Следующие три недели пролетели примерно так же, как первый месяц безработицы. Настроение портили ежедневные звонки Уилла и родителей, утверждавших, что хотели меня проведать. Происходило это примерно так.

Мама: Привет, детка. Как сегодня, есть новые вакансии?

Я: Привет, мам, нет, все еще зондирую почву. Перспективных предложений много, выбираю лучшие. Как там вы с папой?

Мам: Мы прекрасно, дорогая, только волнуемся о тебе. Дочь мистера Адельмана — ты ведь его помнишь? — руководит сбором средств для «Эрсуотч», так вот, она сказала, чтобы мы не стеснялись обращаться и что они всегда возьмут в штат квалифицированного работника.

Я: Мама, это здорово. Я подумаю. — Телевизор переключается на Си-би-эс, где начинается шоу Опры Уинфри. — Пожалуй, побегу, а то мне еще писать несколько сопроводительных писем.

Мама: Сопроводительных писем? О, конечно, не буду тебя задерживать. Удачи, дорогая. Уверена, ты скоро что-нибудь найдешь.

Кроме этих неприятных ежедневных семи минут, на протяжении которых я утверждала, что со мной все хорошо, с поиском работы все прекрасно, и я уверена, что вскоре что-нибудь найду, дела обстояли превосходно. Боб Баркер, Миллингтон, хозяйственная сумка, полная дешевых романов в мягких обложках, и четыре пакета «Ред хоте» в день составляли мне компанию, и я нехотя просматривала сайты вакансий, иногда делая распечатку и изредка посылая резюме.

Я не ощущала депрессии, хотя трудно судить об этом — я почти не выходила из дома и ломала голову над тем, как построить жизнь, чтобы не работать вовсе.

Знаете, многие любят нести чепуху вроде: «Стоит мне неделю пробыть в отпуске, я уже на стенку лезу! Наверное, я из тех, кому необходимо чем-то заниматься, вносить свой вклад, ну, вы понимаете…» Нет, не понимаю. Жизнь казалась прекрасной, и меня устраивало быть бездельницей до того момента, когда я вернулась домой после насыщенного дня гуляния по городу, глупых трат, поедания лакомств, ломания комедии перед окружающими, словом, пустого убивания времени.

Мой денежный ручеек почти совсем пересох, но я решила — если ничего не подвернется, сдамся на милость Уилла с Саймоном. Глупо тратить время на треволнения, когда можно получить ценнейшие уроки жизненного опыта от доктора Фила.

Прихватив стопку счетов и каталогов, составляющих мою ежедневную почту, я подошла к лифту. Тринадцатый этаж. Несчастливое число. Когда при первом осмотре квартиры я высказала некоторые сомнения по этому поводу, риэлтор съязвил: «Ох, и здесь астрология! Нельзя забивать голову такими нелепостями, особенно когда за ту же цену вы получаете центральное кондиционирование воздуха!» Так как в Нью-Йорке отмечается специфический феномен — нанятые вами люди вас же еще и оскорбляют, — я рассыпалась в извинениях и мгновенно поставила подпись в договоре.

Отперев дверь, я с опаской глянула на пол, проверяя, нет ли тараканов, и радостно приняла обычную истерику Миллингтон. Я возвращаюсь домой каждый вечер, но собачка, похоже, втайне убеждена, что однажды я покину ее навеки, и всякий раз встречает хозяйку сумасшедшим вихрем сопения, фырканья, обнюхивания, прыжков, чиханий и большой лужей от энтузиазма, при виде чего в душу закрадываются опасения, как бы однажды Милли не испустила дух от восторга.

Припомнив указания полудюжины учебников по собаководству, подкинутых мне заводчиком «на всякий случай», я притворилась, что не замечаю собачьей радости, небрежно поставила сумку, скинула пальто и спокойно прошла к дивану. Миллингтон тут же вспрыгнула ко мне на колени и потянулась для ритуального вылизывания лица хозяйки.

Маленьким мокрым язычком прошлась ото лба до подбородка, включая неудавшуюся попытку проникнуть в рот. Тут поцелуи прекратились, и началось чиханье. Первая порция брызг попала мне на шею, но Миллингтон успела опуститься на все четыре, прежде чем чихнуть по-настоящему, и следующий чих расплылся на юбке огромным мокрым пятном.

— Вот молодец, — пробормотала я одобрительно, не без угрызений совести держа дрожащую всем телом собачку на расстоянии вытянутой руки, но начинался повтор «Голубого глаза», а чиханье могло затянуться минут на десять. Лишь недавно я научилась смотреть на Миллингтон, не вспоминая о бывшем бойфренде Кэмероне, что свидетельствовало о несомненном и желанном прогрессе.

С Кэмероном меня познакомила Пенелопа на барбекю, которое Эвери устроил в честь второй годовщины окончания школы. Не помню точно, длинные ли, как у Фабио, каштановые волосы Кэмерона сыграли свою роль или его упругая задница в штанах-хаки от «Брукс бразерс», но какое-то время я не обращала внимания на манеру хвастать направо и налево связями со сливками общества или противную привычку ковырять в зубах после еды, ибо влюбилась по уши.

Он был словно социологический эксперимент — вполне обычный парень, но какой-то иной, и я никак не могла им пресытиться. Конечно, наши отношения были приговорены с самого начала — семья Кэмерона имела постоянную строчку в списке лиц, принадлежащих к высшим слоям общества» (в то время как мои родители, по-видимому, числились в «черных» списках ФБР как борцы за права человека), однако это не удержало нас от того, чтобы пожить вместе. Это случилось через год после встречи, как раз когда нам одновременно повысили плату за жилье. Счастье длилось шесть месяцев, и, когда мы поняли, что у нас нет абсолютно ничего общего, кроме квартиры и друзей вроде Пенелопы с Эвери, поступили как любая пара, обреченная на расставание: немедленно пошли покупать что-нибудь, что сплотит нас или, по крайней мере, даст пищу для разговоров, кроме выяснений, чья очередь говорить с хозяином дома о новом сиденье для унитаза. Мы приобрели йоркширскую терьериху весом четыре фунта, по восемьсот долларов за фунт, как немедленно подсчитал Кэмерон. Позже я пригрозила его пристукнуть, если еще раз услышу, что он ел салаты в «Питер Люгер» весом больше нашей собаки, и неоднократно напоминала Кэмерону, что все затеял он. У меня была небольшая проблема — аллергия на любой мех, живой или мертвый, будь то шерсть животных или чья-нибудь шуба, но Кэмерон решил, что это пройдет.

— Кэмерон, ты же видел меня рядом с собаками. Неужели хочешь снова подвергнуть этому меня или себя? — Я намекала на первую встречу с семьей Кэмерона на Винограднике Марты. Родители Кэмерона организовали прелестные традиционные посиделки «так, как это делается» среди белых англосаксов-протестантов (настоящий огонь в настоящем камине — ни боже мой дистанционного управления; никаких купленных в магазине поленьев! — одежда для отдыха с подкладкой из шотландки от «Джей Крю», расставленные там и сям декоративные деревянные дикие утки и море спиртного, хоть иди, получай патент на торговлю алкогольными напитками) и привели двух огромных игривых щенков золотого ретривера. Я чихала, кашляла, из глаз и из носа потекло, и через некоторое время даже не просыхавшая мамаша Кэмерона («О, дорогая, стаканчик хереса — лучшее лекарство от всякого недомогания!») начала отпускать скрытоагрессивные шуточки о том, что боится подхватить заразу, а хорошо набравшийся папаша даже отставил джин с тоником, чтобы немного протрезветь и отвезти меня в отделение неотложной помощи.

— Бетт, беспокоиться не о чем. Я досконально изучил вопрос и нашел нам прекрасную собачку, — самодовольно заявил Кэмерон, а я мысленно посчитала дни, оставшиеся до окончания договора аренды — 170. Иногда я безуспешно пытаюсь вспомнить, что привлекало нас друг в друге, что существовало между нами, прежде, чем неприкрытая вражда стала фирменным знаком наших отношений. Кэмерон отличался туповатостью — качество, которое частные школы могут замаскировать, но не исправить.

Когда я поступила работать в банк, Кэмерон в приступе агрессивной пунктуальности настучал моим родителям, что я не собираюсь посвящать жизнь «Гринпису». Не стану отрицать, он хорош собой, опрятен, стильно одевается — этакий мальчик из каталога «Аберкромби», и искусно пользуется своим очарованием, когда хочет что-нибудь получить. Однако сошлись мы, скорее всего, потому, что это было легко — одни и те же друзья, одинаковая страсть к беспрестанному курению и жалобам и почти идентичные штаны цвета лососины. Любили мы друг друга? Вряд ли. Общение с Кэмероном походило на не слишком тесную и довольно вялую дружбу, но в опрометчивые годы сразу после окончания университета казалось именно тем, чем надо.

— Не сомневаюсь, что собачка исключительная, Кэмерон, — втолковывала я ему как третьекласснику. — Проблема в том, что у меня аллергия на любых собак! Ухватываешь суть?!

Тот ухмыльнулся, нисколько не обескураженный моим склочно-снисходительным тоном. Да, похоже, он не на шутку вбил себе в голову эту идею.

— Я кое-куда позвонил, навел справки и нашел — барабанную дробь, пожалуйста! — гипоаллергенную собаку. Как пишется «гипоаллергенная»? Давай, Би, — ги-по…

— Ты отыскал гипоаллергенного пса? А что, таких уже вывели? Единственное, чего нам не хватает для полного счастья, — генетически модифицированной собаки, присутствие которой наверняка доведет меня до больницы. Ты, наверное, шутишь!

— Би, ну как ты не понимаешь? Она идеальна. Заводчик клянется, раз у йорков настоящие волосы, а не шерсть, они не могут вызывать аллергию. Даже у тебя. Я записал нас на субботу — поедем в питомник брать щенка. Они обещали оставить хотя бы одного мальчика и одну девочку, чтобы нам было из чего выбирать.

— У меня работа, — вяло сопротивлялась я, остро ощущая, что попытка добавить ответственности в наши отношения лишь быстрее их уничтожит. У нас был избыток ответственности и недостаток времени. Возможно, нам стоило расстаться прямо тогда во избежание обоюдного потрясения. Но в декабре так трудно с квартирами, а эта была действительно очень хорошей — лучше, чем каждый из нас мог позволить себе в одиночку. Ладно, черт с ним, собака все-таки лучше ребенка… — Ну, хорошо, в субботу так в субботу. Выйду на работу в воскресенье, а накануне выберем гипоаллергенную собаку.

Кэмерон стиснул меня в объятиях и поделился планами взять напрокат машину и походить по ближайшим магазинам стильной мебели. И это говорил мальчишка, горячо отстаивавший право единоличного обладания мягким креслом-мешком, когда мы объединили наше имущество! В душе затеплилась робкая надежда, что, может быть (а вдруг!), маленькая генная мутация в виде пса решит наши проблемы.

Ошибка.

Очень, очень большая ошибка.

Заблуждение. Собака, естественно, ничего не исправила (сюрприз, сюрприз!), но в одном Кэмерон не ошибся: Миллингтон действительно оказалась гипоаллергенной. Я могла брать ее на руки, прижимать к себе, тереться лицом об густые пушистые усы — и никакой аллергии. Зато собачка страдала аллергией буквально на все. На все! Когда еще на кухне у заводчика Миллингтон возилась среди братьев и сестер, ее крошечные щенячьи чихи казались милыми и очаровательными и не вызывали опасений. Единственная маленькая девочка-йорк подхватила небольшой насморк, а мы тут как тут, вылечим-поправим хрупкое щенячье здоровье. Однако насморк упорно не проходил, малышка Миллингтон продолжала чихать. После трех недель круглосуточного присмотра и лечения — даже Кэмерон стал помогать, за что я его хвалю, — наш маленький комочек радости не поправлялся, несмотря на тысячу двести долларов, потраченных на консультации с ветеринарами, антибиотики, специальный корм и два визита собачьей «неотложки» посреди ночи, когда одышка и удушье становились особенно пугающими. Мы пропускали работу, орали друг на друга и буквально истекали деньгами — моего жалованья в банке и зарплаты Кэмерона в страховом фонде едва хватало на покрытие расходов на собачку. Окончательный диагноз Миллингтон гласил: «Обостренная реакция на большинство домашних аллергенов, включая пыль, грязь, пыльцу, чистящие жидкости, растворители, краски, духи и шерсть других животных».

Ирония судьбы: я, самый большой аллергик на планете, умудрилась стать хозяйкой собаки с аллергией абсолютно на все. Возможно, это показалось бы забавным, если бы Кэмерон, Миллингтон или я спали хотя бы по четыре часа подряд в течение трех недель. Но поскольку не спали, то и не показалось. Как поступают люди в такой ситуации, спрашивала я себя, лежа без сна в первую ночь четвертой бессонной недели. Приличная пара с нормальными отношениями попросту сдала бы щенка назад хозяину и махнула бы в отпуск, где потеплее, посмеявшись над тем, что в скором времени стало бы дорогим воспоминанием и излюбленной историей для вечеринок.

Что сделала я? Пригласила профессиональных уборщиков, чтобы вычистить каждый волосок, все до последней пылинки, малейшие пятнышки со всех поверхностей, которые собака могла понюхать, и попросила Кэмерона уйти на совсем, что он и сделал. Через полгода Пенелопа сообщила с восторгом, которого событие не заслуживало, что он обручился с новой подружкой, когда, облачившись в килт, присутствовал на соревнованиях по гольфу в Шотландии, а потом он переехал во Флориду, где у семьи невесты собственный остров.

Это расставило точки над i — каждый получил свое.

Сейчас, спустя два года, собака научилась выносить запах стирального порошка, Кэмерон отпраздновал отцовство крепким джином с тоником согласно семейной традиции, а у меня есть некто, уписывающийся от радости при встрече со мной. Никто не прогадал.

Наконец, Миллингтон перестала чихать и впала в сомнамбулическую дрему, привалившись маленьким тельцем к моей ноге. Бока поднимались и опускались в такт ритмичному дыханию, в тон с телевизором, который у меня работал постоянно для создания звукового фона.

Показывали сразу несколько выпусков «Голубого глаза». В новой серии Карсон рылся в шкафу какого-то парня традиционной ориентации с помощью щипцов для салата*, выуживая вещи со словами «вот так „Гэп“, восемьдесят седьмой год». Я подумала, какой шок заработал бы ведущий, проверь он мой шкаф. Как от женщины, от меня бы ожидали чего-то лучшего, чем готовые костюмы от Энн Тейлор, несколько пар джинсов — последний писк, но не моды, а старости, и хлопчатобумажных маек, составляющих мой «носильный» (понимай — несносный) гардероб. Телефон зазвонил в начале двенадцатого ночи. Я держала руку на трубке, терпеливо ожидая, когда определится номер. Дядя Уилл. Отвечать или не отвечать — вот в чем вопрос. Дядя всегда звонил в неподходящее время, напряженно работая ночи напролет, когда горели сроки, но я была слишком вымотана целым днем ничегонеделания, чтобы говорить с ним сейчас. Уставившись на светящиеся цифры, от лени я была не в силах принять то или иное решение, и тут включился автоответчик.

— Бетт, подними эту чертову трубку, — послышалось из динамика. — Я считаю щелчки определителя номера крайне оскорбительными. Научилась бы лучше отшивать меня в середине разговора. Смотреть на монитор и не отвечать может каждый, но гораздо выше ценится умение изящно заканчивать беседу.

Засим последовал тяжелый вздох. Я засмеялась и схватила трубку.

— Прости, прости, я была в душе, — пришлось мне соврать.

— Ну конечно, в душе, дорогая. Моешься в одиннадцать вечера, готовишься к ночным похождениям? — поддел меня дядя.

— А что такого? Иногда я гуляю ночи напролет. Помнишь вечеринку Пенелопы в «Бунгало-восемь»? Единственный человек в Западном полушарии, не знавший, где это? Начинаешь припоминать? — Я откусила от «Слим Джим», которую поглощала с тех пор, как увидела, в какой ужас это приводит родителей-вегетарианцев, то есть уже семнадцать лет.

— Бетт, это было почти месяц назад, — задумчиво напомнил дядя. — Послушай, детка, я не затем звоню, чтобы читать нотации, хотя не вижу причины, почему привлекательная девушка твоего возраста должна сидеть одна в одиннадцать часов вечера во вторник, жевать псевдомясные палочки и разговаривать с собакой весом пять фунтов. Об этом поговорим в другое время и в другом месте. У меня просто родилась блестящая идея. У тебя есть минута?

Мы оба фыркнули. Мне ничего не оставалось, как сказать:

— Вы все перепутали, мистер Выдающийся-автор-колонки. Я разговариваю с собакой весом четыре фунта.

— Срезала. Слушай, не знаю, почему не подумал об этом раньше… Старый дурак, чуть не проглядел такую возможность!.. Скажи мне, дорогая Бетт, как тебе понравилась Келли?

— Келли? Какая Келли?

— Женщина, сидевшая рядом с тобой на ужине в честь Чарли несколько недель назад. Что ты о ней думаешь?

— Не знаю, показалась очень милой. А почему ты спрашиваешь?

— Почему? Дорогая, в последнее время ты положительно отключила мозги. Что ты думаешь о том, чтобы пойти к Келли?

— Куда пойти? К Келли? Ничего не понимаю.

— Ладно, Бетт, давай помедленнее. Ты без работы, и, похоже, это тебе по-настоящему нравится. Вот я и решил, что тебе придется по душе идея работать на Келли.

— Организация праздников?

— Деточка, Келли не просто организует праздники, она собирает сплетни у владельцев клубов и продает сведения о чужих клиентах журналистам, пишущим в разделах светской хроники, получая взамен хорошие отзывы в прессе о своих клиентах. Келли рассылает подарки знаменитостям, чтобы задобрить их и заманить на мероприятие, пресса в восторге, и каждый вечер у Келли не жизнь, а праздник. Да, чем больше я думаю об этом, тем больше мне хочется видеть тебя в этой индустрии. Как тебе идея?

— Не знаю. Я подумывала заняться чем-нибудь, ну, ты понимаешь, чем-то…

— Общественно важным? — с иронией отозвался дядя.

— В общем, да, но не тем, чем занимаются отец и мать, — промямлила я. — Я собираюсь на собеседование в штаб-квартиру Федерации планирования семьи. Просто для смены ритма, понимаешь?

Дядя минуту помолчал. Я чувствовала, он тщательно продумывает, что сказать.

— Дорогая, все это очень похвально. Самое благородное дело — делать мир лучше. Однако я проявил бы слабость, не напомнив тебе, что, изменяя маршрут своей карьеры в этом направлении, ты рискуешь снова вернуться в привычную колею, пропахшую пачулями. Ты ведь помнишь, каково это, не так ли, деточка?

Я вздохнула:

— Помню. Но мне показалось, там будет интересно…

— Вряд ли стоит говорить, что организация праздников не менее интересна, чем борьба за репродуктивные права, к тому же гораздо веселее, черт побери! Развлекаться не преступление, детка. Компания у Келли новая, но одна из лучших: бутики, впечатляющий список клиентов, прекрасная возможность познакомиться с пустейшими эгоцентриками и выбраться ко всем чертям из дыры, где ты чуть себя не замуровала. Ну что, заинтересовалась?

— Не знаю. Можно подумать?

— Конечно, дорогая. Даю тридцать минут на обдумывание всех «за» и «против» поступления на работу, где тебя ждет не жизнь, а сплошные вечеринки. Надеюсь, ты примешь правильное решение. — И положил трубку, прежде чем я успела ответить хоть слово.

Я отправилась спать. Весь следующий день тянула время: поиграла со щенками в зоомагазине на углу, зашла пописать в «Конфетный бар Дилана» и несколько часов смотрела повтор старого сериала «Сенфилд». Признаюсь, меня раздирало любопытство, какие обязанности будут у меня на новой работе, привлекавшей возможностью общаться с людьми, а не просиживать целые дни за столом. Годы работы в банке научили меня тщательной проработке деталей, а десятилетия науки общения с людьми, преподанной Уиллом, выработали навык с заинтересованным видом говорить с кем угодно о чем угодно, даже если про себя плачу от скуки.

Порой я ощущала себя не на месте, не в своей среде, но все равно беседа текла плавно и оживленно — этого я добилась долгими тренировками с целью заставить людей верить, что у меня есть некоторый опыт «вращения в свете». Кроме того, мысль снова распечатывать резюме и договариваться о собеседованиях вызывала у меня большее содрогание, чем организация вечеринок. Помножьте вышеизложенное на то, что сумма на моем текущем счете стала меньше предельно допустимого минимума и что слово «пиар» звучало как «мечта».

— Хорошо. Я напишу Келли и попрошу подробную информацию о моих обязанностях. Дашь мне адрес ее электронной почты?

Уилл фыркнул:

— Какой почты?

Дядя категорически не желал покупать даже автоответчик, поэтому компьютер отпал в полуфинале. Свои статьи Уилл печатал на лязгающей пишущей машинке, а одна из помощниц перепечатывала его творения в «Ворде». Для редактирования Уилл становился за ее плечом, прижимал палец к стеклу монитора и отдавал команды стереть, добавить или увеличить текст, чтобы он мог посмотреть.

— Специальный компьютерный адрес, на который можно написать электронное письмо, — втолковывала я, словно дядя у меня с задержкой умственного развития.

— Ты просто чудо, Бетт, правда, чудо. Для чего тебе это? Я позвоню ей и спрошу, когда тебе выходить.

— А не слишком ли мы торопим события, Уилл? Может, лучше будет послать Келли мое резюме, и если оно ей понравится, разговаривать? Обычно люди так и поступают, чтоб ты знал.

— Да, я слышал. — Дядя все больше терял интерес. — Отличный способ впустую тратить время. Ты как нельзя лучше годишься для работы в ее компании, потому что отточила до совершенства банковские привычки — обращать внимание на детали, вцепляться задаче в задницу, соблюдать сроки. Келли — прекрасный человек, моя бывшая помощница. Я просто сделаю маленький звонок и сообщу, как ей повезло, что ты будешь на нее работать. Абсолютно не о чем волноваться, детка.

— Не знала, что она была твоей помощницей! — отозвалась я, прикидывая, сколько же Келли лет.

— Я принял ее на работу сразу после университета в качестве одолжения ее отцу, но остался очень доволен. Келли оказалась талантливой, сумела организовать мои дела, а я, в свою очередь, научил ее работать с нуля. Позже она перешла в журнал «Пипл», а потом переключилась на пиар. Поверь мне, Келли примет тебя с распростертыми объятиями.

— Ладно, — пробурчала я. — Если тебе кажется…

— Мне не кажется, я уверен. Считай, ты уже там работаешь. Я попрошу Келли позвонить тебе и обговорить детали, но не предвижу проблем. Если ты отредактируешь свой гардероб, выбросив деловые костюмы и то, что на них похоже, думаю, все будет просто прекрасно.