать. Да и ты, появится чай, но левый, не из общака, отнеси туда по возможности, но никогда не бери деньги или золото, которые могут предлагать. Если записку передать или безделушку-поделку подарят, возьми и передай, в таких хатах не сдадут никогда. Но деньги не бери, ответь им: "Спасибо. Это от души".

  У тебя будет и чай, и деньги здесь нужны, но не зарывайся графом Монте-Кристо, отсюда не выйдешь. Здесь и червячка в суп могут подложить, вот здесь твое знакомство с авторитетными хатами и пригодится. Чай - это валюта местная. Ты в сортах разбираешься? Ценные: грузинский Љ20 и индийский.

  - Слышал, видел, - ответил Виктор.

  - Вот для подогрева имей всегда индийский или "Краснодарский - Экстра".

  - Где же я его возьму, "Краснодарский - Экстра"?

  - Купишь, у тебя же будут деньги, - Тихонов засмеялся. - К Селиванову обратишься, он тебе пояснит, он ведет всю местную торговлю.

  - Где его купить?

  - Попросишься на волю, заявление в оперчасть напишешь, - Тихонов говорил серьезно, Виктор даже не понимал бригадира.

  Пришли на пищеблок. Везде шипело, кипело, булькало в котлах. Пир. Шум работающих вентиляторов. В ванных моют алюминиевые чашки после завтрака. Первая ванна с раствором, вторая ополаскивают, затем прожарки в специальных шкафах, и так три раза в день. Тихонов и Захаров пошли по длинному коридору. Бригадир остановился.

  - Витек, тебе выпала честь записать свое имя в историю пищеблока. Это, - Тихонов указал на панели из голубой плитки, высотой полтора метра, - надо сбить вручную все до кирпича и весь коридор выложить новой плиткой, до потолка. Уже знаешь? Зуев сообщил? Отлично, идем дальше. Тебе сколько осталось?

  - Два года, шесть месяцев.

  - Успеешь, - пошутил беззлобно Тихонов, - пошли знакомиться с мамой Женей.

  Подошли к кабинету с табличкой "Завпроизводством пищеблока", Тихонов постучал:

  - Разрешите, Евгения Ивановна? Вот ваш новый шеф-повар, Захаров Виктор Иванович, дипломированный.

  Тихонов явно был в приподнятом настроении, родственники с воли сообщили, что уже на этой неделе он будет дома. Он тоже имел три года. Год работал старшим смены, четыре месяца хлеборезом и почти год - бригадиром. Ему оставалось восемь с половиной месяцев до окончания срока.

  - Николай Семенович, своему преемнику все расскажи, все покажи, не увози с собой секреты, плохая примета. Хорошо?

  - Хорошо, Евгения Ивановна, все объясню, - смутился Тихонов, уже практически вольный человек: от его бравады не осталось следа.

   Прав был Зуев, маму Жену боялись и уважали на пищеблоке больше, чем оперчасть.

  - И еще, Николя, - Евгения Ивановна произнесла имя Тихонова на французский манер, - объясни своему заму Селиванову, я слышала он уже и куртки твои примеряет, хочет "бугром" стать. Объясни, скажи, так надо для дела, он незаменим, как старший раздатчик, не нравится если ему, в зону на ту сторону улицы. Я отпущу.

  Виктор внимательно смотрел на Евгению Ивановну. Женщина как женщина, немного старше его. Слегка припухшие губы, крупные голубые глаза, узкий нос. Наверное, самые привередливые мужчины могли назвать ее хорошенькой, даже красивой. Красивая прическа крашеных темно-каштановых волос. Мама Женя заметила изучающий взгляд Виктора.

  - Витя! - голос Евгении Ивановны стал другим, металлическим. - Не сверли меня глазами. Не люблю.

  Виктор смутился, даже покраснел, опустил глаза.

  - Извините, Евгения Ивановна.

  - Извиняю, но последний раз, - уже другим голосом проговорила она, и огонек сверкнул в ее больших глазах. Любая женщина - прежде всего женщина, и ей приятно нравиться мужчинам, даже в СИЗО осужденные - прежде всего мужчины.

  - Я ухожу на склад, - Евгения Ивановна встала, взяла со стола какие-то журналы. - Коль, вводи в курс дела, чтоб через три дня работал лучше тебя, - обратилась она к Тихонову.

  - Обижаете, Евгения Ивановна, - шутливым обиженным голосом проговорил бригадир, - лучше меня работать невозможно.

  - Невозможно, но надо, Коля, надо, - словами из популярного кинофильма ответила Евгения Ивановна. Набросила на плечи телогрейку, на улице еще было свежо. - Все, выходим. Занимаемся делом.

  - Строгая у нас мама? - спросил Виктор, когда дверь за ее спиной закрылась.

   - Бывает вообще-то отходчивая. Но когда не в духе, лучше не спорить. С ней даже опера никогда не спорят. За своих, пищеблоковских, она горой, в обиду не даст. Говорят, "хозяин" наш глаз на нее положил, - Тихонов открыл склад. - Заходи.

  - Она же замужем, - Виктор вспомнил разговор конвойных в суде.

  - Да муж у нее тоже ментом цветным в конвое работал. Потом спился, выгнали. Я, если честно, в душу к ней не лез. Да и не пускает она в душу к себе. Всех держит на расстоянии. Хозяин вьется как подросток, что нам бедолагам. Мы не мужики, мы - осужденные. Хватит о грустном, Витек. Ты женат? - переменил тему разговора Николай.

  - Нет. Не успел. И, наверное, слава богу.

  - Стерва оказалась? Бывает, но не все такие, Витек, ты душой не грубей. Нам без них никуда. Женщины - наши цветы. У меня, например, за два года четыре месяца даже подозрения не возникло никогда. Может, и что-то, где-то. Но... - Тихонов помолчал. - Теперь и у нас хорошо. Личные свидания дают на двое суток. Раньше этого не было. Тяжело было семейным, теперь жить можно, - Тихонов взял журналы, чистые листы ежедневной раскладки. - Пошли инженер-геолог, будем изобретать.

  Виктор стал вникать в цифры раскладки: количество ежедневных калорий, необходимое каждому заключенному по определенной норме питания. Крупа: ячневая, овес, перловая, пшено...

  Трое суток с перерывами только на сон Захаров постигал нехитрые премудрости тюремной кулинарии, которые при желании можно превратить в весьма приемлемые блюда, как это делал шеф-повар Тихонов.

  В пятницу в 10.30 пришел выводной.

  - Тихонов, с вещами.

  Пришло утверждение суда об условно-досрочном освобождении. Бригадира пищеблока провожали всем отрядом, беззлобно отвешивая пинки под зад, чтобы никогда не возвращался.

 

- 20 -

  Завод выдал первую продукцию. Событие, о котором показали по первому каналу Центрального телевидения. Иван Егорович даже осунулся за эти дни, накануне пуска он три ночи провел в своем директорском кабинете. Завод дал продукцию на три месяца и шесть дней раньше срока, это учитывая до предела сжатые сроки строительства, которые вначале даже нереально выглядели. Но успели, справились, даже быстрее этого "нереального" планового.

  Поздравлять с вводом в эксплуатацию приезжал сам председатель Правительства РФ Абрикосов, он разрезал символическую красную ленточку. С ним приехала вся партноменклатура обкома, облисполкома, директора всех крупных заводов всей области. Банкетный зал не смог всех вместить, для своих руководителей столы накрыли в буфете одного из цехов. Современный завод, современное, в основном, иностранное оборудование, сияющие чистотой и даже роскошью раздевалки, душевые для рабочих, свой спортивный комплекс. "Все для блага человека" - гласили лозунги по всему заводу. На подобных заводских мощностях в нашей промышленности трудилось, наверное, раз в пять больше рабочих, но почти все процессы были механизированы, отсюда и высокая прибыль, которую планировали получать. Завод-концерн с замкнутым циклом производства, где почти все от сырья до пластиковых бутылок для разлива производилось на самом концерне. Даже железнодорожную ветку для дешевой доставки сырья и вывоза продукции проложили за шесть месяцев.

  - Наверно, и Павка Корчагин был бы доволен вашей работой, - пошутил Абрикосов своим громовым басом, когда с трибуны поздравлял строителей и заводчан.

  Отгремели фанфары, ушли в Москву отчеты и списки передовиков, начались будни. Рабочие будни с десятками проблем и вопросов. Требовалось жилье рабочим и инженерам, приехавшим после вузов из других городов. Нужны квартиры, все общежития переполнены. Но на проживание в общежитии ИТР соглашались на несколько месяцев. Им при переезде было обещано жилье, своя квартира, и для многих это был решающий фактор при переезде. Задерживалась сдача стоквартирного дома, причина: нехватка стройматериалов, в первую очередь кирпича. Зарубин сдержал обещание и выдал больше, чем предусматривали планом, но не смог обеспечить полностью запросы для строительства.

  Иван Егорович любил такой ритм работы, когда он постоянно решал какие-то новые проблемы, искал, где необходимо, просил или требовал, добивался. Антипов, как и раньше, два раза в неделю звонил директору завода. Даже сейчас, когда завод уже начал функционировать, а в городе и области десятки других заводов в более плачевном состоянии, которые просто доживали свое существование. Но преимущество нового завода-концерна оставалось по-прежнему. Все в первую очередь от стройматериалов до сырья шло к ним.

  - Вас на всю страну показали, и спрос будет другой. Если какие возникнут проблемы неожиданно или сбои в работе, Иван Егорович, звони мне днем и ночью, - говорил Антипов.

  Зная характер, высокомерность Антипова, эти слова придавали Захарову еще больше уверенности в том, что в будущем и, может, совсем недалеком, завод перейдет в частные руки. В стране начинался негласный, еще не заметный простому труженику, но уже неизбежный раздел. Кто будет хозяин, Антипов? А может, сам Абрикосов? Под теми же лозунгами о несокрушимости рабочей партии коммунистов, незыблемости социалистического строя, те же красные комиссары говорили народу, рапортовали ЦК об успехах и планах: посеять, собрать, выпустить, построить. Только комиссары давно перестали быть красными, и все слова и лозунги были только ширмой, скрывающей истинный цвет.

  * * *

  Елена Владимировна после суда стала еще более замкнутой. Иван Егорович приезжал с работы часто после полуночи и видел свет в окне ее спальни. Дверь она закрывала на ключ и, наверное, читала свои книги. Какую истину хочет узнать Лена Петрова, прожив пятьдесят лет? Иван Егорович пробовал, но безрезультатно отвлечь жену, предлагал съездить в санаторий отдохнуть, подлечиться.

  - У меня ничего не болит. Я здорова, - отвечала супруга.

  - Нервы у нас с возрастом расшатались, - пробовал вывести ее на откровенный разговор Иван Егорович.

  - И нервы у меня в порядке. Или ты думаешь, я сошла с ума?- сухо отвечала Елена Владимировна и уходила в свою комнату, запиралась на ключ.

  "Время - лучший доктор" гласит народная мудрость, но это не относилось к Елене Владимировна, она все уходила и уходила в себя. Как-то позвонила Галина, спросила о матери. Иван Егорович рассказал дочери о странностях в поведении матери и даже добавил, будто в шутку:

  - Ты б ей внука что ли родила. Может, заговорит в ней материнский инстинкт.

  Галина рассмеялась:

  - Я с удовольствием, отец. Но где женихи?

  - Ты все принца ждешь на белом коне, - огрызнулся отец, - двадцать девять тебе скоро.

  - Я помню, отец, свой возраст, - снова пошутила Галина. - И на белом коне уже не ждут принцев. На белом "Мерседесе", еще куда ни шло.

  - Все шутишь, - ворчал отец, - Сашка Воробьев, чем тебе был плох? Тихий и любил тебя.

  - Я не люблю таких, отец. В тихом омуте черти водятся. Я слышала, Сашка уже до чертей допился. На скорой в неврологический диспансер возили. Начались у него кошмарные видения от чрезмерного количества употребляемого алкоголя. Ладно, отец, проедем эту тему. Конечно, если честно, ты прав во всем. Но что ты предлагаешь? Выйти на площадь и кричать: "Возьмите меня! Я ребенка хочу!" Так?

  - Нет, конечно, Галюш. Но что, у тебя и мужика нет нормального?

  - Нет, отец. Нормального нет. Мне нормального, не принца и не бизнесмена. Просто нормального мужика, чтобы опереться на его плечо.

  Пришла настоящая весна. Погода установилась теплая, солнечная. Иван Егорович наконец вырвался на дачу. Елена Владимировна сославшись на занятость: надо писать статью в газету о музее - поехать с ним на дачу отказалась. Иван Егорович поехал на своей "шестерке" один. Поставил машину в тень под деревья. Переоделся в спортивный костюм. Да, прекрасное время года - весна. Природа оживает, воздух наполняется неповторимым весенним запахом. Птицы радуются, что зима и холод позади. Наверное, весь день можно быть на улице, просто дышать, наслаждаться запахами весны. Иван Егорович достал садовые вилы, грабли, секатор, необходимо обрезать почерневшие ветки, вскопать, внести удобрение на цветник. Влаги еще хватало, но сверху земля подсохла, стала коркой и даже потрескалась от жаркого весеннего солнца. "Вот так, наверное, и душа человека с возрастом черная и потресканная, как эта земля, - думал Иван Егорович, глядя на цветник, - тоже от жары и холода, от хорошего и плохого. Что больше в жизни человека? Где границы? Что такое счастье? Для каждого человека оно, наверное, свое". Как жена ему недавно читала слова из Библии.

  Иван Егорович увлекся работой. Солнце поднялось из-за деревьев, стало по-летнему жарко. Иван Егорович снял легкий свитер, остался в футболке с короткими рукавами.

  - Не продует?

  Иван Егорович даже вздрогнул от неожиданности. У забора, улыбаясь во весь беззубый рот, стоял Тулуп в теплой безрукавке нараспашку.

  - Здравствуй, Алексей Степанович. Как жизнь, как служба?

  - Все в ажуре, Иван Егорович. Зиму вдвоем откуковали. Когда кто выберется к нам на лыжах покататься. Зима в этом году снежная, не успевали дорожки очищать. День чистим, ночью снова завалило.

  - Это хорошо, Алексей Степанович. Влаги в земле много. Снег выпал на талую землю. И вся влага осталась в земле. Этой влаги на два месяца хватит, если заборонить вовремя, закрыть вот эти... - Иван Егорович ловко загребал граблями трещины на лопнувшей земле, - вот эти трещины. Что нового за зиму произошло?

  - Вроде ничего. Все живы, здоровы. Воробьев уже неделю живет и ночует здесь. Пока один, без супруги. Любит Сергей Павлович землю, а всю жизнь в городе, в асфальте прожил, - Тулуп достал сигарету, закурил. - Может, помочь что, Иван Егорович? Это я мигом.

  Иван Егорович понял, что Тулуп, увидев одного из первых дачников, просто хочет подработать, и он навряд ли отстанет, не получив поощрение.

  - Знаешь что, Алексей Степанович, работа у меня нетяжелая, помощи пока не нужно, но у меня где-то пол-литра завалялось. Давай мы отметим приход весны по сотке, а когда-нибудь ты мне поможешь, если понадобится. Договорились?

  - О чем разговор, Иван Егорович. Да я вам всегда, только скажите одно слово, и я здесь, - Тулуп открыл калитку, зашел, сел на лавку возле круглого стола.

  Иван Егорович зашел в дом, вынес бутылку водки, закуску на тарелке: нарезанные колбасу, сыр, хлеб и два стакана. Тулуп мастерски открыл закрученную бутылку, хотя и поворчал больше по привычке:

  - Придумают закручивать, и в какую сторону ее крутить? Хорошо раньше с язычком пробки были.

  Налили по полстакана. Иван Егорович выпил половину. Тулуп двумя глотками осушил свой стакан, взял кусочек хлеба, занюхал.

  - Хороша стерва! Я, Иван Егорович, прости меня, пожалуйста, не верю, чтоб Виктор мог этого москвича толкнуть. У него дядя, я слышал, большой начальник. Засадили нашего Витюшку. Золотой парень, - Тулуп даже смахнул набежавшую слезу.

  Иван Егорович налил еще Тулупу почти полный, себе добавил несколько грамм.

  - Давай, Алексей Степанович, за сына, за Витю выпьем, чтоб все у него было хорошо. От сумы да от тюрьмы не зарекайся, так говорят у нас в России, - Захаров выпил уже до дна.

   Тулуп посмотрел на пустой стакан Захарова, выдохнул воздух и мастерски в три больших глотка осушил свой. Крякнул от удовольствия, взял кусочек колбасы, стал жевать своим беззубым ртом. Помолчали. Первым нарушил тишину Тулуп.

  - Мне его подружка сразу не понравилась. Виктор - душа-человек, что останется, всегда от души ешьте, пожалуйста. Сам в будку заносил, что добру пропадать. А она - нате, плебеи, остатки с барского плеча. Барыня московская, сама только вчера булку городскую покушала, а фарсу как у графини, - Тулуп презрительно махнул рукой. - И после, когда уже Витюшку посадили, приезжал на "Волге" холеный, в галстуке, мужик, про нее спрашивал и фотографию показывал. "Сюда, на дачу Захаровых, - спрашивал, - никогда ни с кем не приезжала?". Нет, - отвечаем. Потому что невозможно, дача закрыта. "Ну, - говорит, - если увидите ее, позвоните, есть телефон у вас?" Есть, - говорю ему, - в сторожке городской. Он вынул бумажку: "Вот вам моя визитка, звоните". Правда, достал, дал на поллитру, врать не буду, - признался Тулуп. - Где эта бумажка? - Тулуп стал рыться в карманах. Достал замусоленный загнутый клочок плотной бумаги: "Лобов Олег Николаевич, профессор химии университета", - прочитал Тулуп, - и телефон рабочий и домашний.

  "Вот оно что, - подумал Иван Егорович. - И Лобов этой "серой мышке" не доверял. Или искал зацепку, чтобы отгородиться от отцовства? Хотя ребенок родится, и все станет на свои места. Отец как внешне, так и генетически при необходимости при современной медицине будет определен".

  Тулупу, видно, захорошело. Он даже снял свою неизменную теплую жилетку, остался в иностранном темно-синем легком свитере, явно подаренном кем-то из дачников. Из-под свитера была видна давно нестиранная тельняшка.

  - Я вот что хотел спросить, Иван Егорович, - Тулуп достал пачку "Примы", закурил, - ты человек грамотный, столько лет в райкоме работал. Но вот сейчас бились мы, бились с буржуями, а смотрю - снова к тому пришли. Уже и магазины свои, и скоро, наверное, заводы хозяйские будут. К этому идет.

  - Нет, заводы будут акционироваться, то есть все рабочие будут акционерами, и у кого есть акции - будут хозяевами, - подоходчивее пытался объяснить Иван Егорович.

  - А чьи они тогда были? Если не тех же рабочих, - спросил Тулуп. И вопрос поставил в тупик Ивана Егоровича.

  - Я слышал, выкупаться будут за деньги, - продолжал Тулуп. - У кого выкупаться? Всю жизнь мы думали - все наше, народное и теперь у себя выкупать будем?

  Егор Иванович молчал. Вопрос малограмотного Тулупа его, много лет проработавшего в райкомах и теперь директора крупнейшего в стране завода, загнал в тупик. У кого будут выкупать рабочие, сами у себя? Все было государственное, значит общее, народное. А нефть, газ, железные дороги осваивала и разрабатывала вся страна. Кто будет выкупать у кого, кто строил или кто работает сейчас, а кто строил и уже на заслуженном отдыхе?

  - Вот я и думаю, Иван Егорович, это очередное надувательство простого народа. Запудрить мне, Лехе Тулупу, мозги. Что я буду выкупать? Свою сторожку и кобеля Кузю, приблудившегося к нам? Что я еще могу? Я двадцать лет дорожным рабочим работал. Сотни километров дороги проложил. Где мои метры дороги? Два метра земли дадут за это? А может, и эти два метра тоже выкупать придется?

  Народ, простой народ думает, задает вопросы и тут же отвечает на такие вопросы, над которыми работает правительство, множество комиссий, специалистов не один год. Или это только кажется просто? Но куда яснее: лес, газ, нефть - все природные ресурсы и дороги неделимы, это общенародное. Все остальное: заводы, фабрики, магазины - акционируется. Но так ли это будет? Отнюдь нет. Наоборот - все, что называют неделимым, общенародным, это и есть наиболее лакомые кусочки, от них идут баснословные прибыли. Все остальное, почти все заводы в стране из-за нарушений нитей поставок работают в убыток.

  Когда-то из стратегических соображений заводы одной отрасли разбрасывали по стране. И теперь, когда обрывалась одна ниточка, она парализовывала работу всего производства. Недоработки или умысел - трудно с уверенностью говорить. Все, конечно, нормализуется. Но недовольство народа растет, и к чему это приведет? Кто поведет Россию? Сохранится ли СССР хотя бы в этих границах или будет союз славянских народов России, Белоруссии и Украины? Ясно одно: идет продуманная тихая революция. Люди с повседневными заботами о хлебе и тепле даже не замечают этого. Они просто привыкли за семьдесят лет выполнять все, что им говорят. Безропотно, беспрекословно. Слова "враг народа" или "диссидент", как это звучит теперь, всегда внушали страх. Во все времена, все семьдесят лет искали и находили Иуду Искариота. Он здесь, он среди нас, он один из нас. Одно слово против - неважно даже, может, это единственно правильное слово - и ты враг, ты думаешь не так, как все, ты идешь против воли всех.

  Иван Егорович вспомнил всю свою жизнь. Он мог с уверенностью сказать: он всегда - в школе, институте, в армии и в партаппарате - выполнял беспрекословно, что ему говорили старшие, секретари. Он не помнил случая со своей стороны критики или даже замечания вышестоящему начальнику. Даже выгоняли из партии всегда по моральным мотивам, а не по идеологическим. Так жила семьдесят лет могучая империя СССР. Но так не могло быть. Люди не роботы, они не могут жить, говорить и даже думать одинаково. И только страх, страх не стать одним из тех, кого назовут Иуда Искариот, заставлял людей молчать. Хотя встречались в стране, но очень редко, единичные случаи, как правило, их объявляли сумасшедшими или высылали за пределы СССР.

  - Вот, наверно, и весь ответ тебе, Леха Тулуп. Общество, народ устал думать и говорить одинаково. Но как и всегда в России, перестройка - это сначала худшее и только потом, в далеком светлом будущем, будет хорошо. Снова далекое будущее - для большинства, и светлое настоящее - для единиц избранных. Не всегда самых умных и достойных, именно избранных. Неясно только, по каким критериям они будут избираться. Сейчас об этом не знал никто. Ум, талант, честность, порядочность - думали, это будет основное звено, но не могли не сыграть свою роль и положение, и совсем напрасно сбрасывали со счетов и наглость, и даже преступную вседозволенность. Так думали в девяностые, когда процесс акционирования предприятий только бурлил и зарождался.

  Леха Тулуп, допив остаток, явно захмелел, он даже задремал сидя, разморившись под жарким весенним солнцем. Иван Егорович позвал его громко. Леха испуганно открыл глаза.

  - Задремал я, Иван Егорович. Стареем. Мы о чем говорили?

  - Мы говорили о том, что ты сейчас пойдешь в свою сторожку и до вечера отоспишься. У тебя работа. Ты понял, Алексей Степанович?

  - Так точно. Служба - это святое, - Тулуп встал, надел свою жилетку и, неуверенно ступая, пошатываясь из стороны в сторону, пошел к выходу, где была его сторожка. "Перехватил Степаныч, - глядя в след уходящему Тулупу, подумал Захаров, - мужик крепкий, моряк, дойдет". В молодости Леха Тулуп служил на Балтийском флоте.

 

- 21 -

  Вместе с весенним теплом в городе резко возросло количество разбойных нападений на граждан. Горожане после зимних холодов гуляли на улице, задерживались позднее обычного. Хорошо освещались только центральные улицы. Во дворах, около подъездов и в самих подъездах - темень. Причина часто была до смешного банальна - не хватало электролампочек. Жильцы не успевали вкручивать, их в тот же вечер попросту крали. Темнота - помощник преступности. Снимали серьги, часы, кольца и другие украшения из драгоценных металлов. Патрульные машины, которых не хватало, не всегда успевали даже выезжать на вызовы. Из полка МВД, дислоцирующегося на территории областного центра, были выделены дополнительные патрули. Солдаты срочной службы со старшим наряда работником МВД обходили темные дворы после двадцати двух часов. Но процент краж, грабежей и даже разбоев продолжал расти.

   Майор Андреев почти не бывал дома, город захлестнула волна преступности. И этим майским вечером уже к 24.00 часам опергруппа выезжала на четыре вызова. Задержали пьяного мужчину, по всей видимости, он случайно проходил мимо, когда преступники совершали преступление. Потерпевшая его не опознала. Андреев поднялся к себе в кабинет, карандашом пометил на карте города место нового преступления. Все происходило в самом центре города. Три отдела разных районов почти рядом, но эта дележка земли и районов оперативной работе приносила только вред. Андреев был вынужден писать рапорт, просить помощи оперативной службы УВД.

   В кабинет постучали. Старшина Попов, водитель дежурной "Волги" сказал:

  - Александр Сергеевич, я за заправку, уже двадцать литров пожгли с 8.00 часов.

  Андреев поморщился как от зубной боли, достал талон на бензин, отдал водителю. Новая беда - не хватало бензина даже на машины экстренных служб: пожарных, милиции, скорой помощи.

  "Да, серьезно чьи-то властные руки загоняют страну в угол. Скоро на задание будем ездить на велосипедах, - подумал Андреев. - Нефтеперерабатывающие заводы разбросаны по всей стране, часто смежные, родственные одной отрасли находятся за сотни километров друг от друга".

  Зазвонил телефон, дежурный по отделу:

  - Что с пьяным делать, Александр Сергеевич? Ясно - он не при делах, шел мимо. Почти протрезвел с испуга. Живет за две улицы от отдела. Куда его девать? Все камеры забиты. В вытрезвитель? Хорошо, звоню дежурному.

  Ночью в РОВД работа кипит намного интенсивнее, чем днем. Звонки, звонки, доклады. Майор Андреев сел в свое кресло:

  - Эх, в Яблочное бы сейчас! Карась пошел, плотва.... Хотя бы на пару деньков вырваться, отпуск только в августе. А выбить два дня у начальства при таком росте преступности в районе и городе нереально. Еще обидится начальник отдела, посчитает за неудачную шутку.

  Снова телефон:

  - Товарищ майор, - прозвучал голос помощника дежурного, - сработала сигнализация в магазине "Березка", машина патрульно-постовой службы уже уехала.

  Новый звонок:

  - Драка на танцплощадке ДК Кирова, малолетки применяют цепи, колы, ломают штакетник вокруг парка.

  Да, перестройка. Телеэфир забит боевиками. Кровь, насилие, вседозволенность в каждом фильме. Ночью сюжеты этих фильмов выплескиваются на улицы.

  Снова постучали в дверь. Попов возвратился с заправки:

  - Еле пробился, очередь за бензином. Двадцать литров всего дают - слезы... - пробурчал пожилой водитель, наверное, чтобы успокоить себя. - Что для УАЗа эти двадцать литров?

  Звонок из дежурной части:

  - Сработала сигнализация в магазине "Рубин", с пульта охраны сообщили.

  - Опергруппа! На выезд! - Андреев машинально посмотрел на часы, висевшие на стене его кабинета: 01.35. Наглеют. Обычно для грабежей использовали более поздние часы, с 03.00 до 04.00. Спешат наглецы! - Вячеслав Иванович, заводи, едем! - коротко скомандовал водителю Андреев. - Кто в дежурке?

  - Кириленко, Карташов, Новиков, - назвал дежурных офицеров водитель. - Новиков у себя в кабинете.

  Андреев вынул из сейфа табельное оружие, проверил патроны, быстро закрыл сейф, осмотрел кабинет. Вышел в коридор. Из кабинета в глубине коридора вышел Новиков, закрывал дверь на ключ. Видимо, ему тоже сообщили по селектору.

  - Поехали, Виталий Петрович? - спросил Андреев.

  - И снова в бой, покой нам только снится, - словами поэта ответил Новиков.

  Вышли во двор. Мотор дежурного УАЗика работал, Кириленко и Карташов стояли рядом. Сели в машину. Андреев впереди, остальные назад.

  - К "Рубину", - коротко скомандовал Андреев. - Постарайся, Вячеслав Иванович, огни не включать.

  Машина плавно тронулась. От отдела до ювелирного магазина "Рубин" около полутора километров. Не доезжая, остановились у ограды детского парка.

  - Выходим, идем по двое. Я и Новиков - на ту сторону, Карташов и Кириленко - по парку. Слава, - Андреев назвал водителя по имени, хотя всегда называл отработавшего в отделе более двадцати лет Попова по имени-отчеству, - тихо езжай сзади без огней, держи нас в поле зрения.

  Машин на улице ночного города не было. Даже трамваи по идущему в сторону "Рубина" трамвайному пути уже не ходили. После теплого салона в костюме было зябко. Андреев пожалел о плаще, висевшем в шкафу кабинета на вешалке, если придется долго сидеть, ждать. Мимо по улице, мигая синими огнями, пронесся УАЗ патрульно-постовой службы.

  - Хорошо. Они должны спугнуть грабителей, - думал Андреев, быстро передвигаясь, стараясь идти вплотную со стеной дома. - Если это, конечно, не ложная тревога, как в "Березке", когда кто-то разбил камнем стекло и убежал. Сигнализация сработала и пищала, пока не приехала машина ППС.

  - Детишки балуются. Теперь другие игры. В "Чапаева" не играют, и герои другие, и фильмы "Как украсть миллион".

  Андреев и Новиков передвигались вплотную к домам, чтобы не падали тени. Улица была центральная, и фонари, правда, не все - через один, горели. Визгнули тормоза, УАЗик ППС подъехал к "Рубину", до магазина метров триста. Послышался шум, хлопки выстрелов, звон разбитого стекла. Андреев и Новиков побежали на шум. Гулко стучат туфли в тишине ночного города, или это стук сердца? В проулок между домами скользнула черная тень.

  - Стой! Стрелять буду! - громко крикнул Андреев и, выстрелив вверх, бросился в темноту двора между домами.

  В глазах сверкнула вспышка, потом еще две. Боли майор совсем не почувствовал, немного обожгло живот, и продолжая бежать, Андреев стрелял по вспышкам. Он споткнулся обо что-то грузное, черное и упал на тротуар, подбежал Новиков.

  - Александр Сергеевич! Александр Сергеевич! - Новиков тряс голову майора, Андреев открыл глаза.

  - Где он?

  - Вы его подстрелили, Александр Сергеевич. Об него и споткнулись, упали. Вы весь в крови... Александр Сергеевич! Товарищ майор! Скорую! Срочно скорую!!!

  Подъехал Попов, ехавший сзади по дороге. Он видел, как оперативники побежали в темноту двора.

  - Вячеслав Иванович, родной! Давай, кладем на заднее сиденье майора и срочно в БСМП. Ранен он в живот, кажется серьезно. Давай, Славик, быстро! Давай, родной!

  Новиков волновался. Андреева уложили на заднее сиденье. Новиков попытался из своей разорванной рубашки сделать жгут. В аптечке дежурного УАЗика был всего один бинт. Перевязывал на ходу. Попов погнал машину в больницу скорой помощи.

  Ранение с пятнадцати метров, две пули застряли в области живота, парализуя жизненно важные органы. Майора стали готовить к операции. Кто-то сообщил Ларисе, и она через сорок минут была уже в больнице. Андреев открыл глаза, Лариса молчала. Слезы текли по ее щекам, падали на лицо майора. Александр попытался поднять руку, вытереть следы на щеках жены. Руки не слушались, стали свинцовыми.

  - Не надо, малыш... не плачь... Каждому свое... Помнишь, ты говорила о бродяге, живущем под парижским мостом? Он был счастлив, потому что свободен. Каждый выбирает свое счастье сам...

  - Все будет хорошо, Сашенька... Все будет хорошо. Тебя спасут врачи, - Лариса достала платочек, вытерла слезы.

  Из глаз Александра вытекла слеза, робко, словно стесняясь - мужчины не плачут - упали на смятую вдвое подушку.

  - Я очень, очень люблю тебя. Я очень боялся, что ты уйдешь от меня. Я знаю, из-за меня у нас нет детей. Я служил в химических войсках, наверное, это последствия. Я не говорил тебе, боялся... - слова давались Александру с большим трудом, - боялся, ты уйдешь от меня. Ты была смыслом моей жизни. Я, наверное, подлец, эгоист? Думал только о себе. Прости...

  На несколько секунд Андреев потерял сознание, потом снова очнулся:

  - Лариса, пообещай мне, у тебя будет ребенок, назови его Сашка, а если девочка, то Наташа. Я этого так хотел. Прости, если сможешь...

  - Саша, что ты говоришь, тебя обязательно спасут. Сделают операцию... - Лариса держала в руках руку мужа, и ей показалось, что рука стала холоднее.

  - Будь, пожалуйста, счастлива... за нас обоих... Уходят... Они не пройдут... - у Андреева начался бред.

  Дежурный врач взял плачущую Ларису под руки, отвел в сторону:

  - Лариса Сергеевна, подождите, пожалуйста, здесь, в коридоре. В реанимацию нельзя.

  Лариса вышла в коридор. Здесь уже полно офицеров из отдела. Начальник отдела, Новиков, Карташов, всех она даже и не знала в лицо. В 03.00 часа началась операция. Люди в коридоре стали расходиться, их вызывали. У них продолжалась служба. Где-то снова сработала сигнализация, и новая оперативная группа уехала на вызов. К 05.00 часам в коридоре осталось трое: Лариса, Новиков и Карташов. Все молчали. Мужчины часто выходили из коридора по одному курить, не оставляя Ларису одну. Врачи как могли, боролись за жизнь Андреева. Но сердце, молодое сердце отважного майора в 04.37 остановилось.

   Преступника, раненого майором Андреевым, удалось спасти, ранение в шею не стало смертельным. Двоих других тоже задержали. На похоронах было очень много сотрудников милиции из других отделов города, УВД, военных. Случай по тем временам вопиющий. Офицер милиции погиб на боевом посту при задержании преступника. За мужество и героизм майор Андреев Александр Сергеевич был награжден боевым орденом "Красной Звезды" посмертно.

  Но совсем скоро смерть сотрудников милиции на боевом посту перестанет быть редкой случайностью. Их станут показывать в выпусках "Новостей", и самое страшное - люди начнут привыкать к этому.

  Выведены наши войска из Афганистана, но на Кавказе зреет новый конфликт, чтобы через несколько лет превратиться в жестокую, долгую и бессмысленную войну на годы. И смерть молодых в расцвете сил солдат и офицеров просто станет обыденностью, которая есть в нашей жизни, и к которому начинаешь привыкать.

  Майор Андреев Александр Сергеевич навсегда был зачислен в штат сотрудников Центрального отдела внутренних дел.

 

- 22 -

  Уже на следующий день утром, после разговора со следователем Скрыльниковым, в ресторан "Донские зори" в кабинет к Галине Захаровой пришел Король. Пришел не один, Узбека она увидела в проеме открытой двери и еще двое незнакомых Галине парней. Все остались в коридоре. Вошел один Король, без приглашения сел в кресло хозяйки:

  - Здравствуйте, Галина Ивановна, - как всегда вежливо поздоровался он.

  - Здравствуйте, Юрий, извините, не знаю вашего отчества, - попробовала пошутить Галина.

  - Оно и к лучшему. Главное, мы знаем ваше, а когда меньше знаешь, крепче спишь. Как вы считаете, Галина Ивановна? - Король взял без разрешения сигарету из Галининой пачки, лежавшей на столе, закурил от своей зажигалки.

  Было видно, Король не в духе, и своим поведением он хотел вывести и Галину из равновесия. Галина ждала дальнейших действий. Она словно не замечала хамства Юрия. Хотя раньше всегда деликатный Король подобного никогда не позволял.

  - Чем обязана вашему визиту? - спросила Галина.

  - Просто так, в гости зашел. Проведать, узнать, не обижают ли, не появились ли у вас за нашей спиной друзья новые, - Король пустил кольцо дыма.

  - Какие друзья, Юрий? Говорите прямо, я не совсем понимаю, в чем вы меня обвиняете? - Галина тоже закурила.

  - Обвиняют в суде. Мы предупреждаем, - ответил Юрий и продолжал: - Следователь из Серого дома был вчера в 22.00?

  - Был. И что? Вы здесь при чем? - ответила Галина.

  - Почему сам? И в 22.00? Туда обычно по повестке вызывают. Что ему нужно было?

  - Про аварию на Ростовской трассе. Вы слышали, разбился Елышев, заместитель председателя облисполкома?

  - Слышал и что?

  - Вот перед смертью его нашли в 6.40 на обочине в перевернутой машине. В 4.00 часа он мне звонил домой. Мы раньше были с ним в дружеских отношениях, до "Пирамиды", - Галина жадно курила.

  - Да вы не волнуйтесь, Галина Ивановна, вы даже фильтр курите. Мы в курсе ваших дружеских отношений с Елышевым. И что ему от вас было нужно?

  - Кому? Елышеву? - не поняла Галина.

  - Нет, Скрыльникову, так кажется фамилия следователя?

  "Они знают все уже через несколько часов, - подумала с ужасом Галина, - значит, везде, даже в Сером доме у них есть люди Короля. Или Король - их человек. Впрочем, какая разница..."

  - Он спрашивал, во сколько звонил, что говорил Елышев и все прочее, как обычно. Что еще спрашивают. Он еще десятку женщин звонил, кроме меня, звал к себе в кабинет скрасить его одиночество, - Галину опутал страх, она волновалась, предательски задрожали ноги, такое было крайне редко.

   Вывести Галину из себя было практически невозможно. Но так она сама считала, пока не встретилась с настоящей опасностью. Значит, она обыкновенная баба - такая, как и другие.

  - И что ответила ты? - Король смотрел в упор в глаза Галины.

   И от этого взгляда, еще несколько минут назад такого обходительного и элегантного, Галине стало страшно. Она с трудом держала себя в руках, чтобы не заплакать.

  - Что я отказалась ехать. Сказала, что к пьяному не поеду. Да и отношения у нас с ним давно закончились. Он мне не начальник, и я не его наложница.

  - Дальше, - Король не сводил с нее своих глаз.

  - Я предложила ему лечь проспаться. Или позвонить девочкам. Я стара уже для ночных визитов. Елышев стал грозиться, называть всех подлецами.

  - Кого всех? Он называл кого-то?

  - Нет, больше это к женщинам относилось. Он минут двадцать пять со мной говорил. Пьяный он был очень. Одно слово пойму, другое по смыслу догадывалась.

   Галина стала приходить в себя. Страх, первый страх неожиданности прошел. "Подлец Королев! Неплохой он психолог". Королев встал. Прошел по кабинету. Остановился посередине, снова в упор посмотрел на Галину.

  - Я верю вам, Галина Ивановна. Вот так всегда всем и говорите. Что бы ни было. Даже если тело ваше по кускам будут резать. Орите, но говорите то же самое, - и уже выходя из кабинета, добавил: - Смотри, мать, мы тебя любим, конечно, ты очень многим моим пацанам нравишься. Жалко мне будет... Такая красивая... Молодая... - и не сказав больше ни слова, Король вышел.

  Послышались шаги уходящих людей. Галина села в свое кресло, на котором минуту назад сидел Король, и заплакала. Последние слова - это предупреждение, это угроза: явная, грубая и наглая. Если она обманет и затеет двойную игру, ее участь предрешена, и никто: ни Скрыльников, ни весь Серый дом - не сможет помочь ей.

  День проходил спокойно. Никто не звонил. Галина набрала телефон Глебовых. Никто не ответил. Только к полудню Галина узнала страшную весть о трагедии. Всю семью Глебовых ночью расстреляли спящими в кроватях. Максим был объявлен в розыск. Ни дома, ни на работе его не было. Тут же раздался звонок. Звонил незнакомый мужской голос:

  - Следователь УВД Тычинин. Галина Ивановна, зайдите, пожалуйста, в УВД. Паспорт возьмите, в 34 кабинет к Тычинину.

  Галине даже не верилось, что все это происходит с ней. Трагедию о смерти семьи Глебовых передали в экстренных новостях. Даже фотороботы предполагаемых убийц показали. По словам каких-то свидетелей, это лица кавказской национальности, говорили с акцентом. Фотороботы - одни глаза: злые и колючие, остальные части лица, по словам свидетелей, были закрыты черными масками. Галина колебалась, она не знала, что ей делать. Машинально открыла сумочку, достала косметичку, чтобы подкрасить глаза, на стол из сумочки выпали визитки с номерами телефонов следователя Скрыльникова. Не задумываясь, Галина взяла визитку, подошла к телефону, набрала его рабочий телефон.

  - Слушаю, Скрыльников, - через несколько секунд раздался в трубке знакомый мягкий мужской голос.

  Галина не смогла больше сдержаться и заплакала.

  - Что случилось, что с вами? - голос Скрыльникова.

  - Павел Николаевич, Олега и Олю убили! Их убили сегодня ночью. Меня вызывают к следователю Тычинину, - сквозь рыдания, бессвязно быстро стала говорить Галина, словно боялась, что Скрыльников положит трубку, не выслушав ее до конца.

  - Галина Ивановна, это вы? Успокойтесь. Объясните толком, в чем дело? Глебовы? - голос Скрыльникова стал волевым, твердым. - Вы их хорошо знали?

  - Да. Они были мои друзьями. Ольга сначала ходила ко мне в салон красоты. Мы познакомились, потом подружились. В гости и я, и они ко мне в кафе и ресторан приходили вместе. И одна Ольга часто забегала поболтать...

  - Ясно. А почему вас вызывают к следователю? Как его фамилия? Тычинин... Это следователь УВД, что через дорогу от вас... Знаете что, Галина Ивановна, приезжайте лучше ко мне, а не к Тычинину. Знаете наше здание КГБ? Возьмите с собой паспорт, я закажу пропуск, скажете в 67 кабинет к капитану Скрыльникову. Только в таком состоянии на своей машине не езжайте, на такси. Нет, не частника, а вызывайте такси. Приедете, позвоните мне из приемной, там есть телефон. Я жду.

  Галина сразу почувствовала облегчение. Что за день? Но и теперь ей кажется, что все это происходит не с ней, или все ей только снится.

  Галина все сделала, как говорил Скрыльников. Сказала, что едет к отцу на завод, даже попросила девчонок из зала вызвать такси по телефону. Машина подъехала быстро. За десять минут доехали, но не к "Серому дому", а на параллельную улицу. Немного прошла пешком. Зашла в здание, дежурный на входе. Через стеклянные двери Галина видела широкую мраморную лестницу, уходившую вверх. Справа от входа - бронзовый бюст Ф.И.Дзержинского. И холодная мрачная тишина и пустота, даже людей нигде не видно. Галина подошла к телефону на стене, набрала номер Скрыльникова. Занят... Через две минуты набрала еще раз.

  - Слушаю, Скрыльников.

  - Это я, Павел Николаевич. Я приехала...

  - Вы? Быстро. Подходите к сержанту, за столом который сидит. Покажите паспорт, он объяснит, как пройти на этаж, я вас встречу.

  Через пять минут хождения по коридору и широкой мраморной лестнице Галина поднялась на третий этаж. Зашла в коридор, справа высокие потолки с лепниной вокруг плафонов. По коридору навстречу шел Скрыльников.

  - Здравствуйте, Галина Ивановна, пойдемте в кабинет.

  Пошли по коридору, за поворотом вправо дверь, обитая темно-коричневым дерматином с массивной ручкой, и табличка на двери: 67 Старший следователь Скрыльников П.Н. Дверь легко, без скрипа, открылась.

  - Проходите, Галина Ивановна, в кабинет, немного душно.

  На столе два чайных прибора с горячим, судя по пару, чаем, на тарелке порезанный лимон.

  - Попейте чайку. Успокойтесь, Галина Ивановна. Я на минуту уйду. Вызывают... - Скрыльников показал пальцем вверх, на потолок - видимо, его вызывало начальство. Галина осталась одна в просторном кабинете. Большой двутумбовый стол, на столе печатная машинка, пять стульев, тоже массивных с гнутыми ножками. Возле стола в углу, большой, в человеческий рост, железный сейф. Большое окно до половины завешено плотными светло-коричневыми шторами. Ни одной бумажки на столе, ни одного окурка в массивной пепельнице из бронзы. Галина хотела курить, но, посмотрев на пустую пепельницу, она не решилась. Через десять минут в кабинет вошел Скрыльников. Посмотрел на Галину, она успела выпить полчашки чая, к лимону даже не притронулась.

  - Так не пойдет, Галина Ивановна. Я занятой, государственный человек, и у нас был уговор - вы пьете чай с лимоном, успокаиваетесь, и мы ведем разговор, - пошутил Скрыльников.

  - Я уже успокоилась, Павел Николаевич. Мне с вами почему-то очень спокойно, - ответила Галина и опустила глаза.

  - Да, стены нашего заведения располагают, успокаивают. Это точно, - Скрыльников улыбнулся.

  - Нет, не стены, а вы просто не такой, как все.

  - Кто все, Галина Ивановна? - Скрыльников посмотрел на Галину.

  - Я всегда представляла следователей хитрыми и двуличными. А вы совсем не такой и почему-то я вам верю, - Галина почувствовала, что краснеет.

  - Вы льстите мне, Галина Ивановна. Я военный следователь, и у меня армейская выправка еще осталась, а так я такой же, как и все мои коллеги, зарабатывающие свой хлеб нелегким и часто очень неблагородным трудом. Приходится и притворяться, и играть, и угрожать. Может, талант у меня, извините за нескромность, я быстро распознаю хороших или не совсем заблудившихся в жизни людей и идейных, делающих все сознательно. Но давайте, Галина Ивановна, все по порядку. Сегодня утром к вам приходил Король или Королев Юрий Сергеевич со своими бойцами. С этого места, пожалуйста, поподробнее...

  - Вы и это знаете? - Галина даже привстала от неожиданного вопроса.

  - Что "это"? "Это" вы называете Королева, Галина Ивановна? Королев - мастер спорта по боксу и восточным единоборствам. Образование высшее, филологический факультет университета закончил. Ему бы стихи о природе и любви писать с его манерами и внешностью. Но Юра любит деньги. Вернее, их все любят в той или иной степени. Но Юра Королев полюбил их еще в юности и много. Еще в институте он попал в поле нашей деятельности за скупку и перепродажу иностранной валюты. Но мама - главный бухгалтер из отдела образования - "отмазала" сына. Хотя он разносторонний, образованный и талантливый парень. Он мог стать большим человеком. В нашей стране пока это возможно, и ум человека играет основную роль, но будущее свое Юрий Королев выбирал себе сам. Продолжайте, Галина Ивановна, а то я все говорю, а вы молчите.

  - Они - Король и его люди, "моя крыша" - они пришли... - Галина запиналась, она боялась говорить правду и не говорить правду, лгать Скрыльникову она не могла.

  - Мы все знаем, - перебил Скрыльников, - давайте с сегодняшнего утра.

  - Вы все знаете. Но почему допускаете? - Галина не договорила.

   Скрыльников глянул на нее в упор в глаза и тихо произнес:

  - Я всего навсего старший следователь, капитан и не знаю ответов на многие ваши вопросы, если вы их будете задавать мне, - и уже своим обычным голосом и продолжал: - Итак, сегодня в 8.35...

  - Да, - заговорила Галина, - в 8.35 я еще не сняла ветровку, по утрам еще прохладно, зашел Королев, один, его дружки остались в коридоре. Я их видела, когда он входил, они, наверное, нарочно для устрашения стояли напротив кабинета, когда Королев открыл дверь. Я видела троих, но знаю одного - Узбека. Король сразу грубо начал расспрашивать, зачем вы вчера приходили, что спрашивали, почему так поздно. И особенно, что мне говорил Елышев, когда звонил в 4.00 утра, не называл ли он какие имена, клички, фамилии. Я ему сказала, что он все кричал "подонки". Король, как прицепился: "Неужели ни одного имени"?

  - А он упоминал, Галина Ивановна?- Скрыльников сидел напротив Галины, смотрел на нее, подперев по-детски подбородок двумя руками.

  - Да, Павел Николаевич. Он говорил: "Северный рынок никогда не получат эти подонки", - Галина виновато посмотрела в глаза Скрыльникова, - простите, что не сказала вам вчера об этом.

  - Я знал все это, Галина Ивановна, продолжайте, пожалуйста, - так же невозмутимо и спокойно ответил он.

  Да, действительно, люди с железными нервами, как и их первый вождь "железный Феликс". Ни одной мимики на лице, ни одного лишнего движения суетливости. Все спокойно, каждое движение или жест продуманы. Галина закончила рассказ.

  - Знаете что, Галина Ивановна, давайте мы все это запишем, - Павел Николаевич достал из стола чистые листы бумаги, авторучку. - И писать мы будем так: я вам продиктую шапку, и подписываться будете не своей, а другой фамилией. Вам какая фамилия нравится?

  Галина заколебалась.

  - Не знаю... Моя тоже хорошая...

  - Да я не возражаю. Фамилия у вас хорошая. Но отныне все свои показания или просто записки, даже звонки, если меня нет, и вам придется срочно что-то сообщить, вы будете представлять под вымышленной фамилией. Позвоните оперативному дежурному, я дам его телефон, он легкий и его не надо нигде писать, а просто запомните. И скажете ему, что хотели мне передать. Я думаю, Морозова - подходящая фамилия.

  - Купчиха Морозова, - Галина даже улыбнулась.

  - Раньше купчиха, теперь кооператор или предприниматель. Время идет, значение слов меняется. Галина Ивановна, берите ручку и пишите: "Источник сообщает, что в 8.35 в ресторан "Донские зори..."

  Когда два листа бумаги были исписаны, Скрыльников попросил:

  - И число сегодняшнее поставьте, пожалуйста. Нет, подписываться не надо, просто "Морозова". Все, вы умница, Галина Ивановна.

  - Это теперь кличка моя, Морозова, - Галина улыбнулась одними губами.

  - Что вы! Клички у них, у нас оперативный псевдоним. Вы ведь согласны помогать нам? Вот и хорошо, сейчас мы заполним еще одну бумагу и все.

  - Значит, я буду стукачом, или как это по-вашему - сексотом.

  - Галина Ивановна, если вы считаете Королева и его компанию, убивших Елышева и, возможно, приложивших руку к расстрелу семьи Глебовых, патриот-революционерами, я не принуждаю вас подписывать бумаги. Вы свободны, вот ваш пропуск на выход из здания, - Скрыльников опустил голову, перечитывая написанные Галиной листки.

  - Нет, Павел Николаевич, я считаю их подонками. Я согласна. Что писать, диктуйте, - Галина уверенно взяла авторучку.

  - Знаете, Галина Ивановна, идет уже давно самая настоящая война. И вы попали в ее водоворот. Вы не захотели работать простым детским врачом. Вы в бизнесе. Значит, хотите вы или нет, вы в центре борьбы. Идет раздел собственности. И со стороны государства и со стороны криминала. Если вы в бизнесе, вам надо с кем-то быть - или с нами и выполнять наши требования, или с ними и делать то же самое для них.

  - Я хочу с вами, Павел Николаевич, - Галина проговорила это тихим, нежным голосом, почти шепотом, и даже у, казалось, невозмутимого Скрыльникова покраснели кончики ушей.

  Он посмотрел в глаза Галины и тоже тихо сказал:

  - И я бы хотел быть с вами, - и уже прежним голосом следователя добавил: - Все написали отлично, число и подпись. Да, свою подпись - Захарова, что согласны временно побыть Морозовой.

  Оба засмеялись и посмотрели друг другу в глаза.

  - Галина Ивановна, - Скрыльников стал серьезным, - для всех, кто спросит, даже из вашего персонала в кафе, салоне или ресторане, сначала вас вызвал майор Тычинин из УВД, потом позвонил я, вы мне сказали, что вас вызвали в УВД. Я сказал, что с Тычининым я все улажу. Поводом для вызова в УВД послужил ваш звонок в 10.20 Ольге Глебовой, вы еще не знали о трагедии, позвонили. Ваш звонок засекли, сообщили, откуда вам Тычинин и позвонил спросить, какие у вас были отношения с семьей Глебовых. Мы тоже засекли ваш звонок. Мы дублируем друг друга. Дело Елышева, занимавшего высокий пост в облисполкоме, находится в нашем ведении, а дело Глебовых - в УВД. Но наше руководство не исключает связь в этих делах и советует нам по делу Глебовых работать вместе с УВД. Вот я и вызвал вас записать вчерашний разговор и задать вопросы о Глебовых. Все, запомнили телефон оперативного дежурного? Никогда нигде его не называйте и не записывайте. Хорошо? Тогда до встречи, - Скрыльников посмотрел в глаза Галины. - И последнее, Галина Ивановна, чтобы меньше настораживать вашу "крышу", могу прийти не я, а другой человек, он скажет: "Я видел недавно в одной квартире очень старинную скрипку". Этот человек будет от меня, он скажет, куда вам прийти.

  - Как в кино, - Галина засмеялась, к ней вернулось хорошее настроение.

  Здесь в кабинете за толстыми стенами "Серого дома" она чувствовала себя в безопасности.

  Скрыльников проводил Галину до лестницы. Галина вышла на улицу. По-летнему, уже совсем по-летнему грело солнце, распустились листочки на тополях, еще совсем нежные, первые. В клумбе, возле "Серого дома", алели тюльпаны. Жизнь продолжается, ход природы неудержим, после холодной зимы всегда приходит весна. Город сбросил белое грязное покрывало и одевался в разноцветные цвета. Суетились дворники: мели, убирали, белили стволы деревьев. Жизнь идет, жизнь продолжается.

  * * *

  Галина приехала в "Пирамиду", зашла в свой кабинет, изнеможенно села в свое кресло. Только теперь она осознала весь ужас случившегося. Семьи Глебовых нет. Нет хохотушки Ольги, любящей жизнь и свободно болтающей по-французски. Нет спокойного, уравновешенного здоровяка Олега. Он защищал Родину в далеком Афганистане, но защитить свою семью, своих детей он не сумел. Нет крепыша Димки, мечтавшего, как отец, быть кооператором, строить людям дома. Нет и хрупкого, похожего на мать, Артемки, всерьез увлекшегося классической музыкой.

  "Идет война, страшная, беспощадная гражданская война" - в ушах стояли слова Скрыльникова. Из разговоров с семьей Глебовых Галина знала, что у хозяина семьи Олега, занимавшегося в основном строительным бизнесом, были далеко идущие планы. Он скупал пустыри за городом, строил на этих землях элитные коттеджи. И уже отживший свое "Северный" рынок тоже был в зоне интересов Глебова. Несколько навесов со старыми, давно некрашеными прилавками, вот и весь рынок. Он занимал очень удачное место в самом центре недавно отстроенного микрорайона, и в случае его сноса здесь была бы огромная строительная площадка под строительство нескольких высотных домов или магазинов. Вот где могли сойтись интересы Глебова с конкурентами, и Елышев по всей вероятности был на стороне Глебова или имел от этого свою выгоду. Оба нашли ее почти в одно время с недельной разницей.

  Но главное - жестокость, пугающая жестокость преступления. Словно этими убийствами преступники хотели сказать: "мы не боимся никого и не остановимся ни перед чем для достижения своей цели". Наверное, нетрудно было выследить и убить Глебова одного или подстроить автокатастрофу, как с Елышевым. Но Максим, почему Скрыльников не обмолвился даже словом о Максиме? Галина, немного подумав, решила спросить у Скрыльникова. Вспомнив его слова о том, что из рабочих кабинетов не стоит ему часто звонить, Галина вышла на улицу, прошла до угла соседнего с кафе дома; на стене висел телефон-автомат. Галина осмотрелась - ничего подозрительного: Скрыльников говорил, что наблюдают очень часто из припаркованных автомобилей. Улица пуста, ни одного стоящего на обочине автомобиля. Галина достала монету, набрала номер Скрыльникова.

  - Слушаю вас, - знакомый голос в трубке.

  - Павел Николаевич, я совсем забыла вам сказать, у Глебова был шофер-охранник Максим. Он как тень ходил за шефом. Почему ничего не говорят о нем? - Галина почему-то волновалась, ожидая ответ.

  - Галина Ивановна, спасибо за информацию, но тень Глебовых Максим довез шефа до дома, поставил машину в гараж. Он сделал свою работу и ушел к семье. Охрана в доме не входила в его функции, может, и к сожалению.

  - Но он жив? - Галина напряглась.

  - Да, жив-здоров и даже работает. Он выходил из углового кабинета, трое вышли, вы не узнали его? - Скрыльников засмеялся. - Удачи вам, Агата Кристи, вы с улицы звоните? Хорошо. Но пожалуйста, старайтесь меньше звонков на работу, только в случае необходимости. Удачи вам еще раз, - Скрыльников положил трубку.

   Все, теперь все поняла Галина. Максим Севостьянов был внедренный сотрудник КГБ. Что интересно он рассказывал своим друзьям, когда молодая, красивая и немного разбитная кооператорша его соблазняла? Но он устоял! "Железный Феликс" был бы доволен своим последователем. Галина впервые за последнюю неделю искренне рассмеялась.

 

  - 23 -

  Роддом номер три, трехэтажное здание, построенное в конце пятидесятых годов, покрашенное в апельсиновый цвет. На окнах написанные ручкой таблички-номера палат. Взволнованные папаши и молодые бабушки с полными авоськами с утра мнутся под окнами в надежде хотя бы через двойное стекло увидеть своего малыша. И если кому-то показывали откуда-то с третьего этажа завернутое в пеленку крохотное тельце, тут же начинались разговоры:

  - Копия я! И ноги, как у меня, кривые.

  Наверное, так было во всем мире, во все времена и так будет. Непроизвольное чувство волнения после великого таинства появления на свет еще одного человека.

  Вика Нестерова лежала уже третий день. Ее привезли на "Скорой помощи", которую вызвал перепуганный Гендос. Вике стало плохо. Ее никто не навещал, подруги по общежитию не знали, а больше некому. Она звонила Лобову, он что-то невнятное сказал о своей занятости, приближалась летняя сессия, защита дипломов, но пообещал навестить. Сегодня с утра ей передали большой пакет с фруктами, соком. Вика догнала в коридоре разносившую по палатам пакеты санитарку и спросила:

  - Кто принес?

  - Женщина, интеллигентная, средних лет, - ответила санитарка.

  "Неужели Ефимова соблаговолила посетить ""заблудшую"" соперницу? - мелькнула в голове мысль. - А впрочем, какая разница?"

  Вика перестала узнавать себя. Если раньше веселая, жизнерадостная Вика, всегда с десятками новых планов и идей, не ходила, а бегала по коридорам университета еще два года назад, то теперь все шло, как шло. У нее не было даже желания менять цепь идущих себе событий. Все само станет на свои места. Главное, принесли пакет, и ей надо есть витамины. Стыдно было перед девчонками: "всем несут, а я как бомж". Вика занесла пакет в свою палату, высыпала содержимое на кровать:

  - Налетай!

  Ни письма, ни записки в пакете не было.

   - Муж или заместитель? - лукаво спросила соседка по кровати Жанночка. К ней ходили по очереди, утром - зам, вечером муж. Бедняга, наверное, сама сомневалась, на кого будет похож ребенок.

  - Хотя бы девочка. Труднее узнать, на кого похожа, - шутила она с Викой. - Скажу, вылитая я в детстве.

  Жанна вообще никогда не унывала. Всегда выкручивалась и, наверное, даже самой себе лгала. Вечером, уже после десяти, Вика и Жанна вышли в туалет. Жанна, заядлая курильщица, даже здесь не смогла побороть свою привычку.

  - Хоть одну сигарету выкурить, - делилась она со своей новой подругой. - Не могу без нее, отравы, заснуть.

  Сигареты приносил, конечно, зам, искусно их маскируя в принесенном пакете.

  - Он у меня оперативник. В СИЗО опером работает, - шутила Жанна.

  - У меня жених бывший сидит в СИЗО, - поделилась как-то Вика.

  - Ух ты! Как фамилия? Захаров? Спрошу у своего, он у тебя под следствием, в камере сидит?

  - Не знаю... Наверное... Где после суда держат? - пожала плечами Вика. - Три года ему дали, в январе суд был.

  - Кого где. Кто помилование или на пересудок пишет, по году в СИЗО сидят. Кого после суда по зонам развозят, и еще при тюрьме работают, у кого статья легкая. Твой что, машину угнал?

  - Нет, с чего ты взяла? Он за убийство сидит, - Вика опустила глаза. - Да он нечаянно! Так получилось, - Вика даже вслух сказала, хотя они разговаривали тихо, полушепотом.

  - Не кричи! Так и скажи неумышленное убийство, по неосторожности, - со знание дела объяснила Жанна. - Это тоже, наверное, не тяжелая статья. Я утром спрошу у своего опера, - пообещала Жанна и неожиданно, посмотрев на Вику, сказала: - Викуль, я вот смотрю на тебя... А на фига тебе ребенок?

  - Как?... Мой он и рожу, - даже обиделась Вика.

  - Твой? А отец? Папашки нет три дня, жених в тюрьме, да и нужна ты ему с чужим ребенком? Он тебя по рукам и ногам свяжет. А тебе еще учиться надо в аспирантуре. А жить где? А работать с грудным ребенком?

  Вика рассказала новой подруге о своей жизни.

  - Уеду к маме, - тихо ответила Вика.

  - Не обижайся, Викуль, ты мне как сестра стала, хотя мы и немного знакомы. Жалко мне тебя, ходишь чернее грозовой тучи. Ты еще молодая, вся жизнь впереди у одной, а с хвостом... Где отец? Какое отчество запишешь? Думаешь, разжалобишь, уговоришь своего профессора, увидит ребенка и растает? Нет, подруга, так не бывает. Он и думать о тебе перестал. Прислал с кем-то пакет как плату за ласки и радуйся, - Жанна замолчала. Вика молчала тоже.

  - А ты смогла бы просто взять и оставить своего ребенка? - спросила Вика.

  - Однозначно. Люди годами на очереди стоят, которые хотят, но не могут иметь своих детей. И обеспеченные, и с жильем. Ты им счастье подаришь на всю жизнь, а себе свободу. Конечно, дело твое, я просто тебе сказала, извини. Ты учительницей по географии работать можешь или в детском саду, в тепле, ребенок при тебе и сыта.

  По коридору шла дежурная, она что-то сказала вполголоса, видимо почувствовала дым из туалета.

  - Атас, менты на коридоре, - предупредила Жанна и первая вышла из туалета.

  Проходя мимо пожилой дежурной, поздоровалась с ней. Все упреки достались Вике.

  - Невтерпежь вам! Неделю по-человечески полежать не можете. Привыкли к своим притонам, без угара заснуть не можете, - забурчала дежурная.

  Кровь ударила Вике в лицо. Она выбежала из туалета, едва не сбив фельдшера. Она прибежала в палату, легла на кровать, закрыв голову подушкой. Жанна что-то продолжала ей говорить, словно ничего не произошло в туалете, и не она, а Вика накурила. Вике захотелось напиться. Напиться и забыться, не думать ни о чем, а летать где-то в своих грезах.

   Через два дня Вика Нестерова родила здоровую девочку на три килограмма восемьсот грамм и, как только она встала на ноги, пошла к заведующей роддома. Постучала в дверь кабинета:

  - Разрешите?

  - Да. Что вы хотите, Вика? - заведующая роддомом - пожилая женщина за пятьдесят, принявшая своими руками ни одну тысячу новых человеческих жизней, располневшая, очень спокойная, с космическим именем Венера Ивановна - была женщиной доброй.

  - Венера Ивановна, я хочу отказаться от своего ребенка...

  Пауза после слов Вики длилась больше минуты. Венера Ивановна сидела за столом, подперев подбородок руками, очки на кончике носа. Вика стоит у дверей в синем больничном халате, хрупкая, словно девчонка-подросток.

  - А вы с мужем или, извините, с отцом ребенка говорили об этом? - первая заговорила заведующая.

  - Да я только сейчас звонила ему. Он отрицает свое отцовство. Говорит, привезет кучу справок. Мне некуда идти с ребенком в этом городе. Может, у новых родителей моя дочь будет счастливой, - слезы, неподдельные слезы текли по щекам Вики, она продолжала: - Я не хочу, чтобы она, как я, жила в коммуналке, в одной комнате и уходила на улицу, когда к матери приходили мужчины. Я не хочу! Не хочу!

  Вике стало плохо. Заведующая вызвала врача. Вике казалось, она падает куда-то в бездну, что это, конец, она разобьется. Но какая-то невидимая сила подхватывает, подбрасывает ее вверх. Она еще живет. Прибежали врач и санитарки с носилками. Врач сделал укол. Вика забылась. Депрессия продолжалась почти неделю. Молоко пропало. Вика исхудала настолько, что по ее телу можно было изучить строение скелета. Врачи уже боролись за ее жизнь.

  * * *

  Через три дня после прихода Вики к Венере Ивановне, ей позвонила ее давняя знакомая из комиссии по усыновлению при облисполкоме.

  - Здравствуйте, Венера Ивановна, как ваше драгоценное здоровье? Нет! Нет! Не скромничайте, ваше здоровье не имеет цены. Оно принадлежит детям. Венера Ивановна, я вам что звоню - у вас в роддоме случаев отказа матерей от детей не было? Что мне надо? Есть у меня супруги Зарубины. Он у нас в обкоме третьим секретарем работал, не помните? На что-то с Антиповым они не поладили, он сейчас директором завода работает в Урыве. Жена у него - умница, Светлана Борисовна, они оба Борисовичи, он Лев. Да, сейчас модными старые имена становятся. Они уже давно к нам в комиссию ходят. Да! Да! Обеспеченная семья, но детишек, как говорится, Бог не дал. Есть?! А что мамаша? Студентка с профессором скрутилась? Лобов? Да вы что? Я считала Лобова таким галантным. Он заявляет, не его? Тогда понятно. Венера Ивановна, я кандидатура номер один. Сделаем счастливыми и девушку, и Зарубиных, я сама все необходимые бумаги подготовлю и привезу. Умничка вы, Венера Ивановна, спасибо вам.

  Вика стала поправляться. Уже ходила по палате - бледная, худая, о чем-то думала, почти ни с кем не общалась. Венера Ивановна утром зашла в палату.

  - Лежите, милочка, я вас послушаю. Что же вы так похудели и не едите ничего? Надо думать не только о себе, и о малышке, - Венера Ивановна ласково заговорила с Викой.

  - А она еще жива, та малышка?

  Венера Ивановна вздрогнула от слов Вики - ТА, а не МОЯ малышка.

  - Я хочу выпить, Венера Ивановна, если честно, - ответила Вика, легла на кровать и закрыла глаза. Она лежала на спине, руки вдоль туловища, бледная, исхудавшая.

  - Что вы хотите выпить? У меня есть апельсиновый сок в кабинете.

  - Я хочу выпить водки или самогонки на худой конец, - Вика села на кровать.

  Глаза пустые, совсем пустые, словно голубая бездна, в них ничего - ни жалости, ни сожаления, ни материнской любви. Только пустота и отрешенность.

  - Венера Ивановна, - обратилась Вика к заведующей, - я помню наш разговор перед депрессией. Я и теперь прошу, напишите отказные документы на нее. Пусть хотя бы она будет счастлива.

  - А вы? Вы, Виктория Викторовна, будете после этого когда-нибудь счастливы в своей жизни? - заведующая сквозь стекла очков смотрела в глаза Вики.

  - Я не смогу одна ее воспитывать. Если еще сама не подохну и выживу. Хотя какая теперь разница? Я и жить не хочу...

  - Хорошо. Как только наберетесь сил, мы все бумаги оформим. И перестаньте. Вы молоды. Вся ваша жизнь еще впереди. Все впереди, поверьте...

  Придя в кабинет, Венера Ивановна набрала номер комиссии по усыновлению:

  - Эмма Павловна? Она согласна на той неделе все оформить. И еще, как нам назвать малышку? Представьте, она у нас номер восемь. Она восьмой в тот день была. Вот вторую неделю так и зовем. Спросите у ее будущих родителей. Хорошо. Что вы, какая благодарность... Мы делаем одно хорошее доброе дело...

  Через двадцать минут позвонила Эмма Павловна и сказала всего три слова:

  - Зарубина Людмила Львовна.

  Так в роддоме номер три появился еще один маленький человечек, рождение которого очень хотели и так долго ждали его новые родители.

 

- 24 -

  Ремонт пищеблока, запланированный на две недели, растянулся на полтора месяца. Когда ломалось старое, то тут, то там возникали новые проблемы, трубы вентиляции почти сгнили, пришлось менять электропроводку, тепло и влага привели ее почти в полную непригодность к эксплуатации. День и ночь, не останавливая при этом приготовление пищи, трудилась бригада строителей, плиточники, жестянщики и электрики. Виктор Захаров даже спал на пищеблоке, не раздеваясь, в своей каморке шеф-повара три-четыре часа в сутки. Строительные работы шли до 4.00 утра. Потом специальная бригада за час все выметала и вымывала. Пришло настоящее лето, и, как обычно в летний период, санэпидстанция из ИТУ приезжала почти через день, и инспектора Мухину проблемы строительства и ремонта на пищеблоке совершенно не интересовали.

  - Идеальная чистота! Ни одной жиринки, ни одной пылинки, - слышался ее звонкий голос. - В неотмытом жире при температуре 30№ - 40№ микробы размножаются тысячами и за считанные часы.

  Дезинфекция, прожарка, инфекция - слова, от которых рабочих пищеблока становилось дурно. Но всему когда-то приходит конец. Последние штрихи чисто эстетического плана, и коридор сиял как во дворце чистотой и светом. Новые двери с новыми табличками на цехах, облагорожен и покрашен склад, сделан необходимый ремонт в варочном цехе. Пришли старшие офицеры СИЗО. Молодцов лично долго жал руку Виктору и даже сказал:

  - Наверное, в организации дела ты отца обставил. Одно дело - руководить людьми, работающими по договору, другое дело - по приговору.

  - Да нет, гражданин начальник, люди они остаются людьми всегда, если люди... - ответил Виктор.

  - Селезнев, - обратился начальник СИЗО к начальнику отряда хозобслуги, - всех у кого подходит срок к УДО или на стройки народного хозяйства, списки мне сегодня же. Остальным по личному свиданию и по передаче. Бригадиру - два свидания в течение месяца. Приказ будет завтра.

  И ушел - высокий, важный, в огромной, сшитой на заказ фуражке с высокой тульей -настоящий "хозяин". Вся свита из штаба последовала за ним. Подошел Селезнев:

  - Витек, извини, из всех пряников тебе самый маленький достался. Жены у тебя нет, зачем тебе два личных свидания? Может, Ярикову отдашь, у него сын родился, еще не видел.

  - Я согласен, гражданин начальник, - Виктор устало опустил голову, - а мне, если можно, в качестве поощрения двое суток выспаться дадите? Селиванов покомандует, надо дать человеку шанс.

  - Ну, это поощрение в моей власти. Даю. Передай ключи Селиванову и в отряд, прямо сейчас.

  Евгения Ивановна была в отпуске. Ездила в Среднюю Азию в санаторий МВД и приехала отдохнувшая, загоревшая; в конце апреля в Туркмении за 30№С. Всего неделю проработала она после отпуска. Отношения у нее с новым шеф-поваром поначалу складывались прохладно. Виктор, привыкший сам выполнять порученную ему работу, нечасто подходил к маме Жене за советом. Хитрец Яриков, обрусевший украинец с юга области, ему подсказывал:

  - Ты, Витюшко, пойди до мамы, спроси, она любит, когда с ней советуются.

  Виктор сходил, но на свое удивление, или Евгения Ивановна была не в настроении, она довольно грубо ответила ему:

  - Бугор, твоя задача, ты и решай!

  Больше Виктор за советом не пошел, но, как вскоре выяснилось, напрасно. Евгении Ивановне не понравился цвет двери в ее кабинете. Хотя этот цвет - "маренный дуб" - Виктор выбирал сам и считал лучшим. Пришлось переставить дверь на хлеборезку. Вскоре Евгения Ивановна ушла в отпуск. Никого из вольнонаемных на время отпуска завпроизводства не дали, и Виктор и варил, и строил сам, как считал нужным. Справился Захаров довольно успешно со своими обязанностями. Вернувшись из отпуска, Евгения Ивановна хозяйской важной походкой обошла все помещения пищеблока, даже где хранились пустые бочки из-под селедки. До конца ремонта оставалась самая малость, уже устранялись последние недоделки. Все осмотрев, Евгения Ивановна подошла к начальнику отряда Селезневу, который в связи с ремонтом тоже проводил много времени на пищеблоке:

  - Кажется, Игорь Вячеславович, с Бугром мы не ошиблись. Мужик хваткий и вкус настоящего дизайнера, не тюремный пищеблок, а "Астория".

  И ушла в свой кабинет, писать раскладку на следующий месяц.

  Виктор сдал ключи сияющему Селиванову, объяснил ему, что надо делать. Хотя вечный заместитель, переживающий уже третьего бригадира, лучше него, наверное, знал, что делать. Виктор помылся в душе и ушел в отряд. О, наконец, белоснежная простынь, мягкая, пусть и пружинная, стянутая для жесткости жгутом, кровать. Это сказка! После месяца сна одетым на жестком топчане, Виктор едва прикоснулся головой к подушке и сразу забылся. Сколько он спал: час, десять, сутки? Он очнулся от запаха. Аромат духов щекотал ноздри. Где он мог чувствовать этот запах? Виктор открыл глаза. На соседней кровати сидела Евгения Ивановна. Виктор попытался вскочить, Евгения Ивановна нежно положила ему руку на грудь:

  - Лежи. Спи. Еще шесть вечера. Я вот что пришла, Бугор. Ты спи, высыпайся, пожалуйста, но чтобы завтра к 8.00, то есть к моему приходу, этого дебила Селиванова на пищеблоке не было, - говорила она тихо мягким, нежным голосом. Виктор впервые слышал от нее такой женский, не командный голос.

  - Но, Евгения Ивановна, Селезнев мне дал двое суток, - попытался оправдаться Виктор.

  - Бугор, - уже другим, рабочим голосом, - завтра в 8.00 ты на пищеблоке встречаешь меня, - и нежно провела указательным пальцем по его губам. - Губы у тебя пухлые, как у девчонки. Все. Спи, еще двенадцать часов в вашем распоряжении, Виктор Иванович.

  Она встала, быстрым шагом вышла, громко стукая набойками туфель по деревянному полу, унося с собой аромат духов и неповторимый, волнующий аромат женщины. Сон пропал. Виктор лежал с открытыми глазами.

  Он спал, а она сидела и смотрела на него. "Сколько времени?" - думал он. Какая она женственная и красивая. Если раньше, давая указания поварам, ему, хлеборезу, это была совсем другая Евгения Ивановна - солдат в юбке. То сейчас он впервые увидел ее как женщину, нежную и тихую. Женщину, пахнущую чем-то необыкновенным. Это не запах духов, это другой, волнующий запах женщины, его невозможно спутать, его невозможно заглушить ни одними духами, даже лучшими в мире. "Ты дичаешь, Витек, и время весенние чувства играют. Хотя слов нет, она хороша", - Виктор лежал на кровати, положив руки за голову.

  - Тридцатитрехлетняя Евгения Ивановна как женщина не просто хороша, а безумно хороша, - вслух произнес он.

  Пришли заключенные с ужина, в коридоре послышались шаги, голоса. Виктор закрыл глаза, притворился спящим. Ему не хотелось ни с кем сейчас говорить. Просто лежать и думать: "Надо же, никто не чувствует этого запаха. Он стоит у него в носу. Хотя, наверное, в его сознании".

  Кто-то из осужденных сказал:

  - Тихо, мужики. Пусть Бугор спит. Пошли вниз, телек смотреть.

  Все вышли. Кто-то вернулся, взял теннисные шарики. Виктор лежал в тишине с закрытыми глазами. Но постепенно стали мелькать какие-то люди, котлы, голоса, и он заснул.

  * * *

  Утром Виктор Захаров как обычно без побудки проснулся в 5.30. Встал, бросил на плечо полотенце, взял щетку, станок, пошел в умывальник бриться. В 6.30 Виктор свежий, выбритый, в белой наглаженной поварской куртке снимал с медсестрой санчасти пробы завтрака. Начинался новый рабочий день. В 8.05 пришла Евгения Ивановна, и словно не было вчерашнего вечера, и никогда не приходила она в камеру 120, не сидела на соседней кровати. Едва зайдя в коридор, она своим командирским голосом крикнула:

  - Бугор, почему на лестнице разлили жирный суп? Что люди разбиваться должны?!

  - Но, Евгения Ивановна, все разносят пищу по коридорам.

  - Не знаю, найди или сам бери тряпку и убирай, - и пошла по коридору, громко цокая набойками туфель.

  Виктор взял на посудомойке швабру с тряпкой, пачку соли и пошел убирать разлитый кем-то суп на крутой деревянной лестнице на выходе из пищеблока. Подошел парень с посудомойки. Взял у Виктор швабру:

  - Неприлично как-то, Бугор и с тряпкой.

  Голос показался Виктору знакомым - "Степан?".

  - Степанов Андрей? Ты здесь? Какими судьбами?

  - Да вот, стукнуло восемнадцать, поднимаюсь на взросляк. Если возьмешь к себе, останусь. Мне еще год и два месяца, какая разница, где сидеть. Говорят, в зоне стремно, работы нет, голодно. Я сейчас в рабочей хате, в 116. Заходи вечером потрещим, если в большие бугры еще не вышел.

  - Что ты, какие бугры? Как наши пацаны? Кто сколько?

  - Степа, - позвал кто-то с посудомойки, - давай загружать.

  - Извини, Бугор, дела зовут. Приходи вечером, что знаю, скажу. Все, пока.

  Побежал - маленький, вертлявый, ему и четырнадцать трудно дать. Говорили взрослые пацаны, подсаживали его, и он залазил в открытые форточки в квартирах. Их хозяева, особенно не на первых этажах, очень часто забывали закрывать.

  День прошел как обычно. Что-то всегда случалось. Какие-то камеры отказались брать пищу. Кто-то высчитал, что в пайке недовес, потому что в килограммовой буханке хлеба всегда на 30-50 граммов меньше. Сколько разных вопросов приходилось решать Виктору за день. В 17.00 его позвала Евгения Ивановна. Виктор подошел к двери, постучал.

  - Разрешите?

  Сегодня была пятница, и Евгения Ивановна как обычно давала ему указания на выходные дни строго следить за излишками по строевке. Лишнее, как и недочет, тоже считалось нарушением, потому что не должно быть лишнего.

  - Присаживайся, Бугор, думаю говорить тебе больше нечего, один за двоих месяц работал, справился. Я вот о чем: к нам с малолетки подняли с этапа семь человек, все в рабочих камерах и у нас работают тоже. Дело твое, хочешь, оставь, присмотри кого, тем более скоро комиссия по УДО, много наших уйдут. Но один опер, мой хороший знакомый, сказал мне по секрету, что среди них один - такая мразь. Сдает и наших, и ваших. Ты будь повнимательней. Фамилию он не назвал, конечно. Я сама люблю наводить и держать у себя на пищеблоке порядок. Знаю, за мной шпионят, но это их работа, я оперов имею в виду. Но такой может и свинью подложить любую и любому, понимаешь, о чем я?

  - Хорошо, Евгения Ивановна, я все узнаю. У меня даже знакомый есть, Степа, с этого этапа. Я с ним в малолетней хате под следствием сидел. Он тоже поднимается на взросляк, у него все и выведаю.

  Евгения ласково, почти как вчера вечером, посмотрела на Виктора и тихо сказала:

  - Большой ты, Витек, а глупенький, а может, твой "Степа" - тот и есть, - и встала со стула. - Все, свободен. Я переодеваюсь.

  Виктор встал, но замялся возле двери. Евгения Ивановна увидела его нерешительность.

  - Что еще?

  - Знаете, Евгения Ивановна, ваши глаза... Я думал, вчера они мне приснились, но сейчас понял - нет.

  - Какие глаза? Ты что несешь? Глаза у меня всегда одинаковые.

  - Нет, - улыбнулся Виктор, - не всегда и теперь я это точно знаю.

  - Ты что несешь?

   Виктор вышел из кабинета. Евгения Ивановна еще что-то говорила ему вслед, но он не слышал ничего, он видел ее глаза, глаза женщины. Совсем не те, которыми она смотрела всегда на работе. Значит, гражданка Чайкина, хотя вы и утверждаете, что женского в вас - одно тело, это не так. Глаза не обманут, глаза - зеркало души.

  * * *

  Вечером Захаров, как и обещал, зашел в 116 рабочую камеру к Степану, прихватив с собой нехитрое тюремное угощение - пятидесятиграммовую пачку индийского чая, конфет, сала. Степан очень обрадовался приходу своего бывшего "взросляка".

  - Мы тогда, Захар, все думали, нагонят тебя прямо с суда. Потом меня на этап, на суд дернули. Когда окрестили, через месяц возвратился на тюрьму, базар слышу: "Захару трешка". Потом малолетка, беспредел там темный. Бугры лютуют хуже Ментов. Здоровые все суки.

  - Ты, Степан, на бугра не потянул явно, - Захаров разливал чифирь по кружкам.

  - Я, Захар, не стремился, гадом буду. Я пацан и пацаном буду. Баклан еще в этапке косяк одел, вот тебе и авторитетный пацан с понятием. Теперь он твои уроки искусства рукопашного боя на челюстях пацанов отрабатывает. Цыгана опустили почти сразу, как в зону поднялся. Минак был и Насос, но не вступились. Сам знаешь, здесь каждый за себя. Ему еще в КПЗ в его районе кто-то предъяву дал. Цыган - колхоз, отмаз не дал. Вот так, разбросала судьба нашу хату 3-2 - кто в князи, кто на парашу. Я как тебя увидел, подумал, мужик ты с головой и армию видел, и грамотный, университет закончил. Ты поговори, Захар, с отрядником своим, может, оставят меня, мне и осталось четырнадцать месяцев. Я хочу на посудомойке. А что? Я воды и соды не боюсь, экзем на руках нет. Сегодня к нам центровая телка заходила, как ее, Мухина. Ну и телка, дыхание спирает. Зашла: "Так, мальчики, экзем на ручках нет?"

  Захар просидел у Степана больше часа, пришел дневальный:

  - Бригадира пищеблока вызывает начальник отряда.

  Захар поднялся.

  - Я не прощаюсь, Степан, - сказал он.

  Вышел из камеры. На лестнице его догнал чернявый парень, тоже из поднятых на взрослую зону малолеток.

  - Захар, подожди секунду, базар есть, - позвал он.

  Виктор остановился:

  - Что тебе, земеля? - спросил он.

  - Ты Степану земляк или кореш по воле? - спросил чернявый.

  - А что такое? Что за интерес? - Виктор насторожился.

  - Да сука он и стучало. Его из зоны вывезли, ему в июле только восемнадцать, но не дожил бы он до своего совершеннолетия. Это он вломил и Цыгана подставил, его в непонятке и опустили. Ты меньше якшайся с ним. Дело, конечно, твое, но у тебя треха на ушах, всякое может быть, может, и не быть защиты, тюремных стен.

  Виктор одной рукой схватил чернявого за шиворот, легко приподнял над полом:

  - Отвечаешь за базар?

  - Захар, этим не шутят, сам понимаешь.

  Виктор разжал руку. Чернявый резко развернулся и исчез так же стремительно, как и появился. Виктор постучал в кабинет начальника отряда Селезнева:

  - Вызывали, гражданин начальник?

  - Вызывал и полчаса жду.

  Селезнев сидел за столом, перед ним лежали папки с делами.

  - Присядь, Бугор, будем вместе думать. Одна голова хорошо, а две "хуже".

  - Я согласен, Игорь Вячеславович, две головы - это базар.

  Виктор сел на предложенный стул.

  - Не пойму я, смотри дело: Степанов Андрей Михайлович, восемнадцать лет в июле, в июне поднимается на взросляк. Оперативники рекомендуют оставить в хозобслуге. Что это может значить?

  Селезнев посмотрел поверх очков на Виктора.

  - Объясняю, гражданин начальник. Степанов очень сильно накосячил на малолетке и дальнейшее его пребывание в данном ИТК стало для него невозможным. Вот его и вывезли на тюрьму, пусть подрастет и к нам.

  Виктор посмотрел на начальника отряда:

  - Я вам доходчиво объяснил, гражданин начальник?

  - Вполне. Зачем он нам?

  - Думаю незачем, отправьте его в МОБ, хронический гастрит у пацана от перемены пищи. Один из этой семерки, по-моему, едет в МОБ?

  - Да Дыбля. У него действительно гастрит. Откуда ты все знаешь, Бугор?

  Селезнев улыбнулся.

  - Тюремная почта, гражданин начальник, она самая быстрая.

  Виктор тоже улыбнулся.

  - Не скажи... Вот не сообщили тебе, завтра у тебя свидание с отцом, личное. Вот тебе и самая быстрая почта.

  Утром осужденные Степанов и Дыбля были этапированы в Межобластную больницу. Что потом произошло в судьбе Степанова, Виктор не слышал. Каждый отвечает за деяния свои, и изменять что-то Виктор даже не хотел. Ему было больше жаль тихого деревенского паренька Цыгана, почти земляка с Петровского района. Он ему подарил мыло, зубную пасту и щетку. Цыган дал ему слово мыться и чистить зубы каждый день, и пока Виктор сидел с ними, он строго выполнял обещание. В 11.00 Виктора Захарова вызвали на свидание.

  - Мать передала, - стал объяснять Виктору отец.

   Он почти не изменился. Только похудел. Хотя это пошло ему на пользу. Он будто помолодел, только голова вся белая и лысина во всю макушку. Захаровы разместились в комнате личных свиданий. Отец поставил на стул большой баул с продуктами.

  - Отец, зачем? Я шеф-повар. Я сыт, - взмолился Виктор.

  - Угостишь друзей или, как вы зовете друг друга, корешей - сокамерников? Хотя я думаю, сынок, друг в жизни - это большая редкость. Я вот вспоминаю и не могу вспомнить. В детстве я дружил с Алешкой Новиковым, мы были друзьями. Но потом разбежались, семьи создали, какие друзья? Так, по работе коллеги или по рыбалке. Но чтобы друг, с которым можно поговорить, высказать, что у тебя на сердце накипело, что грызет и спать не дает, не помню. Нет у меня таких. Да я уверен, и у тебя нет. Друг - это слово, которое в "Красную книгу" надо заносить.

  - Наверное, ты прав, отец. Другом может быть один человек. Во взрослой жизни это очень редко, только жена может стать другом, но это, наверное, еще реже.

  Виктор взял мандарин. Стал руками снимать кожуру.

  - Все не забудешь Вику, сынок? Мы взрослые давно и давай хоть раз как друзья, которые в "Красной книге", поговорим.

  - Давай, отец. Я давно тебе хотел поговорить предложить, но сначала стеснялся, потом думал, не поймем друг друга. Не знаю, отец, пустота у меня в душе после нее, понимаешь? Ничем не могу эту пустоту заполнить. Она как черная дыра. Работаешь когда с людьми, общаешься - отпустит. Ночью остаюсь один со своими мыслями - снова пустота. Даже думал, хотя знал, не будет этого, думал, вернется, попросит прощения, прощу, с чужим ребенком возьму. Это как наваждение какое-то. Не знаю, поймешь ли ты меня.

  Виктор замолчал. Стал без охоты есть очищенный мандарин, отламывая дольки.

  - Знаешь, сынок, я в твои годы тоже любил и думал, так будет всегда. Только в отличие от тебя не она от меня, а я от нее ушел.

  - Как ушел? - не понял Виктор.

  - Время было тогда другое, сынок. Вам сейчас, молодым, легко судить о тех годах. Когда подъезжает ночью машина, и нет человека, и в книге домовой он никогда не значился, и не был прописан на этой площади. Я закурю, сынок, - Иван Егорович достал сигарету.

  - Что ж тебе грозило за любовь к этой девушке? Расстрел или, как тогда говорили, десять лет без права переписки?

  - Может, и ничего не грозило. Смалодушничал, может. Времена уже тогда менялись. Оттепель. Тень, одна тень оставалась, но тень страшная. Я тогда и не понимал, наверное, а встретил прошлой осенью ее случайно здесь, в СИЗО, она к брату приезжала. Он за убийство сидел. Бывший офицер-афганец, его однополчанин, старшина его роты, обманул всех, но он разыскал его после госпиталей. Сам весь израненный, контуженный и совершил свой суд. А до своего суда не дожил, бедолага, умер здесь, в тюрьме, во время судебного процесса. Ему и грозило - год-два спецлечения в психбольнице. Но зачем ему жить, когда он выполнил все, что хотел, до конца... Не знаю, сынок. Но думаю, счастье двоих - только их, двоих, счастье. Надо только найти ту, свою единственную. Ты говоришь, попросила прощения, и взял бы ее с ребенком. А где он, ее ребенок? Она оставила его в роддоме...

  - Как оставила? А Лобов?

  - Так и оставила. Лобов ее раньше с кем-то пьяную ловил. Я не знаю всего, сынок. Галина, твоя сестра, все справки наводила. Она мне все и рассказала. Говорит, написала Вика отказную на девочку, ее уже удочерила какая-то обеспеченная бездетная пара. А Вику уже на Центральном рынке видели с кавказцами, она торгует. Теперь у нее много мужчин, целый Кавказ. Она всегда хотела сразу и много. Обычно, кто так хочет, этим и заканчивает. Обидно, конечно, что ты свою жизнь с предательства и подлости начал. Но не грубей сердцем, сынок. Где она, твоя единственная, кто знает. Может, еще не встретил ты ее, но если встретишь, мой тебе совет: я никогда тебе об этом не говорил и, может, больше не скажу - держи ее обеими руками и не отпускай от себя. Иди за ней хоть на край света. Да и не уйдет она от тебя никогда, если это твоя половинка. Легче новое создать, чем склеить разбитое.

  Иван Егорович вздохнул, задумался. Он думал о чем-то своем далеком. Может, вспоминал тот весенний тихий вечер, плачущую Нину и ее слова:

  - Ты думаешь, чтобы прервать дружбу детства, нужно сделать подлый поступок? Я люблю тебя, Ваня, и ты говорил, что любишь меня, что мы будем всю жизнь вместе.

  Боже, как давно это было! Казалось, вся жизнь впереди. Но уже никогда в этой большой жизни его, Ваню Захарова, Ивана Егоровича, никогда никто так искренне и чисто не любил. Никогда его так не ждали, не встречали с неподдельной радостью только за то, что он пришел, вернулся, хотя и ушел только утром, но они снова вместе. Вот кажется, жизнь такая долгая, и любви в ней так много, но выходит - жизнь так коротка, и любить можно только один раз. Так, как никого больше.

  - Отец, сгоришь.

  Виктор с благодушной улыбкой выдернул из руки Ивана Егоровича тлеющий фильтр от сгоревшей сигареты.

  - Да, философский разговор получился. Самой малости не хватало, по одной всего рюмке. С каким бы я удовольствием ее опрокинул.

  Виктор взял еще один мандарин.

  - Виктор Иванович, вы явно недооцениваете своего родителя. И мне, как родителю, обидно. Помоги.

  Иван Егорович расстегнул рубашку, на помочах к спине ловко была приделана обыкновенная медицинская грелка. Виктор помог отцу снять контейнер.

  - Ты даешь, отец! А как же мораль коммунистическая?

  Виктор весело засмеялся.

  - Это ты брось. К тому же я уже давно не партийный, а хозяйственный работник.

  - Что за жидкость? Спирт? Самогон - первач? - настроение у Виктора явно улучшилось.

  - Снова обижаешь, сынок. Мой любимый "Белый аист". Вошел ровно литр.

  Они просидели до пяти часов утра. Утром, хотя была и суббота, Ивану Егоровичу необходимо было ехать на завод. Он вызвал свою машину прямо к СИЗО. Виктор проводил отца и лег отсыпаться, до 18.00, окончания свидания было еще очень много времени...

 

- 25 -

  Зарубины неожиданно, не только для соседей, но и для хороших знакомых, обменяли свою трехкомнатную квартиру в Урыве, которую получил Лев Борисович, когда работал первым секретарем райкома, и продали хорошую в двух уровнях дачу. На вопросы любознательных старушек - соседок Лев Борисович отвечал:

  - Жене предлагают преподавать в технологическом институте. Светлана Борисовна -кандидат исторических наук. А мне даже с области ближе до завода.

  Силикатный завод находился на самой окраине г.Урыва, и областной центр уже подступал к городу, их разделял только Дон. Зарубины купили в областном центре трехкомнатную, но требующую больших затрат на ремонт, квартиру. В самые кратчайшие сроки сделали ремонт. Соседи видели новых жителей в полном составе: отец - Лев Борисович, мать - Светлана Борисовна и их грудная дочка - Людочка.

  Материнского молока маленькая Людочка почти не знала совсем. После стресса у Вики пропало молоко, после выполнения всех формальностей по отказу от ребенка ее перевели в неврологическую клинику, где она пролечилась еще почти целый месяц. Срок оплаты за квартиру истек, нужны были деньги. Хозяин квартиры жил и работал на севере, приезжал летом в отпуск и ставил условия: платить сразу за полгода вперед. Вика обратилась к Лобову помочь ей дать денег в долг.

  - Я отдам. Я заработаю и отдам. Мы расписку напишем.

  - Чтобы ты там притоны устраивала, как тогда, когда я приехал? И почему вы, Виктория Викторовна, считаете, что у меня много денег. Я продал свою машину, буду покупать новую. И свадьба у нас с Зоей Андреевной. Это не колхозная свадьба - наварил самогона, позвал гармониста и веселись, округа. Будут приглашены профессора, партийные руководители, лучшие люди города, сами понимаете, расходы предстоят большие.

  Просить денег было не у кого. Вика пошла на рынок торговать цветами у кавказцев. Абхазец Гиви, хозяин цветов, узнав о проблемах Вики, на удивление легко согласился помочь дать в долг под отработку нужную сумму.

  - Слушай, Вика, зачем плакать. Мы люди, должны помогать друг другу. У меня есть, я тебе даю. У тебя будут, ты мне отдашь.

  Может, в подсознании Вика и понимала, что одной торговлей цветами дело не закончится. Наверное, понимала. Поэтому она совсем не удивилась, когда через неделю Гиви пришел с коньяком и фруктами:

  - Узнать, где живет его самая красивая продавщица. Люди идут не цветок, а тебя посмотреть, - сыпал комплименты пятидесятилетний Гиви молодой женщине.

  Вика без проблем оставила своего нового хозяина на ночь. Потом приехал племянник Гиви из Сухуми и остановился, конечно, на Шендрикова. Родственников, как обычно на Кавказе, у Гиви было много, сначала он объяснял, кто будет - брат жены или сын двоюродной сестры, потом стал говорить просто:

  - К тебе придет мужчина, будь ласкова с ним.

  Все родственники приносили обильное угощение: вино, фрукты, всегда оставляли деньги.

   Не такая и плохая жизнь. И кавказцы очень ласковые и обходительные с женщинами. Нашим чурбаны - только напиться и спать. Вскоре Вика совсем перестала торговать цветами на рынке. Надо быть всегда в форме к приезду очередного родственника, а родни у Гиви было пол Абхазии. Но и эта сказка продолжалась недолго, Гиви был задержан милицией. Выяснилось, что он жил и торговал по поддельным документам, а кто-то из его так называемых родственников был задержан с партией привезенных наркотиков. Только по случайности и из-за плохого знания города милиция не вышла на Вику. Родственник признался, что ночевал у молодой белокурой женщины. Но адрес и как найти не смог объяснить. Вика по звонку Гиви сама встречала родственника на вокзале. Вика осталась не засвеченной, а Гиви и всех его многочисленных родственников выселили из России без права заниматься торговлей на всей территории СССР. Где находится ее дочь, и как сложилась ее судьба, Вике Нестеровой было безразлично. Только однажды, после отъезда ее абхазских друзей, Вика пригласила для компании Гендоса и даже всплакнула, вспомнив свою кровинушку. Но скорее всего, слезы были вызваны большим количеством выпитого, нежели душевной болью.

  * * *

  В семье Зарубиных весь день подстраивались под поведение Людочки. И если Лев Борисович утром уезжал на работу, Светлана как наседка не отходила от нее ни на секунду. Соседка Зарубиных, душевная пожилая женщина Мария Павловна Корчагина, воспитавшая четверых детей и троих внуков, стала главным консультантом у Светланы Борисовны. Звонки по телефону, а двери квартир Зарубиных и Марии Павловны были напротив, начинались с раннего утра.

  - Мария Павловна, Людочка не ест...

  - Мария Павловна, Людочка всю ночь плакала...

  - Мария Павловна, Людочка ест и отрыгивает...

  Сердобольная старушка только ночевать уходила в свою квартиру, весь день - советы, наставления. Гулять выходили только втроем, и обязательно Мария Павловна руководила, что надеть, чтобы не потела. Под руководством опытного педагога через два месяца Светлана Борисовна могла уже читать лекции на курсах будущих матерей. Людочка развивалась нормально. Врач-педиатр, посещавший Зарубиных, всегда отмечал хороший рост и развитие девчушки. Лев Борисович в первые недели летал от счастья. Никому и нигде он не открыл тайну удочерения. Никогда в их семье даже не говорили про это. Только наша Людочка, наш ребенок. Светлана Борисовна собрала и скупила, наверное, всю медицинскую литературу по кормлению и уходу за грудными детьми. Вся тумбочка в ее комнате была завалена брошюрами, газетными вырезками, которые она аккуратно подклеивала в тетради.

  - Ты, мать, совсем из-за дочери про мужа забыла, - пошутил как-то Лев Борисович.

  - Ты уже взрослый, самостоятельный мужчина, хотя здесь я, наверное, не совсем права, я читала, что все мужчины независимо от возраста остаются детьми. Наверное, именно поэтому вам необходима женская забота. Но вы, Лев Борисович, у меня уже взрослый ребенок, будьте любезны, одевайтесь по утрам сами.

  Зарубин обнял жену, крепко прижал ее к себе.

  - Светочка, моя единственная, любимая девочка, давай поклянемся, что мы никогда не расстанемся и будем всегда вместе, чтобы ни случилось, мы должны быть вдвоем.

  - Нет, ни в коем случае. Я не буду клясться. Мы будем вместе всегда втроем.

  Света даже немного обиделась на мужа.

  - Прости, прости, что я говорю, - начал оправдываться Зарубин, - конечно, втроем. Думаю, даже не стоит говорить об этом.

  * * *

  Завод силикатов, несмотря на нестабильность в стране, вызванную в первую очередь нарушением целостности механизма работы всех предприятий страны, работал хорошо. Часто завод, на котором шла сборка, получал комплектующие узлы и механизмы со всех пятнадцати республик. Вывод из строя одного звена нарушал отлаженную годами цепь. Количество дефицитных товаров росло. Это и простые электрические лампочки, и мыло, и стиральный порошок. В некоторых областях как после войны стали появляться карточки, по которым товар могли получать только жители данной области. Не имея карточки, человек не мог купить элементарного, даже из продуктов питания. Недовольство народа росло, и, хотя до открытых выступлений особенно в провинции дело не доходило, Москва бурлила. Правозащитники и демократы всех мастей и оттенков собирали свои митинги, критиковали систему, КПСС, все, что плохо, и получалось, что и хорошего за семьдесят лет не было ничего.

  Некоторые предприятия стали возвращаться к феодальной системе расчета между собой - бартеру. Рабочим часть зарплаты выдавали продуктами или товарами народного потребления. В Урыве огнеупорный завод - стержень металлургии страны - произвел бартер с одним из металлургических комбинатов спортивными костюмами. Доходило до смешного - весь город как по команде стал ходить в спортивных костюмах "Адидас" советского пошива. Дети администрации города, руководителей и ИТР завода были одеты в костюмы светлых оригинальных расцветок, когда как основная масса оделась в черные и темно-синие. Весь город как по команде стал спортивным. В спортивных костюмах ходили и в школу, и в магазин, и на дискотеку.

  Страна переживала очередную революцию, а простые рабочие, идущие каждый день к своим станкам, сеющие и убирающие хлеб, спешащие на животноводческие фермы, может, не понимали всего происходящего. Очередная трудность. Трудности в нашей стране были всегда, и всегда страна их преодолевала. Шел раскол самой сути социализма, и на переходном периоде все худшее двух систем экономики перемешалось, а к лучшему, как и к коммунистическому светлому будущему, вновь предстояло идти.

  Но не так много порою надо для счастья человека. В семье Зарубиных и в это непростое время было настоящее счастье. Лев Борисович, всегда дальновидный, с ясным аналитическим мышлением и умом, тоже поддавшись всеобщей эйфории, выступая на своем заводе перед рабочими, все трудности перестройки признавал и называл их неизбежными. Кооперативы - это необходимость. Он и раньше, работая в обкоме, считал уничтожение НЭП ошибкой коммунистов. В стране необходима конкуренция. Госмонополия приведет к застою. За эти высказывания он получал выговоры и даже один "строгий" от самого Антипова.

  - Ты, Лев Борисович, не разводи демагогию, - вызвал к себе Зарубина после областной партконференции первый секретарь обкома: - Что за разговоры, НЭП - двигатель экономики? Мы войну выиграли страшную. Мы разруху преодолели и без НЭПа.

  - Правильно, Юрий Иванович. Но тогда вся страна была на политическом и духовном подъеме, но стоило трудностям уйти - их стали забывать, и начинался застой. Нужен мотор, который вел бы экономику. Нужна конкуренция товаров, а не брать то, что тебе дают, потому что другого нет и не будет, - горячо спорил молодой Зарубин.

  - Ты считаешь, что мы, кто первыми в космос вышел, нашему вооружению нет равных в мире и не будет еще пятьдесят лет. И после всех этих побед наша экономика в застое? - Антипов нахмурился, чувствовалось - он раздражен несговорчивостью своего заместителя.

  - Юрий Иванович, не один космос и вооружение составляют экономику страны, а машиностроение, а легкая, пищевая промышленность, товары народного потребления? Мы неуклонно отстаем от Запада, в стране стали появляться дефициты на качественную продукцию и товары, и к сожалению, почти всегда они зарубежного производства. Когда у нас огромный потенциал рабочих ресурсов, особенно на селе. Нет работы на селе, только животноводство и полеводство. Перерабатывающая промышленность ушла в город, забрав за собой молодежь.

  - Лев Борисович, за твою демагогию, а другими словами я не назову твои крамольные речи, в другое время, лет пятьдесят назад, я с тобой так не разговаривал бы. Я тебе "строгий выговор" объявлю с занесением. Эко демократ выискался с партбилетом в кармане, - Антипов нахмурил брови.

  - Вы не правы, Юрий Иванович, я коммунист до мозга костей, но понимаю, что и при социалистической плановой экономике необходимы рычаги конкуренции.

  - Есть рычаги, это соцсоревнования, все продумали за тебя, твое дело выполнять, ты солдат коммунистической партии. Еще подобные речи услышу, билет положишь на стол, реформатор.

  Разговор происходил в 1982 году, а в 1985 Антипов одним из первых секретарей обкомов поддержал решение апрельского пленума ЦК КПСС и телеграммой известил об этом ЦК партии. Антипов одним из первых руководителей регионального масштаба проголосовал за создание в стране кооперативов. Они повышают уровень обслуживания, создают конкуренцию.

  Ничто не ново на земле, все повторяется. Суета сует, все суета сует. Антипов выразил свое мнение, основанное на мудром, правильном и очень своевременном решении ЦК партии, направленное на укрепление руководящей роли партии, на повышение благосостояния советских граждан.

 

- 26 -

  По деревенской улице совхоза "Первомайский" шел сержант пограничник: высокий, стройный, подтянутый. Старушки, стоявшие у колодца-журавля, замолчали. Единственного колодца, оставшегося в селе. В совхозе на центральной усадьбе давно водопровод в каждом доме, и только старушки, скорее по привычке, приходили к высокому журавлю колодца обсудить последние деревенские новости. Добротный колодец из дубовых бревен был здесь, казалось, всегда, еще в войну, он не одно десятилетие утолял жажду путников. Со временем несколько венцов сруба, пришедших в негодность, заменили, и колодец вновь дарил людям холодную, до ломоты зубов, чистую, как слеза воду. Вода из этого колодца считалась лучшей в селе, и сюда приезжали даже из райцентра, расположенного в пяти километрах, на машинах. В райцентре было два совхоза: "Первомайский" расположен в старой части села, а новую, построенную уже после войны, занимал райцентр и усадьба совхоза имени XX партсъезда.

  Старушки прервали свои разговоры и стали с интересом рассматривать молодого солдата. Солдат вежливо поздоровался, проходя мимо колодца. Баба Мотя предложила ему испить родной водицы. Солдат согласился, снял зеленую фуражку, положил на лавочку, сделанную специально для ведер, свой чемодан. Баба Мотя поднесла ему полную алюминиевую кружку чистой ледяной воды. Кружки всегда висели на прибитом к срубу колодца гвозде. Солдат залпом выпил, крякнул от удовольствия.

  - Спасибо, мамаша, - поблагодарил он и надел свою зеленую фуражку.

  - На здоровье! На здоровье, сынок, - наперебой стали желать старушки.

  Одна из них, баба Варя, самая нетерпеливая, не выдержала, спросила:

  - Прости, сынок, мы не узнаем тебя. Не зоотехника нашего, Нины Никаноровны, сын будешь?

  - Да, ее, баба Варя. Я тебя узнал, ты не изменилась.

  Баба Варя жила недалеко от дома Суховерховых, через десять домов. Суховерховы жили на окраине новой усадьбы, в совхозной квартире, а баба Варя - в самом начале старого села. Улица совхозных квартир-близнецов тянулась на километр по обочине асфальтированной дороги.

  - Отслужил, касатик, матери Нине радость, дождалась, - по обычаю запричитали сердобольные сельские старушки у колодца.

  - Да, нет, в отпуск я, на месяц. А потом поеду в школу прапорщиков. Решил остаться в армии служить. Надо кому-то и хлеб сеять, и родину защищать. Спасибо за воду. Два года скучал и мечтал ее попить. Нигде больше нет такой.

  - А служил, сынок, далеко? - снова поинтересовалась на правах соседки баба Варя.

  - Далеко, в Таджикистане. Там совсем другая вода, наша намного лучше, - ответил Иван и, взяв в руки свой чемодан, быстро зашагал в сторону своего дома.

  * * *

  Нина Никаноровна была на свиноферме, когда примчалась на своем мотоцикле с взъерошенной ветром короткой стрижкой Светочка. Шлем бесполезно лежал в коляске.

  - Нина Никаноровна, с вас килограмм "Каракумов". Я первая вам сообщаю, - Светочка сияла.

  - Что сообщаешь? - Нина Никаноровна невольно заволновалась, руки почему-то невольно задрожали. - Кто, кто приехал, не томи!

  - Сынок ваш. А писал в конце месяца. Неожиданно решил подарок матери сделать, - как обычно затараторила Светочка.

  Нина Никаноровна засуетилась, не зная, что делать с бумагами в руках и с сумочкой, висевшей у нее на плече. Со стороны все движения Нины Никаноровны выглядели нелепо. Светочка весело засмеялась, видя волнение своей начальницы.

  - Что вы так заволновались, Нина Никаноровна? Закрывайте кабинет и поехали домой, я все потом допишу, а сейчас я вас подвезу.

  - Ой, не знаю, Светочка, что со мной, даже сердце закололо, - и, улыбнувшись, добавила: - Вот вырастишь своего, проводишь в армию, дождешься, потом и поймешь, что со мной. Старею, наверное, Светочка, скоро и бабкой уже буду.

  Закрыли контору. Нина Никаноровна села в коляску мотоцикла:

  - Ты только небыстро, - предупредила она, - я знаю, как ты небыстро всегда ездишь, - перебила она пытавшуюся доказать ей, что она всегда медленно ездит, Светочку. Через десять минут они подъехали к дому Суховерховых. Иван с Петром сидели возле дома на лавочке. Петр надел зеленую фуражку брата. Иван снял китель, сидел в зеленой солдатской рубашке без погон. Братья встали, увидев мать в коляске подъезжавшего к дому мотоцикла.

  - Ванечка, сыночек, родненький, - Нина Никаноровна бросилась обнимать возмужавшего сына.

   Уходя в армию, Иван был немного выше матери, а сейчас, через два года, был выше нее на целую голову. Нина Никаноровна заплакала. Петр и Светочка, засмущавшись, отошли к мотоциклу, стали что-то рассматривать. Светочка со знанием дела стала объяснять Петру, что надо уже менять кольца на поршнях двигателя, звенят при езде, Петр соглашался.

  Вечером по сложившемуся в деревнях обычаю были приглашены друзья Ивана, одноклассники, а местный гармонист Витька Пахом был приглашен официально, за ним ездил сам солдат со Светочкой. Единственный во всей деревне гармонист мог обидеться и не прийти и всегда выдвигал условия, чтобы его приглашал сам солдат или молодые, если играть было необходимо на свадьбе, а не звать через посредников. Пахом был хороший, добрый, веселый человек, но со своими странностями в характере. Хотя играл Витька на баяне хорошо и плясовые, и современные эстрадные песни и пел высоким женским голосом, всегда отрабатывал честно и напивался, когда плясать и петь из гостей уже никто не просил, ни у кого не оставалось сил.

  Пахом как с равным за руку поздоровался с Иваном, хотя был на тридцать лет его старше, предложил место рядом с собой на скамейке. Он сидел под рябиной у крыльца своего дома, искусно сделанной кем-то из сельских столяров. Посидели, поговорили об армии. Иван угостил Пахома сигаретой с фильтром. Пахом как обычно добавил, что сейчас служба - баловство, два года. Он служил на флоте больше четырех лет.

  - Не успеет собака отвыкнуть, а ты уже отслужил, - добавил он.

  Однако узнав, что Иван служил в Таджикистане, понимающе покачал головой.

  - Да, не мед, понимаю, служба у тебя была, слушаем по телевизору, неспокойно у вас, - и даже назвал Иваном Николаевичем, по имени-отчеству.

  Он согласился прийти, хотя, конечно, забот и работы у него очень много. Но почему-то он был дома в будний день. Усердием в работе Пахом не отличался ни дома, ни в колхозе, где работал сторожем на зернотоку. Иван со Светочкой, когда поехали приглашать гостей, взяли с собой немного выпить и закусить. Налили и Пахому положенные сто грамм за солдата. Иван сообщил о своем решении остаться на сверхсрочную.

  - Надо, Виктор Романович, кому-то и Родину защищать, - словами из популярного фильма подчеркнул причину своего решения посвятить свою жизнь службе в армии Иван.

  - Лады, Иван Николаевич, приду. К пяти, говоришь, хорошо, в пять буду. Езжай, не волнуйся, солдат, защитник наш.

  Пахом вытер тыльной стороной ладони набежавшую слезу. Родственников у Суховерховых в совхозе не было. Отец был родом из Волгоградской области, где у него остались брат с сестрой, родители умерли давно. Своих дядьку и тетку Иван и видел два раза. Один раз еще совсем маленьким он с отцом ездил на его родину и второй раз был там уже на похоронах отца. Брат матери умер. У дяди Алексея были дети где-то в Подмосковье, но он их даже никогда не видел.

  Приглашено было человек сорок, в основном молодежь и несколько ближних соседей. Даже директор совхоза заехал посмотреть на солдата, но от приглашения матери посидеть за столом вежливо отказался. Директор был непьющим, и даже ходили слухи в селе, что он не ходит на вечера, боится сорваться, так как он лечился от алкогольной зависимости. И хотя, может, это всего лишь слухи, но чтобы директор, когда выпил хотя бы глоток вина, этого не видел никто. Директора совхоза прислали с другого района. В "Первомайском" он проработал уже девять лет и действительно все эти годы избегал свадьбы и другие гуляния. Приедет, поздравит и сразу уезжает, за стол никогда не садится. Все привыкли с годами к этому и воспринимали как должное, без обид.

  К 17.00 без опозданий пришел Пахом в белой старинной вышитой рубашке, неизвестно как сохранившейся. Это был в старину атрибут гармониста, как и картуз с красным искусственным цветком.

   Пахом, едва зайдя во двор Суховерховых, а столы были оставлены под навесом прямо на улице, заиграл плясовую, наверное, собственной импровизации. Пожилые сразу пустились в пляс, молодые еще стеснялись, стояли в стороне. Солдата и мать посадили на почетное место во главе стола. Рядом крестный с женой, за ними Светочка съездила в колхоз "Михеевский". Крестный Ивана, бывший закадычный друг отца, тоже агроном, и теперь работал в колхозе. Угощений и водки было много, несмотря на сухой закон. Нина Никаноровна ждала сына со службы и сделала запас заранее. Водку, как и везде в их совхозе, давали по две бутылки на человека в месяц, даже грудным детям. Все сели за стол. Посыпались поздравления солдату, как обычно, как заведено в деревнях, где отношения между людьми намного душевнее, чем в городе. Наверное, потому что в деревнях все всех знают. Хотя и совсем редкими стали браки между односельчанами. В старые времена полдеревни были родными или кумовьями, или сватами.

  На хуторе "Прилепа", где сейчас была построена новая совхозная улица из двадцати домов, все были родственниками. Жили когда-то муж с женой, потом их четверо сыновей женились, построили свои дома, и образовался родственный хутор. Но теперь внуки все в городе. Дома покупали приезжие для дач да, как их стали звать, "беженцы" из республик Прибалтики, с Закавказья, Средней Азии. С войны не знали этого слова "беженцы", но история всегда повторяется.

   Выпили по одной за солдата, за его нелегкую пограничную службу, что все хорошо обошлось и он снова дома, живой и здоровый. Потом по два за мать солдата, потом просто за Советскую Армию. Молодежь и женщины под веселый наигрыш баяна Пахома пошли плясать в круг. Мужики посолиднее подсели поближе к солдату, виновнику торжества. Трогали его медаль "За образцовое несение пограничной службы", хлопали по плечу:

  - Так держать! Молодец, герой! Не подвел земляков, честно отдал долг Родине.

  - Не совсем еще, крестный, отдал, - поправил Иван своего крестного.

  - Не понял, сынок. Ты же сказал, все, отслужил два года, - от удивления у него даже глаза округлились.

  - Я не говорил никому, даже матери, думал завтра, но какая разница.

  Иван встал, взял в руки налитую рюмку:

  - Я в отпуск на месяц, а потом поеду учиться в школу прапорщиков на шесть месяцев. Я решил остаться служить в армии на сверхсрочную. Буду Родину защищать, - добавил Иван уже избитую за сегодняшний день фразу.

  Иван сильно волновался, впервые оглашая свое решение перед матерью, он хотел выпить налитую рюмку.

  - Подожди. Как защищать? - мать ладонью прикрыла рюмку. - С этого защита Родины не начинается.

  - Мать, ну ты что? - Иван даже покраснел от стеснения перед деревенскими мужиками.

  Все молчали, видимо, обдумывая неожиданное для них решение Ивана.

  - И где служить потом будешь? Снова в этом Таджикистане? - с трудом выговорил захмелевший сосед дядя Миша.

  - Почему? Служить буду, конечно, в пограничных войсках, это однозначно. А где? Куда пошлют. Куда Родина позовет.

  - Сынок, что ты заладил: родина, родина. Вот она, твоя родина: этот совхоз, эта земля, на которой родился и вырос. Это, по-твоему, не родина?

  - Правильно, это и есть Родина, и ее надо кому-то защищать и в Таджикистане тоже.

  - Но до России от Таджикистана далеко. Тебе, сынок, забили политучебой голову. Подумай, у тебя вся жизнь впереди. Иди учиться в любой ВУЗ, тебя как солдата-героя возьмут вне конкурса, - крестный ласково обнял Ивана за плечи, прижал к себе. - Как отец был бы рад тебя дождаться, царствие ему небесное. Давай, Матвей, за него выпьем, - обратился он к соседу Суховерховых, совхозному ветврачу, сидевшему рядом.

  Весть о том, что Иван приехал в отпуск, через месяц поедет учиться в школу прапорщиков и останется служить на сверхсрочную службу, быстро облетела всех гостей. Даже гармонист Пахом перестал играть, бережно поставил баян на лавку рядом с собой. Ему сразу налили. Начались споры. Как обычно мнения разошлись, одни стали утверждать, что решение Ивана правильное, все казенное, все в достатке, даже сейчас, когда в стране все стало дефицитом. Через двадцать пять лет - пенсия, а ему будет только сорок три года. Всегда чистый и ухоженный, а в совхозе мужики всегда пьяные и небритые. Другая половина гостей утверждала, что тянуть солдатскую лямку: подъемы, тревоги - не стоит, когда все дороги открыты, иди, учись в любой ВУЗ или даже кооператив свой открывай. Быть богатым становилось не стыдно и в нашей стране. Работай, зарабатывай, живи в свое удовольствие без этих тревог и сборов. Долго спорили, потом притихли, стали наливать стаканы, видимо, вспомнив, что они собрались встретить солдата. Выпив, сосед Матвей заключил:

  - Месяц - это много, поживи, Ванюшка, может, и передумаешь уезжать.

  Поставили магнитофонную кассету. Заиграла веселая музыка. Молодежь побежала танцевать. Уже смеркалось, на небе зажглись первые звезды. Воздух пьянил и дурманил весенней свежестью и чистотой. Запах цветов черемухи. Если и есть на земле рай, то это цветущие сады в деревне. Гости стали расходиться, когда уже совсем стемнело. Гостей из соседнего "Михеево" повезли на мотоциклах Петя и Светочка, оставаться ночевать они категорически отказались. У всех были дела с раннего утра, как обычно в деревне: доить, кормить свой скот, к тому же завтра суббота, а это в колхозе рабочий день.

  Нина Никаноровна осталась с сыном одна за большим столом, сбитым из струганных досок. Она обняла сына, погладила по непослушным вихрам:

  - Сынок, но скажи, что пошутил! Захотел всех разыграть, - допытывалась у сына Нина Никаноровна.

  - Нет, мать. Я решил, так и будет, - Иван сидел, насупившись, низко опустив голову. - Я выбрал для себя профессию.

  - Что дала эта профессия твоему дяде Володе? Даже могилу хорошую и гроб не заслужил. Похоронили с табличкой вместо креста. Всю свою жизнь он Родину защищал, все здоровье отдал.

  Иван молчал. Спорить с матерью, обижать память о дяде он не хотел. Хотя он и не одобрил в письме самосуд дяди. Может, где-то в глубине души и поддерживал его действия, повинуясь скорее мальчишеству, чем здравому смыслу.

  - Я выбрал, мать, для себя профессию, - еще раз, но уже мягче и ласковее повторил Иван. - Ты не обижайся, мам, с тобой Петька, он оканчивает школу, сдаст экзамен, уезжайте с ним в город, пусть он в институт поступает. Он хорошо учится, сдаст экзамены, да и директор даст ему направление от совхоза, поступит вне конкурса в СХИ. Пусть учится на механика. Он технику любит. Вон отцов мотоцикл из железок собрал, работает лучше нового, я даже проехать попробовал.

  - Я думала и невеста, Светочка, тебе будет. Сирота она, одна сестра в городе. Очень хорошая девушка.

  - Вот Петьке и невеста, - улыбнулся Иван.

  - Она старше Петруши на пять лет.

  - Подумаешь, пять лет. Это еще и лучше, когда жена постарше, поумнее, порассудительней, будет одергивать. Петька - совсем домашний, как девчонка. В институте и кафедра военная есть, звание получит офицерское. Служить с его характером тяжело, он добрый, всех ему жалко, котенка не обидит. А жизнь ожесточается, иногда приходится просто выживать, кто быстрее - или ты, или тебя, - Иван тяжко вздохнул.

  - Ты стрелял в людей, сынок?! Это же страшно! - мать даже побледнела, задав вопрос сыну.

  - Мама, тогда об этом совсем не думаешь. Просто нет времени думать. Или ты выстрелишь быстрее, или тебя убьют. Да и они не как не совсем. Одурманят их наркотиками, они даже не понимают, что делают, идут открыто, напролом. Потому и стоит в Таджикистане целая армия, иначе захлестнут Россию наркотики. Их везут сюда целыми караванами. Молодежь растет бесшабашная, нет ни цели, ни идеалов в жизни, одни развлечения. Хочется всего сразу и много. Может, это и хорошо, вот вы что, кроме работы в жизни видели? Ваше поколение, кто до войны, в войну, после войны родились. У нас в Таджикистане на заставе антенна была спутниковая. Оттуда с Запада все фильмы США, одни боевики, смерть, насилие, кровь, деньги любой ценой, деньги выше всего. Они, я уверен, у себя свободно такие фильмы не крутят, а у нас, я смотрю, и по телевизору сплошь одни боевики из США, и тарелка, антенна, уже не нужна.

  - Почему, Ванечка, мы учились, мечтали, строили. Наше поколение верило в счастливую жизнь, - попробовала возразить Нина Никаноровна.

  - А где она, счастливая жизнь? Очереди длинной в километр, - Иван закурил, хотя он и стеснялся еще курить при матери, но сейчас он даже не заметил этого.

  - Вот вы, дети войны, мечтали: все отстроите снова и заживете счастливо, - продолжал он, - а есть ли строй государственный, когда всем хорошо? Наверное, это просто миф, утопия. Если есть государство, то государство - это машина угнетения, где главное слово "надо", а не "хочу". И теперешняя свобода слова это временно все. Пройдет все, построят, что хотят построить и начнут закручивать гайки. Так было, так будет всегда.

  Иван замолчал. Нина с удивлением посмотрела на повзрослевшего, поумневшего сына.

  "Он взрослый, он совсем взрослый в свои двадцать лет, - подумала она. - Откуда в двадцатилетнем юноше такие взрослые мысли. Да, быстрее взрослеют наши дети". Они всегда жили и не задумывались, хотя все, что говорил Иван, было правдой. Жизнь ускоряется, и вчерашние школьники, оставшись наедине с трудностями, опасностями взрослеют быстрее. Вот Игорь Ненаших, они с Иваном ровесники, в армии не был, отсрочка по здоровью, а он играет с пятнадцатилетними в футбол, в лапту.

  Приехал Петр, сел рядом с братом. Иван был выше, шире и уже сложился как мужчина. И хрупкий Петр был подростком рядом с ним.

  - Все, сынки, пошли отдыхать. Все собрали, завтра перемоем. Устала я за день, да и придут с утра, как заведено, головы поправить.

  Мать обняла своих сыновей и, взяв их обоих под руки, пошла с ними в дом, счастливая и гордая.

 

- 27 -

  Все шло спокойно после вызова в УВД к майору Тычинину и звонка Скрыльникову, когда Галина побывала в "Сером доме" КГБ. Больше ее никто не беспокоил. Не было и звонков от Короля, в назначенный день зашли Узбек и еще один, незнакомый, забрали проценты, выпили как обычно по сто пятьдесят коньяку и ушли. Галина видела, как они сели в белые "Жигули", ожидавшие их на улице. Скрыльников тоже не звонил. Казалось, ничего не произошло: не было автокатастрофы со смертью Елышева, не было убийства семьи Глебовых.

  Приезжал новый зам по торговле облисполкома, вежливо поинтересовался, не притесняет ли местная власть района, на территории которого находится ресторан. Вежливый такой, интеллигентный, видимо бывший преподаватель. Галина уже успокоилась, обычная рутина работы захватывала все время, оставляя лишь на сон. На выходные она даже выбралась за город в компании таких же кооператоров. Стали создаваться подобие союзов кооператоров, у них были даже свои места для отдыха, и разговоры здесь почти всегда одни - как улучшить законы, развязать руки, дать больше свободы кооператорам. Близких друзей среди кооператоров у нее не было. Так, общалась со всеми понемногу. Готовили шашлык, выпивали. Галина заметила, что в отличие от партэлиты, кооператоры были намного застенчивее, скромнее. Даже казалось, что они стеснялись своего положения, когда в стране у людей не было ничего, а у них было все.

  Галина сидела утром в своем кабинете, в кафе "Пирамида", когда в дверь вежливо постучали. Вошла молодая симпатичная девушка лет двадцати двух, вежливо поздоровалась и сказала:

  - Галина Ивановна, я недавно видела в одной квартире очень старинную скрипку...

  Пароль Скрыльникова! От кого угодно она могла ожидать эти слова и поначалу даже мысленно представляла, что ее догонит на улице мужчина в темных очках с поднятым воротником плаща и произнесет эти слова. Но услышать их от красивой молодой женщины?! Галина растерялась и забыла, что она должна ответить. Девушка мило улыбнулась, видимо, понимая состояние Захаровой и, помедлив, спросила:

  - Так что мне сказать хозяину скрипки?

  Галина вспомнила:

  - Скрипка продается? Мне можно посмотреть?

  Девушка молча достала листок бумаги с адресом: "Улица Моисеева, дом 16, квартира 26" прочитала Галина, запомнить было нетрудно, учитывая повторяющуюся цифру 6. Галина прочитала еще раз про себя на память, с 11 до 12 сегодня, было подписано рукой Скрыльникова. Девушка взяла листок, порвала его на мелкие части и порванные кусочки положила в свою сумочку.

  - До свидания, Галина Ивановна, - попрощалась она и бесшумно вышла.

  Галина любила детективы, но когда ей самой довелось столкнуться, она растерялась и даже забыла несколько слов отзыва. Когда девушка ушла, Галина весело рассмеялась, прикрыв глаза ладонями. Итак, Павел Николаевич Скрыльников ждал ее сегодня с 11 до 12 на улице Моисеева. Было 9.30, Галина стала делать распоряжения, вызвала шеф-повара по поводу меню на вечер. Четыре столика были заказаны, кто-то отмечал какое-то торжество, был рабочий день, и в отличие от выходных, когда все столики заказывались заранее, меню тоже было обычным, за исключением заказа на четыре столика. Шеф-повар, получив указания, ушел. Время прошло незаметно. В половине одиннадцатого Галина стала собираться на встречу. Ехать на своей машине она не хотела, да и Скрыльников ей это категорически запрещал. Галина вышла через подсобку, прошла через двор, сказав шефу, что она в магазин одежды, вернется через тридцать минут. Села в троллейбус, идущий в сторону улицы Моисеева, доехала до кинотеатра "Победа", остановку прошла пешком по парку, вот и 16 дом, по логике 2 подъезд, точно, вот и дверь на втором этаже, обитая темно-коричневым дерматином. Одиннадцать ноль пять. Галина даже не успела нажать на кнопку звонка. Дверь открылась, в коридоре стоял, улыбаясь, Скрыльников.

  - Страшно, агент 007? - спросил он, продолжая улыбаться. - Я вас еще с улицы услышал по стуку каблуков, - ответил он на незаданный вопрос Галины. - Никого не видели подозрительного?

  - Нет. Я несколько раз смотрела, никого.

  - Правильно. За вами шел наш человек. Он тоже никого не заметил. Проходите, Галина Ивановна.

  - Человек? - Галина даже обиженного надула губы. - От самой "Пирамиды"? Я никого не заметила. Вы меня разыгрываете, Павел Николаевич?

  - Нет, не разыгрываю. Напрасно вы обижаетесь. Сейчас он отзвонится с улицы, с телефона-автомата.

  И точно - зазвенел телефон, Скрыльников жестом позвал Галину, снял трубку, поднес к уху Галины.

  - Первый, все хорошо. Морозова дома без проблем, - услышала Галина незнакомый мужской голос в трубке.

  - Значит, я никудышный агент, - грустно проговорила Галина, - а откуда он шел за мной, от самой "Пирамиды" и в троллейбусе одном ехали? Да, агент я никудышный. И через двор вышла.

  - Мы просчитали ваши действия, глупо идти через центральный вход. Там, за двором, на скамеечке он вас и ждал. Мы просто хотели узнать, не следят ли за вами люди Короля.

  - Не замечала. Хотя теперь уже не могу с уверенностью ответить, что не следят. Приходил Узбек и еще один, я не знаю его, взяли проценты как обычно и ушли, Зуба не вижу почти месяц и не звонит. Обычно он приходил брать проценты.

  - Вот что нас и смущает. Его нигде нет. Мы его тоже не можем найти. Но я еще раз повторюсь, вы сами выбрали для себя такую жизнь и попали в центр войны. Да, да, самой настоящей войны. Работать детским врачом и получать сумки с продуктами от благодарных родителей вы не захотели. Все, закончим, теперь о главном, у нас немного времени. Присаживайтесь, чай, кофе?

  - Лучше кофе покрепче и без сахара, - попросила Галина.

  Скрыльников наливал кипяток, продолжал говорить четко и ясно.

  - Итак, сегодня вечером у вас в кафе будут люди, они забронировали четыре столика, это лидеры вьетнамской диаспоры. Вы обратили внимание на заказанное меню? Нет? Они будут решать вопросы о крышевании рэкетиров. С них Король и его компания запросили тридцать процентов от прибыли. Есть "крыша" с меньшими процентами, но с большими проблемами. Король и его отморозки поднимаются очень стремительно, уже треть города под ними. Они не брезгуют ничем, что может принести им деньги. Конечно, за ними стоят совсем другие люди, мы разрабатываем их, но вам это не нужно знать, "меньше знаешь, крепче спишь". Что мы хотим от вас? Весь разговор диаспоры должен быть записан на диктофон, его могут писать и люди Короля, помните и это, поэтому если что и заметите, не мешайте, пусть пишут. Не теряя времени, я проведу с вами маленькие шпионские курсы. Вот диктофон или "жучок".

  Скрыльников достал небольшой предмет в виде полушара с дырочками по сфере шара.

  - Он очень чувствительный, до десяти метров, у вас каркасы столов и стульев металлические, закрепить его не составит труда, вы должны поместить их под всеми четырьмя столами и незаметно. Справитесь? Хорошо, будем надеяться. Не знаю точно, где будут сидеть лидеры, а где охрана. Поэтому слушать придется всех. Троих вьетнамских князьков мы знаем, остальных необходимо сфотографировать, но это уже не вам. За два часа до собрания пьяный оторвет ручку от двери, ты вызовешь милицию, его приедут, заберут. Обыденный случай. Извините, Галина Ивановна, я, увлекшись рассказом, перешел на "ты".

  - Правда? Я даже не заметила. Ничего страшного, это сближает общение на "ты", а мы теперь соратники по борьбе с мафией, - Галина улыбнулась. - Не правда ли?

  - Вы напрасно шутите, Галина Ивановна. Наша мафия не лучше, а даже страшнее сицилийской, о которой мы наслышаны. Я думаю, случай с семьей Глебовых это доказал.

  Павел Николаевич стал серьезным.

  - Ты прости меня, Паш. Но когда ты рядом, я почему-то никого не боюсь. Наверное, я самая обыкновенная женщина и, как и все, хочу спрятаться за надежную мужскую спину, - Галина тихо произнесла эти слова и опустила глаза, но всего лишь на несколько секунд и, словно очнувшись, снова надела свою "железную маску". - Ничего, что я тоже на "ты", Павел Николаевич?

  Скрыльников посмотрел на Галину и ничего не ответил. После трех тренировок по незаметному приклеиванию жучков Галина ушла тем же путем, за исключением, что возвращалась она на остановку не назад, а вперед, до механического завода. Села в тот же маршрут троллейбуса и через двадцать минут была уже в кафе, в своем кабинете. В 13.00 в кафе перерыв. Во время перерыва Галина вживила, как говорил Скрыльников жучки ко всем четырем столам. Ничего подозрительного она не заметила. В 18.00 в дверь кафе начал стучать пьяный, он требовал открыть ему. У него родился сын, хотя на двери кафе висела табличка "Мест нет". Так просили вьетнамцы, с 18.00 никого не впускать, все расходы они обязались оплатить.

  - Вы сволочи, - кричал пьяный, - у меня родился сын. Вы понимаете? Сын!!

  Стучал он настойчиво и оторвал железную ручку н