Весь апрель то лило, то дуло, а тут разом все прекратилось — и дождь, и ветер, небо очистилось, солнце загрело, за какие-то два дня берег сплошь покрылся травою и был готов к приему гостей. Подгадала погода, как по заказу: на Первое мая весна обернулась истинным летом.

Четыре супружеских пары — Мухины, Лопухины, Сухорученко, Воробьевы, иные с детьми, — предвкушая двухдневный отдых, захватили палатки, продукты, походное снаряжение и отправились в давно облюбованные места. Купаться было еще нельзя, но зато загорать — самое время, и, наскоро поставив палатки, мужчины тотчас разделись, подставив солнцу побледневшие за зиму спины. А женщины на траве, пахшей пробудившейся влажной землею, расстелили белоснежную скатерть и украсили «стол» нехитрой закуской, которая удивительно славно «проходит» под благодатный весенний воздух, хорошее настроение и добрую шутку. Тем более что в центре «стола» живописно выделялась горка свежих помидоров. Весной помидоры — поистине редкость, оттого-то, наверно, так хотелось надкусить их, посыпать солью и с наслаждением, не торопясь, аппетитно жевать.

Жевать, к сожалению, не пришлось. Послышалась пьяная брань, потом — гогот и топот. Откуда-то из-за кустов на поляну ввалилось восемь окосевших юнцов, кто — с гитарой, кто — с сумкой под мышкой. Не будь даже того, что случилось потом, — праздник уже был испорчен. Уже было не до закуски и не до загара — лишь бы дети не услышали мат и лишь бы жены не ударились в панику.

А для паники были все основания. От вторжения хулиганов уже пострадала компания по соседству. Уже один «просто так» пнул ногой пожилого туриста, а другой «просто так» зафутболил в кусты бидон с питьевой водой. Уже нависла над кем-то занесенная, как топор, гитара и чья-то пятерня «нежно» прошлась по дрожащей щеке отдыхавшего дачника.

Женщины торопливо отвели в палатку детей. Потом вернулись — на помощь мужьям. Хулиганы приблизились к походному «столу». Оглядели с ухмылкой расставленную еду. И, победно горланя, протопали по ней сапогами. Помидоры лопнули, превратились в хлюпкую кашу, залив скатерть кровавым пятном.

Потом, два с лишним года спустя, Мухин признается, что именно в тот момент, когда он увидел помидоры, смятые сапогами, — именно тогда у него екнуло сердце. И брань терпел — зубы сжал, но терпел. И гогот. И пятерни тоже не испугался. А от вида раздавленных помидоров вдруг стало не по себе.

Странно? Пожалуй. Что он, в самом деле, помидоров не видел? Трояк пожалел? Или закуски не оставалось? Еще целый рюкзак, нетронутый, лежал возле палатки: продуктов они навезли не на день — на неделю. И с хулиганами пришлось встретиться тоже не в первый раз. Уж чего-чего, а этого навидался. Так почему же, почему именно сейчас захолонуло сердце?

Даже теперь, когда все позади, он не может ответить на этот вопрос. Он сидит в редакционном моем кабинете, поседевший, усталый, с потухшими голубыми глазами — старик в свои 38 лет, — и повторяет как заклинание: «Не знаю… Не знаю…» И я испытываю неловкость от того, что снова и снова вынуждаю его возвращаться к тем роковым минутам.

А минуты оказались поистине роковыми. Вид раздавленных помидоров еще больше развеселил хулиганов. Они потребовали угощения. По сто граммов на брата — без всякой закуски. Скромной дани натурой — за право лежать на траве.

Дани никто им не выдал. Хулиганы осатанели. Послышался звон разбитой посуды. Один из нападавших — 18-летний Николай Кузнецов («…по характеру застенчив, молчалив, жалостлив… очень скромен, любит природу и животных», — написано будет потом в приобщенной к делу характеристике) — цинично оскорбил жену Мухина и швырнул ее наземь. Другой, Владимир Репин, 21 года («…уважаемый товарищ, честный, дисциплинированный, известен только с положительной стороны»), набросился на жену Сухорученко Алевтину Шмелеву и сорвал с ее шеи золотой медальон. Шмелева позвала на помощь. «Еще раз крикнешь — прирежу!» — прохрипел «уважаемый товарищ» и вынул нож.

Мужчины тем временем взялись за остальных хулиганов. Вооружились тем, что оказалось под руками: досками и сучьями, приготовленными для костра. Хулиганы почувствовали свою слабость. Репин оттолкнул Шмелеву (она упала, разбив колено) и бросился бежать. За ним — остальные. Мужчины догнали хулиганов и отобрали сорванный медальон. «Ну, погодите! — пригрозил Виктор Баллес, самый юный и самый наглый из всех. — Сейчас ребят приведем, тогда узнаете!..» И вся банда скрылась в кустах-.

Что было делать? Сбежать, чтобы не нарываться на новую драку? Вернуться к прерванному «застолью», словно решительно ничего не случилось? Или принять валериановых капель и послать за дежурным милиционером?

Сейчас трудно сказать, к какому решению пришли бы туристы. Времени на размышление у них не оказалось. Женщины едва успели замочить скатерть, а мужчины — убрать осколки стекла, как из-за кустов возникли снова наши «герои». Числом их больше не стало, но в руках были палки. И еще — солдатские ремни, намотанные на кулаки; пряжками вперед.

Они надвигались по-разбойничьи, чуть пригнувшись, и кричали что-то низкое, гнусное — про женщин. Кто-то гикнул, кивнул на кусты: ну вот, мол, идет подкрепление. Наступала развязка.

Мужчины решили не ждать нападения — вышли навстречу. Женщины достойно и мужественно стали рядом. Они окружили свой «стол», точно именно он сейчас был бастионом, подвергшимся внезапной осаде. «Не подходи!» — задыхаясь крикнул Мухин и палкой отвел первый удар…

Атаку отбили. Посрамленные хулиганы волоком утащили с поля битвы рухнувшего под ударом Хорькова (именно он особенно лютовал широченным ремнем). Случайно оказавшаяся на пляже медсестра попыталась оказать ему помощь. Но — без успеха: от удара палкой по голове он умер.

Наутро следователь Л. Целиков возбудил уголовное дело. «Расклад» был такой: Мухин — убийца. Мухина, Лопухины, Сухорученко, Воробьевы — злостные хулиганы.

Нет, нет, я не ошибся и вы не ослышались! Именно так: Мухин — убийца, а его жена и товарищи — злостные хулиганы. То есть и Репин с дружками тоже отнюдь не герои: рвать кулон и топтать помидоры, ясное дело, нельзя. Но вот нападать на тех, кто топтал помидоры, — это негоже. Чистое хулиганство! Месть… Расправа… Черт знает что…

Не надо думать, что я преувеличиваю, высмеиваю, довожу до абсурда. Ничуть не бывало. Даже сейчас, почти три года спустя, когда под делом подведена наконец черта, следователь Целиков остается верен своей позиции. «Я юрист, — говорит он мне, — руководствоваться эмоциями не вправе. На туристов напали — пусть отвечают нападающие. Туристы напали — пусть и они отвечают. А если каждый начнет убивать…»

«Каждый не начнет», — хочется мне его успокоить. Но я молчу…

Через три месяца после события следователь предъявил Мухину такое обвинение: умышленное убийство Хорькова из хулиганских побуждений. Остальных туристов милостиво решили к ответственности не привлекать. Зато уж с Мухиным не церемонились: районный прокурор А. Снежков дал санкцию на его арест.

Мухин мог и не знать, что человек, обороняющийся от хулиганов, поступает законно. Нравственно и законно. В отчаянии и испуге он занял позицию легко уязвимую: стал доказывать, что ударил Хорькова не он. Кто-то другой, но не он. Неизвестно кто — только не он…

Юрист же обязан был знать, что «он» или «не он», значения в данном случае вообще не имеет. Ибо любой, кто бы ответный удар ни нанес, действовал правомерно. Но нет, следствие — по причинам, которые мне не понять, — не отвергло позицию Мухина сразу же, начисто, как говорится, с порога, а взялось ее опровергнуть. Сделать это легко: есть свидетельница, она опознаёт ударившего по плавкам, и вот он в тисках, уличенный, припертый к стене!.. Деться некуда: плавки — его, значит он ударил Хорькова, значит ему отбывать положенный срок. Все забыто, отвергнуто, оттеснено — и удалой разбойничий посвист, и сапоги по «столу», и побои, угрозы, обиды. Словно и не было ничего, кроме ответного удара в завязавшейся драке: ты ударил — ты и отвечай!

«Моя совесть чиста», — сказал Мухин в последнем слове. Приговор был такой: шесть лет в колонии строгого режима.

За Репина и компанию сослуживцы стали горой: «Коллектив ручается…», «Просим отпустить на поруки…», «Больше никогда не допустят…» Общественный защитник Борисов суду заявил: «Ничего особенного ребята не сделали… Схулиганили, и все!» А у Мухина вообще не было общественного защитника. Про него в приобщенном к делу протоколе общего собрания автоколонны, где он работал, сказано вот что: «Мухин опозорил наш коллектив; видимо, был нетрезв, т. к. сделать подобное трезво мыслящий человек не может» (шофер И. Сапфиров); «Просто стыдно за Мухина, не знает, как нужно отдыхать» (шофер И. Шумский); «Никто не давал ему права вести себя на отдыхе по-хулигански» (начальник отдела кадров Г. Качурин).

Эти люди понятия не имели, как вел себя Мухин на отдыхе, но брались категорично судить. Впрочем, стоит ли строго взыскивать с тех, кто о деле узнал из вторых рук и в нормах закона был сведущ не слишком? Взыщем с юристов. Они-то знали, что находящийся в состоянии обороны — не хулиган, а достойный член общества, защищающий самые главные ценности, которые есть на земле: жизнь, здоровье и честь человека.

Они это знали — что же заставило их так упорно, так страстно, так непреклонно отвергать очевидное в стремлении покарать человека, заслужившего разве что сострадание? Да, сострадание — к драме, которую он был вынужден пережить. Разве это не драма — отнять жизнь у другого, чем бы это ни вызывалось? Не сердечная рана? Не душевная боль?

Никто конечно же не хотел Мухину зла, никто не преследовал низменной цели ему отомстить. И никто не радел хулиганам, стремясь любою ценой представить их в розовом свете. Все было проще, банальнее и печальней. Все было, как в том анекдоте про дежурного по милиции, к которому примчались за помощью: сосед угрожает убийством. «Рано пришли, — замечает дежурный. — Вот когда вас убьют, тогда приходите».

А у Мухина не было времени идти с жалобой на Хорькова. И ждать, когда его убьют, он тоже не стал. Если бы его убили, можно не сомневаться: убийцам и хулиганам спуску бы не было! Осудили бы их как миленьких, строго и беспощадно…

Но Мухина не убили — вот за это, как видно, и пришла расплата. Пришла в виде вопросов, на которые трудно, да, пожалуй, и невозможно дать рассудочно точный ответ. Зачем Мухин взял палку? Зачем пустил ее в ход? Почему туристы не стали ждать, когда хулиганы приблизятся, а вышли сами навстречу? Надо ли было обороняться, если числом они (включая еще и детей!) превосходили тех, кто напал?

Может, вообще туристы сами затеяли драку… Может, это не они оборонялись от хулиганов, а хулиганы — от них…

Именно так — не текстуально, конечно, а по существу — отвечали юристы разных уровней, разных званий на обращения отца и жены. Той самой «злостной хулиганки», за достоинство которой Мухин вступился. «Оснований для отмены приговора не найдено…» — под этой классической формулой, за которой скрывалось отсутствие аргументов, поставили свои подписи ответственные сотрудники прокуратуры и суда.

Впрочем, почему же это — нет аргументов? Они есть. Точнее, он — не они. Аргумент один: о необходимой обороне речь не может идти, так как вред, причиненный Хорькову, несоразмерен опасности, нависшей над Мухиным. Несоразмерен — старый, испытанный довод, против которого нечего возразить.

Давайте все-таки возразим. И разберемся в конце-то концов, что такое «несоразмерность».

Разобраться при помощи умозрительных схем нам не удастся. Ибо схема повелевает: если реальна угроза жизни, можно убить; если реальна угроза царапины, можно поставить синяк; если реальна угроза испортить отдых — что тогда? Ничего. Но кто ее будет определять, эту реальность? И — когда? Потом — в кабинете следователя? Или в зале суда? Даже там это очень непросто. А на «поле брани», где действует не только фактор времени, но и «фактор» чувств? Как — там?..

Попробуем поставить себя на место Мухина и честно скажем себе, как поступил бы каждый из нас в той «экстремальной», неожиданной ситуации. Нет, иначе: как должен был поступить? Когда человека душат, он борется, это ясно. А вот если ему всего-навсего плюют в душу? Издеваются над близким человеком? С жеребячьим гиком вторгаются в его жизнь, попирая не только его права, но и элементарные чувства?

Как ему быть, этому человеку? На плевок «соразмерно» ответить плевком, на синяк — синяком, а на брань не ответить ничем, ибо она, как известно, на вороту не виснет? Или потребовать документы, установить самоличность обидчика и обжаловать в надлежащем порядке его «нехороший поступок»?

Так, наверное, было бы проще — для следствия. Спокойнее — для суда. Ну, а общество наше — оно выиграло бы от этого или же проиграло?

Нет, я тоже за соразмерность. Соразмерность ответной реакции. На обиду. На оскорбление. На цинизм и дерзость. Реакции, а не результата. Потому что — пусть извинят меня теоретики — бесчестно требовать от оскорбленного соразмеренности действий. Бесчестно и низко.

Тут уместно мне будет взять в союзники великого русского юриста, в судебной практике которого не раз случалось такое: «Оскорбленный… вне себя от справедливого гнева хватал хулигана за горло или наносил ему вполне заслуженный и совершенно понятный удар». Но не все, далеко не все и в его времена считали, что ответный удар заслужен и совершенно понятен. Вот что отвечал Анатолий Федорович Кони своим оппонентам, утверждавшим, будто его точка зрения «офицерская», а не юридическая: «Я… предпочитаю офицерскую точку зрения хамской, в силу которой под угрозой наказания я должен безропотно переносить и допускать насилия и оскорбления, и если мне придется ввиду грубого оскорбления меня или моих близких первым встречным мерзавцем пустить в ход палку и даже револьвер, я буду считать это большим несчастьем, но виновным себя в драке никогда не признаю. Позвольте вас спросить, если вы будете идти по улице с вашей супругой или дочерью и какой-нибудь наглец… позволит себе относительно вашей спутницы телодвижение, прикосновение или слово в высшей степени возмутительного свойства, а затем, когда вы поспешите благоразумно уходить, станет вас преследовать и плюнет вам в лицо… то что же вы станете делать?.. Вы скажете вашей спутнице, при дерзком хохоте окружающих: постой здесь. Я пойду поищу городового. Только советую вам не вытирать лица: вы уничтожите вещественное доказательство!»

Прошу прощения за слишком длинную цитату, но точнее, убедительнее, нагляднее, по-моему, и не скажешь. Если твой друг, самый близкий тебе человек, подвергся глумлению, ты не только можешь — обязан защитить его честь. Любыми средствами, которые подсказывают тебе твоя гражданская совесть, твой жизненный опыт, твое представление о добре и зле. Достаточно отступить от этого бескомпромиссного императива, и мы вольно или невольно станем покровителями преступников.

Возможно, юрист и не должен оказаться в плену у эмоций. Не возможно — бесспорно. Но человек, внезапно, без всякой причины и без всякого повода, «просто так» оскорбленный, подвергшийся глумлению и издевкам, может ли он без эмоций?

Внезапно повергнутый в стрессовую ситуацию и вынужденный на мгновенную ответную реакцию — это уже совсем не тот человек, который безмятежно валялся на траве, подставляя спину лучам солнца. Психологически. И даже биологически — совершенно не тот!

И мы хотим от него холодной и трезвой рассудочности? Математически выверенной соразмерности действий? Не хотим ли мы невозможного? Да и вообще — хотим ли? Перестраховочная, бездушно казенная, уныло чиновничья позиция некоторых юристов, которым не ведомы сложные движения человеческой души, — что общего имеет она, эта позиция, с нашим законом, с нашей моралью? С присущей членам нашего общества гражданской активностью, непримиримостью к злу, взаимовыручкой, взаимопомощью, с чувством хозяина в своем доме?

И я думаю, поступи Мухин иначе, не заступись он за друга, за женщину, за жену, не дай он отпор бесчинству ничтожеств, возомнивших, что они — они, а не мы! — хозяева этой земли, — вот тогда мы были бы вправе с него спросить и судить беспощадно. Судом чести и совести его покарать — за то, что не сдал экзамен на человека.

Но он его сдал, и правда — не сразу, но зато с неизбежностью — восторжествовала. Делом заинтересовался Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко. Была назначена тщательная проверка — объективная и всесторонняя. И наконец вместо казенных отписок отцу Мухина, ветерану труда, инвалиду войны, пришел такой человечный ответ: «По Вашей просьбе Прокуратура СССР проверила дело по обвинению Мухина В. И. В президиум областного суда внесен протест, где поставлен вопрос о прекращении дела за отсутствием в действиях Мухина В. И. состава преступления.

В протесте первого заместителя Генерального прокурора СССР А. М. Рекункова (вскоре он стал Генеральным прокурором страны) все вещи были названы своими именами — убедительно и категорично: «В результате ошибочного подхода к оценке доказательств в описательной части приговора необоснованно указано, будто потерпевшие женщины «набрасывались» на хулиганов, а последние лишь «вырывались» или «отбивались». В связи с этим суд неправильно оценил и действия Мухина. Признав, что Мухин оказался на месте столкновения с хулиганами уже после того, как Хорьков ударил его жену и она упала, суд расценил последующие действия Мухина не как естественную реакцию на поведение хулигана, а как «расправу». Однако в сложившейся обстановке нанесение Мухиным ударов палкой по голове Хорькову явилось необходимой обороной…»

Горькая и постыдная эта история подходила к концу. Но до конца оказалось еще далеко.

Президиум областного суда решил почему-то спустить это дело на тормозах. Решение было такое: поскольку следствие допустило «нарушение норм уголовно-процессуального закона, президиум не находит возможным отменить приговор… с прекращением дела производством, как ставится вопрос в протесте, а считает необходимым направить его на новое расследование…» Логика, конечно, неотразимая: за беззаконие, допущенное следствием, отвечать должен Мухин! Даже меру пресечения не изменили — оставили под стражей.

Следователь Л. Целиков и прокурор А. Снежков воспрянули духом: дело снова оказалось в их руках. Снова появилась возможность «доказать» — хотя бы частично — свою правоту. Решили так: убийство из хулиганских побуждений — это, пожалуй, уж слишком. Номер не вышел. Но вот убийство с превышением пределов необходимой обороны, скорее всего, подойдет. Будут сыты волки, уцелеют и овцы: Мухина освободят (ведь он уже отбыл срок по этой статье), зато пребывание его под стражей получит формальную базу. Кто посмеет тогда их обвинить в том, что человек, ни в чем не повинный, промаялся в колонии целых два года?

Все началось сначала: допросы, экспертиза, очные ставки. Чтобы «обосновать» новый виток.

«Обосновали»… Но ненадолго. Прокурор следственного управления прокуратуры области Р. М. Новиков, проявив принципиальность и верность закону, отменил это постановление, продиктованное единственной целью: во что бы то ни стало доказать свою правоту. Наконец-то под делом окончательно и бесповоротно действительно появилась черта.

И вот Мухин на свободе. Полностью реабилитированный. Восстановленный во всех правах. Возвратившийся на прежнюю работу. Обретший снова семью и дом.

Его приняли тепло и сердечно, помогли сразу же включиться в трудовой ритм, почувствовать себя желанным и нужным. И даже те, кто заочно, походя, ни в чем толком не разобравшись, говорили о нем злые, несправедливые слова, даже они стараются не вспоминать былое и как-то загладить свою вину.

Он вновь среди близких, с женой, защищая которую так горько и незаслуженно пострадал. Все хорошо, и он счастлив.

— Ну что, Вячеслав Иванович, — говорю я ему, — вы не верили в справедливость, а она-то и победила.

Он согласно кивает, нахмурившись и откидывая молодецки свисающий на лоб поседевший мальчишеский чубчик.

— Окажись вы снова в такой ситуации, как бы вы поступили? Ведь правда же — точно так же? Дали бы отпор хулиганам и защитили их жертвы…

Я вижу, как еще резче обозначилась складка на лбу, как сжались его кулаки и сузился взгляд, и жду ответа, в котором не сомневаюсь: «Разумеется, дал бы… Защитил бы — всегда…»

Но Мухин молчит. Он смотрит на меня полинявшими голубыми глазами, выбирая слова для ответа. Смотрит долго, устало, не решаясь, как видно, сказать то, что у него на душе. Потом все-таки говорит:

— Никогда!

Что-то подступает к его горлу, он отворачивается, кашляет, достает платок. И повторяет:

— Никогда… Никогда…

1978

* * *

«Нет, не верю я этому «никогда». Не верю! — Так начал свой отклик на опубликованный очерк видный юрист профессор Г. З. Анашкин. — Не может Вячеслав Иванович Мухин — человек с ярко выраженной гражданской позицией, активно защищающий нравственные ценности нашего общества, неуклонно следующий закону, повелевающему не проходить мимо преступных посягательств со стороны кого бы то ни было, — не может такой человек изменить принципам, по которым он жил и жить будет. Но понять его эмоциональную реакцию чисто по-человечески я могу. Да, нелегко смириться с мыслью, что ты незаслуженно пострадал, оставаясь верным закону и совести. Но торжество правды в нашем обществе непреложно — и мы убедились воочию на рассказанном нами конкретном примере, что это действительно так».

Тема, заявленная в очерке, была, конечно, далеко не нова, но «снять» ее дано не науке, не публицистике, не закону и не суду — только жизни. Жизнь, однако, ее пока не сняла, хулиганов, увы, меньше не стало, а потребность дать им отпор, наоборот, возросла, ибо неизмеримо выросла гражданская активность наших людей, их непримиримость к любой нравственной деформации, тем более — к агрессивной и злобной, отравляющей, омрачающей бытие.

Почти тридцать лет назад на страницах той же «Литературной газеты» выступил известный драматург Николай Погодин. Выступил в не совсем обычной для себя роли публициста. И посвятил выступление, казалось бы, очень далекой от круга своих интересов проблеме — статья называлась ясно и недвусмысленно: «Необходимый предел обороны».

Столкнувшись с очевидной несправедливостью — осуждением человека, защищавшегося от хулиганов, — он чутко почувствовал разрыв между правосознанием огромного большинства народа и судебным приговором, отразившим перестраховочную позицию некоторых юристов-практиков.

Прошли годы, но проблемы, волновавшие драматурга, отнюдь не утратили своей остроты. Так, во всяком случае, мне показалось, когда я обдумывал и писал очерк «Завтрак на траве». Вероятно, тема очерка была нащупана правильно, сюжет — из великого многообразия сюжетов, предложенных жизнью, — выбран точно, поскольку читатель откликнулся на публикацию взволнованно, страстно. Любопытно, что буквально все письма, полученные мною, свидетельствовали о полном понимании того, что автор хотел сказать, ради чего взялся за перо, к чему призывал. Юристы же и редакторы продолжали тревожиться, как бы очерк не был понят превратно, как бы иной неразумный читатель не подумал, что брошен клич к самосуду, к произвольной расправе с нарушителями общественного порядка. Или — напротив: как бы он не подумал, что с хулиганами лучше не связываться, а то, чего доброго, как Вячеслав Иванович Мухин, сам попадешь в переплет.

Профессорский комментарий был призван поддержать публициста авторитетом науки.

«Порочная и нравственно опасная позиция, — писал Г. З. Анашкин, — требующая «щадить» нападающего преступника, не давать ему активного отпора, к сожалению, существует, у нее немалый исторический «стаж». Именно сторонников такой позиции высмеивал К. Маркс в известном письме к Ф. Энгельсу: «Значит, если какой-либо субъект нападет на меня на улице, то я могу лишь парировать его удары, но не смею побить его, потому что превращусь тогда в нападающего! У всех этих людей в каждом слове проглядывает недостаток диалектики». Нет, обороняющийся не может превратиться в нападающего, если своими активными действиями причиняет вред преступнику — вред, необходимый для отражения противоправного нападения.

Существуют сторонники «бегства» как более «разумной» реакции на нападение, чем активное отражение удара. Эта глубоко порочная точка зрения нашла отражение и в позиции отдельных наших судов, которые полагали, что лицо, подвергшееся нападению, не вправе активно защищаться, если имеет возможность спастись бегством, обратиться за помощью к гражданам, к органам власти или избрать какие-либо иные способы, не носящие характера активного противодействия посягавшему. Такая точка зрения, подчеркнул пленум Верховного суда СССР, чужда принципам коммунистической морали и социалистическому правосознанию».

В этот комментарий, с которым в принципе я, разумеется, полностью согласен, мне хотелось бы внести лишь одно небольшое уточнение. «Отдельных судов», которые в своей практике, по словам профессора, отразили «глубоко порочную точку зрения», было достаточно много, в связи с чем пленуму Верховного суда СССР как раз и пришлось дать надлежащее разъяснение (это случилось, кстати, после появления статьи Николая Погодина и, думаю, в какой-то мере не без ее влияния). «Глубоко порочная точка зрения» сказалась и на приговоре по делу Мухина, вынесенном через много лет после авторитетного разъяснения, а правильность этого неправильного приговора отстаивали все звенья прокуратуры и суда, пока не вмешались Генеральный прокурор СССР и первый его заместитель. Да и почта, пришедшая после публикации очерка, убедительно показала, что он попал в цель, задев очень многие судьбы, ибо похожими — подчас как две капли воды — ситуациями мне пришлось заниматься еще многие месяцы, вызволяя тех, кто незаслуженно пострадал, вместо того чтобы быть награжденными за мужество, непримиримость к злу и гражданскую активность.

Слово «награда» я употребляю здесь в достаточной мере условно. Строго говоря, никакого особого подвига нет в том, что человек не струсил, не бросился наутек от подвыпивших хулиганов, а дал сдачу, как подобает мужчине и гражданину. Однако так поступает не каждый — иногда вовсе не потому, что заражен каким-то моральным изъяном. Не всем дано быть бойцами, и с этим надо считаться.

Но уж боец-то во всяком случае заслуживает понимания и защиты — даже больше того: компенсации за понесенный материальный и моральный ущерб. Об этом мне написал доктор юридических наук, заслуженный юрист РСФСР К. Н. Иванов, категорически утверждавший: «До тех пор, пока Мухину не принесены публичные извинения, не возмещены потери, которые он понес из-за неправосудного приговора, утверждать, как вы: «Под делом наконец-то подведена черта», нельзя. Преждевременно!»

Полностью разделяя гражданский пафос и нравственный максимализм уважаемого ученого, я думаю, однако, что публикация очерка в центральной газете явилась достаточным моральным удовлетворением для Вячеслава Ивановича Мухина (вряд ли какое-либо иное «извинение» могло быть более публичным), что же касается компенсации материальной, то ее, увы, не предусмотрел закон. Здесь есть над чем подумать: законодательство о необходимой обороне нуждается, видимо, в дальнейшем совершенствовании.

Сказать: «Очерк попал в цель» — меня побудило и еще одно обстоятельство. Уже после полной реабилитации Мухина, после того, как четкое отношение к делу было высказано не кем-нибудь, а Генеральным прокурором СССР; после публикации очерка в газете, когда эта история стала достоянием гласности, — уже после всего причастные — прямо или косвенно — к беззаконию лица не сдались и не ужаснулись.

От некоторых судебных деятелей пришли в редакцию письма, где сообщалось, что раньше — не то восемь лет назад, не то десять — шофер Мухин совершил наезд на пешехода (не умышленный, разумеется, и, по счастью, без тяжелых последствий). Никаких оваций этот факт, конечно, вызвать не мог. Но какая же все-таки связь между тем давним наездом и отражением хулиганского удара, защитой жизни, здоровья и чести близких ему людей? Цель «информации» была очевидной: человека с подмоченной биографией негоже брать под защиту, след его прежней беды, стало быть, должен тянуться за ним всю жизнь.

Слух, однако, был пущен — и пошел гулять, обрастая «подробностями». На нескольких вечерах я получил записки: верно ли, дескать, что тот, кого «вы сделали героем», на самом деле рецидивист с каким-то кошмарным прошлым? Ну что на это ответишь? Скажешь: «Нет», слух не исчезнет, наоборот, добавится новый: неспроста отрицает, видно, что-то там есть…

На вопросы я отвечал вопросом: как вы думаете, зачем Генеральному прокурору вступаться за рецидивиста?

Впечатляло!..

Но посрамленные не сдавались. Поразительно, как упорствует ложь! Как яростно стремится настоять на своем — не только вопреки совести, но и логике вопреки, и здравому смыслу… Вообще, неумение признавать ошибки мне кажется симптомом очень тревожным. В конце концов, от ошибок никто не застрахован. В столь сложном и тонком деле, как правосудие, — тем более. Но вот способность не считаться с очевидными фактами, когда ошибка уже вскрыта, когда она — пусть не сразу, пусть с опозданием — перечеркнута и исправлена, фанатичная эта потребность кажется мне во сто крат опасней. Ведь она, в сущности, означает, что тот, кто ошибся, сам-то себя уж заведомо не поправит. Даже ошибку свою разглядев… Будет упорствовать, закрыв глаза и зажав уши. А пострадавший пусть страдает и дальше: его горе нам нипочем…

Уже много месяцев спустя, когда бури вокруг очерка улеглись и все, казалось, встало окончательно на свои места, ко мне пришли несколько московских студентов. Человек пять или шесть… Рассказали, что один их преподаватель посвятил половину лекции «разносу» очерка: так, мол, будут всех линчевать. Сечете, куда зовет нас писатель?!

С естественным интересом и даже сочувствием слушали студенты «смелую» критику. Но что-то, однако, задело… Неувязки ли, фальшь ли? Или просто «неадекватная» страсть, с которой преподаватель громил, сокрушал и опровергал?

Фамилия преподавателя показалась знакомой. Так и есть — сын судьи, многократно отвечавшей родителям Мухина и его жене: приговор правильный, оснований к отмене нет. Я давно знаю эту судью, наша газета не раз писала о ней, печатала ее статьи. Человек справедливый и объективный — и вот надо же: испытания ошибкой не сумела выдержать даже она! Как непросто ее признать, как непросто…

Преподаватель принес извинения своим студентам, да и судья набралась мужества — позвонила в редакцию: «Я ошиблась… Я все поняла…»

Хочется верить, что это не просто слова.

«Завтраку на траве» уготовано было продолжить свою жизнь — уже не на газетной странице, а на экране. Почти сразу же вслед за публикацией очерка несколько режиссеров проявили интерес не только к сюжетной основе, но и к сложному узлу реальных проблем, стоящих за подлинной житейской историей, послужившей для очерка материалом. Киностудия «Ленфильм» перевела все это на деловую основу, и через несколько лет на экраны вышел фильм режиссера Валерия Гурьянова «Средь бела дня», в создании которого принял участие и я.

Знаете, что поразило меня? И пока писался сценарий, и пока шли съемки, и потом, когда фильм пошел по экранам, продолжались те же самые споры, которые сопровождали появление очерка. Заседания художественных советов и редакционных коллегий превращались в дискуссии о том, как бороться нам с хулиганами. Что делать, столкнувшись с ними лицом к лицу? Бежать или драться? Давать сдачи или самим упреждать удар? Рисковать или проявить благоразумие?

«Если каждый начнет…» — запальчиво восклицал один из редакторов, забыв, что ту же мысль высказывал не на экране, а в жизни следователь Целиков и что «мысль» эта стоила Мухину двух лет незаслуженных мук, а его близким — не только горечи от допущенной несправедливости, но еще и утраты чувства социальной активности: потеря невосполнимая и не поддающаяся измерению ни в каких величинах.

«…Натужная, искусственная и совершенно перевернутая с ног на голову ситуация», — писала в газете «Советская культура» нарсудья И. Троицкая, обиженная за коллегу, вынесшую неправосудный приговор: зачем, мол, показывать эту «натужную» ситуацию? Ситуацию, которая на экране в точности повторяла очерк, а он — подлинный факт. Один к одному…

«Достоинство фильма в том, — отвечал судье на страницах той же газеты критик В. Ревич, — что он жизненные сложности не упрощает и не смягчает, ведь только при этом условии зрителя можно заставить думать и переживать всерьез». Критик П. Смирнов отвечал на страницах газеты «Труд» уже не судье, а читателям: «Не стоит возмущаться… что после… такого финала вряд ли кто захочет сопротивляться хулиганам… Хорошо, что острая, жесткая лента не воспользовалась расхоже-облегченным финалом кинодетектива… Сколько раз до этого… другие мухины (или мы с вами?) отступали, не вступали, молчали. Это его — наша! — терпимость породила подонков, их злобу, их жестокость, их безнаказанность».

Если бы спор возник вокруг достоинств или недостатков картины, ее художественных качеств, я никогда не осмелился бы приводить эти противоборствующие оценки: дело автора — слушать критику и извлекать уроки, а отнюдь не вступать с нею в спор.

Но в том-то и дело, что спор идет совсем о другом. Он — о жизненной позиции, о поведении — не в абстрактных, условных, заранее заданных обстоятельствах, а в реальной, действительной жизни. Когда струсить — легче, чем проявить смелость. Когда уклониться — проще, чем выйти навстречу. Когда за бездействие могут слегка упрекнуть, а за поступок, глядишь, и накажут. И хотя все равно справедливость восторжествует, обязательно восторжествует, путь к ней нелегок, а за верность чести, за непримиримость к подлости, за открытый бой, который даешь хулиганам, можешь и пострадать.

При такой перспективе — реальной, а не умозрительной — ты готов быть мужчиной? Быть человеком? Гражданином? Бойцом? Или — лучше не надо?..

Вот о чем был тот очерк.

И об этом же — фильм.

О тех, кто сломался.

И о тех, кто сломаться не может. Несмотря ни на что.