Арабская дочь

Валько Таня

Ли­вия, ХХ век. Ма­лень­кой Ма­рысе ска­зали, что ма­ма умер­ла, но страш­ная прав­да в том, что отец про­дал ее мать в рабс­тво бе­ду­инам… Де­воч­ку вос­пи­тыва­ли ба­буш­ки и те­ти, уве­зя ее по­даль­ше от жес­то­кого от­ца. Но ког­да Ма­рыся вы­рос­ла, он предъ­явил на нее пра­ва. Что­бы убе­речь де­вуш­ку от рабс­тва, приш­лось вновь спа­сать­ся бегс­твом. Но судь­ба при­гото­вила Ма­рысе еще мно­го су­ровых ис­пы­таний… Су­ме­ет ли она из­бе­жать учас­ти ма­тери и най­ти свое счастье?

 

Арабская дочь

Таня Валько

 

Ливия, ХХ век. Маленькой Марысе сказали, что мама умерла, но страшная правда в том, что отец продал ее мать в рабство бедуинам… Девочку воспитывали бабушки и тети, увезя ее подальше от жестокого отца. Но когда Марыся выросла, он предъявил на нее права. Чтобы уберечь девушку от рабства, пришлось вновь спасаться бегством. Но судьба приготовила Марысе еще много суровых испытаний… Сумеет ли она избежать участи матери и найти свое счастье?

 

Таня Валько Арабская дочь

Роман

 

Аллах сделал для вас землю ковром, чтобы вы ходили по ней широкими дорогами.

Коран, сура 71, стихи 19—20[1]

 

Всякое сходство встречающихся в повести собственных имен с действительными, в том числе фамилий и названий институций, является совпадением или используется как всеобще известное. Все события, описанные в книге, — художественный вымысел.

 

Брошенная

Нападение бандитов

Дорота, оцепенев, сидит у окна и бьет себя по лбу молчащей черной трубкой телефона. Кому еще можно позвонить, кто захочет помочь измученной женщине с двумя маленькими детьми, кто захочет с ней разговаривать? Она безнадежно одинока. Она смотрит на покинутый дом свекрови по другую сторону узкой улицы, на увядшие листья, кружащиеся в сером от пыли воздухе. Уже чувствуется зима. Дорота прижимает к себе ничего не понимающую Дарью — девочка сладко чмокает, прижавшись ротиком к ее груди и прикрыв от удовольствия глазки. Женщина целует покрытую нежным пушком головку доченьки. Сердце ее сжимается от боли, а глаза наполняются слезами. Марыся, старшая дочка, тихо входит в комнату и приникает к ее плечам. Какая же она стала спокойная и грустная! Наверняка чувствует, что в семье происходит что-то плохое. Не знает, но и не спрашивает, почему друзья, дети тети Мириам, так неожиданно уехали к отцу в Америку. Не понимает, почему любимая бабушка и тетя словно растворились в тумане. Пару раз спросила только, можно ли пойти ее проведать, а когда услышала «нет», еще больше замкнулась в себе. Даже не задала типичного детского вопроса «почему?», хотя сейчас он напрашивался сам собой. Но Марыся молчит и только смотрит исподлобья на окружающий ее страшный мир.

Отца она вообще почти не видит, временами только слышит, как он кричит и методично бьет мать. Девочка пошла учиться в арабскую школу, но так и не освоилась там. Только как-то раз утром сказала, что больше туда не пойдет и чтобы ее даже не просили об этом. Оно и к лучшему, ведь Дороте тоже хочется держать ее при себе.

— Бася, это Дот… — В конце концов она не выдерживает и решается на звонок, который еще в состоянии сделать.

— М-м-м, — слышит она в ответ и узнает голос бывшей подруги.

— Больше никого не осталось, Басюня, ты моя единственная надежда, — говорит Дорота умоляющим голосом. — Друзья должны прощать друг друга. Извини, что так долго не давала о себе знать, знаешь, застряла в деревне, проблемы семейки, горы пеленок. — Она старается придать своей речи веселый тон, хотя ей не до смеха.

— В счастье бранятся, в беде мирятся, — слышит она голос Барбары после долгой паузы. — Мы все знаем и только удивляемся, что ты, черт возьми, здесь еще делаешь? — выкрикивает она.

— Как это знаете? Что знаете? Неужели наша история попала на первые страницы местных газет?

— В Триполи, несмотря на то что он кажется маленькой деревушкой, можно услышать разные сплетни. Особенно осведомлены те, кто работает в таких местах, как мой старик. Если Малика, бывший посол, всеобщая любимица, уезжает к черту на кулички, то даже несведущим ясно: тут что-то не так. А если уж она забирает своих ближайших родственников, а остальных рассылает по всему свету, то это заставляет задуматься всерьез.

— Да, задачка не из сложных, — соглашается Дорота.

— Тогда, если позволишь, повторюсь: почему ты еще здесь сидишь?! — Она снова повышает голос. — Ты же такая мученица!

— Знаешь… — тихо начинает Дорота.

— Нет, не знаю, не понимаю, не осознаю всего этого! Почему ты не выехала с матерью, почему никто из этой ядовитой, лживой семейки не помог тебе, почему ты сидишь и еще чего-то ждешь?..

— Потому что не получилось, — Дорота резко прерывает этот поток слов. — Потому что Ахмед вначале не захотел отпустить меня, а потом решил, что я могу поступать как хочу, но заявил, что дети останутся с ним. Ты можешь такое представить?! Маленькой Дарье всего шесть месяцев… — У нее сбивается дыхание, и она уже не может ничего из себя выдавить.

— Наверное, не нужно напоминать, что я предупреждала тебя?!

— Да, — глухо отвечает Дорота и разражается слезами.

— Мы уже ничем не сможем тебе помочь, — твердо произносит Бася. — Это слишком большой риск. Ты по уши в дерьме, и мы не дадим втянуть себя в это дело. Мне жаль, Дорота, но мы не собираемся тонуть вместе с тобой.

Повисло молчание. Дорота замирает от ужаса: она будто услышала приговор, и понимает, что теперь ей осталось только положить трубку.

— Хотя, я могу, позвонить Петру… — после паузы говорит Бася. — Надеюсь, ты помнишь нашего любезного консула? На твое счастье, он еще работает здесь, он добрый парень и с твердым характером.

— Да? — Дорота тихо вздыхает, вытирая нос дрожащими от волнения пальцами.

— Через полчаса на углу вашей улочки будет стоять машина, не такси, а частное авто, белый «ниссан». Ни о чем не спрашивай водителя, не называй никаких имен и фамилий, не говори даже, куда нужно ехать. Он будет знать. Сейчас только посольство может тебе помочь, и только наш МИД может что-либо придумать, чтобы тебя оттуда вырвать. Ты в такой ситуации, что они обязаны оказать тебе помощь. Это уже не обычные семейные дрязги.

— Но у меня нет паспортов, нет даже свидетельства о рождении Дарьи…

— Черт возьми! — кричит Бася в ярости. — Ты ничего с собой не берешь, глупая коза! Никаких сумок, никаких чемоданов! Выходишь в чем стоишь, даже без памперса в кармане и jalla.

— Да, — эхом отвечает Дорота, и внутри у нее все сжимается.

— И не звони мне больше. Если кто-то захочет взглянуть на документы, то они у меня и так просраны. — С этими словами, не прощаясь, она заканчивает разговор.

Дорота вскакивает, кладет Дарью на кровать и поручает Марысе упаковать самое необходимое в школьный рюкзачок, а сама бросается к шкафу, чтобы найти сумку поменьше. Ведь должна же она взять с собой хотя бы пару трусов. Через пятнадцать минут она уже готова. Стоя в дверях спальни, окидывает комнату взглядом.

Тут внизу хлопает входная дверь и раздаются громкие мужские голоса. По спине Дороты бегут мурашки. Она в ужасе озирается в поисках другой дороги к спасению, но беспомощно замирает с Дарьей на руках. Марысю она отодвинула себе за спину и от волнения не может ступить и шагу.

— Не понимаю, зачем мы вообще сюда пришли, — доносится незнакомый мужской голос. — Что ты придумал? Что можешь подкупить должностное лицо?! — орет кто-то, потом слышится удар. — Говорю тебе: по машинам и на работу. Так просто ты не выкрутишься.

В следующее мгновение слышатся удар и сдавленный стон Ахмеда. Дорота прижимает палец к губам и показывает Марысе: молчи. Трясущейся рукой поправляет соску Дарьи и, повернувшись, на цыпочках выходит в спальню.

Непонятно, как такое могло произойти — наверное, от страха она слишком сильно сдавила малышку, а может, это ее учащенно бьющееся сердце разбудило дочку. Дарья вдруг открыла глазки, скривила рожицу и издала тихий писк, который уже через несколько секунд превратился в вой, похожий на сирену.

Дорота вбегает в комнату, закрывает дверь на ключ и баррикадирует ее тяжелым комодом. Откуда только силы взялись, чтобы его передвинуть, но сделала она это единым движением. Затем женщина бросается в самый дальний угол спальни и тащит за собой пораженную Марысю. Они садятся на пол и, словно цыплята, прижимаются друг к другу, вот только Дарья не прекращает своего концерта. Дорота слышит шаги на лестнице и от ужаса хватается руками за голову. Кто-то дергает дверную ручку, позже колотит в тяжелую деревянную дверь, которая, как надеется молодая женщина, все-таки выдержит. От мощного удара ногой замок срывается. И она уже знает, что ничто ее не спасет. Сорванная с петель дверь падает и переворачивает тяжелый комод. Столько сил может быть только у чудовища! Дот не хочет его видеть и от ужаса закрывает глаза. Девочки уже голосят вместе.

— А-а-а, вот где ты прячешь своих розочек, ублюдок. — Огромный подонок оборачивается к шатающемуся у входа Ахмеду и отвешивает ему тяжелую оплеуху. — Ну, показывай, что тут у тебя.

Два прыжка — и вот он уже около Дот и детей, тянет ее за волосы, вырывая их клоками.

— Какую блондинку себе отхватил! — отвратительно смеется бандит, скаля неровные пожелтевшие зубы.

Схватив Дот за волосы и юбку, бросает ее на большое супружеское ложе, а Марысю швыряет к лежащей на полу Дарье. Еще раз оценивает женщину взглядом, сжимает потрескавшиеся губы, а потом медленно поворачивается к покорному Ахмеду.

— Ну, — говорит он наконец, как бы преодолевая сопротивление. — Может, еще договоримся, приятель?

Он отпускает светлые волосы Дороты, и она, как львица, защищающая котят, бросается к перепуганным и заплаканным дочкам. Мужчины выходят из комнаты, оставляя их в страхе и слезах, но муж и отец не делает ни единого шага в сторону жены и детей. Дот слышит шепот в коридоре, а потом отвратительный предвкушающий смешок бандита. Еще один голос, полный веселья, присоединяется к остальным.

Через минуту дело набирает обороты: на лестнице раздается топот тяжелых ног, доносятся какие-то разговоры, в открытую дверь тянет вонь дешевых папирос. Дорота сидит на полу, застыв как статуя, словно она лишь свидетель происходящих событий. Ахмед вбегает в спальню и, не глядя на жену, вырывает у нее кричащих детей, подхватывает их, как котят, под мышку, а затем, не оборачиваясь, выходит. Ему на встречу с откупоренной бутылкой виски в руке входит главарь — она уже понимает, что стала выкупом. Любимый муж без зазрения совести обменял ее на свою гребаную правоверную шкуру.

В силу своих возможностей молодая женщина старается сопротивляться, но вонючий подонок несравнимо сильнее ее. Ее сопротивление не продержавшись и минуты — вот она чувствует его палец у себя внутри.

— О, какая тепленькая цыпочка, — дышит он ей в ухо, и от вони изо рта у нее спирает дыхание.

— Ох, если бы у меня дома была такая… Я бы по ночам не таскался и плевал бы на тех, которые на меня вешаются как груши.

— Ублюдок! Гребаное дерьмо! — ругается она, под тяжестью огромного тела, придавившего ее у нее едва хватает сил двохнуть.

— Твоя правда, — смеется насильник, срывая с нее белье. — Святая правда, идиот твой муж.

Он входит в нее одним сильным толчком, и она почти теряет сознание от боли, обжегшей внезапной волной низ живота. Мужчина продолжает и без отдыха изливается в нее многократно. Она истекает кровью, а ее заплаканные глаза постепенно затягивает пелена. Как бы издали, из другого измерения, до нее долетают собственные стоны. Закончив, главарь, довольный собой, одним глотком опорожняет полбутылки водки.

— Эй, не будь таким жадным, дай другим попользоваться, — слышит Дорота настойчивые мужские голоса из коридора. — Шеф…

— Пусть попробует кто-нибудь сейчас войти, пристрелю как собаку, — угрожает главарь банды. — Вот закончу, тогда и позабавитесь.

Дороте уже все равно. Она надеется только, что не переживет этого.

— Ну что, куколка, продолжим? — нагло усмехаясь, спрашивает бандит.

Из последних сил она царапает ногтями омерзительную носатую морду насильника и видит струйки крови, хлынувшей из надбровья. А потом он переворачивает ее на живот, и теперь у нее перед глазами только разноцветный плед, который им с Ахмедом достался в подарок от свекрови на седьмую годовщину их свадьбы.

Ахмед трясущимися руками старается открыть дверь своего большого дома — семейного гнезда. Марыся стоит рядом с опущенной головой, глаза у нее большие, грустные, ничего не понимающие от страха. На лице девочки не только испуг, но и недоумение, да и взгляд какой-то отсутствующий. Дарья извивается у отца под мышкой, но плач уже перешел в едва слышное хныканье.

— Что здесь происходит? — В проеме внезапно открывшейся двери появляется разгневанная пожилая арабка, все еще красивая, несмотря на годы.

— Бабушка! — Марыся бросается к ней в объятия и взрывается непрекращающимся плачем. — Бабушка, любимая, ты не уехала, не оставила меня! — рыдает девочка, и губы ее кривятся.

— Быстро входите и закрывайте дверь. — Взволнованная женщина впихивает всех внутрь. — Где Дорота, почему бы ей тоже не спрятаться у меня?

Она подозрительно смотрит на сына.

— Ты выслал ее одну в Польшу?! — восклицает она с упреком.

— Потом поговорим. — Ахмед отдает матери раскапризничавшуюся Дарью и спешит укрыться в своей комнате.

— Сын, я задала тебе вопрос! — кричит ему вслед старая женщина. — Не веди себя по-хамски и не поворачивайся ко мне спиной.

Она крепко хватает его за рукав рубашки, пытаясь остановить.

— Бабушка, бабушка! — Марыся, превозмогая плач, присоединяется к разговору. — Бабушка, мама осталась в большом доме тети Мириам! Пришли страшные бандиты, напали на нас…

— Девочка моя, о чем ты говоришь? — Мать с недоверием смотрит на Ахмеда.

— Я никогда не лгу, так меня мамочка учила и ты, бабушка. Нельзя обманывать ни в исламе, ни в христианстве, правда?

— Да, любимая, нельзя обманывать и нельзя творить зло… Но некоторые люди, даже воспитанные в вере, позволяют себе это регулярно, — отвечает она, выразительно глядя в глаза сыну.

— Это правда, Ахмед? — спрашивает она холодно.

— Поговорим позже, без детей.

Мужчина захлопывает дверь у них перед носом.

— Марыся, наверное, мама никуда не делась, только упаковывает кое-какие вещи в чемоданы, чтобы вам было во что переодеться.

— А те противные дядьки, они выломали дверь в спальне и били маму и папу?..

— Действительно, не могу в это поверить… — повышает голос арабка, глядя в пустоту.

— А папа ничего не делал, не помог мамочке, только вырвал нас и убежал. Почему, бабушка? Я хочу к ма-а-ме… — Девочка снова начинает плакать, к ней присоединяется младшая сестренка, и женщина не знает, как успокоить расстроенных детей.

— Будете сегодня спать со мной, — приходит ей в голову единственная хорошая и возможная в сложившейся ситуации идея. — Иди сюда, Марыся, выкупаемся, напьемся шоколада. А когда настанет утро, мама уже будет дома. Хорошо?

— Бабушка, моя любимая бабушка…

Семилетняя девочка прижимается к длинной цветастой юбке и судорожно обнимает единственного человека, который относится к ней доброжелательно. Сейчас она уже чувствует себя в безопасности.

— Что на этот раз ты сделал, дьявольское отродье?! — Мать-арабка с распущенными волосами врывается в комнату, в которой сын пьет теплый виски прямо из бутылки.

— Не суй нос не в свое дело, мать. — Ахмед медленно поворачивается к ней.

— Мать не должна совать свой нос?! Чего же после этого можно от тебя ожидать? У тебя нет уважения ни к кому и ни к чему на свете. Ты еще подлее, чем твой отец! — выкрикивает она.

— Ну и отправляйся к нему. И вообще, что ты здесь делаешь? Ты должна быть в Аккре с Маликой и Хадиджей.

— Не увиливай от разговора! Думал, что дом свободен, что никто тебе не будет мешать? Так вот, ты ошибся! Я имею право быть там, где хочу. Что ты сделал на этот раз с бедной Доротой?! Марыся говорит правду?

— Это тебя не касается. — Ахмед делает большой глоток из бутылки. — Она тебе не сват и не брат…

— Дорота — мать моих внучек, — перебивает его пожилая ливийка. — К тому же я ее полюбила. У бедняжки с тобой было столько неприятностей, но она с достоинством все выносила. Вероятно, потому что любила тебя, хотя не стоило бы.

— Иди спать, свои проблемы я решаю сам. — Мужчина, едва держась на ногах, встает и выпихивает мать за дверь.

— Если ты мне не расскажешь, что там творится, я сама пойду и проверю! — Женщина судорожно хватается за косяк.

— Ну тогда иди, может, тебе тоже достанется пара оплеух. — Ахмед гадко хихикает.

— Что?! — выкрикивает мать тонким от удивления голосом. — Так это ты все сам устроил?!

От возмущения у нее сбивается дыхание, и она пытается схватить сына за горло. Ее лицо становится землисто-пепельным, а большие черные глаза горят недоверием.

— Wallahi, пусть Он меня покарает за то, что родила на свет такого урода.

Ранним утром Ахмед потихоньку крадется к большому, словно вымершему дому. Входит через раскрытую настежь дверь в кухню. Там грязно, как в хлеву: на полу валяются пустые бутылки из-под виски и водки, на столе — остатки еды, которые уже успели обсидеть вездесущие мухи. Поняв, что незваные гости покинули дом, Ахмед вбегает на первый этаж и с опаской входит в спальню. Перед его глазами страшное зрелище: Дорота лежит с разбросанными ногами, между которых все еще сочится кровь.

Она не подает признаков жизни, ее лицо опухло и посинело. Мужчина склоняется над ней и пытается услышать ее дыхание. Чтобы понять, жива ли, он с отвращением дотрагивается до жилки на шее и чувствует слабый пульс.

— Бл..! — с недовольством шепчет он и тяжело садится на супружеское ложе, сплошь покрытое кровавыми пятнами. — Теперь еще и об этом заботься.

Он выходит в соседнюю комнату и начинает звонить разным людям. После очередного разговора со вздохом облегчения возвращается к едва живой жене, заворачивает ее обесчещенное тело в плед, выносит из дома и направляется к гаражу.

Дороту будит полыхающая боль, начинающаяся от паха и заканчивающаяся где-то в области диафрагмы. Она не имеет понятия, где находится и что происходит. Что-то шумит, что-то убаюкивает ее. Она так слаба, что не может даже поднять веки. Ее во что-то завернули, наверное, в плед из спальни. Слабыми руками женщина натягивает его на голову и снова проваливается в пустоту. Из оцепенения ее выводят качка и подбрасывание, которые приносят обессиленному телу невыносимые муки. Откуда-то издали доносятся голоса: кто-то спрашивает, кто-то другой отвечает. Дорота с огромным трудом открывает один глаз и освобождает лицо. Темнота. Темнота и духота. В панике начинает она ощупывать все вокруг себя. Скорее всего, это багажник, да, наверняка так и есть. Наверное, надо начать стучать ногами и закричать: «Люди, спасите меня!», но нет сил. Не хватает воздуха, тело покрывает холодный пот. Слезы наполняют глаза и приносят некоторое успокоение. Пусть уж все закончится, пусть будет так, как есть. Ее окружает всепоглощающая чернота, и она чувствует, что теряет сознание, отдаляясь от окружающей действительности, от собственного тела и страданий.

— Шевелись! — Чьи-то сильные руки крепко хватают ее за тонкие запястья и грубо вытягивают из этой норы. — Сифилитическая подстилка! И правоверный должен на это смотреть.

Старый коренастый араб старается поставить женщину на ноги, которые все равно подгибаются под ней и тащатся по земле. Дорота шарит руками вокруг и чувствует, как песок струится между пальцами. Бодрящий холодный воздух остужает тело и понемногу приводит ее в сознание. Она с трудом поднимает голову, которая нестерпимо болит. Из-под полуопущенных век она видит Ахмеда; муж стоит на расстоянии метров двадцати и горячо спорит с каким-то незнакомцем. Что он готовит ей? Что на этот раз? Снова отдаст ее тело в обмен на свою свободу? Дорота из последних сил напрягает зрение и замечает, что муж передает новому живодеру толстую пачку банкнот. Потом добавляет еще немного.

— Вава! Давай ее в чулан! — Наверное, сторговались. — Fisa, fisa, никто не должен видеть, что тут происходит.

Старик, возможно, отец незнакомца, тянет Дороту и подгоняет ударами ноги в направлении какого-то шалаша, заметного в углу большого подворья. Она пытается оглянуться — видимо, это какая-то ошибка, ведь ее муж, даже если он самый большой мерзавец, не может оставить ее здесь на верную смерть.

— Ахмед! — кричит она слабым голосом. — Ахмед, что ты устраиваешь? Забери меня отсюда, будь человеком!

Вместо ответа несчастная женщина получает от старика сильный удар по голове. Она падает на песок и с трудом поворачивается к торгующимся. Однако никого уже нет, лишь с другой стороны высокой стены из песчаника слышится удаляющийся рев мотора.

Темные делишки

— Бабушка, я проверила весь дом, но мамы нигде нет. — Марыся тянет женщину за подол длинной ночной рубашки. — Где она? Ну где? — С каждым разом она все настойчивее пытается разбудить бабушку.

Наконец, очнувшись от сна, старая женщина садится на кровати и привычно приглаживает волосы.

— Прежде всего давай покормим Дарину, а потом все проверим. Спросим у твоего папы, хорошо? — Она пытается отвлечь ребенка от попыток понять произошедшее, ведь и сама почти ничего не знает.

— Хорошо. Только давай я тебе помогу, чтобы мы быстрее нашли маму.

Марыся берет сестру на руки и, сгибаясь под ее тяжестью, бежит в кухню. Старая арабка открывает дверь в комнату сына, но его уже и след простыл, только пустая бутылка стоит на письменном столе.

«Что на этот раз он приготовил этой милой беззащитной женщине? — спрашивает себя старуха, стараясь скрыть от внучек выступившие на глазах слезы. — А может, все еще уладится?»

— Все в руках Аллаха. После завтрака мы помолимся Всемогущему, и Он наверняка нас выслушает, — говорит она уже вслух.

Между тем, Ахмеда нет в доме весь долгий день, и следующий, и еще один.

— Бабушка, ты обещала! — Девочка все настойчивее требует исполнения своей просьбы.

— Марыся, где же нам искать его? Да и что мы можем сделать? Я — это только я, старая арабка, а вы две маленькие девочки. Мы можем угодить в еще бо́льшие неприятности, — объясняет пожилая женщина. — Нужно еще немножко потерпеть, мои любимые.

— Я не знаю, что такое терпение! — выкрикивает раздосадованная девчушка. — Пойдем в дом тети, там оставалась мама.

— Но у меня нет ключей, — возражает женщина, боясь увидеть худшее. — Подождем вашего папу тут, другого выхода нет, — решает она. — А пока давай-ка испечем что-нибудь вкусное, — прибавляет она с грустной улыбкой на лице.

— Я хочу к маме! — Марыся кричит так громко, что ее белое личико от напряжения становится красным. — Ты что, не понимаешь?!

Марыся вскакивает из-за стола, бросает на пол кружку, полную чая, и бежит в комнату на самом верхнем этаже, где она когда-то жила вместе с родителями. Туда, где она когда-то была такой счастливой.

— Малика?! — Ахмед кричит в трубку телефона. В ответ слышны только шум и треск. — Малика, ты там?

— Ajwa[2], — отвечает голос, доносящийся словно с того света.

— Ты должна мне помочь, сестра. — Ахмед решает сразу перейти к делу.

— А где же вопросы о моем самочувствии, здоровье и делах? Почему не спрашиваешь, как Хадиджа…

— У меня срочное дело, которое не может ждать.

— Что ты опять сотворил? — испуганно прерывает Ахмеда сестра. — Что еще отмочил?

— Не нервируй меня! Мне нужен труп, лучше после несчастного случая.

В трубке воцаряется тишина, а через минуту Ахмед слышит сигнал прерванного разговора. Он снова молниеносно набирает номер сестры.

— Не поступай со мной так, Малика. Я знаю, у тебя есть связи в государственных больницах. В конце концов, у тебя самой частная клиника, разве нет?

— Какого пола должен быть труп? — холодно спрашивает сестра.

— Женщина.

— Wallahi, что ты с ней сделал?! Ты ее убил?! Не мог отпустить по-человечески, чтобы она спокойно уехала с матерью? Тогда ты больше никогда бы ее не увидел! Какой грех, какой позор! Haram, haram![3]

Слышны тихий плач и прерывистое дыхание.

— Она такого не заслужила! — горько говорит Малика.

— Заткнись! Во-первых, я ее не убил, только вывез в безопасное и безлюдное место, туда, где ей и положено быть. Во-вторых, я хотел, чтобы она уехала, но без детей. Девочек я никогда не отдам! И точка! — Раздражаясь все больше, он повышает голос. — А в-третьих, я не буду тебе ничего объяснять. Ты услышала достаточно, не пытайся вытянуть из меня больше.

— А нельзя сказать, что она в Польше? Так, кстати, было бы легче и… чище. Кроме того, через минуту уже некого будет спрашивать, потому что мы, все женщины семьи, будем в Аккре, а ты в итоге где-нибудь обделаешься, мой глупый, как осел, братишка.

— Ну и ты и умница! — с издевкой произносит Ахмед. — Пока ты еще в Гане. Наверное, тебя туда спровадили за твой тебя слишком длинный язык. Самира тоже таскается по Триполи, а я собираюсь уехать и просто прошу тебя мне в этом помочь.

— Хо-хо-хо! Да ты без меня просто жить не можешь!

— Мне уже звонили из польского посольства, — гробовым голосом сообщает Ахмед. — И откуда только консул добыл мой номер мобильного телефона?!

— И что он хотел?

— Поговорить с блондинкой. Спрашивал, когда вернется. Заявил, что поскольку не может с ней связаться, то приедет к нам домой, а если не сможет с ней встретиться, то впереди — полиция и расследование. Они уже знают, что ее нет в Польше.

— Прилечу ближайшим самолетом, — холодно роняет Малика.

— Тетя Малика! — Марыся бросается в объятия стройной элегантной арабки под сорок. — Как хорошо, что ты здесь! Ты наверняка найдешь мою маму, ты все умеешь, правда?

Девочка выжидающе смотрит тете в глаза, в голосе у нее тоска и надежда.

— Ой, Мириам, как ты выросла! И, похоже, немного округлилась, — называя девочку на арабский манер, шутит Малика, стараясь не развивать тему, затронутую ребенком.

— Тетя, ты мне поможешь? — настаивает девочка, не давая сбить себя с толку.

— Ну конечно, любимая.

Мать Малики сидит в углу гостиной, кормит из бутылки маленькую Дарью и смотрит на дочь с упреком, но демонстративно не отзывается. Самира, во всем облике которой чувствуется болезнь, присела на пуф. Ее мертвый взгляд не выражает никакого интереса в событиях окружающего мира.

— Сестричка, любимая, ты уже здесь! — Ахмед выбегает из кабинета и бросается к входной двери, как будто хочет обнять Малику.

— Обещала, вот и приехала, — холодно говорит Малика, пренебрегая фальшивыми нежностями. Она быстро поворачивается и скрывается в столовой.

— У меня четыре дня на то, чтобы все уладить. Думаю, не стоит тратить время и изображать образцовое семейство. Давайте сразу перейдем к делу.

После этих слов она направляется в кабинет брата, по дуге обходя обалдевшего Ахмеда. По дороге она дотрагивается до плеча матери.

— Мы поговорим позже, — шепчет ей на ухо. — Извини.

— Мне снова звонили, — заявляет Ахмед после того, как закрыл за собой дверь. — На этот раз Баська. Та примитивная светловолосая девка. Помнишь?

— Муж этой, как ты говоришь, девки занимает в МИДе достаточно высокую должность, он одним росчерком пера может повлиять на твою дальнейшую жизнь, — пытается осадить его Малика, в ее голосе звучит неприкрытое презрение. — Все нужно организовать очень быстро: я назначила пару встреч уже на сегодня, но вижу, что петля на твоей шее неумолимо затягивается. Честно говоря, мне хотелось бы пожелать тебе сесть за решетку или даже чего-нибудь похуже… Но как сестра, я обязана помочь. Надеюсь, что это последняя услуга, которую ты от меня требуешь. И последнее наше свидание. — Она нервно и глубоко вздыхает. — Я очень надеюсь, что никогда больше тебя не увижу.

— As you wish, сестра. — Мужчина презрительно кривит губы, но видно, что это признание его задело: он побледнел, щека дергается в нервном тике, а челюсти стиснулись. — Я говорил, что мне еще нужна помощь, чтобы организовать мой выезд, помнишь?

— Первое дело важнее. Оно прежде всего, ведь тебя могут сцапать, и тогда ты поедешь только в одном направлении — в задницу. И в этом путешествии моя помощь тебе будет уже без надобности.

— Какой у тебя острый язык.. Я уж и забыл, что ты прямолинейна, как трактор. Бедные те бабы, которые от тебя зависят: твоя милость и немилость, твои шуточки не так просто переносить. Девочки тоже поедут с тобой, — заявляет он вдруг, не спрашивая о том, что думает об этом Малика. — Вот их паспорта.

Ахмед бросает на стол ливийские документы зеленого цвета.

— Значит, нашлись! Как мило!

— Они никогда и не терялись, — улыбается он иронично.

— А ты решил, что скажешь Мириам? Она, наверное, что-то видела или что-то придумала…

— Ей же только семь лет, она глупенькая маленькая девочка! — отвечает Ахмед, пытаясь приуменьшить проблему.

— Но она умная девочка. Ты даже не имеешь понятия, как это может отразиться на ее психике. И потом, она вряд ли забудет то, что произошло на ее глазах. Я не сомневаюсь, что Мириам на веки вечные запомнила, что ты причинил зло ее матери, да и ее саму обижал.

— Чепуха! Скажу ей то же, что и всем: мы поссорились, Дорота села в автомобиль и разбилась насмерть. Все очень просто. Быстрое захоронение, никаких поминок, палаток на пол-улицы и сорокадневного траура. Никаких гостей, плакальщиц и гор жратвы. Через четыре дня вы исчезаете, а через минуту после вас упорхну и я. И дело готово. — Тешась прекрасным, как ему кажется, планом, Ахмед с удовольствием похлопывает ладонями по ногам и радостно усмехается.

— Интересно, откуда ты возьмешь разбитую машину, которая действительно принадлежит ей или тебе? Разве что попробуешь развалить свой утюг. Я бы с довольствием разбила его в хлам. — Сестра тут же охлаждает его пыл и удовлетворенно усмехается.

«Какой же лживый прохвост мой брат! Наверное, он даже подлее отца. Хотя казалось, что хуже него просто быть никого не может. Таковы наши мужчины — дерьмо и прохвосты», — думает Малика, глядя в окно на грустный зимний пейзаж.

Горячие порывы gibli[4] из пустыни несут облака пыли и песка, смешанных с сухими листьями, пластиковой рекламой, сломанными ветками деревьев и вырванными кустами. Собирается дождь. Как же бедная Дот выживет в каком-то захолустье?

— Ну что ж, пора уладить эти дерьмовые дела. — Малика решительно поворачивается к двери, не давая ностальгии и жалости охватить себя.

Ахмед и Малика входят в смердящий формалином подвал отдела судебной медицины. Кафельные стены неопределенного серо-бурого цвета кажутся липкими от грязи и потеков. Ахмед горбится, опустив голову, лицо утратило все оттенки жизни, серо-белое и неживое. Малика же идет уверенно, прикрывая нос и рот надушенным носовым платком. В конце концов, она изучала медицину и еще помнит атмосферу морга, который снился ей многие годы даже после окончания учебы.

— Откуда тебе известно это место? — спрашивает брат, у которого перехватывает горло.

— Старая дружба не ржавеет, — отвечает она загадочно.

— Входите — и уладим дело.

Мужчина в грязном, как и все в этом помещении, расстегнутом халате ведет их в зал, полный металлических коек. Некоторые из них заняты трупами. Здесь смердит еще сильнее: к одуряющему запаху формалина примешивается сладковатая вонь разлагающихся трупов.

— Я тоже должен? — Ахмед шатается на подгибающихся ногах, как будто вот-вот сомлеет.

— Ну конечно. Ведь это вы должны опознать труп жены, — с сердитой миной отвечает патологоанатом.

— Тогда быстрее, пожалуйста.

— С некоторыми делами нельзя спешить. Например, с вашим: тело никуда от нас не убежит, у нас достаточно времени.

— Доктор, — Малика с издевательской улыбкой на губах прерывает этот фарс, — ближе к делу. Иначе мой брат рискует присоединиться к обществу ваших холодных пациентов.

— Окей-окей, моя любимая. А я тебя прекрасно вышколил, верно? Помнишь занятия по анатомии?

— Даже слишком хорошо, — вздыхает женщина. — Которая?

— Молодая, приблизительно двадцать пять лет, самоубийца, со светлой кожей. Красивенькое личико изувечено. Скорее всего, какая-то бедуинка или деревенская жительница, которая не умела переходить улицу. Что за глупая смерть!

Говоря это, врач идет к кровати в углу зала и снимает простыню, прикрывающую труп. Это зрелище ужасно даже для привыкшей Малики. У погибшей девушки нет лица, вместо него — кровавое месиво, из которого заметны торчащие сломанные кости, а в том месте, где был рот, из студня выглядывает невидящий мутный глаз. Голова неестественно наклонена вбок, как если бы у женщины вместо шеи была пружина. Все туловище изувечено, искалечено и покрыто многочисленными фиолетовыми синяками и бордовыми гематомами. Из таза торчит большая белая кость, которая прорезала, как ножом, нежную светлую кожу. Ноги сломаны в паре мест, но видно, что когда-то они были стройными и длинными. Одна вывернутая нога со скрученной стопой без пальцев отекла больше, чем остальные части тела.

— Бедолага, — шепчет Малика. — Под что же она попала: грузовик, трактор, танк или комбайн?

— Неплох еще мчащийся прицеп для перевозки новых автомобилей, — уточняет патологоанатом. — Парень не мог ее объехать, так как товар стоит пару сотен миллионов. Если бы его выбросило в кювет, он не смог бы выплатить долг до конца жизни. Как видишь, безопасность ничего не стоит. Поэтому он и протянул тело пару метров под колесами. Считаю, что она еще прекрасно выглядит.

В эту минуту Ахмед опирается обеими руками о холодную металлическую койку и начинает издавать вполне понятные звуки.

— Только не вздумай мне тут блевать! — кричит врач, оттаскивая шатающегося мужчину. — Твоя жена? Говори и проваливай! — Произнося это, он поднимает ладонь самоубийцы вместе с затвердевшей после смерти рукой и частью изувеченного тела.

— Да-а-а-а-а!..

Ахмед, с трудом держась на ногах, бежит к стеклянной двери, но в последнюю секунду не выдерживает и смрадная струя окатывает и нишу, и ближайшую стену.

— Ты, сын осла! И кто это будет убирать?!

— Я компенсирую вам убытки.

Малика быстро всовывает в открытую ладонь патологоанатома пятисотдинаровую купюру.

— Сверх оговоренной суммы, да? — вполне довольный патологоанатом уже не обращает внимания на недопереваренные остатки пищи на стене прозекторской.

— Конечно, kalima bil kalima[5]. Я всегда держу слово. Запишите имя и фамилию: Дорота Салими, двадцать шесть лет, жена Ахмеда, национальность — полька. Погибла поздно вечером седьмого ноября.

— Да, уже записал.

— Транспорт и все формальности на кладбище в Айнзаре будут согласованы? — Ледяной тон Малики заставляет патологоанатома насторожиться. — Полицейский из дорожной службы уже ждет меня?

— Да, нужно торопиться. Он молод и глуп, но я хорошо знаю его напарника. У тебя есть средства? Ведь им тоже нужно кое-что дать на лапу.

— Конечно, но не знаю, хватит ли на двоих. — Она сердито поджимает губы.

— Здесь не сэкономишь, женщина. Вытянуть брата из тюрьмы и смыть позор с семьи будет куда дороже.

— Это какое-то чертово недоразумение, ja saida[6].

Молодой служащий держит Малику и Ахмеда в зале допросов, и глаза его бегают.

— У меня есть фото! Самоубийца была одета в арабскую деревенскую одежду! Кому и как вы хотите заморочить голову?

— Дорота любила носить традиционную одежду.

Малика не дает сбить себя с толку и молниеносно наносит ответный удар. Ее брат, бледный, как труп, сидит, съежившись, на твердом деревянном стуле и пялится в пыльный пол.

— Так девушка хотела влиться в нашу культуру, в ливийскую семью.

— Но вы, я вижу, одеты достаточно модно.

Полицейский смотрит исподлобья, и уже неизвестно, то ли этот человек должен был помочь им, то ли он настроен посадить за решетку.

— Здравствуйте.

Дверь открывается, и в помещение входит небольшого роста толстячок в помятом мундире.

— Как здоровье, как самочувствие? — задает он банально-вежливые вопросы.

— Плоховато. Посмотрите на моего брата, он так переживает внезапную смерть жены… — Малика, не моргнув глазом, затеяла хитрую игру. — Нам нужно свидетельство из полиции, которое, возможно, эти господа нам сейчас дадут.

— А как там наш любимый врачеватель покойников? Как он поживает?

— Хорошо. Я сейчас предоставлю все сведения для оформления документа, а господа получат свои… преференции.

— Десять тысяч. — Старший полицейский сразу сообразил, о чем идет речь. — За эту цену мы достанем еще снимки, размещенные в компьютере.

Малика вздыхает с облегчением: все это время она думала, что за свои, что ни говори, необычные услуги они возьмут значительно больше.

— Рахман, а если вляпаемся? — Служащий помоложе начинает паниковать. — Я не хочу рисковать из-за каких-то убийц.

— А до пятидесяти лет жениться хочешь? Твоя девушка долго ждать не будет. А так у тебя хватит денег не только на жилье, но и на кондиционер к нему впридачу.

— Может, справимся без этих грязных денег?

— Я возьму только тридцать процентов, мне вполне хватит, остальное — тебе, ты же молодой, вот и подработаешь. Меньше чем через пару месяцев, перед Рамаданом, у тебя уже будет тепленькая женушка. Поверь мне, об этой деревенщине никто и не вспомнит.

— А об иностранке, польке? — Молодой смотрит на карточку с данными, которые получил от Малики. — Тут еще и посольство может вмешаться. А если захотят эксгумировать?

— В нашем климате через минуту уже нечего будет осматривать.

Служащий, видя, что Малика уже приняла решение, протягивает руку.

— Что это? — выпучив глаза, восклицает он после того, как открыл конверт. — Шутишь, сука?

Он наклоняется к женщине и крепко хватает ее за стильно подобранные волосы.

— Что такое? Может, я ошиблась, неправильно поняла…

— Ну конечно… — Мужчина постарше с презрением посмотрел на толстую пачку денег. — Этим ты можешь подтереться, хозяюшка. Десять тысяч, но долларов, а не этих, наших, ничего не стоящих бумажек.

— В таком случае я должна поехать в банк — у меня столько при себе нет.

Малика освобождается от захвата, машинально поправляет растрепанные волосы. Она готова к ответному удару.

— Когда вас сцапают с долларами, вам уже ничто не поможет, — резко заявляет она. — Вы работали за границей? Нет? Откуда же у вас зеленые?

— Что ж, баба права, чуть было сами себя не закопали, — бурчит полицейский постарше. — Принесешь эквивалентную сумму, а мы с твоим братиком пока составим протокол.

— А я вам для чего? — впервые подает голос Ахмед.

— Обезопасишь сделку, sadiki[7].

— Чего еще ты от меня хочешь?! Говори быстро, у меня больше нет желания валяться в этой грязи. — Через несколько дней Малика с бледным лицом входит в кабинет брата. — Точнее, в дерьме, в которое ты втянул всю семью.

— Сейчас придет Самира, тогда и поговорим.

— А от нее ты чего еще хочешь? — Женщина театральным жестом хватается за голову в ту самую минуту, когда в комнату тихо входит их младшая сестра.

— Может, он нам сейчас скажет, о чем идет речь, но не стоит ждать от него ничего хорошего, это не тот человек. Правды точно не дождемся, в этом я ни секунды не сомневаюсь.

— Самира, заткнись! — с обычной своей грубостью говорит сестре Ахмед. — Садитесь. Я слышал, тебе стипендию назначили? — не то спрашивает, не утверждает он. — Значит, если бы не тебе, ее отдали бы кому-нибудь из членов семьи, верно? Зачем же нужно было все портить?

Женщины молча слушают очередные бредни брата. Кого на этот раз он хочет ранить, кого собирается использовать?

— Но это же медицинская стипендия, которая выделяется для получения специализации и степени доктора, — не выдерживает Малика. — Или ты хочешь переквалифицироваться на врача? Судя по твоей реакции в прозекторской, в это трудно поверить.

— Поеду как mahram[8].

— Опекун? Чей? — Самира во второй раз с начала разговора подает голос.

— Значит, мне в больнице сказали правду! — Малика неодобрительно цокает языком. — Он очаровал эту бедную наивную женщину.

— Кого? — Младшая сестра понятия не имеет, о чем они говорят.

— Педиатр из моей клиники, тридцать с небольшим лет, — с сарказмом в голосе комментирует Малика. — Эта бедняжка не знает, с кем связывается.

Самира встает и поворачивается к выходу.

— Делайте что хотите. Мне все равно.

С этими словами она выходит из комнаты.

— И как я должна уладить это? — задает риторический вопрос Малика.

— Хм. А кто сделал так, чтобы Самирка получила стипендию?

— Ты слишком многого от меня хочешь, но это уже точно последняя услуга, какую я тебе оказываю в моей жизни, — цедит Малика сквозь зубы. — Chalas, jekwi![9]

— Insz Allah[10]. — И снова уверенный в себе Ахмед с иронией смотрит ей в глаза.

Болезнь сироты

— Марыся, любимая, — говорит бабушка, стараясь обратить на себя внимание молчащего ребенка. — Давай поедем в зоопарк или на море, на Регату? Закажем такси, возьмем корзинку с едой и подарим себе пикник. Вам с сестричкой нужен свежий воздух. Вы же не можете все время сидеть в четырех стенах.

Марыся поворачивается к бабушке, в ее пустых глазах застыл немой вопрос: «Почему ты мне лжешь, почему скрываешь от меня правду?»

— Не хочу, едь с Дарьей.

— У моря мы сможем поговорить начистоту. Я расскажу тебе то, что ты должна знать обязательно. Пусть и считается, что ты еще маленькая, — решается бабушка: у нее уже не хватает сил и дальше держать внучку в неведении.

— Тогда поехали!

Марыся с готовностью поднимается, чтобы тотчас выйти из дома.

Регата — красивое место. Это охраняемый комплекс у моря, заселенный иностранцами и богатыми ливийцами, которых здесь день ото дня становится все больше. Здесь собраны магазины с эксклюзивным чужеземным продовольствием, теннисные корты, фитнес-клубы. Есть также почта, прачечная и маленькие ресторанчики. Марысе очень понравился один из них — у самого пляжа. В нем можно съесть прекрасные гамбургеры, запить их холодной колой и посидеть в шикарном зале с кондиционером.

Однако бабушка, у которой временами вскипает бедуинская кровь, предпочитает пикники и домашнюю еду из корзинки. Они устраиваются на бетонной плите, спрятавшись от солнца под зонтом из пальмовых листьев. Людей на пляже немного — не то время года, чтобы загорать и плавать: с моря дует бриз, который молниеносно делает влажными и лицо, и одежду.

— Что ты хотела мне рассказать? — как взрослая, спрашивает Марыся, после того как бабушка достала кое-какие домашние вкусности из своей корзинки.

— Может, вначале все-таки поедим? — предлагает женщина, стараясь оттянуть минуту трагического сообщения.

— Я и сама знаю, что мама умерла. Только хочу услышать правду от кого-то из взрослых.

Бабушка замирает и грустно смотрит на Марысю.

— Что теперь с нами будет? Я не хочу оставаться с папой! — дрожа, почти кричит девочка. — Совсем-совсем не хочу!

— Мы поедем с тетей Маликой за границу, далеко-далеко. Туда, где живут черные люди, где деревни из глины и белые дворцы.

— К негритенку Бэмби? — спрашивает Марыся, еще помня книжку, которую читала ей мама.

— Может, и к нему. Там уже ждет нас тетя Хадиджа, а позже к нам приедет и тетя Самира. Нам будет хорошо. Пойдешь в заграничную школу, получишь хорошее образование, и во взрослой жизни тебе будет легче. А я все вынесу ради тебя, моя внученька, потому что очень-очень тебя люблю, — признается пожилая ливийка, и на ее глазах блестят слезы жалости.

— Одни женщины, и ни одного парня… — задумчиво произносит девочка. — Это даже лучше. Это очень хорошо.

Старая арабка хочет обнять щупленькое тело внучки, но та уклоняется, садится в некотором отдалении от нее и наблюдает, как морская вода касается ее ног. Так они сидят час, два… О том, что девочка жива, можно догадаться только по плеску воды. Марыся смотрит перед собой так пристально, что скоро у нее начинают слезиться глаза. А может, и не только от этого?

Огромный и отвратительный дядька наклоняется к Марысе. Обдает ее вонючим дыханием, что-то хочет сказать, но слышны только непонятные звуки. Он очень нервничает и, шумно дыша, делает пару шагов вперед. Марыся наблюдает за мамой, лежащей в спальне поперек кровати. Девочка бросается к ней, раскинув руки, но урод преграждает дорогу и отгоняет, как назойливую муху. А потом лениво бодает ее — голова большая, как каравай хлеба, — и девочка летит, словно мячик. Она останавливается лишь у стены. Ее маленькая сестричка лежит на полу между больших ног преступника, обутых в грязные дырявые сапоги. Мама подняла голову, и Марыся видит ее ангельски красивое лицо. Голубые глаза, опушенные длинными черными ресницами, смотрят на девочку нежно и призывно. Прямые светлые, струящиеся шелком волосы светятся, как нимб.

— Марыся, Марыся! — зовет она неземным голосом. — Доченька, иди ко мне, не оставляй мамочку!

Но тут страшный дядька превращается в огромного человекоподобного ящера, лицо которого покрыто чешуей. Он наклоняется над мамой, и его длинный узкий язык скользит к ее рту и уху. Женщина начинает тихо причитать, из ее красивых глаз вместо слез тонкой струйкой льется кровь.

— Мама, мама, мамуся!

Марыся срывается с кровати и бежит куда глаза глядят. Девочка бьется щуплым тельцем о стену и, безутешно плача, почти без сознания падает на пушистый ковер. Бабушка, не в первый раз ставшая свидетельницей душераздирающей сцены, прижимает дрожащую внучку к себе.

— Ja binti[11], habibti[12], это только сон, плохой сон, — успокаивающе шепчет женщина. — На самом деле ничего такого не было.

— Как это не было? — говорит сквозь слезы Марыся. — Ведь мама умерла.

Пожилая женщина понимает, что нельзя не обращать внимания на то, в каком состоянии находится внучка. Девочке каждую ночь снятся кошмары, она страдает лунатизмом, уже несколько раз мочилась в кровать, целыми днями сидит на одном месте и смотрит в пустоту невидящими глазами.

— Марысе нельзя ехать в Гану, если она будет в таком состоянии. Кто ей там поможет? Может, просто шаман, волшебник или амулет из перьев? — решилась она наконец на разговор с Маликой.

— Пойми, мама, мы не можем медлить с отъездом. — Дочь серьезно и без гнева внимательно смотрит ей в глаза. — Ахмед снова кое-что натворил, и мы опять можем из-за него пострадать. Только на этот раз нам всем придется нести ответственность за соучастие в преступлении и сокрытие правды.

— Что за глупости ты выдумываешь! — Старая ливийка начинает нервничать. — Я ничего об этом не слышала. Знаю только то, что мне рассказывают. Вначале сказали, что Дорота жива, и я вздохнула с облегчением. Позже, когда ты приехала, заявили, что мертва. Может, это и лучше для бедной девочки. Sza’ Allah[13].

— Я не имею понятия, куда Ахмед ее вывез и что с ней сделал. И не хочу знать! — заговорщически шепчет Малика. — Но уже звонили из польского посольства… Звонят ее подруги, поэтому я жду, что рано или поздно к нам пришлют полицию. Лучше, чтобы это случилось позже, после того как труп неопознанной женщины, которую похоронили вместо Дороты, успеют съесть черви. Ну, теперь ты понимаешь?

— Да. — Побледнев, мать смотрит испуганными глазами. — Соберу кое-что для малышек — и в дорогу. Идите укладываться. У нас действительно нет времени на борьбу со своими сомнениями.

— Ахмед, я хотела прийти за вещами девочек. Можешь мне открыть этот проклятый дом?

— Я дома, только позвони, — отвечает сын обычным спокойным голосом.

Старая арабка, в элегантной длинной, до пола, юбке и тоненькой шелковой блузе, с малышкой на руках медленно приближается к большому особняку. Рядом идет старшая внучка, чью ладошку она крепко сжимает свободной рукой. Дом кажется вымершим, только полуоткрытая створка окна мерно ударяется о фрамугу под порывами ветра. Во дворе перед домом лежит пожухлая листва, некогда бордовые бугенвиллеи, высаженные вдоль фасада, засохли, а в каменном фонтане не осталось ни капли воды.

Тихо, как бы на цыпочках, женщина приближается к главному входу.

— Входите, мои дорогие. — Мужчина, улыбаясь, отворяет дверь настежь. — Что там слышно? — обращается он к понурой матери. — Марыся, ты вроде выросла.

Он склоняется над своей старшей дочкой, пытается ее обнять, но та выскальзывает, как рыбка, и со всех ног бежит наверх.

— Хмеда, кофе готов, habibti! — доносится из кухни молодой женский голос.

— Я только соберу вещи девочек, это быстро — и нас уже нет, — говорит мать.

Она смотрит на сына как на чужого человека и крепко сжимает губы: ей не хочется говорить ему то, что она о нем думает.

— Не будем тебе мешать, — добавляет она и, резко повернувшись, торопится за Марысей.

— Но, мама… — мягко произносит Ахмед вслед старухе. Та, вне себя от злости взбегает по лестнице как сумасшедшая.

Действительно, не прошло и пятнадцати минут, как три больших чемодана стоят битком набитые и едва закрываются. Старая женщина так занята, что только время от времени поглядывает на малютку Дарью, беззаботно играющую в своей кроватке, и даже не замечает отсутствия Марыси.

— Внученька моя белолицая, где ты? — зовет она, заглядывая в ванную, а потом и в кабинет на втором этаже.

Наконец не без внутренней дрожи переступает порог супружеской спальни, дверь которой до сих пор висит на одной петле. Маленькая худенькая девочка лежит на кровати, подогнув под себя ноги, и безутешно плачет. Она так сильно обняла подушку своими тоненькими ручками, что сжатые до боли пальцы даже посинели. Личико девочки белое как мел, глаза закрыты, а красиво очерченный маленький рот кривится в гримасе печали и отчаяния.

— Марыся, — говорит бабушка, называя ее по-польски, пусть и искаженно. — Уже все готово, мы можем идти.

Она осторожно притрагивается к плечу внучки, и та медленно открывает янтарно-медовые глаза.

— Да… ты права… некого больше ждать, — говорит девочка и садится на кровати. — А где плед? Тот, твой?

Еще секунду посидев на большой родительской кровати, Марыся с чувством касается маленького пятнышка крови, которое темнеет на красиво украшенной подушке.

 

Прощай, Ливия, — здравствуй, Гана!

Жизнь дипломатии и новые обычаи

После многочасового перелета Малика с матерью и двумя племянницами приземлились на запыленном аэродроме в Аккре.

Попали они на самую плохую в этом районе мира погоду: дует северный ветер, harmattan. Серой завесой пыли он закрыл солнце и, высушивая землю, преследует людей своим горячим дыханием.

— Gibli дует, тетя. — Маленькая Марыся поднимает к небу постоянно грустные глаза и окидывает взглядом облака пыли, крутящиеся в воздухе.

Но тут, словно по мановению волшебной палочки, все стихает, и глазам прибывших открывается голубое небо.

— Это знак, мои девочки: все еще сложится счастливо, — говорит бабушка, которая изо всех сил старается оптимистически смотреть в будущее.

На стоянке, где бумаг и другого мусора больше, чем автомобилей, они садятся в побитый автобус посольства и едут в город, который отсюда выглядит зелено-бело-красным нагромождением домов. Посольство вместе с жилой частью находится около аэродрома и тонет в зелени. Они проезжают мимо красивых зданий, скрытых от любопытных глаз пышными кронами манго и стройных акаций. Окружающие их сады и парки полны ярких цветов, гибискусов, бугенвиллей, декоративных и плодовых деревьев. И над всем этим буйством царят бананы и дынные деревья.

Автобус едет медленно, минуя богатые дома, в сторону все менее симпатичных строений. Через минуту он останавливается перед грязной, некогда белой стеной. За железной калиткой, покрытой облупившейся зеленой краской, в глубине двора маячит приземистое одноэтажное бунгало, похожее на барак. Марыся влетает во дворик с красной латеритовой[14] землей, из которой кое-где торчат высохшие стебли какой-то травы, а на самой середине покрывается вездесущей пылью маленький недействующий фонтан.

— Прекрасно! — скачет она вокруг, поднимая облака пыли.

Дарья с удовольствием стучит ножками в прогулочной коляске.

— Купим золотых рыбок и выпустим их в воду, да? — спрашивает девочка, развеселившаяся в первый раз за долгое время.

— Любимые мои, как хорошо, что вы живы и здоровы! — Хадиджа выбегает из дома с распростертыми руками и прижимает племянниц к себе. — Мама, я так рада, что ты вернулась!

Хадиджа с грустью смотрит на поседевшую от переживаний ливийку.

— Я тоже рада, дочка. — Старая женщина слегка улыбается, похлопывая обрадованную Хадиджу по спине.

— Извините, maam[15]. — Худой как жердь чернокожий мужчина сгибается пополам перед Маликой. — Въездные ворота не исправили, но багаж мы сейчас внесем.

Договорив это, он спешит с негритянкой, одетой ненамного лучше, к автобусу, и они, сгибаясь под тяжестью чемоданов, переносят их в дом. Малика только стискивает зубы и неприязненно смотрит на мир вокруг.

— Обед подан! — доносится изнутри голос Матильды.

Все, не говоря ни слова, входят внутрь.

— Хорошо все же, что ты здесь. Надеюсь, на этот раз задержишься дольше.

Приземистый мужчина в потертом костюме приводит Малику в темную нору, которая должна служить ей кабинетом.

— В конце концов, я собираюсь отсюда уехать, разве нет? — говорит он невежливо.

Здание посольства, возможно, и не относится к самым красивым в Аккре, но это обширный комплекс с огромный садом, бассейном и многочисленными постройками. Кабинет Малике выделили не в главном здании, а в маленьком строении при консульстве, и вход в него для посетителей расположен со стороны боковой улочки. С визовым отделом у них общая приемная с двумя охранниками в глубине длинного, как трамвай, помещения. У Малики не было выбора ни в отношении участка работы, ни в отношении должности — она согласилась на то, что предложили. Ей не пришлось ждать выезда по дипломатическим каналам, который могли отложить в любой момент. Если она захочет получить что-нибудь получше, это потребует времени и хлопот, но когда нужно выехать немедленно, то будешь благодарен за любую должность. Даже если работа изнуряющая и хуже всех оплачиваемая во всем посольстве, даже хуже, чем деятельность консула.

Малика — политический атташе. Она должна заниматься решением ливийско-ганских проблем, что в принципе невозможно. Это отделение принимает всех посетителей, одни приносят жалобы и декларации о налогах, выплаченных ливийскому правительству, другие — заявления о краже денег из посольства Ганы в Триполи, о содержании нелегальных иммигрантов в лагерях для интернированных, о домогательствах, об изнасиловании, избиениях и даже мародерстве в их районах и, наконец, о беспричинной грубой депортации.

— Надеюсь, у тебя крепкие нервы.

Женщина-дипломат стоит посреди будущего кабинета, сейчас заставленного металлическими стеллажами, на которых громоздятся папки и торчат еще неразобранные документы.

— Ну здесь и пыли! — Малика громко кашляет и демонстративно вытирает нос. — Кто-нибудь когда-нибудь тут убирал?

— А как ты себе это представляешь? — Мужчина, злорадно улыбаясь, показывает на документы. — Если ты такая чистюля, то возьми тряпку и сама наведи у себя порядок.

— Послушай… — Взбесившись, Малика делает шаг в направлении грубияна.

— Ты позволишь перечислить твои обязанности или мне сразу уйти, ваше величество?! — перекрикивает ее ливиец.

Повернувшись спиной, он, больше не обращая внимания, начинает пояснять, тыча пальцем то в одну сторону, то в другую:

— Левая сторона под стеной — это дела закрытые, преимущественно естественным путем: например, смерть посетителя или его неявка по повестке. Все остальные — это висяки, с которыми ты должна ознакомиться. Надеюсь, ты это сделаешь успешно. — Он иронично улыбается. — Или нет, as you wish.

— А есть какой-нибудь реестр? — спрашивает пораженная женщина. — Скоросшиватели, сложенные в алфавитном или, может, хронологическом порядке?..

— Тут что-то когда-то было записано. — Он вручает ей белую от пыли папку. — Но потом ни у кого не было на это времени.

— У меня будет какой-нибудь помощник, секретарь-референт?..

— Ничего себе! — Мужчина весело хлопает себя по толстому заду. — Молись, чтобы тебе еще не навесили какую-то дополнительную работу, госпожа экс-посол.

С этими словами он отворачивается и выходит из темной запыленной норы, оставляя Малику с беспомощно опущенными руками и слезами на глазах.

— Госпожа, входите! — Секретарь посла, кругленькая ливийка в пестром одеянии и с начесанными локонами, выкрашенными в рыжие и светлые полосы, приглашает Малику в кабинет. При этом она окидывает женщину с головы до ног оценивающим взглядом.

— Приветствую, коллега. — Высокий худощавый посол манерно поднимается и выходит из-за резного письменного стола. — Добрый день, госпожа посол.

Малика старается вести себя как можно более скромно — она уже знает, что о ней говорят.

— Нравится ли вам наш участок? Как вам Аккра и весь этот негритянский хаос? — задает он банальные вопросы, приглашая женщину к маленькому кофейному столику, на котором стоят хрустальный кувшин с водой и блюдо с пирожными и шоколадом. — Угощайтесь.

— Распаковаться даже еще не успела, а что уж говорить о помещении… Стараюсь, господин посол, по меньшей мере хотя бы сориентироваться в делах, которые до сих пор вело мое бюро.

Малика все же решает рискнуть, описав небрежность своего предшественника.

— Начало всегда бывает трудным…

— Я знаю. Но такой балаган я за всю свою жизнь не приведу в порядок.

— Вы хотите сказать, что участок не выполняет своих задач и есть какие-то нарушения? — Посол каменеет в кресле, и деланная улыбка исчезает с его лица.

— Бюро жалоб — это трудный отдел, и потому нельзя себе позволить ни малейшего проявления нечистоплотности. Сейчас там такие залежи, в том числе в ведении документации, что почти нет шансов на то, что когда-нибудь там наступит порядок.

— Вы только что приступили к работе, и уже критикуете коллег и их способы выполнения своих обязанностей? — посол смерил ее холодным взглядом. — Вы можете выехать отсюда так же быстро, как и приехали, обещаю! Запомните!

Посол встает, тем самым показывая, что аудиенция закончена.

— Я только хотела попросить о какой-нибудь помощи… — шепчет Малика.

— Лучше закатайте рукава и приступайте к работе! Старые времена минули, моя дорогая, советую забыть о прекрасной старине и перестать задирать нос! — Посол направляется к двери кабинета и отворяет ее настежь.

— Амина, передай коллеге папку с реестром факсов, — обращается он к секретарше, и та вручает Малике толстый скоросшиватель. — С завтрашнего дня ты тоже будешь делать это, и я рассчитываю на твою скрупулезность.

Малика, как побитая собака, еле передвигая ноги, направляется к своему псевдобюро. Слезы подступают к глазам, но она решает не доставлять удовольствия тем, кто смотрит на нее. Собрав волю в кулак и гордо выпрямившись, она поворачивает к маленькой пристройке с тыльной стороны здания. Как она и думала, здесь расположена подсобка. Там же Малика застает пару худых чернокожих, парня и девушку, которые, сидя на земле и опираясь о стену, лопочут что-то или дремлют.

— Что вы делаете? — спрашивает Малика парня, который сидит ближе к ней.

— Ничего, — отвечает он честно.

— Тут, между прочим, посольство! — Малика выходит из себя и из последних сил пытается сдержаться, чтобы не стукнуть лентяя по его потной черной физиономии.

— Я садовник… огородник… там бассейн, там метла, — отвечает парень, наконец сообразив, о чем идет речь, и показывает в сторону бассейна грязным костистым пальцем.

— Ты, girl, пойдешь со мной. — Малика кивает подбородком на девушку. — Бери свою метлу, тряпки, воду и мыло. Давай, давай, шевелись!

Она подгоняет девушку и одновременно осматривается, стараясь избежать скрытых камер.

«Черт бы вас всех подрал! — мысленно вырушгалась она. — Чтобы я пинками подгоняла черномазого… нет, наверное, мир перевернулся».

— Ты когда-нибудь тут убирала? — спрашивает Малика, открывая дверь.

— Нет, я здесь не для того, — плачет девушка, уставшая только от одной перспективы поработать.

— А для чего?

— Я для первого этажа здания А, — объясняет она тонким голоском, растягивая слова.

— А кто для консульства и этой конуры?

— Не знаю.

— Долго работаешь?

— Не слишком, — отвечает она, пытаясь выглядеть как дурочка и не смотреть Малике в глаза.

— Я позвоню в администрацию! — Малика сначала закрывает дверь, а потом уже во все горло кричит: — И ты им расскажешь, что работала здесь до той минуты, пока меня не встретила, потому что отказалась выполнить поручение!

— Maam, у меня в доме пятеро детей, а парень просит милостыню, maam! — Молодая ладная негритянка падает к ногам элегантной ливийки и прижимается лбом к ее коленям.

— Мы с тобой можем вполне поладить, только не вопи, глупая! — Малика немного смущена тем, что негритянка ведет себя как рабыня. — Вставай и принимайся за работу! Пока не закончишь, не выйдешь. Можешь торчать здесь хоть до утра.

Все следующие три недели Малика не может найти и минутки времени, чтобы осмотреться в доме. Она отправляется в посольство чуть свет, а возвращается поздно ночью. Берет с собой джинсы и майку, чтобы переодеться во время уборки, и дополнительно — элегантную блузку для часов приема посетителей, а иногда даже длинное платье — на официальные приемы. Когда возвращается после полуночи, дом уже погружен в тишину. На нее успокаивающе действует сама мысль о том, что кто-то спит за стеной и кто-то о ней думает. Об этом свидетельствуют такие мелочи, как ужин, оставленный на кухонном столе, или выстиранная и выглаженная одежда.

Женщина добивается своего. Ее бюро — сейчас это помещение уже можно так назвать — стало светлым, чистым и пристойным. Просторный длинный зал она перегородила тонкой войлочной стенкой: в глубине лежат толстые папки с архивной документацией, а вперед вынесены полки с текущими и отложенными ненадолго делами. Бюро, которое Малика собственноручно покрасила в светло-зеленый цвет, кресло на колесиках с дырой в подушке, которую она накрыла красивой ливийской кашемировой накидкой, многочисленные цветы в горшках — все залито солнечными лучами. Оказалось, что в зале два больших окна, которые непонятно почему до ее появления были закрыты фанерой и черными шторами. Во время уборки оттуда высыпались целые горы высохших насекомых. Сейчас стекла блестят чистотой, а на карнизы Малика повесила вышитые гардины и цветные шторы. А еще повсюду расставлены безделушки, привезенные из Ливии.

— Сейчас-то maam может пригласить посла на чаек, — чуть хрипло смеется Алиса, уже подружившаяся с Маликой.

— Больше всего мне хочется, чтобы он забыл о моем существовании, — тихо говорит Малика, но тут — Алиса как будто в воду смотрела! — отворяется дверь и в помещение входит шеф посольства в сопровождении трех неизвестных мужчин и собственной секретарши.

— Да вы трудолюбивая пчелка! — рассматривая бюро, замечает он насмешливо. — Отличное помещение, как видно, а вы жаловались. Каждый хочет сидеть в салоне сложа руки, но это нужно заслужить.

Он поджимает губы и выходит с гордо поднятой головой.

— Черт возьми, я даже забыла, что Мириам уже пора идти в школу! Девочка потеряет год!

Малика теперь стала раньше возвращаться домой и наконец решила организовать жизнь семьи.

— Вы уже и забыли, что я существую… — обращается она с упреком к остальным.

— Мы вообще еще не виделись, разве нет? — с раздражением отвечает мать. — Ни у кого из нас нет мобильного телефона, стационарный не работает. У нас нет никаких средства передвижения, мы всюду ходим пешком… Хорошо еще, что у наших худых чернушек есть сила воли.

— Да знаю я, все знаю, — отвечает с досадой Малика. — У меня на работе было слишком много хлопот, но я уже с ними справилась.

— Дочь, мы видим, что ты очень занята, мы же не слепые. — Мать слегка похлопывает ее по спине. — Вот и не хотели морочить тебе голову.

— Окей. Сегодня купим машину, телефоны, проведем Интернет, а вечером соберем военный совет, чтобы решить, где взять денег на пропитание. Завтра я узнаю, в какую школу принимают детей из нашего посольства и что там с оплатой. Моего милейшего посла хватит кондрашка, если он узнает, что должен будет выделить на это деньги.

— Но ведь Марыся не твоя дочь. Он скажет, что не положено.

— Я знаю, мама. — Малика хитро улыбается. — Я уже в этом немного ориентируюсь. А перед выездом из Ливии заставила Ахмеда передать мне право опеки над детьми. Сейчас я — их опекун, и баста.

— Наша ловкая сестричка доведет все посольство до головной боли! Ну что ж, так им и надо, — хихикает себе под нос Хадиджа.

— А тут красиво…

Три элегантные арабские женщины с двумя худенькими девочками входят на территорию Международной школы Линкольна.

Марыся, явно волнуясь, старается держаться около бабушкиной юбки. Она не любит школу: она слишком хорошо помнит, что в Ливии дети постоянно дергали ее за волосы и обзывали adżnabija[16].

После покоя и тишины на ферме шум ливийской государственной школы казался девочке невыносимым. Тамошние учителя были не многим лучше учеников: все время кричали и били линейками по рукам, книжками по голове или просто раскрытой ладонью по спине. Девочка до сих пор помнит случай, когда ее наказала толстая потная ливийка. Марыся послушно вытянула свою маленькую ручку, как ей велели. А потом, рассекая воздух, просвистело орудие наказания. Самого удара она уже не помнит — она потеряла сознание и упала на пол без чувств. Как потом вокруг нее все бе-е-егали! При этом воспоминании девочка тихонько улыбается.

А эта школа ей нравится, она совсем не похожа на ту, в Триполи. Ученики все разные — желтокожие, чернокожие, белые — и все вместе. Здесь собраны, наверное, все нации мира. Они все улыбаются и играют. Они одеты в яркую одежду, а не в грязные, пропахшие по́том форменные пиджачки. Никто не бегает как сумасшедший, все ходят парами, торопясь за очень милой, радостной и нежной женщиной. Неизвестно, какие здесь наказания, но никто не кричит и никого не бьют. Так просто не бывает!

— Будь моей парой. — Красивая чернокожая девочка с круглым, как полная луна, личиком улыбается Марысе и протягивает ей ручку, ладошка которой — вот чудо! — не черная, а розовая. — Меня зовут Жоржетта.

— А я Мириам, — отвечает шепотом Марыся и, стараясь держаться рядом со своей новой и первой в жизни подругой, не оглядываясь, направляется за стайкой ровесников.

— Мама, посмотри, кого я встретила на приеме, — впервые после приезда в голосе Малики только теплые нотки.

— Анум, как мило. — Мать, радуясь встрече с хорошим знакомым, здоровается с мужчиной и с теплотой отвечает на его рукопожатие. — Прошу, присаживайтесь у телевизора, сейчас принесу чай.

— Может, мы выпьем чего-нибудь покрепче? — Разодетая дочь, сейчас в радостном, приподнятом настроении, тянет вспотевшего мужчину за собой. — Но szaj[17] нам не помешает.

Она поворачивается к матери и игриво ей подмигивает.

— Так где ты осел по приезде из Триполи? — спрашивает Малика, удобно устраиваясь на мягкой софе.

— Ты же знаешь, Ливия не была для меня легким участком, но, когда я там был консулом, мне удалось получить должность директора консульского департамента МИД.

— Ого, wow! — восклицает старая приятельница, похлопывая элегантного черного мужчину по руке. — Мои поздравления! Будем здоровы! — Она поднимает вверх запотевшую рюмку с whisky on the rocks, кусочки льда весело позвякивают о стекло.

— А ты чем занимаешься в своем посольстве?

— Ничем, — смеется Малика. — Последнее звено в цепи, паршивая и неблагодарная функция.

— Жаль, — говорит мужчина.

— Я занимаюсь тем, что не давало тебе сомкнуть глаз в Триполи. — Женщина таинственно поджимает губы и приподнимает брови.

— А именно? У меня было много таких дел.

— Тебе что-нибудь говорит кража более чем в тысячу долларов из вашего участка или нелегальные иммигранты, беженцы на понтонах и лодках, добирающиеся морем на юг Европы, лагеря для нелегальных эмигрантов, а потом их принудительная депортация?

— Ну, тогда ты имеешь полное право на бессонницу. — Анум с пониманием кивает. — Неужели всем этим должен заниматься один человек? Кассациями, петициями, контактами с министерствами или юристами? Это же просто невозможно! В Триполи у меня было целое бюро и десять сотрудников!

— Конечно, — грустно соглашается Малика. — Но я никого не смогу убедить в том, что нуждаюсь в сотрудниках и мне нужно хоть немного облегчить работу. Или помочь с решением хотя бы одной проблемы. Не говоря уже об исполнении хотя бы одной просьбы и выплате, по крайней мере, двух долларов налогов.

— Как видно, твоему правительству это не нужно. Бюро открыли только потому, что так положено. Ну и еще для того, чтобы закрыть рот нашим властям и защитникам прав человека. Теперь мы, черные глупцы, уже не можем предъявить претензии, что нас обворовывают и нарушают все возможные права и конвенции и что вы не хотите смириться с убытками. Любой черномазый может написать письмо, придти к вам. Он постонет, поплачется… А дело затянется, пока преступник не умрет от голода, болезни, а в Ливии часто и от пыток.

Анум, произнося эти горькие слова, очень нервничает. Он застыл, и взгляд его теперь направлен в никуда.

— Ты почти не ошибаешься. Единственные дела, которые можно закрыть, — это те, что разрешились естественным путем, — признается Малика, жалея, что затронула эту тему и нарушила приятную дружескую атмосферу.

— До свидания. — Мужчина одним глотком допивает виски, встает и направляется к двери. — Наверняка еще не раз увидимся на дипломатических приемах. Желаю успеха.

— Я думала, что ты сможешь или захочешь как-то помочь мне… Что-нибудь посоветуешь… — говорит Малика в спину Ануму, который через минуту исчезает во мраке двора, даже не оглянувшись.

После завершения грязной работы пришло время еще более грязной. Малика больше не может тянуть время и приступает наконец к документам. Она начинает с тех, которые, по мнению ее предшественника, уже закончены. Женщина наивно полагает, что так будет быстрее. Ведь потом она со спокойной душой и чувством выполненного долга станет заниматься текущими делами. Она с головой уходит в работу, буквально обложившись распоряжениями, юридическими договорами и своими записями по курсу, который прочитали ей в течение недели, утверждая, что этого вполне достаточно.

Очень быстро выясняется, что среди многочисленных проблем особое место занимают две, которые легли тенью на дружеские отношения обеих стран. Ливия с некоторых пор решает такие вещи довольно банально: платит, платит и еще раз платит. Например, за дискотеку в Берлине или нашумевшие нарушения, которые имели место в прошлом и о которых все старались забыть. Однако Малика, будучи в глубине души интеллигентной женщиной, отдает себе отчет, что эти миллионы идут из карманов налогоплательщиков, которые из-за ошибок своего правительства стремительно беднеют.

«Вскоре мы будем такими же бедняками, как эти черные негры Бэмби», — скептически думает она, вспоминая растущее из года в год количество бездомных и нищих на улицах Триполи. На какие еще бессмысленные вещи пойдут нефтедоллары, которые могли бы так замечательно обустроить страну? В карманы лидера, членов его семьи и всех его придурков? На подарки в знак примирения для богатых стран Европы и Америки? Как воду, что в руках не удержать. Малика в силу возраста и приобретенного опыта уже не так заинтересована в возвращении Муаммара, как в молодости. Если бы тогда кто-нибудь вслух повторил ей то, о чем она сама думает сейчас, то, чтобы защитить честь своего вождя, она могла бы даже убить. Но она стареет, и ее сердце смягчается…

Малика вздыхает и берет первую стопку запыленных, выгоревших документов.

— Это правда, что служащие твоего посольства замешаны в краже более чем ста тысяч долларов, которые бедные ганские муравьишки, нелегально работая в Ливии, отдавали на сохранение в ваше консульство? — Малика вникла в темные дела о краже в посольстве и, памятуя о возмущении Анума, решила ему позвонить. — Проще всего обвинить во всем ливийцев, да?

— Мне тоже приятно тебя слышать, коллега, — спокойно отвечает ее собеседник. — Извини, что меня тогда так понесло, голова была забита мыслями о лагерях интернированных. Эта кража — какая-то большая афера, покрытая глубокой тайной. Тогда еще охраняли посольства Бенина и Мали, где был убит охранник. Нашего вместо этого заключили в тюрьму. А там он признался, что не имел понятия ни о каких депозитах, а если б и знал, то не смог бы справиться с этим делом. Что может сделать один сторож? Его, конечно, именно так и следовало назвать, ведь у него не было ни оружия, ни мобильного телефона, ни подготовки. А что один человек может сделать против организованной группы? Парнишка радовался, как ребенок, что его не убили. Конечно, как только его выпустили, он первым же самолетом вылетел в Гану.

— Но ты ведь знал обо всем? Денежки-то были депонированы в консульском отделе, разве не так?

— Конечно, так. Но если сейчас я занимаю высокое положение в министерстве, то разве это не говорит, что я не замешан в этой краже? И мои документы, и документы моей семьи были проверены самым тщательным образом. Кроме того, неужели ты думаешь, что я на такое способен? Обобрать бедняков, которые, как обычно, работали нелегально и зарабатывали сущие копейки? Ведь в месяц они зарабатывали максимум двести долларов, и иногда из этой суммы им удавалось отложить сто пятьдесят. Как они жили, и представить себе не могу. Это были не те, кто хотел эмигрировать в Европу, а обычные неквалифицированные рабочие и селяне, помогавшие своим семьям, умирающим от голода в африканском буше. Они откладывали деньги, пока в Ливии не начались чистки и расистские акции, во время которых у бедняг отбирали все до копейки. Посольство казалось островком безопасности, но как выяснилось, что до поры до времени.

— А им давали какие-то расписки, составляли протоколы приема наличности? — настаивала Малика.

— Да, и за моих коллег я могу поручиться, хотя сейчас уже никому на сто процентов не верю. Наверняка она давали квитанции, мы же раз в месяц делали проверку и считали комиссионные деньги. Может быть, кто-то брал процент, но чтобы просто так, из рук в руки принимать доллары — это невозможно. Не верь сплетням! Расчетные листы для безопасности хранились в сейфе. Во время кражи он был полностью вычищен, так что сейчас нам можно приписать что угодно.

— Так кто же это сделал? Почему полиция за столько лет не напала на след преступников? Есть в этом всем что-то… ну очень левое, Анум.

— Если б знать! — вздыхает ее собеседник. — Одна из загадок двадцать первого века.

— А мне что делать, по-твоему, с этими петициями? Выбросить в корзину?

— У тебя нет каких-либо наметок, которые ты получила перед приездом?

— Два свидетеля и заявления нескольких человек из вашего посольства по поводу данного преступления, да еще оригиналы документов, составленных в твоем отделе министерства. Именно это и порождает коррупцию, черт возьми! — Малику возмущает непрофессиональное решение проблемы.

— У тебя есть другое предложение? Как надумаешь, позвони. До скорого, — отвечает Анум и кладет трубку.

— Но почему мы должны еще и платить за это? Ничего не понимаю! — Малика вздыхает, чешет в раздумье затылок и открывает первую папку.

Анум был прав, говоря, что дело о краже ста тысяч долларов — это приятное чтиво на досуге по сравнению со взрывом расизма в Ливии, историями интернирования, описаниями деятельности ливийской полиции или тюремных служб в местах отчуждения. Малика не может поверить, что такие вещи еще происходят в современном мире. После изучения нескольких реляций она всем сердцем перешла на сторону пострадавших. Ей очень стыдно, ведь она помнит себя в сентябре двухтысячного года, когда верила каждому слову пропаганды и сама охотно гнала бы черных по Триполи, стегая плетьми и бросая в грузовики, увозящие нарушителей спокойствия подальше от законопослушных обывателей Ливии.

Она прекрасно помнит рассказ о подозреваемом в Завии, черном работнике с окрестной фермы, который изнасиловал ливийскую девушку. С этого все и началось, это послужило искрой, от которой разгорелся пожар, или, скорее, стало предпосылкой для чисток. Во время беспорядков в течение первого месяца было убито шестьсот эмигрантов из черной Африки, которых раньше, в 90-х годах, правитель позвал сам, провозгласив в скором времени африканское единство. Однако после 90-х жителей страны было в два раза больше, чем прибывших черных, и власти стали проводить другую политику. Говорили, что все чернокожие — это нелегальные беженцы, что они пробрались в Ливию, перейдя «зеленую» границу, что у них нет никаких документов, что они наверняка осужденные и, может быть, у себя на родине даже кого-нибудь убили. Еще распространялись слухи, будто все чернокожие больны, причем больны СПИДом и другими смертельно опасными болезнями. Также в ходу были слухи о том, что они распространяют наркотики и многими другими способами сбивают с пути истинного идеальных и чистых жителей Большой Джамахирии[18]. Самый абсурдный лозунг гласил, что они занимают рабочие места уважаемых и образованных ливийцев. Какая чушь! У них ведь были самые низкооплачиваемые специальности, они выполняли самую грязную работу, которой ни один араб не будет заниматься ни за какие деньги.

— Мой брат находился в лагере для интернированных под Себхой, в центре Сахары, — начинает свой рассказ первый посетитель, которого принимает Малика, интересный мужчина лет тридцати. Сердце у нее бешено бьется и чешутся руки. Она не знает, какую страшную историю услышит. — Он приехал в Ливию официально, по контракту, как квалифицированный электрик.

Посетитель прикладывает ксерокопию визы и bitaki[19], действующих еще полгода с момента задержания.

— Оставьте документы, я сейчас дам вам расписку, а когда ознакомлюсь с ними, верну. Может, через две недели.

— Но я вам все объясню, чтобы не было недоразумений, — упирается мужчина.

— Если дело будет квалифицировано, то вы оплатите услуги курьера, какие-то двадцать долларов, и мы вышлем документы в министерство юстиции в Триполи.

— Мне важно, чтобы мать получила компенсацию за самого младшего и самого любимого сына. Он выехал, потому что хотел немного улучшить наше положение, а вернулся в гробу. Его схватили ливийцы-подростки, избили, изнасиловали, обокрали и в конце концов подбросили едва живого на пост полиции как нелегального иммигранта-беженца. Об этом должно быть в деле, потому что потом это неоднократно повторялось в лагере. А когда из красивого парня, посмотрите на снимок, он превратился в скелет, едва держащийся на ногах, им занялись местные садисты.

Малика смотрит на фотографию, на которой запечатлен смеющийся чернокожий парень. Прямой узкий нос, как у брата, который сейчас сидит за пуленепробиваемым стеклом и рассказывает трагическую историю своей семьи. Полные губы и доверчивые глаза сразу вызывают к нему симпатию.

— Они мучили его, как в Средневековье, а когда фантазии не хватало, обращались к опыту нацистов… Во что они его превратили… — Мужчина закрывает глаза рукой, но Малика и так видит текущие между его пальцами слезы.

— Откуда вы это все знаете? Кто вам рассказал? — взрывается она, ведь в такие ужасы невозможно поверить.

— Я прилагаю признания двух свидетелей, которым удалось пережить это пекло. — Гражданин Ганы показывает пальцем на документы, лежащие перед Маликой. — Кроме того, нам ведь отдали тело.

— В закрытом гробу.

— Мы должны были его открыть, — шепчет посетитель сдавленным голосом, похоже он до сих пор видит перед собой искромсанное тело брата. — Священник Йозеф из миссии по правам человека под Бегоро, по профессии врач, добился вскрытия. Это гвозди, которые извлекли из тела.

Посетитель снимает с шеи мешочек, который носит под рубашкой как страшный и кровавый талисман. Перед Маликой на стеклянной поверхности рассыпаны блестящие металлические гвозди. Теперь ей нужно прилагать усилия престо для того, чтобы не потерять сознания.

После этого дела льются потоком. Видимо, становится известно, что в отделе сейчас работает женщина, и все пострадавшие, веря в ее милосердие и понимание, рассчитывают на лучший исход дела. Малика словно обезумела. Она находит в Интернете рапорт, касающийся жертв эмиграции в Европу под более чем говорящим названием «Бегство из Триполи». Читает его по ночам и вскоре чувствует, что оказалась на грани нервного срыва.

— Извините, мне это удалось пережить, а моего двенадцатилетнего сына пырнул ножом офицер полиции. Это был вполне прилично одетый человек. — Женщина в традиционном ганском наряде, с платком на голове большим грязным пальцем вытирает глаза. — Анис родился у вас, и у него было ваше гражданство…

— Отец моих семерых детей оплатил бегство из Ливии на понтоне в Сицилию. Вы знаете, сколько это стоило? Брали по тысяче долларов с человека! — Изможденная, худая как щепка женщина хватается за голову от самой мысли о такой сумме. — Лодка была маленькая, рассчитана максимум на двадцать человек, а они напихали почти сорок. Вода переливалась через борта, но все рассчитывали на счастье и на помощь Аллаха. Пограничники схватили их недалеко от берега, и некоторых этим просто спасли, иначе они наверняка бы утонули. Моему Абдуллаху судьба не улыбнулась: когда начали стрелять, сразу попали в него, он умер на месте. Служащие делали это, как говорят, для назидания и развлечения, потому что все время кричали и смеялись. Его тело просто оставили в воде, но у меня есть признания двадцати свидетелей, что они убили безоружного человека…

— Муж был простым инженером и официально работал на нефтеперерабатывающем заводе. Зарабатывал большие деньги, восемьсот долларов, — грустно признается женщина с модельной внешностью. — Для безопасности жил в лагере в Завии, но это было плохое место и плохое время для него. Однажды вечером к нему ворвались молодые разнузданные ливийцы… извините, что так говорю, но это чистая правда. Их было около пятидесяти, они убили сторожа у ворот, забили палками несколько чернокожих, троих из Эритреи и пятерых из Того. Никто из жителей лагеря не рискнул оказать им сопротивление, чтобы не быть посаженным за нападение или агрессию. Нападавшие били людей, как скот на бойне. Под конец разохотившиеся парни принесли канистру бензина. Десятерых ганцев, в том числе и моего мужа, привязали к забору, полили и подожгли. Вот и все, извините.

Чернокожая красавица грустно смотрит Малике в глаза…

— Я принес это от имени моего господина. — Чернокожий мужчина кладет конверт в выдвижной ящик.

— Хорошо. — Малика, измученная бесконечными реляциями, вздыхает с облегчением. — Ознакомлюсь и дам ответ в течение двух недель. Есть адрес, телефон или e-mail? — спрашивает она уже автоматически.

— Да, ja saida.

Последняя история такая же страшная, как и остальные, но Малике она кажется еще ужаснее. Здесь речь шла об отношении к женщинам в лагере для интернированных в Сурмане, известном своими красивыми пляжами. В жизни бы она не подумала, что там находятся такие места казни.

Моя жена, которую пригласил приехать ее брат, посол в Триполи, вышла за хлебом в ближайший магазин. Но не взяла с собой никаких документов. Мимо проезжал большой военный грузовик, а она, довольная, как раз выходила из минимаркета, неся еще теплые питы. Мужчины в кабине, заинтересовавшись красивой, стройной, элегантно одетой негритянкой, остановили машину, схватили ее, бросили на ящики и уехали. Ее брат задействовал все возможные связи и официальные пути, чтобы узнать, где находится сестра, но в Ливии все как воды в рот набрали. Прошло две недели, и его жена решила взяла дело в свои руки: она знала, как уладить даже невозможное. Женщина набила дамскую сумочку купюрами крупного достоинства и отправилась в город. Она не расставалась со своим дипломатическим паспортом, чтобы не кончить так же, как невестка. На одном из полицейских постов высокопоставленный служащий, увидев пачку динаров, не помещающуюся в дамской сумочке, пообещал помочь и предложил женщине подвезти ее. Так она оказалась в лагере в Сурмане, где, конечно, нашла мою жену Фатьму. Думаю, что это была просто случайность. Женщин поместили на складе, который приспособили к мерзким целям, разбив его на маленькие комнатушки. Это были помещения приблизительно шесть на семь метров, в которые живодеры впихнули до семидесяти человек. Болезни и голод преследовали задержанных женщин. К этому нужно прибавить ужасные гигиенические условия: на такое количество имелся только один туалет. Моя красивая жена Фатьма, мне стыдно об этом писать, была изнасилована в первый же день, а позже — многократно. То же самое произошло и с моей невесткой. Первым издевался над ней страж порядка, который должен был ей помочь, а потом во дворе день и ночь ее насиловали полицейские и охранники. Когда она уже ни на что не была годна, так как лежала ничком и была едва жива, ее бросили с той же самой целью туда, где находилась две недели ее любимая родственница. Каким-то образом собравшись с силами, женщины смешались с толпой. Ведь они не были уже такими чистыми и красивыми, как сразу по приезде, теперь ими мало кто мог бы заинтересоваться. Кроме того, свежий товар поступал в лагерь широким потоком. После успешного вмешательства на высшем уровне обе женщины смогли вернуться домой. Они скрыли правду, чтобы не ранить мужей и всю глубоко верующую мусульманскую родню. Но моя невестка не могла смириться с тем, что с ней случилось, и в ту же ночь, как вернулась, пополнила ряды самоубийц. Мне не нужно никакого финансового возмещения, только официальное извинение со стороны правительства Ливии — в качестве вознаграждения за моральный ущерб. Быть может, даст Бог, оно как-то поможет озлобившемуся сыну умершей.

На этом письмо закончилось. Малика, потрясенная до глубины души, замирает в растерянности с листком в руках: с такими требованиями она еще не сталкивалась. «Это что, Каддафи должен им написать и извиниться за отмороженных преступников-психопатов?» — задается она вопросом. Она не имеет понятия, как справиться с этим делом. Еще раз просматривает письмо и находит на последней странице напечатанное мелким шрифтом: «жительница Эритреи». Уф! Малика вздыхает с облегчением и сразу садится к компьютеру. Пишет, что ей очень жаль, но уважаемый посетитель должен подать заявление о вышесказанном деле в посольство Ливии из страны, откуда родом супруги.

— Первый dinner[20] у меня! Настоящий прием! — Малика просто дрожит от воодушевления и радости. — Мне нужно немного отдохнуть, как-то прийти в себя после этой ужасной и бесконечной работы.

— Ну конечно, доченька, мы во всем тебе поможем, ни о чем не беспокойся.

Мать старается прижать дочь к себе, но та, как всегда, остается слегка отстраненной.

— Мы справлялись со свадьбами на сто пятьдесят человек, что нам эти дипломаты… Они все едят как птички, — смеется старая женщина, довольная тем, что в доме наконец будет что-то происходить.

Малика пропадает в бюро по десять часов ежедневно, в том числе и в день приема. Но она знает, что семья постарается все сделать наилучшим образом. Женщины вытягивают из еще не распакованных свертков красивую, ручной работы иранскую фарфоровую посуду, лакированные столовые приборы, хрусталь и серебряные подносы. Все это еще раз моется и полируется. Накануне обговорили меню, и все согласились, что это должны быть традиционные ливийские блюда. Дополнительные блюда — мясные и вегетарианские buriki[21] из французского теста, kofty[22] с большим количеством петрушки, домашние кебабы из самой лучшей говядины и шаурма из курицы. Не обойдется и без паст: хумус, baba ghnusz[23] и harrisa[24].

— Помнишь, мама, как Дорота обварила руку и у нее был приступ аллергии после того, как она приготовила с нами харрису? — грустно спрашивает Хадиджа.

— Как я могу это забыть? — отвечает пожилая женщина и тяжело вздыхает. — Давно было, а кажется, будто только вчера.

Она смотрит на Марысю, которая, прикусив язык, украшает песочные пирожные. Девочка либо, как обычно, делает вид, что ничего не слышит, либо действительно не обращает внимания на этот обмен репликами — она ни на минуту не прерывает своего занятия.

— Малика, наверное, переборщила с бараниной. — Женщины с помощью слуг Марцелино и Евки вынимают половину туши из морозильной камеры и бросают на кухонный стол.

— Как мы это разделаем? — заламывая руки, спрашивает Хадиджа.

— Мы умеем, maam, — подключается тихий и услужливый ганец. — Мы из рода охотников.

В следующее мгновение он вытягивает из-под широкой одежды острый как бритва тесак и маленький ножик.

— Он что, всегда с собой это носит? — спрашивает мать по-арабски и удивленно приподнимает брови.

— Мы должны чувствовать себя в безопасности, — отвечает дочка и добавляет: — А может, лучше сразу удрать? Ведь если на него кто-то прикрикнет, он, возможно, возьмет и очень ловко отсечет ему голову. — И она взрывается бешеным смехом.

— С костями или без? — уточняет Марцелино.

После полудня приходит помогать еще и Алиса из бюро со своим «братом», который оказывается замечательным барменом.

— Никогда не было у нас в доме столько алкоголя. И крепкого! — Мать недовольно косится на отдельный столик. — Знаю, что так и должно быть, но наверняка Аллаху это не понравится.

— Таковы уж эти дипломаты, постоянно пьяные. — Хадиджа шутит, игриво подмигивая. — Никто никого не заставляет напиваться до смерти, но на таких приемах просто должны стоять бутылки. Иначе в следующий раз никто не придет. Так утверждает моя старшая сестра, а она знает, что говорит.

— Ну что ж, таков мир, — вздыхает старая ливийка. — Пусть тебе крестные это приносят и ставят. Мы не должны к этому прикасаться, хватит того, что это делает Малика.

— Кускус готов? А как ягнятина, мягкая? Siorba[25] не подгорела? Крем-карамель не жидкий? — Хозяйка приема как сумасшедшая влетает в дом за полчаса до начала ужина и засыпает девушек на кухне тысячами ненужных вопросов.

— Иди умойся, переоденься, а то некому встречать гостей. Ты должна быть готова, дама. — Мать впихивает Малику в ванную.

— Спасибо вам всем, мои любимые. — Она посылает им воздушный поцелуй. — Если привалит очень большая толпа, то я попрошу вас в салон, где и представлю гостям, так что вы тоже принарядитесь, окей?

— Разумеется, конечно. — Измученные, но сейчас уже очень довольные женщины тоже отправляются в комнаты, чтобы привести себя в порядок и достойно представить свою дочь и сестру.

— Должно быть, забыла, — вздыхает мать после двух часов ожидания в кухне. — Знаешь, какая она загнанная.

— Да, ты права. — Хадиджа разочарованно опускает взгляд и нервно поджимает губы. — Только зачем из нас дураков делать?! — взрывается она.

— Марыся, иди уже спать, утром в школу. — Бабушка необычно резко обращается к заскучавшей внучке, одетой в красивое выходное платьице. — Я расстегну молнию, а остальное ты сама снимешь.

— Но… — Марыся пробует возражать.

— Поговори у меня! — кричит женщина и сразу же закрывает ладонью рот, потому что кухня непосредственно прилегает к салону, в котором развлекаются гости. Оттуда доносятся смех, громкие разговоры, но всех заглушает веселая Малика.

Девочка, видя, что сейчас не может спорить, направляется в спальню, а женщины переходят в маленькую комнатку, в которой стоит телевизор и почти не слышны отголоски веселья. Включают телевизор, усаживаются поудобнее на мягкие диванчики, стягивают обувь и кладут уставшие ноги на низкую лавку.

— А знаешь, мы ведь тоже заслужили что-нибудь элегантное и дипломатическое, — начинает мать, глядя на разочарованную дочку. — Я видела в кухне открытую бутылку красного вина. Пророк Мухаммед в Коране запрещает питие, обещая его, однако, всем, кто пребудет в раю. А потому самое время попробовать что-нибудь, стоящее греха.

— Я принесу. — Хадиджа оживляется, как от прикосновения волшебной палочки.

Женщины прекрасно развлекаются в обществе друг друга, слушая арабскую музыку и рассказывая анекдоты из прошлого. О будущем они стараются не думать — ведь в их семье никогда ничего не известно. Жалеют, что раньше не проводили больше времени вместе и торжественно обещают наверстать это. В полночь разговоры в салоне почти полностью стихают. Слышно только два приглушенных голоса: Малики и ее приятеля из Ганы — Анума. Матери и Хадидже уже нечего ждать, и они расходятся по своим комнатам.

Будни в Аккре

Пора делать следующую оплату обучения в школе, а посольство не дало еще ответа о первой сумме. На проблемы, касающиеся работы, Малика может пожаловаться только дома.

— А дорого ли это, доченька? — спрашивает мать, поднимая глаза от женского цветного шрифта.

— Изрядно, даже очень, — вздыхает Малика. — Мое полугодовое обеспечение едва покроет оплату за обучение и вступительный взнос, а как же деньги на жизнь?

— Не шути! Сколько конкретно? — Мать и Хадиджа внимательно смотрят на Малику.

— При поступлении ребенка в школу взимается около пяти тысяч долларов. А учебный год в начальной школе стоит девять тысяч с чем-то, так что сами видите. И чем дальше, тем дороже.

— Но там же много африканских детей! Неужели у их родителей хватает денег на такое дорогое обучение? — удивляется Хадиджа. — А еще говорят, что на черном континенте беда.. Однако у кого-то здесь все-таки есть деньги.

— За моей подругой Жоржеттой каждый день приезжает шофер на черном «мерседесе», а она удирает и говорит, что папа дает ей самый плохой автомобиль, — подключается к разговору Марыся.

— Вот тебе и ответ, — с осуждением говорит пожилая ливийка. — Послушайте, перед приездом сюда я продала — правда, за гроши — мои свадебные украшения. Это не так уж много, но все же…

— Мама! Бабушка! — выкрикивают они с возмущением.

— Хорошо! Хорошо! — Женщина пренебрежительно машет рукой и продолжает: — У Ахмеда тоже отбила пару тысяч зеленых, значит, могу доложить какие-нибудь три тысячи.

— Я совершенно с этим не согласна! — Малика подхватывается на ноги и зажигает сигарету.

— У меня тоже осталось немного от моей компенсации после развода, на черный день, и я считаю, что он, собственно, настал. — Хадиджа встает, идет в свою спальню и приносит конверт.

— Вы что, обе с ума сошли?! — кричит Малика, рассыпая вокруг пепел. — У меня ведь есть еще стабильный доход от клиники в Триполи! Нужно будет только сделать трансфер и подождать, пока деньги дойдут.

— Почему ты считаешь, что должна отстранять нас от общих забот, дочка?

— А разве у нас есть какой-нибудь парень, который мог бы это сделать? Всегда так было, даже отец занимал у меня деньги.

— Ты мужик в юбке, это каждый подтвердит, но сейчас возьми у нас нашу часть вклада. Как заработаешь, нам что-нибудь вернешь, чтобы мы не просили денег на конфеты. — Мать улыбается и похлопывает сильную и независимую дочь по плечу. — Ты всегда нам помогала, значит, сейчас мы можем по меньшей мере хоть немного отплатить. Ты такая серьезная, Малика!

— Тук-тук, подруга за стеной очень занята? — Молодой улыбающийся ганец тихонько входит в бюро Малики.

— Почему же, ведь приемные часы уже закончились.

— И у меня тоже. — Мужчина приближается и усаживается на единственном шатающемся табурете. — Вижу, что к тебе приходит все больше народу. К твоему предшественнику не было смысла ходить, и приемная пустовала. Это был неотесанный грубиян!

— Да уж, я успела заметить. Правда, до этого времени я была знакома только с ним, послом, секретаршей и парой уборщиц, но мне и этого хватило. Почему-то здесь не в обычае представлять новых работников.

— Ну, ты не так уж много потеряла. — Молодой человек наклоняется к ней и говорит шепотом: — Я такой же хам, не представился. Я — Квафи, работник консульства.

Он зычно смеется, что совершенно не идет его молодому возрасту, потом пожимает руку Малики двумя своими.

— Давно здесь работаешь? — осведомляется Малика, которая с первой минуты испытывает симпатию к этому парню.

— Со времени окончания курсов, два года с небольшим. Хотелось бы в министерство, все время жду, что оно поймет, каким ценнейшим приобретением я бы для них стал.

Малика соглашается:

— Да, туда, наверное, невозможно попасть. Они всегда твердят, что у них закрытая организация и что к ним не берут людей с улицы. Это значит только то, что берут своих детей, родственников, прихлебателей и жополизов.

— И у вас тоже так? — Парень как будто не обращает внимания на слова старшей подруги и искренне смеется. — Я мог бы найти какие-нибудь связи, но не хочу. Собираюсь дойти до всего собственным трудом.

Он становится серьезнее. И Малика серьезно ему отвечает:

— Я тоже только собственным трудом. Я всего лишь внучка рыбака и дочка простого инженеришки.

— И видишь, удалось! Ты была даже послом, — говорит он театральным шепотом. — Сейчас я о другом: в будущую субботу я праздную крестины моего первенца, — говорит он, с гордостью выпячивая грудь. — Ты мало уделяешь времени обществу, и я приглашаю тебя и всю твою семью. Это будет для вас интересный experience.

— Большое спасибо! — Малика уже почти усомнилась в его бескорыстной доброжелательности. — А разве это не семейный праздник?

— Семья, приятели и вся негритянская деревенька, — отвечает мужчина и собирается уходить. — Начинается около полудня, но еще нужно доехать, ведь будем отмечать, конечно, за городом. Что скажешь, если я заеду за вами около десяти?

— Супер! Я могу взять с собой друга?

— Конечно! Здешний или белый?

— Ганец, будет нам все объяснять, чтобы мы не допустили ни одного промаха.

Анум приезжает в субботу на час раньше и становится свидетелем небольшой семейной размолвки.

— Сказала «нет» — и точка! — кричит Малика, тыча пальцем в сторону Марыси.

— Но почему?! — Девочка готова заплакать.

— А в чем дело? — спрашивает мужчина, входя в комнату, в которой находится телевизор.

— Дядя, дядя, помоги! — Марыся бросается ему на руки.

— Милый Бог не помог, не в этот раз, — твердо произносит Малика. — Твоя подружка и так ездит с нами всюду. Одну субботу может провести с родителями.

Мать и Хадиджа кивают, соглашаясь с Маликой.

— Но ее родителей никогда нет дома! — выкрикивает Марыся.

— Это печально, — говорит старая ливийка.

— Речь, конечно, о Жоржетте, — объясняет Малика непосвященному Ануму. — Но сегодня мы не возьмем ее — и без возражений!

— Почему? — спрашивает мужчина.

— Во-первых, она из очень знатной семьи. Если оцарапает себе коленку, что в деревне нетрудно, то меня депортируют, а если не дай бог потеряется где-нибудь в лесу, то мы всей командой отправимся в тюрьму. Во-вторых, вдвоем с Марысей их не уймешь, скачут, как маленькие глупые козы. Жоржетта в африканском буше с сотней друг на друга похожих девочек затеряется в один миг, и мне будет очень тяжело за ней уследить. Такое белое лицо, — тетка смеется, показывая на племянницу, — я еще найду в толпе, но не ее.

Взрослые кивают с пониманием, только Марыся садится на краешек софы и, закрывшись руками, кривит лицо от злости. Сейчас она уже смотрит на всех как на врагов.

— Так, может, я вам объясню, на какое торжество мы едем и что будет происходить? — Анум охотно и остроумно вводит женщин в курс всех подробностей присвоения имени африканским детям: — У вас все просто. Имя берете по отцу, или деду, или бабушке, или из головы. А у кого не хватает фантазии или он человек верующий, то по пророку Мухаммеду. Одна церемония, одно торжество. Мы, африканцы, любим развлекаться и, может, потому ищем для этого повод. Присвоение ребенку имени важное событие для семьи, а значение этого торжества подчеркивают разнообразные ритуалы, зачастую долгие и замысловатые. Семейка при этом дерется и дружески подтрунивает друг над другом. Если сами не могут выбрать, то порой даже пользуются услугами колдуна.

Все собираются вокруг Анума, смеются и слушают с большим интересом.

— Имена могут быть связаны с происхождением семьи или родителей. Часто они выражают убеждения, символизируют ценности, служат отражением надежд и стремлений. Детям тоже даются имена дедушек, особенно когда малыш похож на них или других предков, — для того чтобы поддерживать связь с умершими. Иногда таким образом оказывают честь приятелю, который наделен хорошим характером.

— И сколько же у каждого из вас этих имен? — не выдерживает Малика.

— Кажется, три, но иногда больше, если считать прозвища. — Ганец взрывается своим заразительным смехом. — Дайте мне закончить. Самое простое — первое, так как оно означает время рождения, прежде всего день недели. Как назвали этого малыша?

Женщины заметно напрягаются.

— Кофи.

— Это значит, что он родился в прошлую пятницу. Все как по часам: семь дней карантина в доме, на восьмой, это значит сегодня, в субботу, так называемый outdooring, или проводы. Начинаются всегда до полудня в том самом месте, где были роды. Мать гасит огонь в доме, в котором живет, но не в многоквартирном, конечно, подметает полы, обмывает новорожденного.

— Расскажи что-нибудь еще. Это ведь только одно имя, — просят его.

— Ну да. Некоторые имена связаны с явлениями, сопутствующими рождению. Ребенок, родившийся во время дождя, может называться Дождь или Вода. Иногда даются имена животных или красивых растений.

— А твое что означает? — Всем это интересно.

— Камень. — Мужчина скорчил забавную гримасу. — Наверное, был таким твердым во время родов, или просто тверд, как скала, как опора. — И он гордо выпрямляется.

— Думаешь?

— Что ты! — Анум прикладывает руку к сердцу и крутит головой.

— У новорожденного есть еще прозвище Баако. А это что значит? — продолжает расспрашивать явно заинтересовавшаяся Малика.

— Первородный. Видишь! Для нас традиционные имена очень важны. Они — часть культурного наследия и носят очень личный характер. Однако современные имена все больше выходят за область традиционно африканской культуры. Сейчас во время крещения ребенок зачастую получает европейское имя. В моде имена известных людей, спортсменов и популярных музыкантов.

— У нашего малыша имя звучит ангельски — Ричард, — читает Хадиджа.

— Может, мама ребенка смотрела фильмы с Ричардом Бертоном, например «Клеопатра», — вставляет старая арабка и вздыхает, вспоминая прекрасного актера. Остальные взрываются смехом.

— Вы готовы? Справитесь. Помните, что вы передаете подарки только матери, а я вручаю отцу.

— Ага.

— Кроме того, будьте внимательны к тому, что будете пить. Мероприятие обычно заканчивается обжорством, пьянкой и бешеными танцами.

— А если кто-то не хочет? Что они там будут подавать?

— Первое наверняка будет богатое, ведь над этим работает вся деревушка, а вот наш самогон порой бывает опасен. Его гонят из пальмового сока, сахарного тростника, кукурузы или сорго, но часто, чтобы поднять крепость, добавляют метиловый спирт. Иногда перебродившую пульпу укрепляют марихуаной, формалином и даже кислотой из старых аккумуляторов. Такие напитки покупаются обычно на рынке, где разливаются из пластиковых канистр, но напиток из магазина тоже может быть сомнительного качества. Надеемся, что это будет хороший домашний akpeteshie[26].

— Wallahi! Это же яд! — Малика хватается за голову.

— Думаю, что если это порядочная семья и домашнее торжество, то наверняка все будет окей, — успокаивает Анум пораженных женщин. — Пейте пальмовое вино — вкусный, освежающий и богатый витаминами напиток.

Снаружи доносятся звуки клаксона, но женщины, все еще находящиеся под впечатлением рассказа, не торопятся покидать дом. Анум сам бежит к калитке. Через минуту слышны взрывы радостного смеха.

— Девушки! Можете вволю есть, пить и даже танцевать топлес! — обращается к окаменевшим дамам Анум, который вернулся буквально через минуту. — Это больше чем хорошая семья, — добавляет он и похлопывает по спине молодого мужчину.

— Что это значит?

— Все отлично. Мы с Анумом пересекаемся по работе во многих отраслях, он мой гуру и промоутер, — осведомляет их вошедший Квафи.

Деревушка семьи матери новорожденного находится в тридцати пяти километрах к западу от Аккры. Вначале нужно ехать вдоль берега моря по туристической автостраде, потом сворачивать вглубь материка по слегка ухабистой дороге и, наконец, трястись три километра по гравию. Видно сразу, кто едет на своих автомобилях за хозяином, который показывает приятную глазу местность, окруженную пальмовыми рощами. Здесь нет обычных конических негритянских домов из глины под соломенной крышей. По обеим сторонам дороги выстроены ряды длинных одноэтажных бараков из красного кирпича, крытых волнистой жестью. Автомобили проезжают мимо большого побеленного молельного дома, маленького костела со стрельчатыми окнами, пристройками и большим садом и останавливаются на небольшой площади, где стоят представительские здания: ратуша, пивная и супермаркет, а вокруг — одноэтажные каменные дома. Центр площади занимает фонтан: дельфины прыгают вокруг Зевса, из трезубца которого течет вода.

— Тут приятно, — замечают женщины. — А какой воздух! — Они рассыпаются в похвалах, а Марыся в своем выходном белом платье устраивается на краю фонтана и снимает туфли. Дарья сидит в коляске и, опираясь на пухлые ручки, с интересом оглядывается по сторонам.

— Праздник будет на площадке, специально для этого предназначенной, где есть место для танцующих, деревянные лавки и столы, — гордо сообщает Квафи, показывая приглашенным дорогу.

— А почему я здесь до сих пор не был? — спрашивает Анум.

— Я же не знал, что ты любишь народные гуляния, — смеется хозяин и по-приятельски похлопывает гостя по спине. — Ты всегда казался мне высокомерным модником.

— О, пахнет домашней едой… Как у мамы. — Анум не обращает внимания на шутки и почти бегом направляется к расставленным жаровням и кострам, на которых стоят десятилитровые котелки.

— Если все будут так голодны, то мы не сможем поздравить малыша: каждый сразу побежит к еде, — вздыхает молодой отец.

— Он наверняка шутит, — успокаивающе произносит Малика. — Это шутка.

— Здравствуйте, уважаемые господа! — Из-за угла деревянного домика выходит высокая стройная женщина. Держится она просто, как если бы шла по подиуму для моделей.

— Это моя жена, Абла, — представил свою половинку Квафи.

— Прекрасно выглядишь, моя дорогая, — тут же искренне замечает старая ливийка.

— Никогда бы не поверила, что неделю назад ты родила малыша, — соглашается Хадиджа.

— Чувствую себя маленьким толстым цыпленком, — расстроенно вздохнув, говорит Малика.

— Для начала по стаканчику домашнего пальмового вина. — Абла дает баночки из-под горчицы, наполненные до краев мутной жидкостью. — Очень вкусное, мой отец сам делал.

Женщины осторожно пробуют напиток, а потом, удивленные его освежающим вкусом, выпивают почти одним глотком.

— Осторожно, вино все-таки с градусами, — предостерегает их Анум, который словно вырастает из-под земли. — Я ими займусь, а вы спокойно готовьтесь к празднику, — говорит он хозяевам.

Пока приглашенным показывали ребенка, прошло два часа, уже было хорошо за полдень. Гости надеются, что церемонию, возможно, сократят: все уже хотят есть, пить и танцевать. На площадке расставлены разного размера бубны, и музыканты слегка постукивают по ним пальцами. Наконец нового жителя деревушки выносят на всеобщее обозрение.

— Говори всегда на воду — вода! Говори всегда на алкоголь — алкоголь! — Пожилой мужчина обмакивает палец в этих жидкостях и касается губ ребенка.

— Что?! — Малика хохочет, зажимая рукой рот.

— Тихо, черт возьми! — Анум больно стискивает ей руку. — Это значит: будь человеком искренним и правдивым!

— Ага. — Женщина с трудом сдерживает смех.

По завершении обряда церемониймейстер приносит символическую жертву в честь духов предков — выливает на землю алкоголь — и просит их любви и покровительства для ребенка. Имя малышу дано, и теперь начинается настоящий праздник. Все пьют и едят сколько влезет, и никто ни на кого не обращает внимания. Анум занялся пивом, которое, к слову, имеет отменный вкус. Малика пьет вино, но потом, желая поддержать честь арабской семьи, переключается на колу.

Когда начались танцы, все участники праздника уже крепко навеселе. На землю опустились сумерки.

— Пора собираться. — Хадиджа и мать со спящей Дарьей на руках, а также испачкавшаяся и вспотевшая Марыся стоят перед веселой Маликой.

— Как это? Да вы с ума сошли! Хотите испортить мне праздник?! — Нетвердо стоящая на ногах Малика хватает сестру за руку. — Я совершенно не согласна! Я никуда не поеду!

— Так останься, если тебя это так развлекает, — отвечает мать, подбирая подходящие выражения.

— Как вы себе это представляете? Вы думаете сами отсюда выбираться? Это же африканская глушь.

— Я внимательно осматривала окрестности, когда мы сюда ехали, даже на том участке, где гравий, заметила фонари. Кроме того, к этой деревушке ведет единственная дорога, так что заблудиться невозможно, — говорит Хадиджа.

— Лучше, чтобы девочки не видели таких развлечений, — добавляет мать, поджимая губы, и быстро поворачивается к дочери спиной.

— C’est la vie! — Малика смотрит мутным взглядом на удаляющуюся семью.

Затем она снимает блузку, бросает ее на деревянную лавку и в одном только кружевном лифчике вскакивает на настил для танцующих.

Плотная толпа движется в ритме тамтамов, будто в трансе. Анум остался только в обтягивающих темно-синих джинсах, его кожа цвета красного дерева блестит от пота. Стройный силуэт хорошо сложенного высокого мужчины действует на Малику как магнит. Атмосфера на настиле пропитана ароматом чувственности и секса. Некоторые девушки танцуют в длинных юбках, иные топлес или почти топлес, прикрытые только ожерельями из мелких кораллов. Мужчины в одних брюках, шортах или бермудах, и каждый из них — с обнаженным торсом. Все танцуют босиком. Обувь мешает ощущению ритма и единения с природой. Малика чувствует на бедрах сильные мужские ладони, которые начинают вести ее за собой под ритм барабанов.

— Ты красивая, — слышит она томный голос, шепчущий прямо в ухо. — Хочу быть ближе, и ближе, и ближе…

Анум поворачивает ее лицом к себе, одним движением прижимает к своей покрытой потом груди и бедрам. Женщина чувствует по оттопырившимся брюкам, как он возбужден. Она едва может вздохнуть, у нее кружится голова, а низ живота сжимают спазмы. Она так давно ни с кем не была, так сильно в этом нуждается и так желает этого! Никогда она не чувствовала такого звериного желания, горячего и томного. Она могла бы это сделать на глазах у всех. Мужчина берет ее за руку и тянет к виднеющимся постройкам. В красном бараке погашен свет, и Анум с трудом открывает входную дверь. Впотьмах направляется в сторону самой дальней комнаты справа. Малика ищет зажигалку и натыкается в полумраке на грубый деревянный стол со свечой посередине. Любовники начинают двигаться с дикой похотью, и от мигающего света на стенах отражается бешеная пляска теней. Юбка и брюки брошены на грязный глиняный пол. Анум потеет еще больше, и запах, исходящий от его тела, становится необычайно острым. Малика не выносит пота, но на этот раз запах доводит ее до сумасшествия, и женщина слизывает соленую влагу с тела своего партнера, посасывает ему ухо и осторожно его покусывает. Волосы у него на голове короткие и жесткие, и Малика гладит их кончиками пальцев, касается их щекой. Анум водит губами по ее шее, стискивает набухшие груди. Возбуждение достигает пика. Анум тянет Малику в конец комнаты, на деревянную кровать, покрытую грязным одеялом.

— Нет, можем подцепить вшей, — предупреждает женщина.

Поставив ее к стене, Анум поворачивает спиной к себе, надевает презерватив и резко входит. Мощный толчок разрывает ей низ живота, она становится на цыпочки, чтобы приспособиться к более полному проникновению. В эйфории царапает ухоженными, покрытыми лаком ногтями грязную деревянную стену, до боли кусает кожу на предплечье и скрикивает. Мужчина дышит все быстрее, держа женщину в стальных объятиях, и еще некоторое время поднимает ее и притягивает за бедра. Наконец с последним сильным толчком они ложатся на глиняный пол. Их мокрые от пота тела словно приклеиваются друг к другу, ноги женщины дрожат, а низ живота сжимается. Анум стягивает презерватив, и Малика смазывает спермой бедра и низ живота.

— Я здоров, министерство обследует нас на СПИД два раза в год, — хрипло произносит мужчина. — Можно было бы и без…

— Да, прошу тебя, еще, — умоляет женщина.

— Даже не думала, что дождь может так меня радовать, — говорит довольная Малика. — Девушки, идите в сад. Самира расскажет вам, как было в этой испорченной и паскудной Америке.

— Да что там рассказывать… — Молодая красивая женщина с легким румянцем на щечках скромно опускает глаза и явно не очень хочет делиться воспоминаниями. — Почти все время лежала в больнице, а эти подробности не такие уж интересные, вряд ли вы захотите о них узнать.

— Мне можешь все рассказать, — сразу заявляет мать. — Если, конечно, будет желание.

— Хорошо, давайте тогда не говорить о болезнях. — Малика садится на роскошную лавку под небольшим тентом и с удовольствием окидывает взглядом свой красивый зеленый сад. — Помните, как тут было, когда мы приехали? Разруха!

Она взрывается смехом и, посмотрев на мать и Хадиджу, весело спрашивает:

— Кто вообще привел этот клочок земли в порядок?

— Я, тетя, я! — Марыся, вся измазанная мелками, красками и «нутеллой», выбегает из дома и запрыгивает любимой Малике на колени. — Я все делаю хорошо, правда?

— Просто идеально, мой ангел, но сейчас иди и хорошенько умойся.

Она с чувством целует девочку в лоб и обнимает изо всех сил за плечи, не замечая удивленного взгляда Самиры, которая наблюдает за ней.

Послеполуденные солнечные лучи преломляются в прозрачном, очищенном дождем воздухе, голубизна неба ошеломляет своим цветом, а запах осенней листвы и плодородной земли кружит голову и лишает разума. Птицы на эвкалиптовых деревьях, небольших пальмах и бугенвиллеях, растущих вдоль каменной стены, будто ошалели от счастья и поют во все горло. Рядом играют котята, которые тоже хотят, пользуясь моментом, насладиться прекрасным теплом и блаженным покоем. Женщины сидят в креслах, попивают кофе с кардамоном и восхищаются окружающим их миром. У каждой из них свои мысли. Мать благодарит Аллаха за покой и счастье в семье. Самира не может поверить, что выздоровела и теперь способна черпать радость жизни полными горстями. Хадиджа хотела бы поскорее усесться перед компьютером и по скайпу увидеть милое лицо Аббаса, с которым она недавно познакомилась. А Малика просто дрожит от нетерпения: она не может дождаться вечера, чтобы вырваться из дома и встретиться с Анумом в небольшом уютном отеле на берегу океана. Его владелец — кузен любовника, поэтому они чувствуют себя в безопасности, как дома, скрытые от глаз любопытных и жены Анума. Они проводят там все послеобеденное время, вечера, а иногда и ночи.

А еще Малика думает о Дороте, жене брата, и приходит к выводу, что любит их дочь Мириам больше жизни. Если удастся, она удочерит девочку.

Погода меняется в мгновение ока. Небо хмурится, внезапно начинает дуть сильный ветер, падают первые большие капли дождя.

— Бежим домой! — командует мать, и все срываются с места, и только Марыся, босая, выбегает на середину двора и начинает дикий танец.

Дождь такой сильный, что в первую очередь мать бросается к колясочке, в которой спит Дарья, и заносит младшую внучку в дом. Через пару минут с неба уже льются потоки воды.

— Мириам, черт возьми, ты простудишься! — кричит Малика.

По саду течет небольшая река, а в ней разная живность: муравьи, термиты, тли, мотыльки, пчелы и осы, которых с каждой минутой становится все больше. По течению плывет огромный таракан, которого здесь называют фиником, потому что и формой, и цветом, и размером он напоминает этот плод. Мыши и кроты забираются на фонтан, который сейчас остается единственным местом, не залитым водой.

— Тетя! — Марыся тоже взобралась на возвышение и теперь не знает, как добраться до дома. Оглядывается вокруг в поисках помощи, уже собираясь плакать.

— Я должна тебя стаскивать, Мириам? — Малика, не обращая внимания на насекомых и грызунов, к которым испытывает отвращение, пробирается под струями дождя к ребенку. Хватает девочку на руки, крепко ее обнимает и бегом пускается к дому, повизгивая от удара капель.

Через неделю после шалостей под проливным дождем Марыся заболела, несмотря на горячую ванну и массаж с использованием разогревающего бальзама.

— У меня болят мышцы и спинка, — жалобно объясняет она, лежа в кровати. — И мне как-то плохо и постоянно холодно. Кашляю, трудно дышать.

— Нужно вызвать врача, — твердит Жоржетта, закадычная школьная подруга, которая без Марыси не может обойтись и помогает ей даже во время болезни.

— Я знаю, что нужно делать! — Раздраженная Малика обрывает ее и думает, что не позволит десятилетней засранке ей указывать. — Не давай советов, лучше отправляйся домой, иначе наверняка подцепишь грипп.

— Ну что вы говорите! — смеется девочка. — Никакой это не грипп, это обычная малярия.

Женщины в комнате Марыси каменеют и грозно таращат глаза на Жоржетту, которая открывает им страшную правду.

— К сожалению, должен подтвердить диагноз опытной африканки, — смеется доктор-англичанин и гладит гордую Жоржетту по кудрявым волосам. — Прошу точно выполнять мои рекомендации, и все будет хорошо. Не волнуйтесь по поводу высокой температуры, это естественно. Может дойти даже до сорока градусов.

— И что тогда? — Самира просто трясется от ужаса.

— Можно ли ей принимать прохладные ванны? — спрашивает опытная бабушка.

— Положитесь на старинный бабушкин метод и природное чутье негритянки, и гарантирую, что все будет хорошо. Не паникуйте, девочка здоровая, сильная, у нее прекрасные условия. Через неделю все должно пройти.

— Что, семь дней?! Ведь это невозможно пережить! — Малика подходит к доктору, как бы желая его побить.

— Прощайте, дамы! — Мужчина свысока смотрит на расстроенных женщин и, недовольный, выходит.

Вместе с горячкой девочку охватывает страшная дрожь, и кажется, что у Марыси через мгновение от стука выпадут все зубы. Потом приходит головная боль, а позже — тошнота и рвота.

— Холодно, мне холодно, — сворачиваясь клубочком на мокрой от пота простыне, шепчет Марыся, укрытая двумя одеялами и толстым пледом.

Она все время держит за руку Жоржетту, которая позвонила домой и сообщила родителям, что неделю ее не будет, потому что у нее болеет подруга. Никто этому не удивился и ничего не возразил.

— Госпожа Самира пусть лучше не входит, потому что она только недавно закончила лечение, у нее организм ослабленный. Она может легко подхватить эту заразу, — руководит малолетняя, но достаточно опытная африканка. — Бабушка тоже должна поберечься, она пожилая женщина, и лучше будет, если она наденет масочку и намажется чем-нибудь от комаров. А мы с сестрами посидим, неделя — это недолго. И все жуйте кору хинного дерева, мы в дождливый сезон всегда так делаем.

— Ты хочешь стать медиком? — спрашивает успокоившаяся наконец Малика.

— Это моя самая большая мечта. Я очень этим интересуюсь и хочу что-нибудь сделать для моей страны, ведь не каждому здесь хорошо так же, как мне или вам. Окончу престижную академию где-нибудь далеко, в Англии или в Штатах, и вернусь сюда спасать бедных африканских детей. И женщин тоже.

После этих слов девочка заслужила такое уважение, что вообще могла бы поселиться у ливиек, а во всем, что касается малярии, стала главной советчицей и консультантом. Температура постепенно спадает, и уже через два дня Марыся может немного прийти в себя и поднабраться сил, чтобы выдержать будущие приступы, когда лихорадка ударит с удвоенной силой. Кажется, что болезнь никогда не закончится. Самыми страшными были мигрени и тошнота, мучившие ослабленную девочку. После лошадиных доз лекарств наконец-то появляется проблеск надежды.

— Я голодная, — шепчет Марыся на пятый день, вытирая со лба пот, выступающий от слабости, а не горячки.

— Прекрасно, мой любимый ангелочек! — говорит Малика, у которой от недосыпания под глазами темнеют круги, и обнимает девочку. — Мы быстренько примем душ, а бабушка сделает бульон из перепелок, чтоб подкрепить тебя.

— Да, да, конечно. Я даже заранее все купила, — подтверждает пожилая женщина.

— Жоржетта, можно ее выкупать, не будет хуже? — спрашивает совета у юной знахарки Хадиджа.

— Конечно, я помогу. — Подруга тоже измучилась, даже черный цвет кожи посветлел, а на щечках появился более светлый оттенок.

Марыся так ослабла, что Малика берет ее на руки и несет в ванную.

— Самое худшее позади, — говорит вновь приглашенный доктор. — Видите, не так страшен черт, как его малюют. Каждый год миллионы людей болеют малярией.

— А сколько умирают? — с неприкрытым ехидством спрашивает его Малика.

— Сейчас девочка должна получить долгосрочную реабилитацию, поэтому не вижу для нее возможности в этом году продолжать учебу в школе, — говорит врач, уходя. — Есть надежда, что она не потеряет год, в конце концов, это только начальная школа.

— Я звонила директору. С ее оценками это вообще не проблема. Ее уже перевели в следующий класс, — гордо хвалится Малика.

Как и говорил доктор, выздоровление занимает довольно много времени. У девочки была анемия, приступы мигрени. Тети, бабушка и африканская подруга заботятся о ней двадцать четыре часа в сутки. Сейчас они больше всего должны беспокоиться о том, чтобы болезнь не вернулась: этого выздоравливающая может не пережить.

— Скучно без тебя в школе, Мириам, — жалуется Жоржетта. — Не с кем словом перемолвиться.

— У меня на работе точно так же каждый день, — смеется Малика.

— И у меня то же самое, — подключается Хадиджа. — Разве что со стеной. Хорошо, что есть скайп.

— Перестаньте ныть, — упрекает всех улыбающаяся Самира. — Все у вас хорошо, потому что вы здоровы. Это самое главное — и точка!

Ранний ужин женщины устраивают в саду, потому что уже нет сильных ливней — сезон дождей закончился. Но на всякий случай они включают три большие электрические лампы, привлекающие насекомых; все женщины намазаны средством от комаров и одеты в длинные юбки и рубашки с длинными рукавами. Марыся лежит на раскладной пластиковой кровати, прикрытая тоненьким покрывалом. Одну Дарью трудно удержать в коляске: живой ребенок постоянно подскакивает и дрыгает ножками, смеясь до упаду.

— Я испортила вам каникулы, — грустно говорит Марыся. — Мы никуда не поедем.

— Да я бы все равно не получила отпуск, — утешает ее Малика. — А кроме того, проводить время в пока еще незнакомой стране довольно приятно. Как только ты окрепнешь, мы обязательно что-нибудь придумаем. Может, отправимся на экскурсию. Например, в город Кумаси в районе Ашанти, который расположен над огромной рекой Вольтой, или к самому глубокому в стране озеру Босумтви. Будет хорошо, вот увидишь.

— В парке Какум тоже супер, — присоединяется Жоржетта. — Можно смотреть на густые джунгли с веревочных мостов на высоте тридцати метров над землей. Говорю вам, головокружительная поездка!

— Но все куда-то выезжают, — продолжает с грустью Марыся.

— Вовсе нет, — возражает маленькая негритянка. — Я только две недели проведу у бабушки в провинции.

— Может, полететь на праздник Жертвоприношения в Триполи? — приходит в голову старшей женщине. — Это будет в декабре, как и Сочельник, и в школе три недели свободны.

— Твоя бабушка живет в негритянской деревне? — заинтересовавшись, спрашивает у Жоржетты Самира.

— Да, в Нсякре, — с улыбкой отвечает девочка. — Но она не какая-то обычная бедная деревенщина. Она известная в целой округе травница. Всю жизнь лечит больных, которые приезжают из далеких поселков и городов. Бабушка Афуа делает сборы от всех возможных заболеваний и произносит магические заклятия.

— Так значит, она ведьма? — Марыся с интересом приподнимается на локте и пристально смотрит на подругу.

— Можно и так сказать, я не обижаюсь. Но эта ведьма в начале независимости нашего государства дала много денег на развитие своей деревни, строительство дороги и приходской церкви, а еще на цистерну с питьевой водой. Она не боится конкуренции, — с гордостью говорит девочка.

— Значит, у нее денежный интерес, — с подковыркой произносит Малика.

— Да. Мама благодаря этому получила самое лучшее на то время образование.

— Где? В Гане? Это невозможно! — хором говорят ливийки.

— Это верно! Как я вижу, вы знаете, что в черной Африке даже сейчас школьное образование на хорошем уровне — большая редкость. Вот поэтому я хожу в самую дорогую американскую школу. Уровень в государственных школах безнадежно низок. Так утверждает мой папа, а уж он знает, что говорит, ведь он работает в правительстве. Школы миссии, такие, в которые ходили мои родители, дают преимущественно только знание языка, а платить там нужно немало. На образование моей мамы из своего потайного кармашка выкладывала деньги колдунья-бабушка. Мой папа из бедной семьи, он должен был сам заработать на науку. Работал в миссии, в которой же и учился, а вечерами и ночами — в местной пивоварне. Может, поэтому не пьет вообще.

Все взрываются смехом.

— Если речь идет о высшем образовании, университеты у нас — это черное отчаяние. Кадры — это дно, торгуют собственными или чужими работами, каждый экзамен можно купить, а зарплату не один раз получают натурой. Может, поэтому у нас так мало профессоров: большинство умерло от СПИДа.

— Девочка, что ты выдумываешь?! — Бабушку, похоже, возмущает то, что эта малявка уверенно рассуждает о реалиях взрослой жизни. — Откуда ты все это знаешь?

— От старших, — отвечает Жоржетта и оглушиельно смеется. — У меня есть уши, чтобы слышать. И у меня прекрасная, генетически заложенная память. Знаете, оттого что у нас не было письменности, все пересказывалось из поколения в поколение. Поэтому мы так быстро обучаемся иностранным языкам.

— Ох, Жоржетта, — вздыхает бабушка. — Ты такая старая малышка. Я тебя слушаю как пятидесятилетнюю.

— Так где учились твои родители? — допытывается Самира.

— Мама — в Сорбонне, а папа — в Оксфорде. Докторскую писали в Йельском университете, ну, все высшие школы были уже оплачены из европейско-американской ставки.

— Ого! — вскрикивают женщины, а Марыся, заскучавшая от взрослых разговоров, опускается на подушки и наблюдает за последними проблесками солнца в листьях садовых пальм.

— Такая состоятельная семейка, а говоришь, что никуда не едете на летние каникулы. Наверняка проводите их обычно на французской Ривьере, в Испании или Майями, — продолжает допытываться Малика.

— Так было каждый год, и папа уговаривал маму, чтобы и сейчас мы поехали вместе. Но она не хочет. Родители выезжают на Лазурное побережье, а меня посылают на две или три недели к бабушке в Нсякр. Туда, к черту на кулички! — Девочка смеется. — Черт возьми! Моя мама, наверное, меня не любит. А как твоя, Мириам? Любила тебя? — спрашивает подруга.

— Не знаю, не помню, — глухим голосом отвечает выздоравливающая девочка.

— Что ты мелешь, Марыся?! — возмущается бабушка. — Мама тебя любила!

— Разве ты не слышишь, что все называют меня Мириам? Меня так зовут! — У внучки на глазах выступают слезы.

— Зачем ты нервируешь ребенка?! — Малика с посеревшим лицом становится на сторону племянницы. — Не видишь, какая она еще слабая?

Воцаряется непривычная тишина, и Жоржетта окидывает всех вокруг большими черными глазами.

— Так что ты будешь там делать? — спрашивает Самира, желая разрядить ситуацию.

— Бабушка, несмотря на то что кажется такой современной и впихнула мать в науку, на самом деле сторонница старого времени и старых обычаев, — недовольно говорит девочка. — Я должна буду пройти какую-то церемонию, так как в этом году уже стала зрелой женщиной.

— А в чем заключается обряд? — обеспокоенно спрашивает Малика, уже наслушавшись всякого о древних обычаях инициации девушек на африканском континенте.

— Точно не знаю. Кажется, нужно идти на гору Кробо и там проходить испытание на невинность. Мама твердит, что каждая порядочная африканская девушка должна через это пройти и что этого не избежать. Ссорятся из-за этого с папой каждый вечер. Может, еще все изменится и я поеду на море…

— Отпирайся от этого, Жоржетта. Советую тебе. — Бабушка, которая читала о жестоких процедурах, поддерживающихся также в арабских странах, огорчается за подругу внучки и понимающе смотрит на Малику.

— Так они хотят выехать за границу, а ты в это время отправишься в деревню? — включается в разговор Хадиджа.

— Угу. — Маленькая худенькая негритянка кивает и поджимает губы.

— Дай нам на всякий случай точный адрес бабушки, ее имя и фамилию и название того культового места. Может, там есть телефон? — Малика все скрупулезно записывает.

— Будем к тебе звонить каждый день, — обещает Марыся. — Не успеешь оглянуться, как снова будем здесь вместе сидеть.

— Если что, звони, девочка, без стеснения. А если тебе совсем уж плохо будет, то мы приедем к тебе. Оставь мне и номер телефона твоего отца. — Малика чувствует, что тут что-то кроется, и ей жаль, что она ничего не может поделать.

— А вы можете позвонить ему и сказать, что я не хочу туда ехать? — в глазах Жоржеты загорается искра надежды.

После этого вечера время начинает бежать как сумасшедшее. Девочки получают школьные табеля и проводят каникулы в развлечениях и визитах. Все забыли о запланированной инициации Жоржетты, а сама девочка надеется, что проблема умерла сама собой. Однако за день до отъезда за границу родители сажают девочку в большой джип вместе с нянькой, водителем и охранником и отправляют в самое сердце Ганы.

— Мириам! Я все-таки еду! — кричит в телефонную трубку Жоржетта. — Папа под таким влиянием мамы, что ничего невозможно изменить. Она тоже ведьма!

Марыся старается дозвониться к подруге на следующий день и всю следующую неделю, однако мобильный не отвечает. Она все больше волнуется. Однажды она долго ждет Малику, которая, как только племяннице стало лучше, снова начинает возвращаться домой посреди ночи.

— Тетя… — шепчет Марыся и тащит ее в полумраке зала за рукав блузки.

— Почему ты еще не спишь?! — кричит пойманная на горячем Малика. — Хочешь снова заболеть?!

— Жоржетта не берет трубку. Что-то не так.

— Наверняка вне зоны досягаемости. — Малика чуть наклоняется, и девочка чувствует исходящий от нее запах алкоголя.

— Так позвони на обычный, ты же не выбросила номер? — Марыся отодвигается и смотрит на тетку с вызовом.

— Окей, завтра позвоню, обещаю.

— Ничего не получается, — говорит Малика, которая намеренно вернулась раньше с работы и сразу направилась в комнату племянницы. — Со стационарного телефона тоже никто не берет трубку.

— Когда я сегодня звонила, то вроде бы ответила, я услышала тихий плач, а потом связь отключилась.

Марыся от волнения нервно грызет ногти.

— Тетя, а что это за испытание?

— Я опасаюсь наихудшего, детка, — отвечает Малика, — и если сегодня ничего не узнаю, мы завтра поедем к ней. Коллега из консульства — помнишь Квафи? — поедет с нами. Его жена тоже проходила через это, и он противник таких процедур.

— Почему мою подругу обижают? Причем собственная мама, собственная семья! — Марыся в недоумении. — Что с ней там делают?

— Вырезают часть женских органов, там, внизу, в раковинке… — Тетка не знает, как осторожнее объяснить это племяннице.

— Но зачем?

— Такие глупые старые обычаи.

— Афуа Нся? — Малика слышит шум в трубке.

— Да, кто это говорит? — раздается неприятный женский голос.

— Я подруга семьи, сотрудница вашего зятя, — врет, даже не краснея, Малика. — Он просил, чтобы я узнала, как здоровье Жоржетты.

— Все в порядке, — медленно и как-то неуверенно отвечает старуха.

— Я хотела бы с ней поговорить, — настаивает Малика.

— Нет такой возможности, — говорит старуха и с этими словами кладет трубку.

Марыся, Квафи, Малика, водитель и наемный охранник чуть свет отправляются в направлении провинции Ашанти. Им предстоит дальний путь, самое меньшее двести километров по плохим дорогам. Правда, Малике удалось одолжить посольский джип, и это обеспечит им минимальный комфорт. Сразу после полудня они въезжают в деревню, которая выглядит достаточно ухоженной: видно, что в нее вложены хорошие деньги. Приезжие сначала задерживаются у какого-то бара и спрашивают, где живет знахарка. Люди делают вид, будто не знают, о ком идет речь, и не хотят с ними разговаривать. Малика направляется в полицейский участок и там расспрашивает первого попавшегося на глаза служащего.

— Я не знаю, — отвечает мужчина на ломаном английском. — Эта женщина по горам ходит, травы собирает, ездит к пациентам.

— А где вершина Кробо? — спрашивает ливийка, выказывая тем самым, что речь идет о знакомом ей предмете.

— Там, а может, не там, кто бы это знал? — Полицейский прекрасно ориентируется во всем, что касается дел старой колдуньи, но просто покрывает ее.

— Что ж, придется позвать полицию из города, и тогда вы все получите по полной! — взрывается Малика.

Ганец только цокает языком и гордо смотрит на женщину в европейской одежде. Думает, что такая красотка немного понервничает и поедет себе, как бывало всегда.

— Эта вредная баба, Афуа, построила здесь центр здоровья. Может, тут работают какие-нибудь врачи, еще не подкупленные ею? — Ливийке приходит в голову прекрасная мысль.

В маленьком чистеньком домике, у которого расположилась христианская миссия, они встречают симпатичного миссионера среднего возраста.

— Извините, можно к вам обратиться?

Малика рассказывает ему о случае с Жоржеттой и делится своими опасениями.

— Я стерву уже давно хочу поймать на такой позорной процедуре! — Миссионер взрывается, как обычный человек. — Она на этом столько имеет! Сторонниками обрезания являются не только представители низших классов! Можете себе это представить?!

— Да, представляю, ведь там сейчас девочка из семьи правящей элиты. Родители учились за границей, папочка работает в правительстве, а мамочка — известный юрист, по защите прав детей и женщин, — в бешенстве цедит сквозь зубы Малика. — Утоплю в стакане воды, поверьте мне!

— О, если б только ее найти, — соглашается обескураженный миссионер. — Эта колдунья скорее убьет девочку, чем позволит вмешаться в свою деятельность.

— Но Жоржета, которую мы ищем, — ее внучка!

Марыся остается в миссии, где вокруг нее суетятся сестры-монахини, которые давно не видели белолицых и светловолосых девочек. Они восхищаются и засыпают ее подарками. А в это время приезжие и вместе с ними трое миссионеров и молодой доктор-поляк из местного госпиталя, уезжают в сторону буша. У них при себе оружие и мачете. Выглядит это так, как будто они собрались на войну. После четырех часов поисков, когда начало смеркаться и все уже готовы были смириться с неудачей, они находят маленький глиняный домик с крышей из пальмовых листьев. Оттуда доносятся одинокие стоны и ужасная вонь разложения. Малика бежит к нему, но мужчины хватают ее за руку, не позволяя войти внутрь. Они зажигают фонарики, снимают предохранители с оружия и осторожно отодвигают грязное дырявое одеяло, которым завешен вход. Их глазам предстает страшная картина: на глиняном полу лежат восемь худеньких девочек от семи до двенадцати лет, каждая со связанными ножками и окровавленной промежностью.

— Wallahi! — Малика отбегает в сторону, и ее выворачивает.

Три жертвы церемониального обрезания уже мертвы, остальные в тяжелом или очень тяжелом состоянии.

— Она сделала им инфибуляцию, — шепчет доктор, раздвигая ноги одной из девочек. — Садистка и убийца!

— Что это? — спрашивает Малика, не вникавшая в эту тему с привычной для нее дотошностью.

— Это наиболее сложный и отвратительный обычай обрезания, называемый фараонским. Вырезается буквально все, что отвечает за удовольствие, а потом две стороны сшиваются, чтобы осталось небольшое выходное отверстие для мочи и менструальной крови, часто маленькое, как головка зажигалки. Делая все это в антисанитарных условиях, она обрекает половину девочек на смерть. Забираем отсюда этих бедняжек. Когда совсем стемнеет, на нас могут напасть приверженцы таких церемоний или дикие звери.

Жоржетта, у которой уже началось заражение, найдена в бессознательном состоянии и мечется в жару. После очередной дезинфекции гнойной раны девочке снова накладывают швы: теперь уже нет другого выхода. Малика, ассистирующая при вынужденной процедуре, видит, как страшно искалечены половые органы этой будущей женщины и матери. Она уже не удивляется большим международным медицинским акциям противников обрезания и понимает жалобы самих пострадавших. Для этой девочки все, что будет связано с сексом, обернется только болью и адом.

— Ваша дочь умирает в госпитале в Нсякре, — говорит Малика, наконец дозвонившись к отцу Жоржетты.

— Как это? Кто вы, откуда у вас номер моего домашнего телефона?! Вы шантажируете меня! — Напуганный мужчина повышает голос.

— Ты, образованный дегенерат! Ублюдок! — Женщина уже не владеет собой. — У меня племянница такого же возраста, как твоя дочь, и я в жизни не позволила бы ее так изуродовать!

Отец и мать пострадавшей прилетают правительственным вертолетом, который приземляется в центре деревни, и для жителей это становится настоящей сенсацией.

— Мы забираем дочку в город, — говорит стройный чернокожий мужчина с безупречным оксфордским произношением. Он убирает всех с дороги, относясь к окружающим его врачам, миссионерам и Малике с Марысей как к надоедливым выскочкам.

— Вы сделаете это, только если доктор разрешит! — Ливийка упрямо вздергивает подбородок и перегораживает ему дорогу.

— Отойди! — Мать Жоржетты, статная ганка с гордо поднятой головой, машет перед лицом Малики руками с разрисованными ногтями, как будто отгоняет назойливую муху.

— Я сейчас эти твои ногти в дерьмо всажу! — кричит невысокая арабка и подскакивает к расфуфыренной африканке.

— Позвольте. — Мужчина из консульского отдела ливийского посольства осторожно отодвигает коллегу и становится перед матерью, предъявляя свое удостоверение: он — глава ганского отдела Организации прав человека, Квафи, внук Кваме Нкрумаха[27].

Это производит эффект взорвавшейся бомбы. Родители искалеченной девочки буквально на глазах съеживаются, делаясь маленькими и незаметными.

Старый колдун Вуду из племени ашантов

Прошло два месяца с момента страшных событий в провинции. Марыся, каждый день отправляясь в школу, надеется увидеть любимую подругу. Наконец та звонит.

— Жоржетта, как приятно тебя слышать! Как хорошо, что ты отозвалась! Я так по тебе скучала! — радостно кричит в трубку Марыся. — Почему ты не брала трубку?

— Послушай, хватит уже звонить! — говорит африканка ледяным тоном, после чего Марыся, выпучив глаза, нервно сглатывает слюну. — Вы разрушили мое счастливое детство, карьеру моих родителей. Так чего ты еще хочешь? Отвали от меня, паршивая арабка!

— Но…

— Не перебивай меня, сейчас я говорю! Родители развелись, у мамы отобрали лицензию юриста, ей грозит тюремное заключение на пять лет за какое-то там соучастие. Отец потерял авторитет, и его работа в Министерстве висит на волоске. Бабушке, слава богу, ничего не сделали, так как нет ни доказательств, ни свидетелей. Мы вынуждены были выехать из нашей прекрасной виллы, так как ежедневно какие-нибудь воинствующие борцы за права человека бросали в окна яйцами и помидорами. Сейчас я вылетаю в Англию, буду там учиться и надеюсь, что никогда больше тебя не увижу. Ну что, ты довольна? Можешь радоваться вместе с твоей глупой теткой, которая любит во все вмешиваться и совать свой нос туда, куда не надо.

— Жоржетта, мы же спасли тебе жизнь, — шепчет Марыся, у которой от шока перехватило дыхание. — Пять девочек умерли, а ты осталась искалеченной на всю жизнь.

— Лучше бы я сдохла, как тот вонючий шакал, чем переживала сейчас такой позор моей семьи. На устах всех людей, в прессе… Еще вас показывают на наше несчастье!

— Что ты говоришь?! Ты должна быть благодарна, а не проклинать нас.

— Сейчас я — настоящая африканка, а ты грязная арабка! Ты никогда не сможешь меня понять.

Марыся маленькими ручками стискивает свой розовый мобильник и, потрясенная, умолкает. В таком состоянии ее застает бабушка.

— Внученька любимая, что случилось? — Она садится около Марыси и обнимает девочку за плечи. — Плохо себя чувствуешь?

— Да, я хочу лечь. — У девочки нет желания делиться своей болью с другими и открывать не в первый раз израненное сердце.

У нее в голове все время звучат слова Жоржетты. Ей не понять, почему такая умная и не по годам взрослая девочка возненавидела тех, кто ее спас, почему она осуждает их, а не живодеров. Хуже того, гордится своим теперешним состоянием.

И действительно, маленькая арабка никогда ее не поймет. После этого разговора Марыся ходит как сомнамбула и все делает машинально. Слушает лекции в школе, сдает контрольные работы, участвует в торжественных заседаниях и выездах, но душой она где-то далеко. Чувствует себя так, словно смотрит на мир через непрозрачное стекло. Редко смеется, не кричит, не трогает Дарью, не дерзит теткам и бабушке, не бегает и не скачет на месте, как это было раньше. Женщины замечают эти перемены, но объясняют все малярией и более поздними страшными переживаниями. Они пытаются вовлечь подрастающую девочку в жизнь семьи, встряхнуть и разбудить ее, но Марыся по собственной воле не участвует в совместных делах, только если ее просят об этом. Когда она дома, то предпочитает оставаться в своей комнате, и это страшно раздражает всех женщин. Она достаточно быстро делает уроки, немного играет на компьютере или роется в Интернете, а остальное время проводит в кровати. Ее личико, всегда розовое и кругленькое, нездорово вытягивается, приобретает землистый оттенок, под глазами появляются фиолетовые синяки.

— Мириам, едем на прекрасную экскурсию! — громко объявляет Малика, влетевшая, как буря, в комнату девочки. — На все выходные! Девушки не хотят подключиться, но ведь на тебя это не распространяется?

— А куда?

— Поедем в Акосомбо, а оттуда по реке в дельту Вольты к специалистам вуду, — взволнованно отвечает Малика. — Супер, так ведь?

— Значит, к колдуну? Говори, тетя, откровенно, — Марыся не дает себя обмануть и знает, что после случая с Жоржеттой некоторых слов в доме стали избегать.

— Ну да…

— А что это — вуду? — интересуется девочка. — Если никто не хочет ехать, значит, в этом есть что-то опасное или глупое.

— Немного того и другого, — признается тетка. — Это очень древние ритуалы, при которых человек очищается от грехов и болезней и после этого будет как новая копейка, — смеется она. — В конце дают тебе какие-то защитные амулеты, и с этой минуты идешь по жизни припеваючи. Разве нам обеим помешает такая терапия, что скажешь?

— Все это хорошо звучит, но… — говорит Марыся. — Может, там меня принесут в жертву? Ведь никогда не знаешь, чего от них ожидать, — рассуждает она вслух и впервые с незапамятных времен осторожно улыбается.

— С нами едет Анум, значит, у нас будет секьюрити.

Первые сто километров дороги из Аккры в Акосомбо пролетают весело и незаметно. Буквально все время путешественники слушают арабские мелодии, которым вторят Малика с Марысей, или африканские, известные Ануму. Они дурачатся под музыку, подпевают и шутят. Автомобиль паркуют на побережье и, веселые, направляются к одноэтажному суденышку, которое словно только их и ждало. Анум разговаривает с перевозчиком на одном из местных диалектов, а Марыся и Малика, глубоко вдыхая бодрящий воздух, наслаждаются непривычным пейзажем. Марыся чувствует, как снова пробуждается к жизни.

— Однако большая вода. Что-то необычайное! А еще говорят, что в этой стране царит засуха, — удивляется Малика.

— А посмотри, тетя, на эти зеленые заросли вдоль берега и тучи птиц. Как они кричат! — довольно смеется Марыся.

— Если есть летающие существа, то сразу примем лекарство от комаров и смажемся «Off», — предлагает Малика, которая после болезни племянницы буквально трясется над ее здоровьем.

— Анум, сколько времени нам придется плыть? — спрашивает девочка, едва заработал мотор. Она начинает засыпа́ть его лавиной вопросов: — Глубока ли река? Много ли в ней рыбы? А другая живность есть, например крокодилы? Много ли здесь комаров? А сколько деревень вокруг? Как далеко плыть до цели?

— Отвечу на самые важные вопросы, — говорит ганец и смеется, забавно подрыгивая ногой. — До нашего колдуна какие-то полчаса, максимум сорок пять минут.

Мужчина усаживается поудобнее и обнимает счастливую Малику. Они подставляют лица под легкий бриз и с нежностью смотрят друг другу в глаза.

«Может, тетка наконец-то нашла себе мужа? — думает Марыся. — Кажется, здесь можно иметь две жены, значит, его предыдущая супруга не рассердится и не будет мешать. Лишь бы меня не оставили», — немного беспокоится она и пристраивается к прижавшейся друг к другу паре.

На берегу, на малом пирсе, их встречают двое мужчин, одетых в традиционную африканскую одежду. У каждого в руке копье, а за поясом висит большое мачете. Они одни на этой вытоптанной пристани; на берегу — не заросшая травой красная земля, а уже буквально в десяти шагах начинаются густые непроходимые джунгли.

Сейчас стало ясно, для чего служат большие острые ножи. После целых двадцати минут становится светлее, и зеленый цвет понемногу уступает лучам солнца и голубизне неба. На небольшой площадке стоит один-единственный маленький глиняный домик, который выглядит как часовенка; к нему прилегают какие-то примитивные постройки. Через минуту из домика выходит низкий и худой как щепа африканец. Тело у него высохшее, из-под тонкой кожи выступают набухшие старческие фиолетовые вены и кости. Он подает Ануму ладонь с непропорционально длинными пальцами. Мужчины договариваются о цене предстоящей церемонии. За амулеты нужно будет заплатить в конце.

— За двадцать долларов вы будете очищены от всего, — смеется Анум.

— Перестань создавать себе проблемы! — Малика улыбается краешком губ. — Это не опасно? Чтобы снова чего-нибудь не случилось.

— Если участники совершают какой-нибудь обряд и не верят в заклинания, то что может статься, женщина? Ничего! Неужели у тебя есть предрассудки…

— Ну, знаешь!..

Все трое входят в темную глиняную пристройку, которая в два раза больше, чем домик. Под стеной напротив дверного проема на примитивно сделанных полках лежат какие-то фетиши, браслеты из слонового волоса, трещотки, цветные подвески на ремешках. Такие же можно купить на народных базарах в Аккре, но те новые, изготовлены в Китае. На стене висит старая деревянная выцветшая маска с клоком настоящих длинных волос. Глаза у нее круглые, а рот изогнут в ужасной пугающей гримасе. На древке нарисованы белые и красные точки и черточки, первоначальный цвет некоторых уже почти неразличим. Все это должно что-то символизировать. Малика и Марыся зачарованно смотрят на старую вещь. Малика неуверенно оглядывается на Анума, но тот, улыбаясь, только забавно жестикулирует. Они садятся на глиняный пол напротив большого изогнутого металлического таза. Снаружи слышны приглушенные голоса, из чего можно сделать вывод, что у колдуна есть помощники. За спиной приезжих усаживаются три чернокожих, одетых в красную, как у масаев, одежду: у них красиво украшены волосы, а в руках они держат бубны. Все инструменты разного размера: от крошечного до очень большого. Все знают о языке тамтамов, поэтому радуются, что специально для них приготовили индивидуальное представление. «О чем расскажут эти тамбурины?» — задумывается Марыся.

Она так взволнована, что не может спокойно усидеть на месте. В помещение входит еще один африканец и зажигает свечки в простых металлических подсвечниках, а потом те, что расставлены в форме креста на земле. Неизвестно, из чего это сделано, но горит неровным огнем, распространяя незнакомый, довольно неприятный запах. Малика поджимает губы, и тайком осматривается. Душу все время тревожит одна и та же мысль: хорошо ли она сделала, взяв девочку с собой. Она тяжело вздыхает — да, теперь уже убежать нельзя, слишком поздно. В крайнем случае, она бы могла заплатить, чтобы над ними ненароком не произнесли какое-нибудь проклятие. Когда она уже не может встать на одеревеневшие ноги и выйти, входит колдун, облаченный в красную одежду, край которой переброшен через одно плечо, его лицо закрывает страшная маска. Женщина не знает, что она собой представляет, и это беспокоит ее еще больше. За спиной начинают бить барабаны. Вначале тихонько, как бы подражая журчащему ручью, потом громче, словно разговаривая друг с другом. Да, это звучит как беседа, один что-то говорит, а другой отвечает, третий же им вторит. Приезжие, немного расслабившись, удобнее садятся на корточках. Шаман усаживает их по-своему: девочка в середине, женщина слева, мужчина справа. Через минуту колдун начинает танцевать. Одновременно он посыпает землю белым порошком и рисует круг, в котором находятся трое участников. Потом на маленьком костре шаман готовит магическое варево, бросает в горшок какую-то траву с мятным запахом, куски коры, камешки и шарики неизвестного происхождения.

— Я не буду это пить, — шепчет Малика над головой Марыси Ануму. — И ребенку не дам.

— Ш-ш-ш… — Колдун прыгает, как пантера, в их направлении и приставляет маску к ее лицу, моргая из-под нее большими покрасневшими глазами.

Отвар кипит, распространяя еще более сильный запах, чем свечи, и этот запах смешивается с их отвратительной вонью. В помещении становится все более душно и жарко. Шаман выливает немного отвара в жестяную миску и брызгает вокруг нее, завывая страшным хриплым голосом. Барабаны ускоряют свой бой и сейчас звучат, как бы ссорясь. Невысокий мужчина в маске, двигаясь все быстрее и быстрее, впадает в транс. Третий машет расставленными в стороны руками, и его браслеты на запястьях и щиколотках издают при этом глухой металлический звук, который идеально сочетается с тамтамами. Музыка становится еще громче и кажется более напористой. Создается впечатление, что ее как бы вбивают в голову и она доходит до самого мозга, откликаясь вначале эхом в легких.

Непривычный запах и бешеная мелодия делают свое дело, и Малика, Анум и Марыся испытывают странные ощущения. У них кружится голова, они чувствуют себя очень слабыми, а их тела словно отделяются от костей, становятся мягкими и легкими, как облака пара. Все трое начинают медленно двигаться в ритме странной музыки, которая призывает их души. Они смежили веки, их рты слегка приоткрыты, а языки, кажется, высохли… Но они не чувствуют жажды, измученности, онемевших от сидения на корточках ног. Все их мысли, страхи и опасения улетучиваются. Колдуну подают в руки небольшого красивого петушка с цветным хвостом. Шаман не выказывает никаких отрицательных эмоций. Он танцует вокруг сидящих, прижимая птицу к лицу и целуя ее через маску. Затем колдун осторожно гладит перья петушка и дотрагивается до его торчащего хвоста. Барабаны убыстряют свой ритм и вдруг замолкают один за другим, как будто заканчивают марафонский бег, когда бегущие ускоряются на финише, а потом их скорость резко падает. Музыка умолкла, и все застывают без движения.

Приходит время жертвоприношения. Вначале колдун вытягивает руки с петухом во все стороны света, а потом, держа его за ноги, вновь начинает ходить вокруг трех человек, сидящих в середине магического круга. Во время этой церемонии они стоят на коленях; иногда колдун водит петухом над их головами или над их телами, словно это большая пестрая тряпка, которая сметает все нечистое или злое. Позже слышен внезапный треск — это шаман одним движением ломает крылья и ноги птицы, которая под тяжестью всего негативного, отобранного им у участников обряда, не могла ни телом, ни душой улететь и еще раз разбросать это по свету. Глаза Марыси делаются все больше, она единственная уже вышла из транса. Пришло время приносить жертву, и колдун перерезает птице горло. Кровь стекает в металлический таз, а мужчина нетерпеливо ждет, пока она не вытечет до последней капли, выкручивая петушка, как белье. Девочке становится плохо, она чувствует, как слюна наполняет рот. Снова звучат тамтамы, хотя это уже не такая музыка, как вначале. Колдун придавливает горло мертвой птицы, не желая терять ни капли ценной жидкости. Марыся не выдерживает и в один прыжок оказывается у выхода. На слабых, одеревеневших ногах девочка отбегает чуть дальше, чтобы вырвать. Ее одолевает головная боль, и она садится под деревом, прислоняется к нему потной спиной и с облегчением вдыхает свежий воздух.

Внутри домика атмосфера накаляется еще больше. Шаман танцует в трансе, поминутно вскидывая руки вверх и ритмично потрясая головой. Малика и Анум раскачиваются из стороны в сторону и подвывают не своими голосами. Их лица блестят от пота, влажная одежда прилипает к телу. Когда им предлагают сделать по глотку жидкости, смешанной с жертвенной кровью, они не возражают и раскрывают рты. Через минуту их глаза округляются и они обалдело смотрят перед собой.

— Говори! — Шаман указывает длинным пальцем на Малику. — Говори!

Женщина сжимает губы и старается не смотреть на отверстия в маске, подсвеченные горящей свечой колдуна. Слова как будто застряли у нее в горле.

— В тебе по-прежнему течет зло! Ты не очищена, твои грехи не прощены! — верещит ей в самое ухо мужчина, а звук барабанов сейчас похож на плач ребенка. — Выброси их из себя, сделай это, не то тебе грозит страшная кара!

— Ребенок мой рожден в грехе, — шепчет Малика. Ее голова безвольно опущена, лицо направлено вниз. Анум в это время выглядит спящим. — Любимый ребенок — не мой, он похищен… Мужчины — не мои, любовь украдена… Обижена женщина, жена, мать… Нельзя ничего сказать, надо молчать! Мои руки склеены, моя правая рука грязна! — Женщина поворачивает ладони тыльной стороной вверх и смотрит на них с ужасом, так как их внутренняя поверхность в крови. Едва осознав это, Малика теряет сознание и падает на землю.

— Я забираю у тебя гидру, отдай ее мне! Я сверну ей голову! — Колдун склоняется над Маликой и делает какие-то движения, словно хочет вырвать что-то из рук женщины или стянуть с нее одежду. Потом он трясет рукой, и на землю падает сгусток крови. Он снова и снова делает то же самое.

— Зло побеждает, оно захватило тебя! Расплата должна прийти, справедливость восторжествует! — Шаман злится, потому что ничем не может помочь.

Через минуту он выпрямляет спину, отворачивается. Пинает таз, разливая остатки кровавой жидкости, и в следующее мгновение покидает помещение.

— Держи это всегда при себе, белолицая, — говорит шаман, обращаясь к Марысе, и бросает ей в подол браслет из волос и ожерелье из небольших кораллов. — Не расставайся с этими амулетами, может, они тебя уберегут.

Девочка таращит глаза от удивления.

— Опасайся фальшивых черных друзей, будь осторожна с ними, не верь им! — выкрикивает он над ее головой и машет обеими руками.

В эту минуту из домика, где проходил ритуал очищения, выпадает Малика. Покачиваясь, окидывает все вокруг сумасшедшим взглядом.

— Убери руки от моего ребенка! Оставь ее, ты, старый хрен! — кричит она в бешенстве и бежит к шаману, но действие наркотического напитка сдерживает ее: у Малики подкашиваются ноги, и она падает на утоптанную красную землю.

— Не твое, но краденое! — шепчет колдун и, как змея, извивается над ней. — У тебя есть шанс очиститься — верни дочь матери!

Арабка смотрит на старика с нескрываемым удивлением и страхом. В эту минуту Малика отдает ему должное, хотя не до конца уверена: возможно, она, находясь в трансе, сказала ему об этом сама.

Ослабленные участники церемонии вуду, едва держась на ногах, в сумерках добираются через джунгли до пристани. На этот раз они плывут на деревянной негритянской лодке, на которой установлен больших размеров японский мотор.

— Дай это ритуальное дерьмо! — Малика в бешенстве вырывает у Марыси талисманы и бросает их в черную реку. — Тьфу!

Она плюет на них с ненавистью.

Когда они приплывают к пристани в Акосомбо, уже практически стемнело. В свете фонаря виден стоящий на паркинге автомобиль Анума, а рядом — еще один. Из машины выходит по-здешнему одетая ганка и направляется в их сторону. Анум, застыв, открывает от удивления и испуга рот.

— Крадеными яйцами не наешься, — цедя слова, говорит женщина, обращаясь к Малике. Одновременно она бьет наотмашь мужчину по лицу. — Думаешь, что я на это буду закрывать глаза?! Чтоб ты сдохла! Раньше пекло охолонет, арабская потаскуха!

 

Праздник Жертвоприношения в Триполи

Хадж бабушки в Мекку и Eid al-Adha[28]

— Заходите, мои девочки любимые, — бабушка загоняет в свою комнату, как наседка цыплят, неуверенно шагающую двухлетнюю Дарью и Марысю.

— Сегодня мы проведем послеобеденное время как захотим, а я вам расскажу об очень интересных и таинственных делах. Есть сюрприз.

— Где же этот сюрприз? И о каком секрете ты говоришь? — Марысе хочется поскорее все узнать и получить.

Если бы не хитрости бабушки, она, скорее всего, побежала бы за Маликой, не оглядываясь на других членов семьи. И наверняка было бы весело и интересно, просто супер. По крайней мере, что-нибудь происходило бы.

— Не торопись, все по очереди, — говорит пожилая женщина, явно разочарованная. — Прежде сладкий сюрприз.

Она показывает на блюдо с домашней фисташковой пахлавой, над которой колдовала полдня.

— Съешьте немного, а я пока буду рассказывать.

— Ну хорошо, — соглашается Марыся, которую покорило лакомство. — Но позже ты откроешь свою тайну.

Они втроем удобно устраиваются на пуфах, придвигают ближе заставленный столик, и девочки в сумасшедшем темпе начинают поглощать сладкое.

— Не торопитесь так, никто у вас ничего не заберет, — улыбаясь, успокаивает внучек бабушка. — Через минуту у вас разболятся животы или вас стошнит, — смеется она. — Знаете, мои маленькие, что вскоре мы едем в Триполи? — спрашивает она, желая завязать с девочками разговор.

— Хорошо, хорошо. — Марыся пренебрежительно машет рукой. — В прошлом году вы говорили то же самое и сидели в Аккре. В этом году тоже ничего не получится с выездом. Наверное, мы уже навсегда останемся в этой Гане.

— А сейчас точно летим, потому что билеты уже куплены, — спокойно отвечает бабушка. — Скажите мне, знаете ли вы, зачем мы туда едем?

— Чтобы встретиться с подругами тети Малики и ходить на развлечения и на свадьбы, — отвечает Марыся, изо рта у нее вылетают кусочки ореха.

— И это тоже, — отвечает женщина, стараясь скрыть свое разочарование. — Но прежде всего мы едем на праздник Жертвоприношения.

— А что будем давать и кому, бабушка? — Марыся заинтересованно смотрит бабушке в глаза. — Нам тоже что-нибудь дадут?

— Конечно. Прежде всего будем жертвовать Аллаху наши сердца и нашу веру.

— Ох, ты снова с этим Аллахом! — восклицает Марыся, показывая тем самым, что с ней этот номер не пройдет.

— Любимая, ты не знаешь даже, какая это старая традиция и с чем она связана. Праздник Жертвоприношения приходится на окончание хаджа в Мекку, это такой город, он далеко отсюда, на Аравийском полуострове.

— Так почему мы едем в Триполи, а не в эту… Мекку? — спрашивает Дарья.

— Каждый мусульманин по меньшей мере раз в жизни должен туда поехать, но у нас есть еще на это время. Хадж — это один из столпов нашей веры, я говорила уже вам об этом. А что вы еще помните? — Бабушка начинает то, ради чего позвала к себе внучек, начинает свой рассказ о вере.

— Каждый ребенок это знает, — раздражается Марыся, — Szahada…

— Ша… ша… — пытается повторить Дарья.

— Хорошо, Марыся. Восхваление, вот так будет правильно. La Illaha illa Allah, wa Muhammadu rasulu’ llah[29], — заканчивают уже вместе.

— Что еще должен делать настоящий мусульманин? Кто из вас знает? Будут награды.

— Молиться. — Старшая сестра действительно знает все это, но подтрунивает над бабушкой и неохотно идет на разговор.

— Точнее говоря, salat. Теперь мы уже знаем две важных вещи…

— И еще паломничество, о котором ты говорила, — сообразительная Марыся мыслит логично.

— А еще у нас есть святой месяц — Рамадан, во время которого от восхода до захода солнца ничего не берем в рот, да? — подсказывает бабушка.

— Пост, я знаю, saum! — Маленькая Дарья гордо выпрямляется и хлопает в ладоши.

— Но не все его придерживаются, — возражает строптивая Марыся. — Тетя Малика говорит, что не будет портить свои почки, и пьет воду. И я однажды видела, как Хадиджа готовила в кухне и ела просто из кастрюли.

— Небольшие отступления от правил возможны. И если доктор говорит, что отказ от пития жидкости вреден для человека, то нужно его слушать. Аллах не хочет, чтобы мы болели, — поджав губы, отвечает бабушка, которая уже слегка нервничает.

— А в Рамадан мы раздаем бедным еду и Малика дает деньги, я видела. — Дарья ни за что не хочет быть хуже сестры и старается продемонстрировать свои знания.

— Мы все это соблюдаем. Подаяние — это zakat. — Старая арабка вздыхает с облегчением.

— Так что, теперь мы можем идти? — Марысе уже скучно. — Еще, может, догоню тетю Малику. Она пошла на Оксфорд-стрит, чтобы сделать покупки, а потом в кафе выпить капучино.

— Моя девочка, это всего лишь начало нашего разговора. Сейчас расскажу о моем далеком путешествии в Мекку, моем паломничестве, которое закончилось собственно праздником Жертвоприношения. Садись, Марыся, и не перебивай. Ты меня этим расстраиваешь.

Она смотрит с упреком на внучку, а та всем телом падает на софу и недовольно опускает голову.

— Было это давно, много лет тому назад, — начинает бабушка свой рассказ. — Еще на свете не было вашего папы, а я была молодая и красивая, — смеется она. — Можете себе это представить?

— Нет, — невоспитанно ворчит Марыся.

— Вот моя фотография с дедушкой, она сделана в день выезда из Триполи.

Женщина открывает старый альбом в выцветшей кожаной обложке и показывает пожелтевшую фотографию.

— Ой! — вместе вскрикивают девочки.

— Но ты была прелестная и худенькая… И дедушка какой красавец! — задумчиво произносит Марыся.

— Что ж, не угодил Аллах со старостью, но жаловаться не стоит. Так вот, мы вылетели из Триполи в Каир на самолете, какой-то старой разваливающейся рухляди. Там нас посадили в автобус, и мы ехали целый день и полночи к Красному морю. Позже все вошли на паром, который едва держался на воде, так как был переполнен. Но Аллах над нами сжалился, и мы доплыли до Джедды в Саудовской Аравии, которая расположена уже совсем близко от Мекки.

К счастью, ваш дедушка был ловким и наладил связь со своей дальней родней, которая там жила. Они нам помогли. Девочки, вы не представляете, сколько людей отправляется в паломничество! Сотни тысяч… Миллионы! В те далекие времена дорога была долгая и опасная. Сейчас современные самолеты летают прямо в Мекку, там комфортабельные отели, поезда, навесы, защищающие от солнца, эскалаторы, охранные и медицинские службы, но в наше время все происходило иначе. Конечно, это было опасно, но когда тебе двадцать пять лет и рядом с тобой любимый человек, то ничего не страшно. Важнее всего в хадже — общение с Аллахом. После всех ритуальных приготовлений мы были в состоянии полного удовлетворения. — Старая арабка вздыхает, растроганно вспоминая прекрасные мгновения из прошлой жизни.

— А что было потом? — спрашивает заинтересовавшаяся рассказом Марыся.

— Когда мы расположились в доме родственников в Мекке, а точнее, на их подворье, потому что даже там было полным-полно людей, мы приготовились с дедушкой к ihram[30].

Дедушка остриг волосы, я отрезала только локон, и мы побрили все интимные места, — продолжает старая женщина, не вдаваясь в подробности. — Дедушка, как мужчина, завернулся в два необработанных куска белой ткани, каждый примерно в два метра шириной: один отрез завязал вокруг бедер, другой — вокруг туловища и рук. На ноги надел сандалии. Я могла остаться в своей цветной одежде, но не хотела от него отставать и тоже оделась в белое и покрыла голову. Нельзя надевать никакой бижутерии, так как Аллаху это не нравится. Наконец мы остригли ногти, надушились и вечером, за день перед хаджем, пошли на гору Ноор из грота Хираа, в котором Пророк Мухаммед объявился впервые. Оттуда открывался чудесный вид! Не забуду до конца жизни! Вот тогда я увидела, какие огромные толпы прибыли в святой город, а на второй день утром испытала это на собственной шкуре. В центре площади в Большой мечети в Мекке расположена Кааба — святыня из черного камня, сохранившаяся еще с домусульманских времен. Вокруг Каабы нужно обойти семь раз, таков ритуал. Трижды нужно идти быстро, потом можно помедленнее. Пожалуй, торопиться должны только мужчины, но, поверьте мне, все неслись сломя голову. Нужно было поцеловать черный камень и дотронуться до йеменского угла, и каждый норовил сделать это во что бы то ни стало. И ведь точно сказано (недавно я даже об этом читала и слышала по Азхари ТВ), что как ни трудно, а паломничество зачтется. Тогда, в первый день, было затоптано десять человек, более тридцати оказались в больнице.

— Что значит «затоптано»? — наивно спрашивает Дарья.

— Затоптаны в толпе насмерть, — честно, без скидки на возраст отвечает ей бабушка. — Однако хуже всего было на горе Арафат. Мы вышли из долины Мина с утра, чтобы дойти туда к полудню. Нужно было стать на этом возвышении и молиться, повернувшись к Каабе, целый день, до самого захода солнца. Была весна, но температура даже в эту пору года убийственная, плюс сорок, а может, сорок пять градусов. Многие люди теряли сознание, особенно женщины. Некоторые ждали еще молитвы с имамом, но мы со многими другими двинулись дальше. Помнится, тогда волнение у меня немного прошло, ночью стало прохладнее, и я пришла в себя. На перевале Муздалифа мы насобирали небольших камешков, которые должны были послужить символическому побиению сатаны камнями. Я бросала их в три каменные колонны, выкрикивая: «Allahu akbar!»

— Ты видела дьявола? У него были рога? — взволнованно переспрашивают девочки.

— Нет, это только символически… Нужно вообразить себе, нужно верить, что очищаешься и изгоняешь дьявола, и постоянно вспоминать Аллаха, что важнее всего.

— Люди молились, бабушка, а ты? — Марыся и Дарья с интересом тянутся за другими фотографиями.

— А как же! А еще мы бегали между взгорьями Ас-Сафа и Аль-Марва. Мне не было плохо. Пожалуй, не нужно было так спешить, но ведь мы были будто зачарованные, поэтому все делали как положено. — Женщина смеется, довольная сменой темы. — Послушайте истории об этой беготне, это интересно. Это старая как мир легенда, которую можно найти в святой книге христиан, Библии, и, конечно, в Коране. Ибрагим, известный также как Абрам, и Сара много лет были супружеской парой, но у них не было детей. Мужчину это так угнетало, что сообразительная женщина, желая удержать его при себе, согласилась, чтобы он женился на ее рабыне по имени Наджар, здоровой и ладной, которая бы ему потомка. Так и случилось. Вскоре наложница родила ему сына, которого назвали Исмаил. И тогда случилось чудо: через определенное время Сара тоже родила сына, который получил имя Исаак. С той поры Сара стала ревновать своего мужа Ибрагима к невольнице и ее сыну. Она не давала Ибрагиму покоя, а потом и вовсе велела ему выгнать их из дома. Мужчина не хотел этого делать, он ведь не был злым. Но ему так надоели постоянные упреки, что в конце концов он согласился с Сарой. Приказал красивой Наджар собрать вещи и увез ее вместе с малолетним Исмаилом далеко от дома, оставив точно между этими взгорьями, и положив у порога немного воды и еды.

В этот момент арабка показывает пальцем на панорамный снимок.

— Парни — это настоящие сволочи, — кривится Марыся. — Тетя Малика права.

— Дитя мое, во-первых, не стоит обобщать. А во-вторых, нельзя так говорить об Ибрагиме, ведь все, что он делал, было ему предназначено Аллахом. Дай мне закончить. Итак, когда мать и сын остались одни, Наджар стала бегать от Ас-Сафа до Аль-Марва, пытаясь высмотреть караван или какие-нибудь следы жизни. И пробежала туда и обратно семь раз. Но все ее усилия оказались тщетны. Когда она, вспотев и измучившись, вернулась к Исмаилу, то увидела, что случилось чудо. Малыш, как это часто делают от скуки мальчики, ковырял ногой в песчаной земле, и из этого места стал бить родник Замзам. Ха! Allahu akbar! Аллах не дал им пропасть.

— Ой, бабушка, — стонет Марыся. — Ты в это веришь? Чудес не бывает, это только в сказках…

— Здесь я с тобой не согласна. — Женщина тянется за очередным снимком, указывает на дедушку и на ее саму во времена молодости, где они запечатлены с большими, может, десятилитровыми баллонами в каждой руке. — Мы привезли святую воду в Триполи, и она помогла многим людям. У моей подруги было новообразование в груди, и ей не давали уже никаких шансов. Выпила она, может, две кружки воды Замзам, и доктора, делая анализы через два месяца, не поверили своим глазам. Раковые клетки исчезли! — Бабушка довольно хлопает себя по бедрам и с триумфом смотрит на девочек. — Все паломничество становится одним большим чудом и откровением. По его завершении в долине Мина и отмечается праздник Жертвоприношения, во время которого каждый паломник, если только может, забивает ягненка или козу. Дедушка собирал на это деньги полгода и еще одолжил: ритуал стоил немало.

— Подожди, подожди, — перебивает Марыся. — И сейчас мы это будем делать в Триполи?

— Я не хочу, я боюсь! Убивать плохо! — кричит Дарья и уже собирается плакать.

— Никого никогда я не убивала и не буду убивать! — восклицает бабушка, хватаясь за голову. — А хотите знать, для чего нужна такая жертва — детеныш животного? — Она глубоко вздыхает, желая овладеть собой и ситуацией. — Давным-давно Аллах потребовал жертву: чтобы Ибрагим отдал на заклание своего сына Исмаила, но в конце концов смилостивился и разрешил заменить дитя на ягненка. Аллах милостив!

Девочки не разделяют эйфории бабушки.

— Не знаю, хотела бы я отправиться в такое паломничество. — Марыся с неодобрением кривит рот. — Столько труда, усилий и денег!

— Ты просто не знаешь, что говоришь, ты слишком маленькая. По мне, так стоило, — с нежностью вспоминает старая арабка. — Как только мы вернулись в Триполи, я забеременела и носила под сердечком вашего отца. Господь одарил меня милостью — дал мне сына, — женщина грустно смотрит в пространство, — который немного сбился с пути, но еще, даст Аллах, выйдет в люди.

Мать возвращает себе Дарью

— Эй, Дорота! Мы уже у цели, до Триполи всего сто километров. — Лукаш наклоняется над истощенной и сожженной солнцем молодой женщиной, которую пару дней тому назад нашли в центре Сахары. — Сейчас остановимся на паркинге у пивнушки, так как все проголодались, а ты свяжись, с кем можешь, чтобы тебя забрали в каком-нибудь месте. Мы можем тебя подвезти куда скажешь, — говорит он заботливо, а у женщины слезы наворачиваются на глаза. — Эй, такая отважная девушка, половину Сахары прошла, а теперь раскисла… Подожди, я иду к тебе.

Через минуту грузовик съезжает на обочину и с визгом тормозит. Лукаш протискивается к Дороте между машинами, перескакивает через сумки и большие металлические холодильники и в конце концов проскальзывает в мягкое, выстланное пледами и покрывалами гнездышко. Кто-то закрывает большие двери, и наступает полумрак.

— Эй, а тут не так и плохо, почти как в моих укрытиях, в которых я играл, когда был мальчишкой.

Дорота подгибает ноги, обхватывает колени руками и украдкой вытирает слезы.

— Если никто не ответит, Джузеппе обещал взять тебя на некоторое время к себе. У него такая большая резиденция, что можно потеряться, так что тебя никто не найдет, — утешает он ее, несмело похлопывая по руке.

— Когда вы вылетаете в Ливию? — спрашивает Дорота, испытывая отчаяние от перспективы снова остаться в одиночестве, отдавшись на волю случая.

— Большинство сегодня ночью, итальянец и его девушка, очевидно, остаются, а я планирую задержаться на неделю, хочу еще посмотреть Лептис-Магна, Сабрат и Триполи.

— Я знаю те места, там стоит побывать, — прерывает его молодая женщина. — Но в столице мало достопримечательностей, можно разве что посмотреть Зеленую площадь и старый город с турецким рынком.

— Если хочешь, я останусь подольше, чтобы тебе помочь. Виза у меня еще действительна, — предлагает он, и это звучит совсем естественно.

— Спасибо, не хотела бы…

— Никаких хлопот, у меня нет больше важной работы. — Авто притормаживает, и Лукаш выбирается из укрытия. — Принесу поесть, и перекусим вместе… чтобы тебе не было грустно.

Он улыбается и заботливо гладит ее по голове. Потом открывает двери и выскакивает наружу. Дорота остается с телефоном в руке и набирает номер, который никогда не сотрется из ее памяти.

— Бася, это ты? — спрашивает она шепотом.

— Да-а-а…

— Как дела, как здоровье? Что нового у Хасана? Как дети, все так же балуются? — Для приветствия Дорота задает серию традиционных арабских вопросов. — Какое счастье, что ты не сменила номер телефона, Басечка… — От переполняющих ее чувств она начинает плакать.

— Дот, это ты?.. — Голос подруги переходит на визг. — Ты жива?! Как, где ты? Девушка, неужели я сплю?! Хасан, Дотка звонит, Хасан!

Дорота слышит, как она кричит мужу, и у нее в ушах стучат барабаны.

— Жива, только сейчас оглохну, — смеется Дорота сквозь слезы.

— В Триполи прошел слух, что ты попала в автокатастрофу, что нашли труп, а вся твоя ливийская семья растаяла в тумане. Все мы тебя оплакивали, а для нас, ливийских полек, я организовала небольшую вечеринку в твою честь. Все напились… — Она шмыгает носом.

— Это значит только одно: я буду жить долго, — говорит Дорота, счастливая, что кто-то все-таки о ней помнил.

— Спроси у нее наконец, где она сейчас, я туда приеду, — слышит она взволнованный голос Хасана.

— Не представляю, где нахожусь, но обо мне хорошо заботятся, люди отличные, международная группа. Еду в Триполи, говорят, что осталось каких-то километров сто.

— Как нам тебя найти? — спрашивает Хасан, вырывая у Баси трубку.

— Знаешь, может, они меня к вам подвезут, они сами предложили. Вы живете на старом месте?

— Да, так и живем на Гурджи и никуда не собираемся переезжать, — отвечает Хасан и понемногу успокаивается. — Сумеешь к нам попасть?

— С закрытыми глазами. — Она растроганно смеется и впервые после того, как покинула Аль Аванат, вздыхает с облегчением.

Объятиям и слезам нет конца.

— Баська, очевидно, хотела бы пригласить сразу всех ваших подруг, но это нужно хорошо обдумать, — рассудительно говорит Хасан. — Боюсь, что мы должны сохранить все в глубокой тайне.

— Поддерживаю, — присоединяется к разговору Джузеппе. — Я уже был свидетелем подобных ситуаций. Нельзя ничего разглашать, где угодно, но только не в этой стране. И нужно действовать как можно быстрее. Лучше не выходи из дому, пока все не образуется и ты со своими дочками не пересечешь границу в аэропорту или в порту.

— Но я не имею понятия, где мои дети, живы ли еще! — дрожащим голосом говорит Дорота друзьям. — Как я их найду, сидя здесь и попивая кофе?

— Ты должна организовать осторожное расследование. У меня здесь есть такой детектив по темным делам…

— Ливиец?! — дружно восклицают все, а громче всех Хасан.

— Спокойно, у него мать итальянка, а отец — ливийский американец. Он в порядке, неофициально работает в организации по правам человека, поэтому знает, что делать в подобных ситуациях. У него есть опыт, — объясняет Джузеппе.

— Хуже всего то, что у нас теперь такой глупый консул, — вмешивается Баська. — Мужчина не для жизни, эгоист.

— Я с ним поговорю как с коллегой, — заявляет Джузеппе. — А если все-таки не захочет ничего сделать, то сам тебе помогу. В конце концов, к берегам Ливии уже много веков подходят испанские галеры, а на их борту тяжело что-то найти, да и мало кому хочется искать.

— Я позвоню Самире, она хорошая девушка, как будто не из той семьи, — говорит Дорота Басе через более чем две недели безрезультатных поисков.

— Думаешь, у нее сохранился старый номер? Когда выезжаешь за границу, то меняешь оператора на местного, так намного дешевле. Ты же сама говорила, когда куда-то ехала.

— Да, но попробую, несмотря ни на что. Она бы мне помогла, я уверена. Тем более что она не любит моего мужа.

— Тогда хотя бы используй прошлое время или слово «экс», поскольку такая форма ранит мой слух. Я на твоем месте вообще говорила бы что-то вроде «это» или «оно», — недовольно заявляет Бася. — И скажи наконец, что вы узнали в консульстве?! — От волнения она повышает голос.

— Негодяй остался негодяем и должен был как-то скрыть мое исчезновение. При этом очень ловко решил проблему. Только интересно, кто его обеспечил справкой из госпиталя? — Ее риторический вопрос явно лишний, поскольку ответ очевиден.

— Эта семья плохая, совершенно испорченная. Свидетельство о смерти, подтверждение в консульстве, останки, захороненные на мусульманском кладбище, несчастная мертвая женщина по своей наивности приняла другую веру. Бедная твоя мама, что она должна была пережить! Жаль, что ты пока еще не можешь с ней связаться и сообщить, что все в порядке.

— Думаешь, информация двухлетней давности еще актуальна? — прерывает Дорота подругу с ироничной улыбкой на губах.

— Успокойся, просто некоторые вещи нельзя обсуждать по телефону. У твоей мамы может случиться инфаркт, ведь она уже немолода, — объясняет Бася допущенную бестактность. — Достаточно одних домыслов… Впрочем, если считаешь нужным сделать это сейчас, то позвони. Держи телефон, надеюсь, что именно она возьмет трубку.

Минуту они сидят молча. Пьют вкусный зеленый чай с мятой и пытаются расслабиться, глубоко дыша. Самира — последняя надежда, и если не она, то конец всем ожиданиям. В Триполи, да и во всей Ливии, от семьи не осталось и следа. У Дот, конечно, была мысль связаться с Лейлой или ее матерью, но Джузеппе и польский консул Мартин единогласно заявили, что она сможет это сделать, только подготовив путь для побега. Нельзя знать, как поступят в этой ситуации родственницы Ахмеда. А вдруг они пойдут в полицию, и тогда уже точно будет конец.

— Ajwa, — после очередного сигнала Дорота слышит такой знакомый голос. — Ajwa?

— Здравствуй, никакая не Ajwa, а я, твоя золовка, — шепчет она в трубку, а сердце колотится как бешеное.

Тишина. Настолько глубокая и длительная, что даже звенит в ушах. Дорота ждет.

— Дот, милая моя… — слышит она дрожащий голос на том конце линии. — Что они с тобой тогда сделали? Ведь ты же не с того света звонишь?

— Ничего, все прошло, закончилось. Я жива.

— Где ты? Скорей говори! — уже кричит Самира. — Как я могу тебе помочь?

— Я по-прежнему в Ливии, в Триполи.

— Wa Allahi! Я не буду сейчас расспрашивать о подробностях. Хорошо, что тот негодяй далеко, и пускай там остается навсегда.

— Да, я знаю, он неплохо устроился… — Информация, добытая детективом, подтверждается. — Так вы все вместе в этой Канаде? — спрашивает Дорота, потому что любопытство не дает ей покоя.

— Я… я… Не хочется и говорить. Они поехали вместо нас, вместо меня и Махди. Одна фамилия позволяет, и этого достаточно… Я с этим уже смирилась. В конце концов, я тогда не претендовала ни на какую стипендию. Да и опекуна не имела, так что выехать не было возможности.

— Тебя вылечили? — спрашивает Дорота с тяжелой душой, вспоминая сценарий, который Самира представила ей двумя годами ранее.

— Знаешь, даже не верится, но чудеса случаются, и врачи просто гении.

— Я очень рада… — Она облегченно выдыхает. — Где вы сейчас?

— Знаешь чудесный городок под названием Аккра? — Девушка тихо смеется.

— Наверное, нет. Но странное название указывает, что ты поехала с Маликой.

— Какая умная девочка. Мы все здесь… Все! — кричит Самира в трубку.

— Что это значит? — У Дороты перехватывает горло, и она чувствует, что не может дышать.

— Твои дочери тоже, они здоровы и в безопасности.

— Слава Тебе, Господи! — Женщина невольно вскрикивает.

Баська, которая слушает разговор, начинает прыгать, исполняя победный танец. Потом вырывает у нее трубку и кричит:

— Спасибо!

— Не за что благодарить, это ведь естественно, — растроганно отвечает девушка. — Я тоже уже знаю, с кем ты, — смеется она. — Ahlan wa sahlan[31], Барбара, — здоровается Самира.

— А теперь, Самира, расскажи, что нужно сделать, чтобы дети вернулись к матери. — Бася переключает разговор на себя, а Дорота падает на диван и заливается слезами.

— Это не так просто. Ты же знаешь мою сестру Малику?

— Наслышана, — выдыхает Бася. — Это и будет самая трудная часть плана?

— Да. Но мы справимся, должны. Через месяц курбан-байрам, праздник Жертвоприношения, мы приедем домой в Триполи.

— Все?

— К сожалению, да. Но Триполи большой город, здесь легко потеряться. Кроме того… Хадиджа постарается как можно больше времени проводить со своими вредными сынками, а Малика… свет и люди! В Гане сохнет, а как окажется на старых местах, встречам и свиданиям с подругами не будет конца.

— Это хорошая новость. Так, говоришь, через месяц?

— У нас только месяц, чтобы все организовать. Я выведу девочек из дома, возьму в парк развлечений или куда-нибудь еще, а все остальное зависит от вас. Все должно пройти хорошо, поскольку мне не хочется провести остаток жизни в тюрьме.

— Но ведь ты рискуешь! Что скажешь, вернувшись уже без них?

— Семья меня не волнует. Уже через минуту мы выедем в свое изгнание, а на то, что в группе стало на двух маленьких девочек меньше, вряд ли кто-то обратит внимание. У них свои паспорта, они ни к кому из нас не вписаны…

— Хорошо, очень хорошо… — Бася уже составляет план, наморщив лоб и усиленно что-то обдумывая.

— Мама, наверное, поддержит, она не раз жалела девочек, говоря, что они сироты, и прежде всего потому, что воспитываются без матери. Хадиджа после того, что пережила сама, поддержит меня безоговорочно.

— А Малика… Что с Маликой?

— Она не захочет еще одного скандала вокруг нашей семьи и в первую очередь вокруг своей особы. Поэтому, думаю, из соображений чистого эгоизма будет сидеть тихо.

— Ты права.

— Я ее, в конце концов, знаю лучше всех. Но ничего не должно быть предано огласке, никаких медиа, ни сейчас, ни потом в Польше. Это мое условие. Одно единственное, это ведь немного.

— Ясно, впрочем, так и предполагалось. Все делаем тайно. Никто не знает, что Дорота еще жива и тем более что она сейчас здесь, в Триполи.

— Так держать. Малейший шепот — и я выхожу из игры.

— Окей.

— Давайте повторим еще раз, — настаивает Джузеппе, поскольку сам начал нервничать, как если бы это он крал детей и убегал с ними без документов, как безбилетный пассажир на большом контейнеровозе.

— Я специально организовываю День святого Николая первого, а не шестого декабря, так что постарайтесь ничего не испортить, — подчеркивает свой героизм польский консул.

— Хорошо, Мартин, не морочь нам сейчас голову! — Итальянец уже не выдерживает. — Не знаю почему, но именно я буду везти детей в багажнике, а потом попытаюсь переправить их всех на рыбацкой лодке через центр промышленного порта. Так что…

— Мальчики, мальчики, успокойтесь! — Баська появляется как вихрь и ставит перед ними большое блюдо с еще горячим творожным пирогом, политым шоколадом. — Съешьте чего-нибудь сладкого и немного остыньте, — говорит слишком веселым голосом, слишком веселым даже для нее. — Ведь больше всего нервничает здесь Дотка, а вы ее еще больше расстраиваете. Господа, имейте совесть.

Все как по команде поворачиваются к Дороте и деликатно улыбаются.

— Ну что? — спрашивает Дорота сдавленным голосом и тушит очередную сигарету. — Я собрана и готова, мне и не такие вещи приходилось переживать. — Она слабо улыбается и тянется за большим куском пирога. — Ешьте, такого десерта вы больше нигде не найдете.

Дорота сидит, закрытая в консульстве в какой-то крошечной комнатке. Слышит голоса, доносящиеся из Ягелонского зала, в котором, как и каждый год, проходит торжество. Лучше всех слышен громкий голос Баськи, учительницы младших классов и заводилы на всех детских праздниках.

— Кого мы ждем?! — кричит она. — Кто-нибудь знает?! Петрусь, ты знаешь?

Происходит какое-то замешательство — по всей вероятности, бедный мальчик со страха убегает к маме.

— Кто скажет? — настаивает Бася.

— Святого Николая! — слышатся одинокие тихие голоса, а Дороте снова хочется плакать.

— Теперь давайте все вместе, чтобы он нас услышал и узнал, что здесь послушные дети, иначе он не приедет к нам. Итак, кого мы ждем?

— Святого Николая! — кричат уже все смельчаки.

Слышится, как набирается код на замке двери, и через мгновение Дорота видит незнакомую ей приземистую фигуру. За ней на фоне дверного проема маячит Мартин.

— Наш новый господин посол хочет с тобой познакомиться и выразить свое удивление, сочувствие и поддержку, — говорит консул из узенького коридорчика.

— Госпожа Дорота, собственно, я сам хотел все это вам сказать, но просто не мог подобрать слов. — Посол наклоняется и по-джентльменски целует ей повлажневшую от переживаний ладонь. Теперь она замечает, что это пожилой мужчина лет за шестьдесят, в элегантном спортивном костюме. — Моя жена тоже хотела прийти, но она очень импульсивна и наделала бы столько шума, что все сразу сбежались бы и помешали нашим планам.

— Спасибо, чудесно, — отвечает молодая женщина, не зная, что должна говорить дальше.

— Дитя мое, мы так мало можем сделать для вас, что даже стыдно. Вот немного денег для вас и девочек, которые мы собрали. — Дрожащей рукой он протягивает ей помятый серый конверт. — К сожалению, акция не была открытой и коллективной, так что это символический вклад для новой жизни и дорогу в Польшу.

— Господин посол, нам уже пора идти. — Трусоватый Мартин тянет старика за рукав. — Мы должны быть готовы в любой момент и обязаны придерживаться плана, извините.

— Да, да, конечно. Дорота, еще раз успехов вам. — Посол заключает Дороту в объятия и нежно целует в обе щеки.

Теперь она с облегчением садится в кресло и ждет сигнала. Если ее поддерживают такие люди, то все должно получиться.

— Святой Николай будет называть имя каждого из вас, и тогда вы подходите, — слышит она голос Баси. — Не толкайтесь! Наша, придет твоя очередь! Салем, Рами!

Среди всеобщего шума она не может разобрать ни слова, не слышит даже голоса своей подруги. Ей кажется, что она уже на пределе, и начинает еще больше нервничать.

— А сейчас приглашаем к святому Николаю Дарью! — кричит охрипшим голосом Бася. — Даруся немного боится и пойдет с тетей Самирой. — Это сигнал, и Дорота вскакивает на ноги. — Приглашаем сестру Дарьи, Марысю, пожалуйста, где Марыся?

Дорота слышит сзади движение, кто-то быстро открывает дверь, и после двух лет расставания она видит свою маленькую дочку. Она, очевидно, не узнает ее, но через мгновение нежно касается волос матери, и та чувствует, что малышка уже не боится.

— Ummi? — спрашивает девочка, оглядываясь на Самиру. — Мама?

— Я показывала ей твои фотографии, — шепчет Самира и в подтверждение кивает ребенку.

После небольшой заминки дочка идет к Дороте и обнимает за шею так, словно хочет задушить.

— Хватит нежностей, — начинает торопить их консул. — Для этого у вас еще будет достаточно времени, когда отсюда уедете.

— А где Марыся? — спрашивает Дорота, оглядываясь вокруг.

— Мне очень жаль, но Малика без предупреждения взяла ее с собой на какую-то дурацкую вечеринку. Я не смогла ее убедить, что святой Николай и подарки лучше. Обе меня высмеяли, Марыся находится под большим ее влиянием. — Самира наклоняет голову и сжимает губы. — Но кто мог предвидеть…

— Это не ваша вина, видимо, так угодно случаю. — Мартин хочет как можно быстрее завершить дело. — Дорота, надевай платок, широкий плащ, и мы выходим. Джузеппе ждет на территории консульства. Это нужно сделать, пока все люди внутри, поскольку потом будет тяжело объяснить детям и взрослым, почему мы загружаемся в багажник.

— Сейчас, сейчас, что ты выносишь нам мозг?! — Из-за волнения Дорота не может нормально дышать и теряет всякую выдержку. — Я без старшей дочери никуда отсюда не уеду! Этого не будет! — кричит она, а консул отскакивает как ошпаренный.

— Извини, я не понимаю, о чем вы говорите, — вмешивается Самира, — но, ради Аллаха, Дот, ты должна ехать. Один ребенок — это лучше, чем ни одного. У тебя нет документов, никаких прав на дочерей, ты в проигрышной ситуации.

— Молодая девушка, а умнее… — Мартин присоединяется к разговору. Его арабский свидетельствует об отличном знании языка.

— Прошу прощения, я хочу поговорить с золовкой наедине. — Самира беспардонно выталкивает его из комнаты и закрывает двери. — Дот, — она обнимает женщину, и они обе начинают тихонько всхлипывать, а маленькая Даруся, не осознавая, какая рядом с ней разыгрывается трагедия, лакомится шоколадками, — сестра, ты приедешь сюда еще, отыщешь Мари, я тебе обещаю. Поменяешь фамилию, прическу, цвет волос, никто тебя не узнает, и тогда ты спокойно заберешь свою дочь домой.

— Я не могу без нее уехать, не могу… — Слезы текут по щекам Дороты, рыдания сдавливают горло.

— Либо ты делаешь это сейчас с Дарин, либо не делаешь вообще, — с грустью произносит Самира. — Выбор зависит от тебя.

Несчастный случай с Самирой

— Малика! Как хорошо, что вы наконец вернулись! — Старая ливийка выбегает навстречу дочери и внучке. Ее покрасневшие глаза свидетельствуют о том, что она еще не спала.

— Мама, что случилось? Почему ты до сих пор не легла спать? С каких пор ты меня ждешь до рассвета? — Любительница развлечений и вечеринок недовольно хмурится, глядя на мать.

— Во-первых, я жду не тебя, а этого бедного, чуть живого ребенка. — Она указывает на Марысю, едва стоящую на ногах. — А во-вторых, звонили из Центральной больницы… — У женщины ломается голос, и она заливается слезами.

В порыве отчаяния старая ливийка рвет на себе всклокоченные волосы.

— Что случилось? — тихо цедит слова Малика. — И с кем? — Голос женщины переходит в шепот, и ее едва слышно.

— Самира… — Мать падает на колени и бьется головой об пол, громко причитая.

Марыся, потрясенная этой сценой, с ужасом в глазах подбегает к бабушке и обнимает ее за дрожащую от всхлипываний спину.

— А Дарья, что с Дарьей? — спрашивает она, наклоняясь к уху бабушки.

— Ничего не знаю, телефон не отвечает, — объясняет она. — Сказали только о Самире и о том, что ее состояние критическое.

Малика быстро достает мобильный телефон, отходит и делает несколько звонков, один за другим. Она успела взять себя в руки и холодна как лед, но в ее глазах, сейчас черных как уголь, видны отчаяние и ужас. Вертикальная морщина на лбу и бледность лица тоже свидетельствуют о состоянии ее души.

— Собирайся, мама, едем. А ты, Мириам, иди к себе и укладывайся спать, — отдает она короткие указания.

— Но, тетя, я тоже хочу… — пробует протестовать девочка.

— Без разговоров, я не шучу, — Малика обращается к Марысе тоном, не допускающим возражений. — К тому же тебя, мое дитя, не впустят в палату интенсивной терапии. Утро вечера мудренее, oкей?

Едва волоча ноги, Марыся с опущенной головой идет к лестнице, а женщины спешат покинуть дом. В сумасшедшем темпе доезжают до Центральной больницы. Движение страшное. Поминутно останавливаются машины скорой помощи и частные автомобили, из которых выносят окровавленные тела.

— Половина этих дебилов не должна была получать водительские права. — Злая Малика с ужасом смотрит на тело мальчика лет десяти, которого мужчины вносят на белой окровавленной простыне.

— С дороги, с дороги! — призывают они. — Доктора, быстро!

— Что за бойня! — Малика берет мать под руку и почти бежит в приемное отделение, возле которого толпится народ.

— Мы должны как можно быстрее перевезти бедную Самиру в мою клинику или в какое-нибудь другое место. Если это только удастся.

После толкотни и пары очередных телефонных звонков известный в Триполи доктор заводит женщину-дипломата и ее мать в отделение.

— Состояние тяжелое, очень. У нее повреждены череп, диски шейного отдела, в нескольких местах сломаны руки и ноги, — профессионально информирует Малику стройный доктор-иностранец, демонстрируя свое уважение к женщине. — Делаем все, чтобы спасти ей жизнь. Это сейчас главная задача.

— Она ехала без ремней безопасности, да? — впервые подает голос мать.

— Трудно сказать. — Доктор неуверенно крутит головой. — Девушка ехала очень быстро. Это было ужасное столкновение, и подобных у нас, увы, предостаточно. Вы сами видели, что творится в приемной. И так каждый день.

— Можно ли нам перевезти сестру в другую больницу, например правительственную, или хотя бы в мою клинику? — Малика не сдается и не верит в эту трагически описанную историю.

— Насколько я знаю, вы тоже доктор… — Ординатор с неодобрением смотрит на Малику.

— Я фармацевт.

— Но этому, если я не ошибаюсь, учат также и в Академии медицины, — иронично продолжает мужчина, нервно стискивая при этом ладони. — Лучше будет, если вы узнаете об увечьях, а потом сами решите. Вы, доктор фармакологии, думаете, что у нас нет хороших докторов, что вождя и членов правительства лечат иначе? И что в частных клиниках дело поставлено лучше? Так пойдите и посмотрите на количество больных в нашей больнице. У медиков достаточно случаев, чтобы повысить свою квалификацию! — Доктор скептически кривит губы.

— Я не хотела вас обидеть, — говорит Малика, только сейчас осознав свою бестактность, но мужчина уже отвернулся от них и пружинистым шагом направился к зеленой двери с надписью «Палата интенсивной терапии».

После того как две женщины спешно надели халаты и бахилы, они, охваченные ужасом от предстоящей встречи, входят на цыпочках в зал с несколькими кроватями, отгороженными друг от друга только переносными ширмами. Слышны звуки включенной аппаратуры, щелчки ламп дневного освещения, шипенье насосов, доставляющих больным кислород, и тихое гудение работающих приборов, управляемых компьютером, которые контролируют работу сердца и нагнетание воздуха. В самом конце зала доктор останавливается у койки, на которой лежит почти полностью забинтованное тело. Одна рука и нога — на вытяжке. Пациентка подключена к устройствам, поддерживающим жизнь, от дыхательного аппарата ее голова неестественно отклонена назад. На штативе висят две капельницы: в одной — прозрачная жидкость, в другой — кровь для переливания.

— Вы по-прежнему считаете, что сестру можно перевозить? — резко спрашивает доктор.

— Я этого не переживу, — шепчет мать, не в силах сдержать плач. — Это проклятие, которое пало на всю нашу семью за злые поступки. Да, Малика, чтобы ты знала. Всегда приходит время расплаты. Только почему это невинное дитя, эта самая хорошая и воспитанная девушка должна быть наказана за грехи других?

Она с вызовом смотрит на старшую дочку.

— Я правильно понимаю: тебе хотелось бы, чтобы это я там лежала? — со злостью отвечает ей Малика. — К сожалению, я еще хожу по этому свету, и это я всегда всю семейку вытягиваю из дерьма!

— Любимые, прекратите! — Хадиджа старается разрядить нервную обстановку. — Не время ссориться.

— Что с Дарьей? Кто-то мне в конце концов скажет или будет так, как со смертью моей мамы? — неожиданно включается в разговор Марыся.

— Wallahi, все забыли о нашей крошке! Мы — чудовища! — Мать падает на кровать, закрывая лицо сморщенными руками, и плачет, плачет, давясь слезами.

— Я ее найду, обещаю, даже если настанет конец света. — Малика выходит из дома, демонстративно хлопнув дверью.

— Господин консул, у меня важное дело, и я боюсь, что в нем замешана польская сторона, — говорит Малика по телефону официальным тоном.

— Да-а-а, — глухо отвечает мужской голос.

— Моя сестра, Самира, неделю тому назад поехала на празднование Дня святого Николая в ваше посольство, — начинает она отчет. — Да, наша невестка была полька, и романтически настроенная сестричка хотела, чтобы дети — неизвестно, к сожалению, для чего, — поддерживали связь со страной матери. Добралась ли она туда с маленькой девочкой по имени Дарин?

— Извините! На таких празднованиях столько людей, что мне трудно заметить всех. Зачастую я их даже не знаю. Не говоря уже о детях, которые бегают как бешеные и веселятся до потери сознания, — со вздохом отвечает консул.

— А кто должен знать, сколько людей приедет и кто будет? Ведь вы готовите какие-нибудь подарки, значит, наверняка должны заранее составлять списки.

— К сожалению, нет, но, возможно, господа из Польши смогут вам больше на этот счет рассказать. Кроме того, мы всегда готовим сто или сто пятьдесят пакетов, а то, что останется, завозим в детский дом или дом ребенка. Разве это не хороший жест?

— Да, очень милосердно. Значит, вы не хотите мне помочь? Погиб ребенок, которого последний раз видели в польском посольстве… — Тон Малики меняется. — Я буду вынуждена подать заявление об этом деле в соответствующие органы. Или можно пришить параграф о похищении, в котором замешана пограничная застава.

— Дорогая госпожа, прошу мне не угрожать, так как ни я, ни другие польские дипломаты, аккредитованные в Триполи, не должны присматривать за разнузданным арабским ребенком. Может, во время торжества девочка вышла из здания и пошла себе, так как тетя, то есть арабка, скорее всего, сплетничала в это время со своими приятельницами. Если верить статистике, у вас достаточно часто погибают дети. А знаете почему? Потому что никто на них не обращает внимания.

— Что за глупости вы говорите?! — Малика вспыхивает, в ней клокочет гнев.

— Легче сделать, чем воспитать, — делает грубое замечание мужчина.

— Как вы смеете! — кричит возмущенная женщина.

— Правда глаза колет. — В трубке слышно прерывистое нервное дыхание. — Ничем не могу помочь вам. Что-нибудь еще? — казенным тоном спрашивает консул, чтобы как можно быстрее закончить разговор.

Малика трясущимися руками отключается и бросает мобильник на стол.

— Что делать? Кто захочет помочь? Ведь ребенок не мог исчезнуть, растаять в тумане. Это только у этого польского идиота такое мнение об арабском воспитании. Такие вещи могут случаться где-нибудь в деревне, в пустыне… в любом уголке мира, если речь идет об отсталых и неразвитых местностях… — Взволнованная Малика не может успокоиться. После разговора с консулом она переживает еще больше. — Должен же быть кто-нибудь, кто знает обо всем этом деле…

Вдруг ей приходит в голову мысль. Она бежит к черным пластиковым мешкам с личными вещами Самиры, которые им выдали в больнице, и начинает их обыскивать. Вытягивает сумочку сестры, которая с одной стороны вся в крови, и с благоговением ее открывает. Добирается до мобильного телефона и в первую очередь проверяет, с кем она говорила, а потом смотрит входящие звонки. В яблочко! Малика даже подпрыгивает, видя имя собеседника, которое высветилось в окошке телефона.

— Ahlan wa sahlan, saida Барбара, — говорит Малика в трубку.

— Salam alejkum, — слышит она привычный ответ.

— Это Малика Салими, вы меня слышите?

— Да.

— Вы встречались с Самирой и моей племянницей Дарин в последнее время? — Малика молниеносно хочет затянуть петлю на шее собеседницы.

— Да, — слышен короткий ответ. — Она приводила девочку на праздник святого Николая.

— Так, может, вы расскажете мне, куда исчезла малышка, а?! — кричит она в трубку.

— Она там, где ей и нужно быть, — не колеблясь ни секунды, отвечает отважная Бася.

— Что это значит? Поподробнее, пожалуйста, а то…

— А то что? Что ты мне сделаешь? Может, начнешь с себя? Надеюсь, ты не забыла, как Дорота терпела ваши притеснения, мошенничество, обман, придирки, торговлю живым товаром и попытку ее убить?

У польки много тузов в рукаве, ей есть чем пригрозить.

— Дот?! — Малика произносит это имя, почти не дыша.

— Да, та самая, которую вы дружно похоронили более двух лет назад. Это все ваша гребаная, злая до мозга костей арабская семейка! — кричит Баська, уже не в состоянии сдерживать свои эмоции.

— Может, не вся, может, только один подлый человек с рождения портит нам жизнь.

— Так не нужно ему потакать! Каков есть, такова и честь!

— Как можно не помочь брату, Барбара? — грустно говорит Малика, чувствуя, как она теряет всю свою решительность. — А теперь еще несчастье, такая трагедия…

В конце концов женщины договариваются о встрече и проводят вместе почти два часа, ведя искренний разговор. Обе напористо, сильно и прямо смотрят друг другу в глаза.

— Что бы там ни было, я не расскажу сейчас Мириам, что Дорота жива, что любимая Дарин вместе с матерью, довольная и счастливая. Психика девочки может не выдержать. Она уже похоронила мать, а сейчас исчезла ее сестра… — при прощании говорит Малика. — Если Дот когда-нибудь захочет обрести вторую дочь, я ей охотно помогу. Может, хотя бы так частично смою с себя грехи, которые у меня на совести.

— Что делать, ведь мы должны ехать в Аккру, но как оставить здесь бедную Самиру одну? — Мать, постаревшая за последний месяц, вслух размышляет над возникшей проблемой.

— Она уже у меня в клинике, у нее отдельная палата, медсестры и сиделки. Мы ничем не можем ей помочь, можем только обеспечить достойные условия.

Состояние Самиры заметно улучшилось. Девушка самостоятельно дышит, ее сердце бьется ритмично, и она может проглотить еду, подаваемую в виде жидкости через трубку. Однако после четырех недель многочисленных обследований и тестов и после энцефалографии диагноз неутешительный. Девушка впала в состояние комы, из которой половина людей никогда не пробуждается. Организм живет, однако не реагирует на раздражители. Выглядит Самира так, как будто находится в сознании: ее веки подрагивают, она двигает конечностями и головой, зевает. Малика отдает себе отчет, что в действительности эти проявления не являются ответом на какие-либо внутренние или внешние раздражители. Однако как же трудно объяснить это матери, которая только и живет надеждой на выздоровление дочери!

— Может, я решу вашу проблему, — подает голос молчащая до этого Хадиджа.

Все смотрят на нее с удивлением.

— У тебя доброе сердце, доченька, но что же ты можешь сделать? Как хочешь помочь? — Растроганная мать гладит ее по голове, как маленькую девочку.

— Я останусь в Триполи, — отвечает Хадиджа.

Женщины не могут поверить в то, что слышат.

— Как это? Одна, в этом большом доме, без никакой защиты?

— Если бы вы хоть раз поинтересовались моими делами и поговорили со мной не только о готовке и уборке дома, то, возможно, узнали бы, что я выхожу замуж, — со смешанным чувством горечи и явного удовлетворения говорит Хадиджа.

— Что?! За кого? Когда? — засыпают ее вопросами женщины.

— Ты познакомилась с ним через Интернет! — выкрикивает Малика. — Да, наверняка! Поэтому столько часов, даже ночью, проводила перед компьютером. Что эта техника делает с людьми! Особенно такими наивными и легковерными, как ты.

— Дочка, ведь это может быть какой-то извращенец! — Испуганная мать присоединяется к Малике.

— Может, вы дадите мне сказать хотя бы слово! — Хадиджа прерывает их крик, стукнув рукой по столу. — Никогда меня никто не слушает!

— Хорошо, говори. — Малика на всякий случай присаживается на софу.

— Это знакомый Мины, нашей родственницы, твоей сестры, мама.

Женщины таращатся на нее в изумлении.

— Я часто разговаривала с тетей и ее дочерью Лейлой по скайпу, ведь в Аккре мне не с кем было и словом перемолвиться, — продолжает Хадиджа, и теперь в ее голосе звучит вызов. — Вспомнили однажды о несчастье, которое случилось у Аббаса. Его молодая жена после рождения второго ребенка не пошла на проверку к гинекологу, твердила, что хорошо себя чувствует и что у нее нет времени на глупости. Когда через два года в конце концов ее затянула туда подруга, оказалось, что у нее рак матки. И она поехала к Аллаху экспрессом: все закончилось в течение трех месяцев. Аббас остался с двумя маленькими детьми. Прошло три года, он успевает справляться с ежедневными хлопотами и в придачу хорошо воспитывает малышей, они у него вежливые, с хорошими манерами. Однажды я разговаривала с Миной, как вдруг на экране компьютера появились милые смеющиеся личики. Я сразу их полюбила. — Хадиджа вздыхает. — Позже я познакомилась с их отцом. Вот так все и началось. А сейчас мы хотим пожениться. Я останусь в Триполи, дорогие, хотите вы этого или нет, но зато буду заботиться о Самирке. Кстати, читала, что людям, находящимся в коме, очень помогают визиты близких, контакт… С такими больными нужно разговаривать, и тогда есть шанс, что они выйдут из комы.

— Что ж, это даже лучше, — спокойно соглашается Малика. — И не рассказывай, что ты была так одинока в Аккре. Если кому-то хочется излить душу, то он приходит и, по крайней мере, раскрывает рот. Ты отдалилась, как, впрочем, и всегда. — Малика наклоняется к сестре и указательным пальцем, направленным в ее сторону, акцентирует внимание на последних словах.

— Девочки, сейчас не время жаловаться и ссориться, — говорит мать, стараясь предотвратить скандал. — Mabruk[32], любимая Хадиджа, mabruk! — Она встает и с чувством целует счастливую дочку в обе щеки. — Желаю, чтобы это замужество дало тебе больше счастья, чем предыдущее.

 

Возвращение в дипломатическое представительство

Wonderful life

Возвращение в Аккру без Хадиджи, Самиры и Дарины действует на женщин угнетающе. Лучше всех это переносит закаленная жизненными неурядицами бабушка. Старая ливийка замкнулась в себе, как черепаха в панцире, и не выказывает никаких чувств. Она выполняет свои ежедневные обязанности и старается помочь дочке и внучке, которые, кажется, полностью сломлены. Но как же трудно ей приходится! Пожилая женщина не знает точной причины их грусти и апатии.

Марыся, обиженная на весь мир, становится еще более непослушной. Наверняка тоскует по сестре, которую каждый день донимала, таская за одежду и высмеивая прямые мышиные волосики. Смеялась над ее беспомощностью и выискивала малейшие огрехи. Тем не менее они часто усаживались вместе на ковре в гостиной, играли в разные игры, в куклы или рисовали. С Самирой Марыся не так близка, как тогда, в Триполи, когда еще была крошечным ребенком. Место подруги и советчицы в ее сердце полностью и нераздельно занимает Малика. Хадиджу девочка воспринимает как тетю, которая умеет хорошо готовить, гладить и шить. Бабушка не понимает, почему Марыся чувствует такую злость и ненависть ко всему миру. Может, это связано с исчезновением Дарьи из ее жизни?

Пожилая ливийка приходит к выводу, что, если эти чувства останутся, нужно будет прибегнуть к услугам детского психолога. Очень усложнилось дело с Маликой. Непонятно, из-за чего она переживает больше: из-за несчастного случая с одной сестрой или по поводу счастья другой, но наверняка не из-за исчезновения Дарьи, с которой даже встречалась нечасто. Никто не догадывается, что причина ее раздражения и недовольства кроется в окончательном уходе из ее жизни Анума. Еще перед отъездом Малика не сомневалась, что их разлука временна, ей даже не пришла в голову мысль, что мужчина уже никогда не поговорит с ней и они больше не увидятся. Вначале она звонила ему, наверное, раз сто, но он не отвечал, а когда женщины вернулись в Аккру из Триполи, номер оказался заблокированным. Она отправила ему на e-mail множество сообщений, полных возмущения и злости, но постепенно поняла, что этим ничего не добьется, и начала просить, молить хотя бы об одном словечке или кратковременном свидании. Она объясняла любимому, что тот может иметь до семи жен, если захочет, в его стране это никого не удивит, это не противозаконно. Писала, что может и не быть его законной женой, у нее не было мысли разбить его семью. Все зависит только от него, его любви и присутствия в ее жизни. Вспоминала чудесные минуты, которые они проводили на выездах, время, когда любили друг друга в маленьком отеле у океана. Писала о наиболее интимных моментах, которые собрала в один поцелуй или одно прикосновение. Она то атаковала, как фурия, то впадала в экстаз, потом в отчаяние. Ее жизнь полностью утратила блеск и смысл. Порой Малика просыпалась вся в слезах, иной раз засыпала заплаканная. Послала к черту работу, часто уходила раньше, говоря, что она едет в министерство, на почту или на дипломатический раут. У нее все валилось из рук. Все свободное время и вечера она проводила у себя в спальне, часто в обществе «Джонни Уокера»[33], которым систематически начала напиваться до беспамятства.

— Я больше не выдержу, она убьет себя, — шепчет мать, слыша стон, доносившийся из спальни Малики.

— Доченька любимая, Малика… — Старая ливийка входит в комнату на цыпочках и садится на край кровати. — Расскажи мне, что на самом деле тебя гнетет, поплачься.

— Я никому ни на что жаловаться не буду! — Женщина с размазанным макияжем и спутанными волосами садится на кровати. — Это мое дело.

— Так не пойдет. Ты здесь, с нами, у нас сердце болит, когда мы смотрим на твои страдания. Если тебе что-то не нравится в Гане, если ты больше не хочешь здесь жить, быть может, уедем, возвратимся в Триполи? Там уж наверняка все утихло, ты вернешься к своим обязанностям, сменишь обстановку и все забудешь. Что ты на это скажешь?

— Я никогда не сдаюсь, мама.

После этих холодных слов пожилая женщина выходит, а Малика идет в ванную и приводит себя в порядок.

— И меня не сломает какой-то отвратный негритянский черный хрен! — шепчет она со злостью своему отражению в зеркале.

С того дня Малика начала вести себя как обычно, стала чаще посещать спортивный зал и меньше пить. Она берет с собой Марысю на прогулки или в кофейню, а на выходные организовывает вылазки в парки и к океану. Однако огонь в ее глазах угас, резче стали морщинки вокруг губ и на лбу, уже не так часто слышен ее громкий хрипловатый смех.

— Я пришел попрощаться. — Квафи, как всегда вежливый и тихий, входит в бюро Малики.

— А куда ты уезжаешь? — спрашивает арабка, приподнимая голову от груды бумаг.

— Наконец-то я получил место с министерстве, — с гордостью сообщает ей Квафи. — Через два-три года наверняка выеду куда-нибудь работать. Может быть, в Ливию?

— Не советую. Хочешь, я дам тебе почитать кое-что из этих дел? — саркастически говорит Малика.

— Нет уж, это все в прошлом. Мир идет вперед и, как защитник прав человека, должен тебе сказать, что становится лучше.

— Ты молодой и такой наивный… — Женщина вздыхает, думая о грузе опыта, который она несет.

Квафи с грустью и чувством вины смотрит на потухшее лицо подруги. Он должен ей рассказать, иначе она будет мучиться и надеяться до конца жизни.

— Знаешь, Анум выехал в Вашингтон, — несмело начинает он, а Малика сжимает губы.

— Угу. — Она делает глубокий вдох, так как от одного звучания любимого имени хочется плакать. — Это прекрасно.

— Я должен был тебе это сказать. Он открылся мне перед вылетом, потому что хотел, чтобы я тебе это передал. Его жена до чертиков ревнива и не одобряет никаких связей на стороне. Знаешь, эта дамочка из местного высшего общества. Училась в Штатах, вот и насмотрелась на моногамию.

— Да-да… — Малика делает вид, что поддерживает разговор, но только и думает о том, чтобы ее приятель поскорее вышел из кабинета и она могла зареветь как белуга.

— Анум из порядочной, интеллигентной семьи, а это значит, что там никогда не пахло ни деньгами, ни связями. Единственное, что у него было, — это мозги. После возвращения из Америки девушка нахваталась каких-то националистических идей, и ей захотелось выйти замуж за обычного местного парня. Анум ей понравился, и она заставила своего папочку, который сидел в то время на высокой должности в правительстве, пригреть его и оказать ему поддержку. По сути, это она протащила Анума в дипломатию. Он никогда ее не любил, но женитьба на ней была его единственным шансом сделать карьеру. После того как у них родился первый ребенок, он смылся работать в Ливию, а потом, вернувшись, сделал второго, но уже никуда не мог выехать — женушка присмотрела для него прекрасное местечко в министерстве. Положение фантастическое, да и деньги приличные. Если бы он заикнулся о разводе, то, скорее всего, оказался бы на улице вообще без штанов. Она бы все у него отобрала, не колеблясь, а волчий билет закрыл бы для него даже неперспективные двери.

— Какой бедняжка! — иронично бросает Малика, чувствуя уже, что из глаз вот-вот потекут слезы.

— Ты должна знать, что у него не было выхода.

— Вот и поехал в Вашингтон… А в какой должности?

— Заместитель консула, — признается Квафи.

— Может, жизнь сейчас и нудная, зато спокойная, — утверждает Малика, сердце которой снова превращается в ледышку. Один-единственный человек в состоянии хоть чуть-чуть смягчить эту гордую женщину: Марыся изо всех сил старается отвлечь тетку игрой или разговорами.

Для Малики, работающей в посольстве, ежедневные дела становятся рутиной. Женщина опять возвращается к своей любимице. Она осыпает ее деньгами на бижутерию и тряпки, забрасывает подарками, все больше балуя племянницу. Возвращение Дарьи к матери не волнует Малику. Теперь она вообще не допускает мысли о возвращении Марыси к Дороте. Родитель тот, кто воспитывает и любит, а не тот, кто родил. Ей запали в сердце слова колдуна вуду, который посоветовал ей отдать чужих детей, но что этот старый дурак, в конце концов, знает? Просто случайно попал в точку. Малика снова стала посещать дипломатические ужины, коктейли и рауты. Жизнь возвращается в свою колею, состояние души обманутой любовницы тоже.

— Малика Салими, посольство Ливии, — представляется она высокому, немного сутулому послу Эритреи, который, наверное, по ошибке пригласил обычного атташе на народный праздник.

— Очень приятно, я слышал о вас много хорошего и часто видел на наших нудных дипломатических встречах, — отвечает мужчина красивым баритоном, слегка растягивая слова, и стискивает ей ладонь. — Поговорим после моей речи, — добавляет он и вздыхает: — Когда уже эта работа наконец завершится?

— Буду признательна. — Малика, приятно застигнутая врасплох, отходит, чтобы не мешать.

Посол, вместо того чтобы беседовать с высокопоставленными гостями, обмениваться мнениями о политических делах, экономических проблемах и событиях культурной жизни, включаясь в разговоры о женах, детях, памперсах, школе, концертах или путешествиях, сидит на деревянной лавочке в тени огромного фикуса и масляными глазами смотрит на Малику. Ей весьма льстит это неожиданное обожание. Посол Эритреи — исключительно красивый мужчина с типичными для его этнической группы чертами лица. У него высокий лоб и длинный узкий нос, кожа намного светлее типичной африканской, глаза черные, миндалевидные, губы узкие и красиво изогнутые. Малика каждый раз сравнивает его с Анумом и приходит к выводу, что ее бывший любовник с широким носом-картошкой, большими негритянскими губами и круглыми, как пуговицы, глазами был просто уродом.

— Вы долго уже здесь находитесь? — начинает вежливую беседу посол.

— Какое-то время, но пока еще не припекло так, чтобы захотелось вернуться. Вполне терпимо, бывает даже интересно. — Женщина для куража делает большой глоток виски с колой.

— Что ты пьешь с таким удовольствием? — переходит он на «ты».

— «Мазут», так в Ливии мы называем коктейль из «Джонни Уокера» с колой, лимоном и льдом. Может быть, из-за его цвета. А ты чем расслабляешься?

— Апельсиновым соком. Я мусульманин, — поясняет мужчина, не отрываясь глядя Малике в глаза.

— Ну что ж, я тоже, — разговор, который до сих пор не клеился, сейчас становится еще более натянутым.

— Я работал в Триполи, но не могу помянуть добрым словом то время. — Эритреец грустно смотрит перед собой.

— Ливия даже для ливийцев нелегка, не то, что для иностранцев. Выдерживают только самые крепкие или отчаянные, — с усмешкой произносит женщина, а, договорив, встает и направляется к выходу.

— Я нудный, правда? — Мужчина берет ее за руку и не позволяет отойти.

— Нет, просто я устала. Можешь представить: работа, дом, обязанности…

— Может, встретимся в какое-нибудь более удобное время и в более спокойном месте?

— Окей, не вопрос, — говорит Малика, хотя в душе просто воет от желания сказать «нет».

— Мириам, не будь свиньей, пойдем со мной, — молит тетка племянницу, так как отдает себе отчет, что сама не выдержит этого ужина. — Он такой неподвижный, вялый, совершенно безжизненный, ух!

— Так зачем ты с ним договариваешься? Я тебя не понимаю. — Девочка смотрит на мир трезво и честно. — Позвони и откажись. Скажи, что у тебя голова болит.

Она смеется, потому что часто слышала, как тетка увиливает таким образом от нежелательных свиданий.

— Не выйдет, Мириам, это же посол. — Малика садится, расчесывает взлохмаченные волосы. — Жаль мне его было, вот и согласилась. Такой красавец и такой соляной столб. Я с ним усну один на один. — И она смеется, представляя себе такую ситуацию.

— А что я буду с этого иметь? — торгуется девочка.

— Съешь отличный изысканный ужин, — дразнит ее тетка.

— Фу! Я хочу горбушку с «нутеллой»!

— Хорошо, я куплю тебе те туфли Massimo Dutti, которые ты присмотрела.

— Ну что ж, тогда собираемся и вперед. Надеюсь, там будет хорошо, нужно думать позитивно, jalla, jalla!

В отеле «Плаза» чрезвычайно изысканно. Малика надела маленькое шелковое платье, поверх набросила кроваво-красный кашемировый пиджак. Аксессуары к одежде у нее ослепительные. Одно колье с сапфирами и бриллиантами должно стоить пять ее зарплат. Давняя любимица правителя помнит те времена, когда в Ливии получала премии такого достоинства. Марыся выглядит как прелестная кукла: блестящие золотые локоны ниспадают на карминное бархатное платье, а длинные черные кружевные рукава посверкивают поддельной детской бижутерией. У девочки на ножках неудобные, но изумительно красивые черные лодочки от Massimo Dutti.

— Мои дамы, как вы поддерживаете такую прекрасную форму? — Посол начинает с комплиментов, не в состоянии оторвать глаз от Малики. — Это же невозможно, при всех этих ночных дипломатических посиделках.

— Тетя ежедневно упражняется, ходит на фитнес в лучший клуб в городе, в бассейн, а в выходные бегает по набережной, — отвечает Марыся.

Она чувствует себя обязанной из-за астрономически дорогих туфель.

— Достойно уважения и… удивления. — Мужчина согласно кивает. — Я когда-то любил бегать, и у меня это даже хорошо получалось: пробегал тысячу пятьсот метров. В студенческие времена входил в сборную, представлял страну.

— В самом деле? — Они смущены, так как их собеседник теперь имеет бо́льшие преимущества.

— Не хочется в это верить, да? Во мне было тогда каких-то пятьдесят килограммов.

— Всегда можно начать снова, — говорит Малика, разочарованная такой слабостью духа. — Пока жив, все возможно.

— Только нужно иметь мотивацию. Я мог бы с тобой побегать трусцой в какую-нибудь субботу или воскресенье, — обращается он к женщине, грустно глядя ей в глаза.

— Я думаю, что вначале ты должен немного потренироваться в зале под присмотром инструктора. — Малика старается отвязаться от нежелательного общества.

— Так я и сделаю, а когда уже буду в форме, то позвоню, хорошо? — Глаза Абдуллаха лучатся, как будто так просто сбросить пару десятков килограммов.

После этого свидания Малика не видит посла почти три месяца. Ни на народных праздниках, ни на дипломатических пикниках. Она удивляется, что он исчез на такое долгое время. С одной стороны, женщина заметила это с облегчением, ведь она избавилась от навязчивого ухажера, а с другой — немного огорчилась, ведь что ни говори, а быть любимой очень приятно. Даже без взаимности.

— Как пробежка? — Высокий африканец затронул Малику, бегущую, как обычно, по набережной, недалеко от ведомства Афья. — Хорошая погода, правда?

Он бежит в ее темпе.

— Если бы я искала компанию, то нашла бы ее в городе. Спасибо, все хорошо, и до свидания, — женщина резко отшивает навязчивого мужчину.

— А ты крепкий орешек. — Мужчина смеется и пробует схватить бегунью за руку, а та, недолго думая, с размаху пинает нахала в голень.

Только в эту минуту Малика узнает голос и смотрит на искривленное от боли лицо.

— Абдуллах, Wallahi! — выкрикивает она, хватаясь за голову. — Что ты вытворяешь?! Ведь я могла тебя еще больше искалечить!

— Кто же знал, что ты такой боец. — Эритреец улыбается сквозь слезы, встает и пробует идти, но не может.

— Ну ты и похудел, парень! Я тебя не узнала! Wow! — Малика удивляется результатам диеты.

— Я же тебе говорил, что нужна мотивация, и она нашлась.

— Правда? И что?

— Есть одна такая амазонка в размере S. — Красивые чувственные губы африканца изгибаются в ироничной улыбке.

— Давай помогу тебе. — Малика скрепя сердце перебрасывает себе через плечо руку травмированного посла. — Может, посидим в отеле на террасе? Ты немного придешь в себя…

— С удовольствием. Даже от одной мысли об этом я чувствую себя лучше.

Школьная экскурсия в форт Эльмина

— В конце концов, когда ты перестанешь расти, дамочка? Я не успеваю покупать для тебя новые шмотки и туфли! Ты меня по миру пустишь! — шутит Малика, стягивая на Марысе блузку, подчеркивающую ее формы. — Простудишься, маленькая кокетка!

— Но, тетя, так модно. — Девочка, сверкнув пятками, выбегает из комнаты. В автомобиле, припарковавшемся у дома, ее уже ждут подружки из класса.

— Когда она успела так вырасти? — спрашивает, улыбаясь, бабушка. Она вздыхает и снова погружается в чтение английской книжки. — Как время быстро летит, не успеваешь оглянуться!

Из гадкого утенка Марыся как-то незаметно превратилась в сияющего красотой подростка. За последние три года вытянулась, наверное, сантиметров на двадцать, и уже давно перегнала Малику. Ей еще не нужно беспокоиться о форме, как тетке. Во-первых, молодость сжигает все калории, а во-вторых, от матери ей досталась прекрасная фигура. Марыся уже не ленится и активно участвует во всех спортивных мероприятиях в школе и вне ее. Кроме того, она ходит на курсы языков, французского и арабского, так как не хочет забыть родной язык, записана в пару научных кружков и участвует во всевозможных конкурсах и олимпиадах. После расставания с первой и единственной подругой Жоржеттой девочка полностью погрузилась в учебу. И уже видны результаты. Она лучшая в школе и всех оставила позади. Директор вместе с американским руководством выбил для нее стипендию награду, и Малике можно не беспокоиться об оплате. В будущем — учеба в США, в этом никто даже не сомневается.

— Тетя, позвони этому глупому воспитателю и расскажи ему, что я уже за шаг до high school и настолько ответственная, что могу поехать на эту экскурсию. Он что, смеется? — Разозлившись, Марыся обращается к Малике, как делает это всегда, чтобы что-то уладить.

— А почему ты не можешь? Кто тебе такое сказал?

— Выезд только для лицея, но ведь я не из начальной школы, мне не нужно трусы подтягивать! Что такого в этой Эльмине, чтобы привести меня в шок?! Каждая компьютерная игра полна убийств, крови и выпущенных внутренностей, но поскольку на этом делают деньги, то все окей. Может, скоро и в музеи будут впускать только после восемнадцати?

— Ты едешь, готовься к взрослому уикенду, — сообщила тетка, вернувшись с работы, и Марыся бросается к ней с визгом и виснет на шее. Малика продолжает: — Эта экскурсия только для взрослой молодежи, вы остаетесь на ночь в кемпинге у пляжа, и учителя боятся, что не справятся. Я их прекрасно понимаю, ведь с подростками можно с ума сойти. Неизвестно, что в этом возрасте взбредет в голову, а потом отвечай за вас…

— Тетечка, любимая, спасибо! — Девочка, весело пританцовывая, увлекает за собой бабушку. — Будет супер! Костер, гриль, песни, барабаны, танцы! Помнишь того вуду с Вольты? Там эти тамтамы звучали! — Марыся начинает отбивать такт руками по столу.

— Успокойся, не вспоминай об этой глупой поездке, да еще при ней, — пытается утихомирить ее Малика, показывая подбородком на мать. — Иди, помогу тебе упаковаться.

Она подталкивает развеселившуюся племянницу в ее комнату.

— Послушай-ка, дамочка, никакого алкоголя в рот не брать! Помнишь, что Анум рассказывал о здешнем пиве? Глотнешь один раз — и слепота на всю жизнь. Или сожженная требуха.

— Я ничего об этом не знаю! Что они туда доливают? — с ужасом спрашивает неопытная девочка.

— Добавляют в него метиловый спирт или жидкость из аккумуляторов. Иногда используют и другие смеси. Прошу тебя, не бери в рот сигареты или, тем более, какую-нибудь травку. Ни в коем случае! Ни под каким предлогом, даже если только попробовать. Не в этот раз, да и вообще не стоит.

— Хорошо, тетя, хорошо. — Марыся крепко обнимает Малику. — Не нервничай, ничего не случится. Это всего-навсего двухдневная экскурсия.

Автомобиль в форт Эльмина тащится немилосердно медленно. Марыся скучает всю дорогу, так как знает лицей в целом, но близко — никого, только чуть лучше — двух девочек и Мохаммеда, сына Абдуллаха. Но юноша все время смотрит на нее исподлобья, словно у него были к ней какие-то претензии. Девочка начинает сомневаться, стоило ли вообще мечтать об этой экскурсии. Почему она так настаивала? Прикинув так и этак, Марыся приходит к простому выводу: если бы ей не отказали, то у нее наверняка пропало бы желание ехать. Просто она хотела настоять на своем, и в этом, как теперь выяснилось, не было ничего умного. Как только они приедут в форт, она позвонит Малике, и та, возможно, вызволит ее. Правда, Марыся не уверена в этом, ведь тетка никогда не отменяет принятого решения, и, скорее всего, ей придется справляться с этим самой.

— Выходим! — Автобус останавливается на большой стоянке, учителя и воспитатели начинают подгонять учеников к выходу. — Вначале разместимся, а позже быстро идем все осматривать. Потом — свободное время. В шесть вечера все должны быть в кемпинге, там, где стоит гриль: будем все вместе готовить еду и веселиться до десяти. Отбой в одиннадцать. Понятно? — Директор громким голосом сообщает режим дня.

— Наверняка будет скучно, — слышит Марыся за спиной чей-то комментарий и радуется, что кто-то думает так же, как и она.

Улыбаясь, девушка оборачивается и видит нахмуренного, как всегда, Мохаммеда.

— После осмотра выскочим за припасами, — слышит она его шепот. — Кофи оттуда, а значит, будет доставка и хороший товар.

— Кто с нами? — спрашивает его один из ближайших приятелей.

— Возьму пару девчонок, будет веселей. Мириам, хочешь с нами поехать? — обращается к ливийке организатор побега.

Все таращат глаза, а больше всех Марыся: всем известно, что у парня на нее «аллергия».

— Я? Да… конечно, — отвечает она на выдохе, радуясь предложению красивого парня постарше и думая, что так наладит отношения с ним. Тетка Малика была бы довольна, если б это случилось.

В музее рабства в Эльмине нет ничего особенного. Основатели, наверное, полагались на фантазию посетителей. Пару старых гравюр, несколько документов на пожелтевших листках. Снаружи здание выглядит намного приличнее, особенно когда на него смотришь со стороны побережья. Однако Марыся чувствует дрожь в спине, ведь она читала достаточно много об одном из наиболее позорных периодов человеческой истории. Никто точно не знает, сколько черных невольников вывезли из Африки на американские плантации, но цифра колеблется между пятьюдесятью и шестьюдесятью миллионами[34].

Более трех веков Эльмина была главным центром переброски. Ученые утверждают, что этот ужасный промысел обескровил Африку, лишив ее наиболее ценных жителей, и разрушил всю хозяйственную и общественную жизнь. Рабство было краеугольным камнем развития этой части мира, камнем, углы которого до сих пор ощущаются. Наихудшим Марыся считала то, что в подземельях форта держали чернокожих, как скот. Некоторые из них болели, другие умирали, а в то же самое время наверху белые колонисты участвовали в религиозных мессах или радовались жизни.

— Едешь? — Мохаммед хватает ее за руку, вырывая из размышлений. — Мы уже свободны и должны торопиться: дорога туда неблизкая.

— А, собственно, за какими припасами мы туда валим в такой спешке? За дровами?

— Ну ты и ребенок! — Все заливаются смехом и вскакивают в подогнанный пикап.

В группе — руководитель и хозяин автомобиля Кофи, Мохаммед, еще один неизвестный Марысе лицеист и две девушки-ганки, которые в школе на самом лучшем счету.

Через полчаса тряски по типичной африканской дороге, в выбоинах и ямах, участники побега сворачивают с нее и гонят как бешеные через густой кустарник. В конце концов подъезжают к странному месту, достаточно темному, окруженному высокими деревьями и задымленному газами от аппаратуры, стоящей посреди площадки под крышей из волнистой жести. Марыся догадывается, что приехали за пивом: пары алкоголя носятся в воздухе, а мужчины, которые с ними здороваются, выглядят очень нетрезвыми. Сделка происходит быстро: парни дают стопку долларов в мелких купюрах, взамен получают ящик домашнего напитка и бумажный мешок с каким-то сорняком. Шепотом разговаривают с производителями и достаточно громко хохочут, а в конце сделки с удовольствием похлопывают друг друга по спине.

— Сделаем ей номер, нет? — долетают до Марыси слова.

Девушка впервые видит Мохаммеда улыбающимся и приходит к выводу, что он удивительно красивый. Ганки тем временем слоняются вокруг, страстно дымя сигаретами.

— Мириам, подойди на минуту, — просит подругу высокий эритреец. — Тут продают какие-то интересные маски и амулеты.

Девочка неуверенно отклеивается от машины, к которой почти приросла от страха. Когда она подходит к смердящим туземцам-бухарикам, то слышит за собой смех и вой мотора. Оглядывается и шалеет: все приятели запрыгнули в машину и отъехали, вздымая за собой облако пыли, оставив ее одну в густом кустарнике с незнакомыми и грозными типами.

— Подождите! — Она бросилась за ними бегом, но в ту же минуту два противных грязных типа преградили ей дорогу.

— Если любит, то вернется, — смеются они, показывая десны и отвратительные желтые кариесные зубы. — А мы тем временем немного развлечемся, верно, малявка?

Они подходят к девочке еще ближе, бросая на нее косые непристойные взгляды.

— Отвали, негритянский ублюдок, иначе будешь иметь дело с моей семьей! — пытается запугать их Марыся, но до пьяных и обкуренных парней смысл ее слов не доходит. Урвали молоденький лакомый кусок на подносе и намерены воспользоваться шансом. Самый смелый из них начинает тянуть ее за руку к одной из глиняных лачуг. Марыся изо всех сил упирается ногами, потом падает на землю, воя от ужаса. Мужчина хватает ее поперек и бросает в лачугу на середину глиняного пола. Другие спешат за ними.

— Старик, это дамочка из хорошего дома, отпустить бы, — шепчет один из них, самый рассудительный. — У нас могут быть большие неприятности.

— Что, испугался? Это просто хорошо одетая девка, и все. Еще никто в жизни не наказал меня за траханье! — Главарь живодеров похотливо смеется.

Мужчины набиваются в темную душную лачугу и, взяв девочку в кольцо, начинают толкать ее из рук в руки, дотрагиваются до ее голого живота, гладят руками по голым длинным ногам. Зря она надела джинсовые шорты — они еще сильнее распяляют омерзительных пьяных парней. Наконец главарь хватает за рубашку на плечах, и та рвется, открывая груди девушки. Мужчины начинают неприлично выть и уже не властны над звериными инстинктами. Главарь отстраняет остальных, с трудом стягивает с ошеломленной и отчаявшейся девочки шорты, затем трусики и поворачивает ее спиной к себе. Марыся чувствует страшную пронизывающую боль в паху, а позже — шум в ушах. Когда мужчина наконец отпускает ее, девушка падает на грязный глиняный пол. После него развлекаются другие, но юная ливийка ничего уже не чувствует. Когда к ней возвращается сознание, она только плачет, стонет и воет.

— Кто, черт вас всех побери, будет следить за аппаратурой?! — словно сквозь туман слышит она ворчливый женский голос. — Что это все значит?! Сейчас все взорвется!

— Мать приехала! — Парни в панике выбегают из лачуги, оставляя свою жертву на утоптанной земле.

— Что вы тут делали? — Старая африканка заглядывает внутрь и останавливается как вкопанная. — Ах вы ублюдки!

Она выбегает, хватает первую попавшуюся под руку палку и бросает ее в испуганных парней.

— Она же белая! Хотите сесть на всю жизнь?! За что боги меня покарали такими подлыми и глупыми сыновьями? — начинает она голосить.

Марыся, слыша доносящийся снаружи скандал, надеется на спасение. Она со стоном поднимается на дрожащие ноги.

— Милая, я сейчас тебе помогу. — Женщина подбегает к девушке, собирает разбросанные вещи и провожает ее к ближайшему источнику. — Они не знали, что творят. Всегда пьяные и обкуренные. Умойся, а я принесу тебе снадобье из травы для таких случаев.

Она с ужасом смотрит на кровь, стекающую по ногам девочки.

Когда Марыся потихонечку приводит себя в порядок и, совершенно обессиленная, сидит на деревянном стульчике, пьет чай, во двор заезжает знакомый ей пикап. За рулем сидит Мохаммед, он, как всегда, стиснул челюсти, глаза его бегают. Парень машет ей рукой, чтобы подошла.

— Барчук! — Старая женщина с гневом смотрит на него. — Свои счеты своди у себя, сопляк!

Она грозит ему кулаком. Испачканная девушка неподвижно сидит на сиденье рядом с водителем. Смотрит тупо во мрак.

— Как ты теперь себя чувствуешь? — шипит африканец. — Хорошо тебе? Теперь ты, по крайней мере, знаешь, что пережила моя мать, когда ей это сделали.

— О чем ты говоришь? — шепчет Марыся дрожащим голосом. — Кто и что сделал? Я, моя тетка Малика или бабушка?

— Не парь мне мозги, подстилка! Вы, ливийцы! Паршивые арабские собаки!

Никто — ни в Эльмине, ни дома — не замечает, что произошло с Марысей. Только настороженная бабушка спрашивает ее, хорошо ли она провела время, уж очень она не похожа на себя. Девушка замыкается в себе, уединяется в комнате и выходит только в школу. Отказывается от всех дополнительных занятий, так любимых ею раньше. Не хочет никого видеть, а в особенности Мохаммеда. Когда тетка Малика предлагает выехать за город вместе с Абдулахом и его сыном, девочке становится плохо.

— Это период полового созревания, гормоны бушуют, — поясняет бабушка. — Вы развлекайтесь, а я посижу с ней дома. Чувствую, что та поездка в форт Эльмина была неудачной. С того времени Марыся очень изменилась.

— Я уже звонила директору и спрашивала, ничего ли не случилось, но он ответил, что все было прекрасно, Он даже не рассчитывал, что сложится такая хорошая атмосфера и учащиеся будут настолько дисциплинированными.

— Значит, как видишь, не из-за чего волноваться. У тебя тоже часто менялось настроение, даже обмороки были. Все будет хорошо.

Через три месяца, когда Марыся физически почувствовала себя лучше, она начинает беспокоиться из-за отсутствия месячных. После изнасилования их ни разу не было. Подождав еще пару дней, она окончательно понимает, что это может означать. В животе словно переливаются какие-то пузырьки, а утром тошнит. Поразмыслив, Марыся решает: или Малика вытянет ее из этого, или она совершит самоубийство. Но как об этом рассказать? Ведь тетка может не поверить: она наконец нашла свое счастье и хочет связать дальнейшую жизнь с Абдулахом, отцом Мохаммеда.

— Тетя, у меня проблема. — Вечером Марыся залазит в теплую постель Малики и обнимает свою названую мать худенькими руками.

— Я вижу, любимая, и жду, когда ты сама мне об этом расскажешь, — мягко говорит Малика.

— Могу только сказать, о чем идет речь в целом, и о последствиях, но не дави, чтобы я вдавалась в подробности, объясняя, как до этого дошло.

— Все в порядке, — смеется Малика, еще не подозревая о серьезности ситуации. — Давай, не тяни!

— Я беременна! — шепчет девочка, и тетка мгновенно напрягается.

— Ты спала с кем-нибудь по своему желанию? — спрашивает Малика тихо.

— Нет.

— Надеюсь, что вы, господин доктор, еще работаете в этой глухомани, — говорит Малика, обращаясь к единственному врачу, которому может доверять, — поляку из Нсякра, спасшему жизнь Жоржетте.

— Здравствуйте, Малика, мне очень приятно, что вы позвонили. Надеюсь, что на этот раз не по такому паскудному делу.

— Такому же, только подлее и грязнее. — Женщина тяжело вздыхает. — Мою племянницу изнасиловали, и она беременна, — с горечью сообщает она.

В трубке воцаряется мертвая тишина. Слышны только шум подключения и быстрое дыхание взволнованной женщины.

— Приезжайте на выходные, у меня есть хороший гинеколог-женщина. Девушка несовершеннолетняя, насколько я понимаю?

— Да.

— Вы заявили о преступлении?

— Нет. Я только сейчас об этом узнала.

— Сколько месяцев?

— Третий, — отвечает Марыся.

— Сделаем все, что в наших силах. — Мужчина кладет трубку, а Малика садится рядом со своей любимой маленькой доченькой, обиженной отморозками, и осторожно берет ее за руку.

— Не стоило выбрасывать те амулеты вуду, — шепчет она, глядя с грустью на девочку.

Через пару дней тетка с племянницей тайком от всех приезжают в африканскую деревню. После обследования молодая женщина-врач соглашается прервать девушке беременность. Взамен получает из рук Малики значительную сумму денег.

— Остальные будут после восстановления девственной плевы, — грустно говорит арабка. — Мы, мусульманки, не допустим, чтобы жизнь моей любимой девочки была испорчена и на ее чести осталось пятно. Шрамы зарубцуются, а об остальном она со временем забудет.

Смерть Малики

— A turiddin an tatazowdżini?[35] — спрашивает Абдулах, традиционно припадая на одно колено.

— Naam[36], — отвечает ему Малика, не колеблясь ни секунды, и переходит на классический арабский язык.

Потом падает своему избраннику в объятия и замирает, не в состоянии от него оторваться. Женщина счастлива. Радуется, что наконец кто-то о ней позаботится и снимет с ее плеч груз обязанностей, которые она несет всю свою взрослую жизнь. Она уже не должна будет беспокоиться о содержании семьи, о работе и, что важнее всего, уедет далеко отсюда, на край света, где Дорота никогда не найдет Марысю, которая уже навсегда останется при ней. Абдулах — идеальный, чудесный мужчина, о котором могут мечтать все женщины. Он чуткий, терпеливый, изящный и к тому же любит ее. Даже в постели, любя ее, он относится к ней как к королеве или фарфоровой статуэтке, с которой нужно обращаться очень осторожно.

— Увидишь, все будет хорошо, я в состоянии примирить и соединить наши судьбы, — убеждает ее мужчина.

— Ты же знаешь, как это будет нелегко. — Малика, прижавшись к любимому, смотрит на жизнь достаточно трезво.

— Вместе все кажется простым… — Абдулах чувственно целует свою избранницу.

— Пока я работаю в дипломатическом корпусе моей страны, не стоит даже мечтать. Нас тотчас же обвинят в шпионаже или как минимум в обычной измене, — говорит женщина.

— Слишком давно я сижу на этом месте, чтобы не знать об этом, любимая. Но ведь ты уже через полгода все закончишь…

— Ах ты ловкач! все продумал и спланировал! — выкрикивает Малика, шутливо ударяя его кулачком по плечу. — Как это хорошо, что я уже не должна обо всем беспокоиться сама.

— О том и речь, моя госпожа! Можешь на меня положиться во всем. Я никому не дам тебя обидеть.

— Ты отдаешь себе отчет, что, взяв меня в жены, берешь также мать и племянницу, которая для меня как дочь? Я так сильно ее люблю.

— Как же я могу вас разделить?! — восклицает Абдулах, замерев на софе. — Я никогда бы этого не сделал!

— Но как это примет Мохаммед? Он ни от меня, ни от моей семьи не в восторге. К тому же с некоторого времени Мириам бежит от него как от огня. Значит, боится его. Не знаю, правда, почему.

— Как это? Не могу понять. — Абдулах разводит руками и, как отец, становится на защиту сына: — Он добрый парень, только немного потерянный после смерти матери.

— Мы, собственно, никогда об этом не говорили. — Малика внимательно смотрит своему избраннику в глаза.

— Как и о твоем сыне Муаиде.

— Есть вещи, о которых лучше промолчать. — Женщина, однако, хочет оставить свою тайну при себе. — Может, не стоит ворошить те дела, которые относятся к давнему прошлому?

— Ты так думаешь? Наверное, ты права. Зачем бередить старые раны? На наши отношения это не оказывает никакого влияния.

Такого роскошного и изысканного банкета Аккра, наверное, еще не видела. Все тонет в великолепии и богатстве, как в сказках «Тысяча и одна ночь». Ни один дипломатический ужин или прием не были доведены до совершенства такой степени. Абдулаху, по уши влюбленному в Малику, очень хотелось, чтобы все было организовано по высшему разряду. Ни невеста, ни ее семья в лице бабушки и Марыси не были вовлечены в приготовления.

— Вы, дорогие дамы, отправляйтесь к парикмахеру, косметологу, на массаж, а всем остальным займусь я, — заявил Абдулах, когда ему предложили помощь. — Я хочу сделать вам сюрприз.

Резиденция сияет тысячами цветных арабских фонариков. Даже фонтан напротив парадного входа подсвечен меняющими цвет лучами. Дорожки выстланы мягкими красными ковриками, чтобы ни одна из дам не потеряла и не сломала каблук между камнями, а столики у самого бассейна стоят на искусственной траве. Еду и обслуживание обеспечивает отель «Плаза», лучший в Аккре. Абдулах знает, как Малика ценит изысканность и сколько раз затягивала туда Марысю хотя бы только на кофе с пирожным. Жених специально закупил нежную ткань пастельных тонов и поручил сшить полотенца и салфетки. Он хотел, чтобы все было в тон и пахло новизной. Сервировка тоже необычная: служебные сервизы посла из наилучшего фарфора, украшенные гербом Эритреи — золотым одногорбым верблюдом в обрамлении ветвей олив, и плаке[37] с выгравированными на ручке гербом. Еда ждет гостей не в привычных для всех ресторанов подогревателях наподобие больших мешков, а в отдельных блестящих стальных емкостях или в тарелках от сервиза.

Гости начинают собираться с курантами, отбивающими время. Все интересуются как женихом и невестой, так и приемом, о котором в Аккре говорят уже две недели. Среди приглашенных — известные личности из ганского правительства, работники здешнего МИДа, пара богатых алмазных царьков, множество представителей дипломатического корпуса и несколько «обычных» людей, знакомых Малики и Абдулаха. Марысю и бабушку пригласили на почетное место, сразу же за молодоженами. Мохаммеда не могли найти с самого утра, но из-за множества дел все о нем забыли. Счастливый Абдулах объявил о помолвке и надел на безымянный палец перстень с большим бриллиантом.

— Будьте счастливы! — Сын посла вдруг появляется из окружающих бассейн бугенвиллий и цветущих опунций. — Такая хорошая пара, поздравляю! — говорит он еще громче, так как его первые слова тонут среди рукоплесканий и смеха.

— Сынок, где ты пропадал? — Абдулах с распростертыми объятиями поворачивается в сторону молодого человека, но в этот момент останавливается в полушаге, заметив небольшой револьвер в опущенной руке Мохаммеда. Никто, кроме него, этого не видит.

— Какой диалог между народами, как любите друг друга! Браво! — Парень дрожит всем телом. — Как же ты забывчив, отец! — истерично кричит он, и у всех гостей перехватывает дыхание.

— Нельзя все время бередить старые раны! — отвечает на упреки сына Абдулах. — И нет всеобщей ответственности!

— В чем, черт возьми, дело? — Малика недовольно морщит лоб, она возмущена тем, что этот паршивец портит самый важный день в ее жизни.

— Помнишь, дамочка, как мой дядя подал петицию в твой отдел? Ты тогда только приехала сюда. Он рассказывал мне об этой встрече.

— О чем ты говоришь?! Разве сейчас время и место?

— Самое то! — прерывает ее Мохаммед. — Ты избавилась и от подателя, и от его беды.

— Абдулах, сделай с ним что-нибудь! — Малика просто бледнеет от бешенства. — Знаешь ли ты, молодой человек, что я получала их мешками?!

— А какие-нибудь читала или сразу все выбрасывала в корзину?

— Сынок, поговорим об этом позже. — Абдулах все же решается сделать шаг в направлении своего единственного сына.

В этот момент раздается глухой выстрел, и теперь уже все видят револьвер под длинным рукавом рубашки. Кое-где слышен женский визг, громкие голоса мужчин, гости начинают пятиться. Шокированный жених держится за руку и с удивлением смотрит на юношу.

— Абдулах, что происходит? — Малика отодвигает пальцы любимого и видит, как кровь понемногу вытекает из раны. — Ах ты гад! Что ты затеял?!

Женщина без раздумий бросается к Мохаммеду.

Раздается второй выстрел. На этот раз уже более прицельный. Малика сгибается, держась за левую сторону груди. Все в панике бегут к выходу, переворачивая при этом стулья и стойки с едой, разбивая фарфор и растаптывая его.

«Террористы! Террористы!» — раздаются голоса. К бассейну устремляется увешанная автоматами Калашникова охрана и озадаченно останавливается, видя, что случилось непоправимое.

— Абдулах, о чем это он? — спрашивает Малика, пытаясь узнать, из-за чего умирает. Силы оставляют ее, и каждое слово дается ей с трудом.

— Видимо, человеку все-таки нужно порой погружаться в прошлое, — грустно отвечает мужчина. — Моя жена умерла не от рака или птичьего гриппа. Когда мы были в Ливии, она решила сама вмешаться в дела моей сестры, с которой ее связывала многолетняя дружба. В Триполи сестра вышла в ближайший магазинчик, не взяв с собой документов… такая рассеянная девушка. А это было время расистских акций и чисток, чернокожих брали просто с улицы… обычная облава. И она оказалась в лагере для нелегальных иммигрантов. Моя супруга Фатьма, мать Мохаммеда, добралась до этого лагеря, и ее при попытке помочь невестке вывезли в Сурман и бросили в общую камеру. Дипломатический паспорт оказался в мусорной корзине. К сожалению, подобное случается. Я нашел ее и свою сестру через две недели, две долгие недели. Сестра была в страшном состоянии, а жена ни с кем не разговаривала. Когда мы вернулись в резиденцию в Триполи, она закрылась у себя в комнате. На второй день ее нашел Мохаммед, которому тогда было десять. Он снял мать, висящую на шелковом шнуре от шторы.

— Wallahi, — шепчет Малика.

— Тетя, любимая моя, не оставляй меня, не уходи, — причитает Марыся, склонившись над умирающей.

Бабушка стоит как статуя, не в состоянии двинуться с места.

— Мириам, моя самая дорогая… моя доченька… — кровь тонкой струйкой течет у Малики из уголка рта, — я должна была тебе рассказать, но не подворачивался подходящий случай… Твоя мама… сестра… — Она делает последний вдох, и ее тело обмякает на руках Марыси.

 

Home, sweet home

Продажа усадьбы

В ту минуту, когда Малика умирает, в резиденцию вбегают полицейские, слышен воющий сигнал скорой помощи, а через минуту входят четыре грустных господина в черных костюмах. Марысю отстраняют от мертвой тетки, и она, ослепленная сиянием полицейских вспышек, прикрывает глаза. Старая арабка по-прежнему стоит на своем месте, как жена Лота, обращенная в соляной столб. Абдулах с холодным блеском в глазах оглядывается вокруг.

— Я не знаю, где мой сын, клянусь! Он стоял там. — Он показывает рукой. — Я видел его в последний раз после того, как он выстрелил.

— Вот письмо для вас.

Новоприбывший человек, судя по одежде, принадлежащий к спецслужбам, вручает раненому мужчине конверт.

— Persona non grata[38], у вас сорок восемь часов. — С этими словами он поворачивается спиной и исчезает из освещенной зоны.

— А вы быстрые, — Абдулах улыбается сквозь слезы.

Неизвестно откуда появляется так нелюбимый Маликой посол Ливии. Видно, что его оторвали от домашнего очага: его одежда неряшлива и вообще не официальна. Он подходит к бабушке, берет Марысю под руку, подсаживается к ближайшему, по-прежнему красиво обставленному столику и шепчет, внимательно глядя на нее:

— «Во имя Аллаха милосердного, милостивого! Хвала Аллаху, Господину мира, милосердному, милостивому, Царю Судного дня. Тебя чтим и Тебя просим о помощи».

Пожилая женщина и юная девушка включаются в декламацию.

— «Проводи нас дорогой прямой, дорогой тех, которые одарены добродетелью; а не тех, на которых разгневан, и не тех, которые блуждают»[39].

— «Тот, кто множит зло и кого объял грех, те будут в огне; там будут пребывать навеки…»[40] — Убитая горем женщина сама продолжает молитву, цитируя Коран, который обычно произносят в подобной ситуации. — «А те, которые верят и творят добрые дела, будут пребывать в Саду; там будут пребывать навеки»,[41] — заканчивает она, наклонив голову.

— Бедная Малика, моя доченька! — начинает причитать пожилая ливийка, и все присутствующие смотрят на нее. — И куда же ты пойдешь, что тебе Аллах предназначит?! — спрашивает она, глядя в пространство заплаканными глазами. — Обида сирот, ложь, распутство и внебрачный сын, пренебрежение к родителям, — шепчет, как бы про себя считая множественные грехи дочери, — питье алкоголя, курение гашиша, лжесвидетельство… Что еще плохого ты сделала?..

— Собираемся в двенадцать, а в шесть вечера должно состояться погребение. Посольство все уладило и покрыло все расходы, — сообщает мать, сделав звонок Ахмеду в Канаду.

— Вам обязательно надо все усложнить! — кричит он недовольно. — Я не собирался сейчас выезжать в Ливию. Такое расстояние!

— Ну извини, что внезапная смерть твоей самой старшей сестры спутала тебе планы, — говорит женщина с сарказмом. — Приедешь — хорошо, нет — и не надо, — заканчивает она сухо. — Нам ничего не нужно, и мы тебе тоже не нужны. Уже нет того человека, который всегда был готов вытянуть тебя из дерьма, так что не стоит забивать себе голову.

— Но, мама, ты же…

— Я все поняла. — Мать обрывает разговор и кладет трубку. Она не может больше слышать разглагольствований сына.

— Фирма, которая занимается покойниками, все отследит. Бальзамирование такое же, как для мусульман, все на своем месте. — Ливийский консул бесцветным голосом отчитывается перед отчаявшейся женщиной о ситуации с умершей неделю тому назад Маликой. — Ящик с металлическим гробом внутри будет на кладбище ровно в шесть…

— Они точно с останками моей дочери, правда? — Даже в эту трагическую минуту присутствует некий комический элемент.

— Конечно… У вас четыре часа до отлета. Проверьте, все ли забрали, — дипломат меняет тему. — Прибыли автомобиль и автобусы. Прощайте. — И он быстро выходит, не подав руки и не бросив взгляда на свою собеседницу.

У старой ливийки, которая, в общем, не выглядит на свой возраст, в течение последней недели появляется больше седых волос и морщин, чем за прошедшие нелегкие годы. Ссутулившись, она идет в комнату умершей дочери. Машинально открывает ящики и наклоняется над большим комодом, заметив что-то в его глубине. Она удивляется, потому что впервые видит замок с шифром и небольшой сейф, вмурованный в стену. Сейчас она вспоминает разговор, который состоялся не так давно, перед роковой помолвкой, когда Малика постоянно хотела с ней общаться, хватала ее за руку, смотрела в глаза, рассказывала какие-то странные вещи и была очень неспокойна. Казалось, что все это — только нервы перед важным событием, но теперь можно не сомневаться: у дочери было предчувствие. А еще она говорила что-то о тайнике, поскольку никогда до конца не доверяла банкам и службам. Какие-то цифирки? «Не забудь, мама, дату моего дня рождения, хорошо?» — словно сквозь туман, слышит пожилая женщина голос дочки.

— Марыся, иди сюда, помоги мне! — зовет она внучку. — Я не имею понятия, как открыть эти ворота Али-Бабы. Сделай что-нибудь, крошка! Fisa, fisa! Сейчас за нами приедут, и что тогда будет?

Внучка с бабушкой, присев на корточки, наклоняются и вытягивают добро, которое осталось от Малики. В красивом футляре они находят несколько гарнитуров украшений, на которых она была помешана, и пакуют их в обычные косметички с зубной пастой. Более скромными обвешиваются, как новогодние елки. Две толстые пачки долларов, обвитые банковской тесьмой, без счета запихивают себе под одежду.

— Думаю, что Малика гарантировала тебе хорошую школу, а может, даже заграничный университет, — шепчет на ухо Марысе бабушка, лицо которой от волнения пошло пятнами. — Только помни, моя маленькая, никому ни слова. А особенно твоему отцу.

— Машины уже приехали, выходите, быстро! — слышен голос услужливой Матильды, которая наконец-то получила свободу и решила остаться в Гане. После многолетней службы у Малики и тяжелых испытаний в Триполи и Аккре она хочет почувствовать себя свободным человеком, вновь обрести достоинство и забыть об унижениях. А еще она решила покончить с пустыми мечтаниями о том, что можно стать счастливой в чужой стране, в частности в Ливии.

— Раз уж мы здесь, то должны урегулировать вопрос о наследстве.

Тело Малики еще не предано земле, но Ахмед, оценив сложившуюся ситуацию, уже спешит позаботиться о собственной выгоде.

Хадиджа и мать смотрят на него с презрением, а Марыся — со страхом.

— Может, вы на минутку отложите это дело, господин Ахмед? — холодно произносит Аббас, муж Хадиджи, и, сжав губы, иронично смотрит на него.

— Почему? Это у вас, ленивых ливийцев, много времени, а я человек мира.

— Госпожа, — обращаясь к матери, говорит могильщик, — этот металлический гроб внутри заварен, мы его не сдвинем с места.

— Но я разговаривала с консулом! Он утверждал, что все будет в порядке. Мы обо всем договорились. Все согласовали…

Ахмед иронично улыбается и отходит на два шага в сторону, чтобы зажечь сигарету.

— Уважаемый, это должно быть сделано сегодня. Нельзя отложить или подождать, — Аббас вытягивает купюру в пятьсот динаров и сует ее в грязную ладонь оборванца.

— Тогда нужно поехать в город и найти кого-то с электрической пилой или чем-нибудь таким. Иначе не получится.

— Мы подождем, нам некуда спешить. — Говоря это, Аббас поворачивается в сторону Ахмеда.

Три часа спустя, когда все кладбище уже охватил мрак, а плакальщицы сидели в автомашинах, довольный собой могильщик привозит специалиста по металлу.

— Господин хорошо заплатит, — говорит он. Используя необычность ситуации, мужчина пытается максимально поднять цену услуги.

После частичного разрезания металлического гроба на все кладбище распространяются сладкий трупный запах и вонь формалина. Запах такой сильный, что женщины не в состоянии его перенести и, закрыв носы, убегают к автомобилям. Ахмед еще минуту топчется на месте, потом быстро шагает к машине и отъезжает. Один Аббас, с закрытым хирургической маской по самые глаза лицом и в пластиковых перчатках из аптечки автомобиля, помогает похоронить малознакомую невестку. Марыся с Хадиджей, дрожа, крепко обнимаются. Тетка старается прижать заплаканное лицо девочки к груди, чтобы та не видела подробностей ужасного погребения. Мать Малики не может оторвать глаз от останков дочери, завернутых в белый, местами посеревший саван. В ярком свете чересчур мощной лампы она видит лицо дочери и наконец находит в себе силы посмотреть в полуоткрытые мутные глаза женщины, еще неделю тому энергичной и полной надежды на светлое будущее.

Настойчивый звонок у входной калитки отражается эхом от пустых стен дома. Сломленная болью, с печатью мучений на лице, старая арабка, лязгая дверными ручками, медленно движется к двери. Смотрит на молодого человека лет двадцати, худого, с черными тенями под глазами. Она не узнает в нем никого из знакомых и сразу, без слов, хочет закрыть дверь у него перед носом.

— Бабушка, это я, Муаид, — слабым голосом говорит парень, придерживая жестяную створку двери.

Пожилая женщина присматривается, сосредоточивается и оценивает фигуру. Еще раз смотрит на гостя и только теперь в его утонченном лице видит глаза и рот своей недавно умершей дочки Малики. Это так ее поражает, что у нее спирает дыхание и она хватается за слабое больное сердце. Парень берет ее под руку и через хорошо знакомый двор ведет в холодную гостиную. Туда прибегает красивая юная девушка с белой, нетипичной для арабов кожей и русыми волосами. Она укладывает сомлевшую пожилую женщину на софу, потом спешит за стаканом холодной воды.

— Ты кто? — ворчит она на парня.

— А ты? — отвечает он ей в том же тоне. — Ты прислуга?

— Моей собственной бабушке я буду даром служить до конца жизни…

— Это и моя бабушка тоже. Меня зовут Муаид, — представился он в конце концов и добавил: — Но я тебя не помню.

— Вовремя же ты появился, — презрительно говорит девушка. — Годами не поддерживал отношений с семьей, с матерью, а теперь, когда она лежит в гробу, вырастаешь, будто из-под земли. Интересно, зачем?! — говорит она с горечью.

— Марыся, дай ему шанс. — Бабушка, опираясь на руку внучки, с трудом садится. — Не осуждай парня, ты ведь его даже не выслушала.

Повисает неловкая тишина. Любящая внучка подкладывает женщине под спину подушки, садится около нее и со сжатыми от злости губами поворачивается лицом к нахалу.

— Ну говори, чего хочешь? — спрашивает она в лоб, а бабушка вздыхает и гладит девушку по спутанным волосам.

— Как у тебя дела, Муаид? Как здоровье, учеба и в целом все? — спрашивает старая ливийка. Голос ее тих и слаб. — Как Лондон?

Девушка фыркает, срывается с места и быстро идет в кухню, расположенную на втором этаже.

— Любимая, сделай нам чаю и принеси мне валиум и глюкардиамид.

— Или одно, или другое, — ворчит девушка, — такое количество лекарств скорее убьет тебя, чем поставит на ноги.

— Умница моя внучка. Очень любила твою мать и пользовалась взаимностью. Она заменила Малике ребенка, который ее бросил.

Воцаряется неловкая тишина, которую парень прерывает в тот момент, когда Марыся спускается сверху, неся кувшин зеленого чая с мятой и лекарство для бабушки.

— Неделю тому назад я случайно встретил в Лондоне Лейлу, — грустно начинает он. — Твою племянницу, бабушка. Она приехала в психиатрическую клинику навестить приятельницу, у которой депрессия. Мы просто натолкнулись друг на друга.

— А ты что там делал? — спрашивает женщина.

— Я уже год лечусь, — признается грустно Муаид.

— У тебя СПИД или что-то подобное? — беспокоится бабушка.

— Все не так плохо. Да, я употреблял наркотики, но у меня были деньги на одноразовые иглы и шприцы.

— Хорошо. — Пожилая ливийка вздыхает с облегчением, будто зависимость от наркотиков ничуть не страшнее простого гриппа или ангины.

— Учиться я начал год назад, но из Ливии я приехал уже зависимым и через полгода попал в плохую компанию. У меня была замечательная цель, но, вместо того чтобы учиться, я доставал дозы за бабки, а девушки перли и в двери, и в окна. Позже все покатилось по наклонной. Однажды меня взяли под кайфом, когда я спал на Оксфорд-стрит. За это получил так называемую мойку. Двадцать четыре часа ареста и пятьсот фунтов штрафа. Это стало случаться все чаще, по мере того, как я становился все более зависимым. Мама посылала деньги, поначалу еще звонила, а потом уже ничего, ноль контакта или заинтересованности… Только травка. Я чувствовал себя лишним, нелюбимым, ненужным. Я понимал, что мешаю ее изысканной дипломатической жизни. Мало того что ублюдок, но в придачу еще и наркоман.

— Она ведь предлагала тебе приехать в Аккру, правда?

— Ага, приглашала на праздники, но не вернуться и жить с ней. Она все время повторяла, что в Гане нет хороших учебных заведений и каждый, у кого есть деньги или хоть немного способностей, едет учиться в Европу или Америку. А у меня ведь речь шла уже не об учебе, а о том, чтобы чувствовать себя любимым и кому-то нужным. Иметь дом. Если ребенок растет без отца, он уже одинок и немного не такой, как все. Но если еще и мать к нему так относится, то это настоящая трагедия. Я знаю, что я слабый человек и нуждаюсь в заботе близких. Мне просто хочется тепла. Разве это так много?

Снова воцаряется неловкая тишина, и Марыся на самом деле должна признать, что тетка Малика наверняка не хотела держать сына при себе. Она всегда презрительно говорила о нем, вздыхала с облегчением, когда тот не принимал ее приглашений. Девушка чувствует жалость к родственнику, и ей стыдно за свое поведение.

— После очередного задержания, когда наркотики были у меня уже не только в крови, но и при себе, суд дал мне выбор: отказ от наркотиков и общественная работа или как минимум пять лет тюрьмы. Разумеется, я выбрал попечительство, но не знал, на что решился. Я пережил ад. А сейчас остался еще месяц лечения. Позже, уже как волонтер, я должен буду работать там посменно два года только за проживание, еду и стирку. В общем, совсем неглупая идея. Может, пройду курсы санитаров или медицинского спасателя… Короче, мне это интересно. Оказалось, что я люблю помогать больным и зависимым людям.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. — Бабушка, уже с румянцем на лице, отгоняет от себя мрачные мысли.

— Как закончишь, сможешь открыть такое отделение в клинике твоей мамы, — включается в разговор Марыся.

— Только в Ливии любая зависимость — это идейный враг и решается другим способом, — несмело смеется Муаид.

— Просмотришь все предписания и сделаешь отделение… что-то вроде реабилитации.

— Давайте уладим это дело, у меня через четыре часа самолет. — Ахмед с порога начинает разговор о продаже всего семейного имения.

— Сын, это так не делается, мы должны все подробно обговорить. — Старая мать так легко не собирается уступать ему.

— Ну хорошо, чего вы хотите? Что вам нужно? Говорите, а я над этим подумаю, — заявляет Ахмед. — Видно, вы подготовились к разговору.

— Купим себе небольшой домик, я уже спрашивала о цене, она вполне приемлемая. Это будет, может, одна десятая от того, что ты получишь за нашу резиденцию.

— Извините, какую-такую нашу? — спрашивает на повышенных тонах мужчина.

— Этот участок добыла Малика, как, впрочем, и все, чем мы владеем. А отец построил дом, который после развода достался мне.

— Вот и отлично! — Ахмед вскакивает и хлопает себя по бедрам. — Так иди к нему и скажи, чтобы он продал его. Интересно, сколько ты тогда получишь?

— Давным-давно, неосмотрительно или, возможно, просто потому, что у нас не было выбора, мы сделали тебя нашим махрамом. И сейчас я вынуждена говорить об этом с тобой.

— Замечательно, что ты помнишь, мамочка, у кого здесь туз в рукаве! — Ахмед с перекошенным от злости лицом склоняется над матерью.

— Ты меня не испугаешь, сын. В конце концов, на меня уже мало что действует. Поэтому, несмотря ни на что, тебе придется выслушать, чего мы с Марысей хотим и в чем нуждаемся. Любая дискуссия излишня, а возражения бесполезны. — Женщина тычет искривленным от работы и ревматизма пальцем в грудь сына, пытаясь поставить его на место. — Деньги на дом — это пятьдесят тысяч, в плохом районе, но на большее я рассчитывать не могу. Марыся должна еще четыре года учиться в международной школе: если уж начала, то пусть закончит. Образование — будущее женщины.

— А это уже я буду решать. — Ахмед хочет встать, но мать с необычной для нее силой неожиданно бьет его раскрытой ладонью в лоб, и он, шокированный, плюхается на сиденье.

— Да что такое, черт возьми, я тоже имею к этому отношение!

Пожилая женщина с удивительной стойкостью духа перечит сыну:

— Ей осталось два года IGCSE и потом два уровня А. Если тебе никто не объяснил, значит, я тебя просвещу, что такое гимназия и лицей. На обучение твоей дочери требуется около десяти тысяч динаров, совсем немного для хорошей международной школы, но это потому, что у ливийцев валютная дотация и платят они только в местной валюте.

— Окей, но с одним условием.

— Каким именно? — Пожилая арабка знает, что нужно ждать подвоха.

— Когда она закончит все эти школы, которые ей на хрен не нужны, то приедет ко мне и моей жене в Канаду и в качестве выплаты долга будет жить с нами и помогать немного по дому. У нас уже двое детей, а третий на подходе.

— Ты что, хочешь, чтобы девушка с таким образованием была твоей прислугой?! — Мать не верит своим ушам.

— Если позвал, то позвал, это мое условие. — Ахмед, уже никем не удерживаемый, направляется к двери.

— Insz Allah, сын, — отвечает потрясенная мать. — Даст бог, сдержу обещание.

— Не вмешивай в это Аллаха, даешь слово — и точка.

— Даю… — шепчет она ошарашенно.

— Ну и выбросим это из головы. — Ахмед довольно потирает руки. — Все продадим оптом одному покупателю, так как у меня нет много времени, чтобы с этим играться. Любая цена хороша.

— Разумеется! Курочка по зернышку клюет… Подожди, подожди, так ты сбываешь не только наш дом?

— Еще резиденцию в Джанцуре, ферму и клинику…

— Ничего себе! — Мать бросается на Ахмеда с кулаками. — В клинике лежит твоя сестра, которая до сих пор в коме! И, в конце концов, что-то принадлежит Муаиду, сыну Малики, если ты помнишь еще о его существовании. Он ничего не захотел, никаких денег!

— Да он же наркоман! Небось, уже давно лежит в какой-нибудь британской канаве, обколотый насмерть!

— Представь себе — нет, и если сомневаешься, что ему это действительно принадлежит, то я тебя так взгрею, что боком выйдет. — Мать лупит Ахмеда по спине кулаками и выпихивает за дверь.

Притеснения

— Не знаю, хорошая ли это идея, мама. — Хадиджа неодобрительно смотрит на одноэтажный домик в ряду построек и с ужасом осматривается вокруг. Дом из известняка, который буквально рассыпается от старости. Кое-где видны трухлявые деревянные балки, двери нужно менять. — Никто из нашей семьи или знакомых даже мысли не допускает, чтобы приобретать жилье на Фашлум.

— Ну так мы будем первыми. — С лица старой женщины не сходит улыбка, как если бы она стояла на пороге дворца. — Я уже купила и заплатила, любимые. Нужно это только немного отремонтировать.

— Аббас ведь хотел тебе помочь с деньгами. Нашла бы место получше, — не сдается округлившаяся от беременности дочка. — Еще можно отказаться?

— Но нам с Марысей здесь нравится. — Бабушка обнимает внучку, притягивая ее к себе, хотя девушка, кажется, не очень довольна. — Не всегда человеку выпадает удача жить в особняке. Нужно научиться быть счастливым везде.

— Но пойми, это бандитский район! — Хадиджа не хочет даже войти внутрь. — Если вас ограбят, то будешь радоваться, что не убили.

— Не пугай мне девушку! Я купила домик у югославки, которая жила здесь счастливо более двенадцати лет. Одна с девочкой! И как-то ничего с ними не сделалось!

— А может, они торговали телом… Может, тут был обычный бордель! — выкрикивает Хадиджа еще более отчаянно, а глаза Марыси становятся похожими на блюдца.

— Не болтай глупостей! — Мать, которую сейчас ничто не может вывести из равновесия, объясняет: — Женщина эта была парикмахером и делала прически элегантным дамам из посольств и заграничных фирм. А вокруг живут простые, порядочные, много работающие люди. Почему они должны быть злодеями или преступниками? Только потому, что бедные?

— Ну, если ты так говоришь…

— Через месяц я приглашаю тебя и твоего очаровательного мужа с детками к нам на обед. Тогда увидишь, что можно сделать из такого домика.

Бабушка и Марыся тяжело работают, стараясь приспособить к своим потребностям маленький двухкомнатный домишко. Окна одной спальни выходят на улицу, значит, должны быть все время закрытыми и зашторенными жалюзи от взглядов любопытных прохожих, а окна второй, в которой находится «королевство» Марыси, — на внутренний дворик, самое приятное место в доме. Оно весь день освещено солнцем, поэтому растения, посаженные пожилой ливийкой, растут быстро и даже радостно. Посередине стоит пластиковый стол с четырьмя стульями, за который небольшая семья чаще всего собирается к обеду, в углу спрятан гриль, а на стене закреплен пятидесятилитровый бойлер, который, к сожалению, не поместился в ванной. Прихожая совсем небольшая, но, в общем, ее можно считать еще одной комнатой для отдыха.

Марыся очень устает, ведь она не привыкла к тяжелой физической работе. Но, видя плоды своих усилий, чуть не лопается от гордости.

— Самое худшее было с теми чертовыми подоконниками, — признается она бабушке.

— Не ропщи, внучка. Это неприятно слышать Аллаху, который все знает.

— Извини, но я измучена. Наградой мне будет выражение лиц Хадиджи и Аббаса. Ха!

С той поры тетка вместе с мужем и детьми часто заходит в гости в маленький домик на Фашлум и уже не делает замечаний относительно скромного района. Аббас все же решается и нанимает бригаду, чтобы домик поштукатурили и покрасили. Покупает также тяжелую кованую дверь с большим замком и только тогда вздыхает с облегчением. Сейчас он может спать спокойно, зная, что две близкие сердцу его жены родственницы в безопасности.

Проходит три года. Три долгих года обычной, но приятной жизни, без бурь и больших перемен.

Хадиджа благополучно рожает здорового красивого мальчика и, несмотря на свой возраст, сейчас снова беременна. Ее худенькая модельная фигурка остается в прошлом, но женщина излучает такое счастье, что наверняка не расстраивается по этому поводу.

Муаид отрабатывает два года волонтером в Англии, заканчивает все, какие только возможно, медицинские курсы и возвращается в старое родовое гнездо в Триполи. Он становится совсем другим человеком, причем не только внешне: прежде всего он меняется психологически. Парень поправился, посвежел, научился смеяться, рассказывать анекдоты — он готов помочь всем, кто в этом нуждается. Теперь окружающие видят в нем милого и славного человека. Из отложенных денег Муаид покупает первую в Триполи реанимационную машину, ведь здесь столько всего случается каждый день и очень часто пациента, которому можно было спасти жизнь и здоровье благодаря квалифицированной первой помощи, довозят до госпиталя на тряском пикапе в виде растения. Может, так было и с Самирой, состояние которой нисколечко не ухудшилось, но и не улучшилось. Она просто очень ухоженный овощ.

Марысе из-за проживающих по соседству мусульман-традиционалистов приходится сменить свой имидж. Она исключила из гардероба любимые шорты, мини-юбки и топы на бретельках, в которых каждый день бегала в Гане. Покупает с бабушкой на большом рынке Джума Сада джинсы с высокой талией, длинную юбку «в пол», блузки с широкими рукавами до ладоней и туники, закрывающие пуп, а на голову — разноцветные платки, которые бабушка научила ее завязывать по арабскому обычаю. Красить волосы в более темный цвет не имело смысла, ведь их и так не видно, а по цвету кожи девушку можно принять за сирийку, такую же, как те, что живут на пару домиков дальше о улице. С соседями женщины подружились очень быстро. В школе Марыся — лучшая ученица, и бабушка этим гордится. Девушка отлично успевает по всем предметам, но больше всего любит биологию, химию и английскую литературу. Она побеждает в одном конкурсе за другим, а за первое место в одном из международных состязаний получает современный лэптоп. Учителя пророчат ей светлое будущее и обещают помочь получить правительственное направление на учебу в один из европейских университетов. Они говорят, что выезд Марыси практически уже в кармане.

Девушка с горечью вспоминает злополучную ситуацию в Гане: тогда тоже все пророчили ей большую карьеру, а безжалостная жизнь одним выстрелом уничтожила все планы.

— Внучка, как ты посмотришь на небольшие перемены? — спрашивает бабушка теплым летним вечером, когда Марыся выносит во двор кувшин холодного чая karkade[42] и собственноручно испеченные масляные пирожные.

— А в чем дело?

— Тетя Хадиджа проговорилась твоему отцу о том, где мы живем. Он вынудил ее.

— Ну и что с того? Он что, не знал?

— Нет.

— А что это меняет? Мы должны чего-то опасаться? — Марыся забрасывает свою собеседницу вопросами.

— Три года тому назад он кое-что потребовал от меня, — загадочно произносит бабушка.

— Говори яснее, о чем речь. Перестань уже делать непроницаемое лицо! — нервничает девушка.

— Ты, конечно, дочь своего отца, и он может решать все в твоей жизни и заботиться о твоем счастье. От него также зависит то, что ты будешь делать и где. Разве что у тебя появится какой-нибудь другой махрам, с которым ты найдешь общий язык.

— Бабушка, ты смеешься?! Что за шутки!

— Таковы уж реалии мусульманской культуры, а также нашей страны и нашего закона. Поэтому твоя мать не могла выехать отсюда с вами, так как ты и Дарья принадлежали отцу. А она очень этого хотела. Если бы тогда ей удалось это сделать, в нашей семье было бы на одну трагедию меньше.

— Это было сто лет тому назад, мы были еще маленькими, может, поэтому так все случилось. Сейчас я взрослая, отец не может делать со мной все, что ему вздумается, не может обращаться со мной как со своей собственностью! Это бесправие!

— Нет, любимая, это арабское право, шариат.

Воцаряется тишина, во время которой Марыся нервно сжимает и разжимает ладони, а старая ливийка ждет, чтобы внучка успокоилась. Через минуту она рассказывает об обещании, которое дала три года тому назад. Отец Марыси уже сейчас интересуется, не изменила ли она место проживания.

— Может, я преувеличиваю, но после того, как обжегся на молоке, приходится дуть на воду, — объясняет она. — Наш домик после ремонта выглядит вполне прилично, так что найти покупателя будет легче. К тому же нам заплатят в два раза больше того, что мы за него отдали, поэтому можем остаться в прибыли, — добавляет пожилая ливийка с грустной улыбкой.

— Но… Бабушка! — Марыся взрывается плачем. — Это же наш дом, первый нормальный дом, спокойный и счастливый, после всех испытаний и бед, которые с нами случились!

— Что же делать, любимая? Другого выхода нет, мы всего лишь женщины.

— А тут все изменилось, правда, Дот? — Слегка лысеющий мужчина от возбуждения просто подскакивает на сиденье рядом с водителем.

— Да, да, большая разница, — подтверждает приятный сорокалетний господин, который сейчас исполняет обязанности консула в Триполи.

— Насколько мне известно, ты уехала отсюда уже достаточно давно, так ведь? — обращается он к засмотревшейся на горизонт красивой блондинке.

— Больше семи лет назад. Время быстро бежит, — отвечает Дорота изменившимся голосом.

— Здесь уже в те времена все было довольно современно, — смеется консул. — Лучше, чем в любом польском доме.

— Это действительно так, семья моего бывшего ливийского мужа купалась в достатке и роскоши.

— Да, да…

— Едем в старый Гурджи, сейчас в этом районе живет моя бывшая свекровь, там же видели и Марысю, — переходит она к конкретике.

— Да, знакомый детектив из итальянского посольства нашел ее тут. После смерти Малики мать вернулась из Ганы, но одна не в состоянии была содержать большой дом в центре и должна была заменить его более скромным, в худшей части города, — объясняет Дорота, с любопытством и грустью осматриваясь вокруг.

— Вот это был домина! — с восторгом говорит дипломат. — Мы вместе с женой из любопытства подъехали и посмотрели на него с улицы. Там, должно быть, шикарные апартаменты!

— Неплохие, — признается женщина без излишней эйфории.

— С твоей золовкой, которая помогла тебе с младшей дочкой, произошел несчастный случай — роковая случайность. Такая молодая, красивая женщина — и столько лет живет как растение. Что за жизнь!

— Ее действительно жаль, — признается Лукаш, а Дорота кусает губы, вспоминая их последнее свидание с Самирой, как если бы это было вчера.

— Мы уже близко, — говорит консул, и женщина видит, что он начинает нервничать. — Дорота, идешь как можно быстрее, забираешь дочь в машину, и едем в посольство. Я оформляю ей временный паспорт и отвожу вас в Тунис. Дело в шляпе! Вечером пьем шампанское в Джерби.

Он вздыхает с облегчением, как будто все уже улажено.

Стройная женщина одета в простые элегантные брюки-сафари и блузку с длинным рукавом. Сердце у нее не на месте. Она выходит из машины и направляется к одноэтажному домику. Страх сжимает ей горло. А если Марыся ее не узнает? В ту самую минуту, словно по мановению волшебной палочки, из дома выбегает худенькая девушка в цветастом платке на голове. Прошло столько лет, но мать все равно знает, что это ее дочь.

— Марыся, Марыся! — громко кричит она, но девушка даже не оборачивается. — Мириам, ja binti!

— Szinu?[43] — невежливо отзывается девушка.

— Мириам, доченька, не помнишь меня? — спрашивает дрожащим голосом Дорота.

Девушка стоит как вкопанная, смотрит на нее широко открытыми глазами и, кажется, не верит самой себе.

— Это невозможно, ты же мертва! — со злостью выкрикивает она по-арабски. — Так говорили папа и тетя Малика, и это правда. Chalas![44]

— Но я стою перед тобой, и я не дух. — Женщина делает шаг вперед и протягивает руки, желая ее обнять.

— Так нельзя, так не должно быть! — Девушка испуганно пятится к дому. — Тебя не было несколько лет, ты оставила, бросила меня, а сейчас явилась, истосковавшись?!

— Вначале я не могла с тобой связаться, а потом не могла тебя найти, — пытается объясниться Дорота, и сердце ее сжимается от боли.

— Тра-та-та, — говорит Марыся, словно маленький избалованный ребенок. — Не верю я в это. Пока человек жив, все возможно.

— Не все так просто в жизни. Но постараюсь тебе объяснить. Пойдем со мной, вернемся домой, в Польшу. У нас будет достаточно времени на разговоры, и тогда я спокойно расскажу тебе обо всем.

— Что?! — кричит потрясенная девушка, и люди на улице начинают обращать на них внимание.

— Мириам, fi muszkila?[45] — доносится из открытого окна взволнованный голос.

Красивая, немного за тридцать, блондинка поднимает глаза и видит седую голову своей бывшей свекрови. Они долго смотрят друг на друга. Мать Ахмеда первой опускает взгляд и скрывается за окном.

— Мама, прости, я так сильно тебя любила, ты мне так была нужна… Но тебя не было, тебя слишком долго не было… — шепчет расстроенная Марыся. — Сейчас уже слишком поздно. Здесь моя семья, мои близкие, мой дом и моя религия. Я не могу это все оставить, не могу их покинуть.

Время спасаться бегством

— Эй ты, засранка! — Ахмед все-таки сумел отыскать дочку. — Вы думали, что скроетесь от меня, что я тебя не выслежу! — зло выкрикивает он и сильно хватает девушку за руку. — Есть только одна такая школа в Триполи, вы, идиотки!

Ученики, выходящие из здания, останавливаются и наблюдают за необычной сценой. Учительница английского языка, британка, бежит к ученице, которой угрожает опасность.

— What’s up? Что вы творите? Я вызову охрану! — предупреждает она мужчину, пытаясь оттянуть его от девушки.

— Это моя дочь! Отвали, дамочка! — с привычным для него хамством отвечает Ахмед. — Я могу делать с ней все, что мне заблагорассудится!

Марысе кажется, что от стыда она провалится сквозь землю. Как точно сбываются опасения бабушки… Именно этого она и боялась. Она умная и опытная женщина, однако иногда убежать от судьбы нельзя …

— Это правда, Мэри? Это твой отец? — с жалостью спрашивает учительница, надеясь, что это неправда.

— Да, все в порядке. Спасибо.

Ахмед грубо впихивает дочку в салон, и машина, визжа шинами, отъезжает.

— Ты, засранка, даже не мечтай, что я когда-нибудь изменю решение. А старая мать, если дала слово, должна его держать. Разве что хочет в пекле жариться, а на тот свет ей уже скоро.

— Но до окончания школы у меня еще почти год!

— Мы с женой пришли к выводу, что будет лучше, если ты все-таки получишь это чертово свидетельство, раз уж в тебя столько бабок вложено. Сможешь где-нибудь поработать и, по крайней мере, хоть частично отдать долг.

— Это были деньги тети Малики, а за дом я больше должна бабушке, это ее… — Девушка осекается на полуслове, так как отец отпускает ей такую крепкую пощечину, что она виском ударяется в боковое стекло машины.

— От капризов придется отучиться, иначе выбью их из тебя, как из собаки. Такая же, как и твоя мать, польская подстилка! Хорошо, что эту курву уже давно черви съели. — С этими словами он резко останавливает машину и выбрасывает дочку на улицу. — Будешь здесь до окончания школьного года, и я помогу тебе сдать выпускные экзамены. Сразу же после них выезжаешь, не забудь об этом. И не советую увиливать: найду тебя где угодно, хоть на краю света!

— Если человека вынудили дать слово, то это не считается. Обещание дается только добровольно, — говорит бабушка, лицо которой отражает глубокую сосредоточенность. — Я была у имама, и он подтвердил мою точку зрения. И еще одно: если обещание может причинить кому-то вред, то мы вообще не обязаны исполнять его.

— К чему ты ведешь? — Марыся поднимает раскалывающуюся голову от подушки и смотрит стеклянными глазами на любимую бабушку.

— Еще накануне переезда на новое место, чтобы подстраховаться и подыскать нам хорошее убежище, я начала звонить всей семье, разбросанной по миру. Тем, кто живет в богатых странах, начиная от моих братьев в Лондоне и Чикаго и сестры во Флориде, но эти от нас открестились. — Старая ливийка выразительно поджимает губы. — Единственная моя сестра-бедолага, которая вышла замуж за йеменца, сказала, что будет рада помочь. Даже ее старый проворчал в трубку на каком-то странном диалекте, что ему без разницы, будет ли в семье на два рта больше или меньше.

— А где это вообще находится? — Марыся, уже вполне пришедшая в себя, хмурится.

— На Аравийском полуострове. Там царят сплошная бедность и отсталость. — Бабушка наклоняет голову, как бы стыдясь своих слов. — К тому же север с югом никак не могут помириться, как и тамошние племена тоже.

— А может, нам хватило бы денег, чтобы я закончила последний год школы в Англии? Потом подыщу себе какую-нибудь работу, — предлагает девушка, пытаясь найти другой выход из ситуации.

— Увы, это превышает наши возможности, даже простая жизнь в Англии страшно дорогая. Да и как я могла бы заработать там на жизнь? — улыбается она саркастически. — На работу меня никто не возьмет, я старая. Я могла бы получить единственную должность — дворника или уборщицы туалетов.

— О, бабушка, я бы не позволила тебе этого! — возмущается Марыся. — Ты шутишь!

— К сожалению, это правда, — повышает голос пожилая женщина. — Ты должна была поехать с матерью, — говорит она после паузы. — Только представь, сколько она приложила усилий, чтобы тебя отыскать… Плохое решение ты приняла, моя девочка.

— Извини, мне что, надо было оставить тебя здесь одну?! После всего, что мы вместе пережили, вытерпели? — Марыся резко вскакивает и энергично жестикулирует от охватившего ее возмущения. — Не та мать, которая родила, но та, которая воспитывает и заботится о своем ребенке.

— А как она это могла сделать? Я не знаю подробностей, что стало с Доротой и как ее обидел твой отец. Ты могла узнать об этом у нее, но не захотела, не дала ей никакого шанса. Боюсь, что тайну знала только Малика, которая забрала ее с собой в гроб. Это она помогла брату обстряпать то гнусное дельце. Пусть Аллах простит все ее грехи или хотя бы, по крайней мере, часть их.

— Ja hadżdża [46], я прошу еще раз подумать, — говорит расстроившийся Аббас. Муж Хадиджи помогает им в каждой ситуации, поэтому и сейчас старается убедить тещу отказаться от принятия неправильного решения.

— Не так официально, я не святая, да и в Мекке была сто лет тому назад, — возражает женщина с улыбкой. — Мы не видим с Марысей другого выхода. Там, на краю света, мой вредный сын наверняка нас не найдет и не поработит нашу красивую и умную девушку. Ведь мы не собираемся быть в Йемене до конца жизни, это временно. Марыся окончит школу — в Сане, кстати, тоже есть хорошая международная школа, — а потом пойдет в университет… Может, в Польше? — При этих словах она выразительно смотрит на внучку.

— На разговоры нет времени. — Девушка хватает чемодан и вбрасывает его в багажник большой «тойоты». — Хорошо было бы за день добраться до Джербы, это четыреста километров, а там уже граница. Мне как можно быстрее хочется оказаться по другую сторону.

— Наверное, как и всем, — говорит смуглый мужчина и садится рядом с Хадиджей.

Они решились на совместную поездку, чтобы ситуация смотрелась естественно. Обычная семейная поездка в Тунис, которая никого не должна удивлять. Бронирование номера в пятизвездочном отеле «Abu Nuwas Golf» на неделю стоит немало, но зять — надежный парень. Границу пересекают легко, за какие-то десять минут, и все, кажется, идет как по маслу. Зять, взявший на себя роль махрама, уверенно отвечает на короткие вопросы, и никто ни к чему не придирается.

— Мама, Мириам, не едьте! — Хадиджа стоит перед отелем и не может сдержать слез. — Я чувствую, что уже никогда в жизни вас не увижу.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — сплевывает бабушка через левое плечо. — Не говори глупостей, а то еще и правда накличешь беду. Тьфу!

— И ничего не выдумывай, тетя, — присоединяется к бабушке Марыся и прижимает кругленькую женщину к своей молодой упругой груди. — Представь, что мы просто решили побольше узнать о Йемене. Ну а мой папочка вряд ли отважится туда за мной приехать.

— Хадиджа, доченька, — мать протягивает ей большой бархатный футляр, — это осталось от Малики. Пусть принесет тебе больше счастья, чем ей.

— Не нужно…

— Вы так нам помогли… Позаботься о ней, Аббас, и пусть тебя благословит Аллах. — С этими словами старая ливийка садится на заднее сиденье такси, которое везет ее с внучкой сквозь темную ночь в Тунис.

Из столицы Туниса они летят во Франкфурт, где на огромном аэродроме через час находят ворота, через которые отправляют пассажиров в Сану.

— Бабушка, они что, какие-то ненормальные? — спрашивает Марыся. — Неужели не знают, что в целях безопасности с такими ножами нельзя садиться в самолет? — Девушка усмехается себе под нос, когда охрана забирает, наверное, уже пятую джамбию[47] у ругающихся из-за этого йеменцев.

— Такая традиция, — отвечает бабушка, едва сдерживая смех. — Просто средневековая. Но посмотри, молодое поколение не устраивает таких цирковых номеров и даже стыдится за своих пожилых соотечественников.

Арабка показывает на парня, ровесника Марыси, и мужчину, которому где-то около сорока. У юноши пунцовые щеки, он закрывает глаза, а позже пытается убедить традиционалиста, что нож им утрачен навсегда.

— Ой, бабушка, куда нас несет? — вздыхает девушка и поеживается от страха.

— Не волнуйся, все будет не так уж плохо. Главное — видеть во всем хорошее, а остальное sza Allah.

 

Спасение в Йемене

Второй дом в Сане

Почти всю долгую дорогу бабушка и Марыся разговаривают. Девушка больше слушает и задает вопросы, а старая седовласая арабка рассказывает.

— Мой отец был сообразительным, хотя и необразованным мужчиной, — начинает она семейную сагу. — Даже с королем Идрисом сумел наладить отношения, а был всего лишь обычным рыбаком.

— Он заработал деньги рыбацким промыслом? — удивляется Марыся и с улыбкой добавляет: — Разве что ему попалась какая-нибудь золотая рыбка.

— Больших денег мы никогда не имели, но на трехэтажный дом в старом итальянском районе нам хватило. Даже на образование всем детям, а было нас восьмеро.

— И что же такого мой пронырливый прадедушка делал?

— Сориентировался, вернее, его жизнь заставила. Конечно, работа, которую выполняли в нашей семье из поколения в поколение, не давала возможности комфортно жить, можно было только существовать в беде и нужде. А он хотел чего-то большего. Он жил недалеко от берега, тогда еще в маленьком каменном домике, и заметил, что все больше иностранцев, итальянских дипломатов и высокопоставленных служащих, работающих там, хотели бы прогуляться на лодке со своими женщинами в элегантных шляпках. Два-три корыта там, может, и имелось.Но они были в плачевном состоянии и обслуживали обычных итальянцев, жадных и прижимистых. Мой отец приобщил к этому делу двух своих братьев, они тогда были еще подростками, и всего за неделю переделал старый катер в красивую, ярко раскрашенную прогулочную лодку с тентом. Люди убивались, чтобы на ней покататься! — Бабушка смеется, прикрывая рот рукой, потому что в самолете уже погасили свет и пассажиры стали готовиться ко сну. — Ко всему прочему отец позаботился о том, чтобы подавать отдыхающим холодные напитки, а также арбузы и дыни, которые мы выращивали на участке в пригороде. Через год у него было уже три таких лодки, а через пару лет он стал самым крупным перевозчиком в старом Триполи. Постепенно отец познакомился со многими высокопоставленными людьми, богатыми итальянскими землевладельцами, которые его любили, потому что он умел разговаривать на их языке. Он знал даже пару молокососов из королевской семьи. Для этих он устраивал специальные ночные рейсы с попойками, на которые они брали веселых или просто бедных ливийских девушек. Отец, разумеется, в этих случаях был глух и слеп, и за это его очень ценили, потому что именно такой, собственно, и требовался. Благодаря этому отец смог купить за полцены дом у одного азартного игрока, но банкрота, открыл магазин жемчуга на Турецком базаре, отослал всех своих детей в школу, причем не куда попало, а в итальянскую. Я еще помню христианские молитвы к их Богу, и, несмотря на то что у меня было иностранное имя, я быстро приспособилась жить там.

— Бабушка, а как тебя вообще зовут? — спрашивает Марыся.

— Надя, — шепчет женщина. — Однако меня никогда никто так не называл, только мать или бабка. Наверное, скоро и сама забуду это имя…

— И что дальше, бабушка Надя? — Девушка прижимается к ней и грустно смотрит женщине в глаза.

— Недолго я радовалась итальянской школе и европейским подругам. Так меня отвратило, что я дома не хотела разговаривать по-арабски, не хотела ходить с близкими в мечеть молиться Аллаху. Словно на крыльях летела в костел Святого Франциска и там пела гимны и псалмы. Все ливийское было для меня «фу», а все заграничное — «цаца». Когда мне исполнилось десять лет, отец решил покончить с этими проказами. К слову, мои братья хотели учиться в обычной маленькой арабской школе, вот и меня туда перевели. Я плакала пару недель, но это не помогло. Самой сообразительной и умной из моих родственников была Малика, к которой мы, собственно, едем. Она не только окончила итальянскую школу, но еще и с лучшими оценками, а позже включилась в освободительное движение Каддафи. Она, как одна из первых ливиек в политике, боролась за эмансипацию женщин. Скажи, она кого-то напоминает тебе?

— Ее тезку, твою дочь Малику?! — спрашивает шокированная Марыся.

— Конечно! Отец выдал меня замуж, когда мне еще не было шестнадцати, а ее до двадцати не могли заставить. А когда отец пытался угрожать ей и даже бил, Малика пугала его вождем Муаммаром и муниципалитетом. Так он ничего и не смог поделать, так он боялся своей дочки и ее порядков.

— Неплохо для того времени! — в восторге восклицает девушка.

— Как меня это радовало, ты и представить не можешь! Наконец-то кто-то поставил на место такого ярого шовиниста! — продолжает пожилая ливийка, и Марыся не узнает своей всегда спокойной и покорной бабушки. — Когда Малике исполнилось двадцать лет, она поняла, что сидение на двух стульях не может продолжаться долго, и решила, что будет заниматься только учебой. В те времена благодаря Каддафи открылась для женщин дверь в науку. Малика надумала учиться за границей, в Лондоне, чтобы быть как можно дальше от отца и братьев, ничем не отличавшихся от родителя и ему подобных. Конечно, она получила стипендию и без оглядки, молниеносно выехала. Тогда я видела ее в последний раз.

— Сколько ей было лет? Когда это было?

— Двадцать два, солнышко. Почти сорок лет тому назад. — Бабушка грустно вздыхает. — Не уверена, узнаю ли мою сестру.

Марыся с жалостью смотрит на свою собеседницу. Быстро подсчитывает ее возраст и видит, как печали и грусть состарили ее, отразившись на красивом когда-то лице. Весь лоб изрезан длинными морщинами, а между бровями — еще две вертикальные, под глазами — никогда не исчезающие синие тени, а углы губ от постоянных огорчений опустились книзу. Седые волосы на висках тоже добавляют лет, а ведь их еще не так много. Девушке шестидесятилетняя бабушка всегда казалась старой, особенно после событий в Гане.

— Хватит, не смотри на меня так! — Ливийка закрывает лицо руками, на которых расцвели темные пигментные пятна. — Я никогда не берегла себя, в жизни не пользовалась косметикой и не помню ни одного дня, чтобы позволила себе отдохнуть от семьи, готовки, стирки, уборки… Но я не жалуюсь, видимо, такой у меня характер. Кроме того, молодая дамочка, арабки быстро стареют. Может, это связано с нашей темной кожей. Как хорошо, что тебя это не касается, моя белолицая красотка, — ласково говорит она и гладит внучку по щеке.

— Позже связь с Маликой почти полностью прервалась, — продолжает она свой рассказ. — Из Лондона она написала два письма: в одном сообщила, что выходит за муж за инженера из Йемена, в другом, через три года после этого, известила, что они едут с двухлетним сыночком проведать семью мужа, которая живет в Сане. Также она упомянула, что не планирует оставаться в бедном и заброшенном краю, ведь в Великобритании у них есть работа и вообще за границей жить хорошо.

Бабушка прерывается и вытягивает из большой сумки Коран, а из него — две пожелтевшие фотографии. На одной из них — красивая пара: молодая женщина в мини-юбке, обтягивающем свитерке и туфлях на высоких каблуках с чувством обнимает высокого и худого красавца с черными волосами как у Кларка Гейбла. На второй — та же пара играет в парке с маленьким мальчиком.

— Малика написала о трагедии, которая постигла ее в Йемене, а потом — пять долгих лет молчания.

На лице бабушки — непритворная печаль.

— Никогда не бывает так, чтобы человеку везло всю жизнь. Даже мою Малику постигло несчастье. Через месяц пребывания в Сане ее муж погиб в автомобильной катастрофе, а она была в то время на сносях. Надломленная, она хотела упаковаться и как можно быстрее выехать, но такой выбор не устраивал семью мужа, вернее, его отца и братьев. Они заявили, что она должна родить потомка их рода в Сане, а потом, скорее всего, сможет выехать, но дети останутся у них. Тут не помогли ни боевитость, ни слезы, ни даже шантаж, когда Малика пообещала убить детей и себя. После того как она родила второго мальчика, детей у нее отобрали, а ее поместили в женской комнате в большом семейном доме на прежнем месте. Чуть позже Малике предложили пустующую мансарду. Она хотела видеть детей и кормить грудью младшего сына, поэтому осталась и приняла все условия. Следующее письмо она написала тоже из Саны, а шло оно к нам в Триполи почти год. Я сверила даты на почтовом штемпеле. Она сухо сообщала, что вышла замуж за брата своего покойного мужа и что ее положение с этого времени совершенно переменилось. Позже сестра перешла на открытки. Видно, ей не о чем было сообщать. Мы получали их раз в год на Eid al-Adha[48].

Это всегда были почтовые открытки с видами, и, кстати, должна тебе сказать, что в Йемене красиво. На одной из них Малика с гордостью написала номер телефона, что, к слову, ее и погубило. — Бабушка давится смехом. — Из-за того что хотела похвастаться, она сейчас будет морочиться с двумя бездомными родственницами.

На аэродроме в Сане, после того как они проходят все инструктажи и контроли, бабушка и внучка с багажом на двух тележках наконец покидают аэропорт. Шокированные грязью, вонью и толкотней, они осматриваются по сторонам. Их окружает море неряшливо одетых мужчин с джамбиями за поясами. Среди них показывается сгорбленный старичок с помятой картонкой, на которой кто-то написал: «Ливия: Надя + Мириам». С ничего не выражающим лицом он приближается к женщинам, тычет в картонку искривленным от ревматизма пальцем, а они согласно кивают и двигаются за стариком, который, несмотря на внешность, идет очень быстро. Пожилой мужчина бросает тяжелые чемоданы в битый заржавевший пикап и жестом показывает, чтобы они садились внутрь. «Или он немой, или считает, что в Ливии говорят на другом языке, не таком, как в Йемене», — думает Марыся.

Мелькающий за окном пикапа ночной город им кажется вымершим. По правую сторону различимы во мраке современные десяти-и пятнадцатиэтажные блочные дома. Они плохо освещены, но все равно видны потеки и плесень от грибка, покрывающие их стены, и заваленные хламом балконы. Кое-где от фонарей падает немного света, и тогда открывается очень неприглядная картина: в каких-то садиках и на детских площадках полно изорванных газет, помятых пластиковых сумок и обычного бытового мусора. На газонах не видно ни единого зеленого стебелька — все засыпано отбросами. На горизонте луч света вырывает из темноты большую горную цепь. Каждые пару километров внутрь машины врывается вонь выгребных ям, которые тут, очевидно, вычищают отнюдь не регулярно. Бабушка и внучка, ошарашенные, обмениваются взглядами, рассчитывая, что они все же будут жить в лучших условиях.

Через некоторое время они въезжают в район, в котором жизнь уже пробудилась. Постоянно притормаживают, так как количество машин становится значительно больше, чем может вместить старая узкая дорога. Переезжают через большие античные ворота Баб аль-Йемен. И начинается сумасшедшая езда. Колонны машин разминаются всего в миллиметрах, боковые зеркала едва не задевают развешанные перед магазинами ткани, собаки считают, что приоритет, безусловно, за ними, и с беспечностью следуют под колеса машин. И во всей этой толпе и балагане ездят, будто шальные, скутеры и мотоциклы, обдавая всех выхлопными газами.

Посреди узкой торговой улочки пикап вдруг тормозит, водитель выскакивает и бросает их багаж в ближайший магазин, где продаются ножи. Затем он насильно вытягивает бабушку и внучку из салона, а когда они уже стоят, прижавшись к стене дома, уезжает, визжа шинами, так как в течение двух минут образовалась пробка и все ожидающие водители сигналят, словно душевнобольные. Женщины беспомощно осматриваются вокруг. Вдоль тесного закоулка с обеих сторон возвышаются удивительно высокие, как башни, дома, возведенные больше века тому назад. Нижние ярусы построены из базальта, который сейчас приятно холодит вспотевшие от страха спины, верхние надстроены из красного кирпича, а верхушка — из глины. Все фасады отделаны красивым, похожим на кружево, белым гипсовым орнаментом; особенно впечатляюще смотрятся ажурные балконы и дугообразные окна, которые когда-то были украшены вставками из алебастра, но сейчас вместо них — цветные стекла. Каменные дома, заслоняющие голубое небо и солнце, поражают своей величественностью. Между ними над дорогой висит сеть кабелей, проводов и специальных стеллажей, на которых давным-давно был растянут материал, призванный давать тень и беречь от дождя, но он почти весь порван. Кое-где сохранились маркизы, но о них заботятся хозяева бесчисленных магазинчиков.

— Надя! — Женщины слышат крик, который доносится сверху. — Надя, Мириам, ну что вы там стоите, поднимайтесь наверх!

Через зарешеченный проем окна на первом этаже высунулось болезненно худое лицо старушки, которая в подтверждение своих слов машет им рукой. Рядом с ней высовываются две головки любопытных смуглых девочек.

— Бабушка, улепетываем отсюда! — шепчет Марыся. — Это какое-то недоразумение! Запрут нас в этой башне, и мы уже не выйдем.

От ужаса глаза девушки становятся большими как блюдца.

— Войдем, по крайней мере для того, чтобы вымыть руки и пописать… — Бабушка, тоже обеспокоенная, все же настаивает на своем. — Куда мы должны пойти, маленькая моя, в отель?

Сестра бабушки, иссушенная, древняя, в свои шестьдесят лет выглядит на все сто. Ничего не осталось от ее ослепительной красоты. Наверняка горести тяжкой жизни просто уничтожили женщину. Они полностью изменили и ее характер. Кроме двух сыновей от первого мужа, о которых нельзя даже вспоминать, Малика родила еще десятерых детей; из них трое умерли в детстве, а один — при домашних родах, на которые приглашали местную акушерку. Сейчас при ней остался только пятнадцатилетний сын, родившийся последним, самый старший мужской потомок от второго брака, мелкая ребятня и дочка Лейла. Возраст последней определить трудно, так как даже по дому она ходит закрытая чадрой, видны только глаза. Марыся решила, что девушка снимает завесу с лица только тогда, когда умывается.

Малика каждый день заботится о куче внучат от полугода до десяти лет, чудовищно невоспитанных и избалованных. Женщины, прибывшие из Ливии, будут жить в пристройке на крыше, наверное, той самой, в которой жила Малика в начале своей жизни в Сане. Там всего одно помещение площадью, может, в двенадцать квадратных метров, с маленьким оббитым умывальником в углу и ведром для отходов. Бетонный пол накрыт потертым, дырявым, сплетенным из ивовых прутьев ковриком. Тонкий матрас и то, что на нем находится, вполне может служить им постелью.

— Бабушка, я не хочу тут оставаться. — Марыся со слезами на глазах присела в уголке и с боязнью посматривает на постель, скорее всего, завшивленную. — Я уж лучше поеду к отцу и буду работать служанкой или рабыней. Правда, поверь мне.

— Детка, немного обживемся и тогда на трезвую голову поразмыслим, как выйти из этой патовой ситуации. Не будем ничего делать поспешно, это никогда хорошо не заканчивается.

— Но… — Марыся уже не выдерживает и начинает отчаянно плакать.

— Тук-тук, — доносится из-за жестяных дверей милый женский голос. — Можно?

— Да, входите. — Бабушка подхватывается с единственного деревянного стула, чтобы впустить гостью.

Лейла, в цветной блузке с длинными рукавами, в джинсах, китайских кроссовках и черном никабе[49], почти на цыпочках входит в маленькое помещение.

— Послушайте, девушки, не расстраивайтесь, — говорит она шепотом. — Мама думает, что если она пережила ад, то и каждый сможет. Пойдемте сейчас со мной в кухню на чай и пирожные, которые я специально испекла к вашему приезду, и спокойно решим, что делать дальше. Вначале можете жить в комнате со мной, не будете здесь мучиться. Брат того же мнения. Что вы на это скажете?

После того как они выпили чаю и немного поостыли, оказавшись в довольно милом помещении на первом этаже, Лейла предлагает ливийским родственницам осмотреть дом. А тут есть что посмотреть!

— Внизу у нас производство и два магазина, — сообщает она. — Один открыл самый старший брат, которого приучил к этой профессии отец. Угадайте, что у нас могут сделать мужчины из старого йеменского рода? — Наверное, она улыбается — это чувствуется по ее голосу и видно по морщинкам вокруг уголков глаз. — Пойдемте, я вам покажу!

Они входят с тыла в ремесленную мастерскую, где делаются не только джамбии, но также ножны и пояса к ним. Кроме обычных стальных или железных загнутых ножей с кожаной, деревянной или веревочной рукояткой здесь изготовляют настоящие предметы искусства. Это серебряные кинжалы, сделанные на заказ для богатых местных и заграничных клиентов. Их рукояти, как и футляры, украшены жемчужинами или выполнены из цельного рога носорога, а подчас даже инкрустированы драгоценными камнями. Из остатков серебра они делают копии для туристов, которые и так все покупают.

— Пояса делаются из очень прочной ткани. — Сорокалетний Ашраф, красивый и статный, наклоняется в сторону женщин и с гордостью показывает свою работу. — Я шью их из специальной парчовой или кожаной тесьмы, чтобы они служили владельцу долгие годы. Некоторые пояса к дорогим джамбиям моя жена вручную вышивает серебряными нитями, украшая их красивыми узорами с цветочными элементами или изображениями зверей. Те, что для обычного клиента, штампуются. — Он улыбается и добавляет: — Но вас, женщины, это, наверное, не очень интересует. Лейла, покажи-ка наш второй магазинчик, — обращается он к сестре.

Экскурсия переходит к секции магазина рядом, и уже ничего не нужно объяснять: даже на расстоянии понятно, чем здесь торгуют.

— Какие же пахучие эти травы! — восторгается бабушка.

Она берет щепотку тимьяна и растирает его пальцами.

— Две наши сестры живут в Вади-Дахр, это около пятнадцати километров от Саны, и занимаются выращиванием, сушкой и смешиванием трав. Мы съездим к ним в какие-нибудь выходные, и вы увидите, какая красивая и зеленая эта долина. При случае можем посмотреть старый дворец имамов.

— Конечно, — с энтузиазмом одобряет идею Марыся, а бабушка, улыбаясь себе под нос, благодарит Аллаха, что не впала в отчаяние и не убежала отсюда сразу же после приезда.

В узком высоком пятиэтажном доме нужно еще сориентироваться. На первом этаже, за производством и магазинчиками, во внутренней части дома, есть мусорник и зловонный туалет в турецком стиле. Над ними — кухня и плавильня для бронзы, а на втором этаже — большой зал, или divan, выстеленный мягкими шерстяными коврами, с нарядно обитыми матрасами на полу вдоль стен. Помещение это служит для приема гостей и для послеполуденного отдыха, молитвы, просмотра телевизионных программ, курения гашиша и игры в арабские шашки. Гостиной преимущественно пользуются мужчины, так как в Йемене по-прежнему существует дискриминация по полу. На третьем и четвертом этажах находятся спальни, одна из которых оказалась пустой, и прибывшие ливийки получили ее в свое распоряжение. На одном ярусе живут Малика со своим последним сыном, Лейла и старая ворчливая родственница, едва держащаяся на ногах, а также новые гости; на другом — самый старший сын Ашраф со своей милой пухленькой женой Фаузией и их малышами, двое братьев и какие-то другие родственники неопределенного возраста между двадцатью и тридцатью годами. Они странные: проскальзывают, крадучись, смотрят исподлобья, ни с кем не общаются, все время проводят вне дома и, судя по всему, занимаются какими-то темными делишками. На этом же ярусе находится закрытая спальня, принадлежащая теперешнему хозяину дома — мужу Малики. На самом верху расположен мафрадж — комната отдыха для членов семьи мужского пола с выходом на террасу, откуда открывается необычайный вид на город, фоном которому служит окутанная туманом горная цепь. В этом помещении, большом, примерно двадцать квадратных метров, мужчины и даже подростки предаются жеванию ката — мягкого наркотического средства. Это растение, листья которого напоминают крапиву, обладает легким наркотическим свойством, и мужчины жуют его везде и всегда: во время работы, на улице, в автобусе и, конечно же, в мафрадже. Они начинают это с утра и заканчивают вечером, закладывая, как хомяки, пережеванные листья за щеку. За день из всего этого образуется целый шар, и можно заметить, что у старых йеменцев — держат они во рту кат или нет — искривленное лицо: с одной стороны щека гораздо больше.

На террасе дома-башни в убранной жилой пристройке лежат пустые чемоданы бабушки Нади и Марыси; гостьи ориентируются в каменном доме уже так, словно давно живут здесь.

— Девушки, так не пойдет! — говорит приятная в общении Лейла, которая оказалась лучшим проводником и самой сердечной подругой беженок из Триполи.

Ее мать они практически не видят, за что тихонько благодарят всемогущего Аллаха.

— Ты, наверное, с ума сошла, если думаешь, что я дам себя одеть в абаю[50] или чадру[51] и закрою лицо хиджабом[52]. — Марыся говорит это, стуча пальцем по лбу. — Об этом и речи не может быть! И что мне сделают, а?! — спрашивает она шутливо.

— Ты, милая арабская эмансипе из современной страны! Хочешь знать, что тебе сделают? Сейчас расскажу, но не знаю, с чего начать. — Йеменка смеется так, что даже ее черная вуаль колышется от дыхания. — Наша полиция нравов может отхлестать тебя по ногам или незакрытому лицу прямо на улице. Кроме того, они имеют право арестовать тебя за оскорбление нравственности. Наши мужчины будут относиться к тебе — и это в лучшем случае, — как относятся к проститутке, и делать тебе неприличные предложения. Слишком вспыльчивые блюстители религизных догм могут забросать тебя овощами вроде помидоров или картофеля, а подростки, беря пример со старших, могут запустить в такую бесстыдницу даже камнем. — Говоря это, Лейла становится совершенно серьезной. — Что касается йеменских женщин, то они охотно оттаскают тебя за эти вьющиеся светлые кудри, может, даже разрисуют ногтями личико. Они будут еще больше беситься, так как имеют право завидовать такой красивой девушке, которая отважно показывает свои прелести.

— Лейла, ты наверняка преувеличиваешь. — Пораженная Марыся не в состоянии больше ничего из себя выдавить.

— Думаю, что нет, внучка, — включается в разговор бабушка. — Так же или еще хуже в Саудовской Аравии. Это очень ортодоксальные страны.

— Тетя знает, что говорит! Ты, моя белолицая кузина, можешь носить только хиджаб, потому что выглядишь как аджнабия и можешь сойти за иностранку-мусульманку. Но ты, Надя, сама знаешь. У тебя типично арабская внешность и цвет кожи, значит, советую тебе надевать никаб или даже чадру. Этого не избежать, мои дамы. — С этими словами девушка беспомощно разводит руками.

— Так я могу одеться, как в Ливии на Фашлум, бабушка? — нервно спрашивает Марыся.

— Думаю, что да. Сейчас Лейла посмотрит нашу одежду и с сегодняшнего дня будет нашим частным семейным дизайнером исламской моды. — Бабушка старается отнестись к делу несерьезно и развлечь общество.

Проходит почти три часа, и традиционно одетые арабские женщины наконец покидают дом и направляются на Соляной базар через древние ворота Баб эль-Йемен. Тут же напротив они находят автобусную остановку и идут в единственную в Йемене международную школу.

Поездка длится невероятно долго, потому что на узких улицах царит страшная сутолока и автобус каждую минуту стоит в пробке.

Школа находится на окраине Саны, но стоит помучиться ради такого вида и возможности подышать свежим воздухом. Территория этого учебного заведения, окруженная полями с одной стороны, а горами — с другой, огромна: более десяти гектаров. Там есть спортивные площадки для футбола, бейсбола, баскетбола, корты для тенниса и бадминтона. Здания построены относительно недавно, в конце семидесятых, но в стиле традиционной йеменской архитектуры. Девушки в восторге, а довольная бабушка, все время поправляя путающуюся между ногами одежду, шустро движется к входу.

— У госпожи прекрасные рекомендации и высокие оценки, — говорит приятный на вид директор. — Школа имени Линкольна в Гане, Многонациональная Oil School в Триполи, хо-хо! Вы всегда выбирали англоязычное образование? — спрашивает он Марысю, которая сидит прямо, воспитанно сложив скрещенные руки на подоле.

— Да, — отвечает она скромно.

— Сейчас нужно только оформить документы, заплатить — и уже завтра можете начать учиться.

— У меня паспорт и наличные при себе, — говорит бабушка, которая предпочитает ковать железо, пока оно горячо.

— Мириам Ахмед Салими, вы ливийка?

— Да. — Девушка, не желая испортить дело, не вспоминает о матери-польке.

— А ваши родители, где они сейчас? Хорошо было бы, чтобы документы подписал ваш отец. Видите ли, мы живем в арабской стране.

— Родители умерли. — Надя врет и не краснеет. — Сейчас ее опекуном является муж моей сестры, йеменец.

— Ага… — Директор сжимает губы, так как не любит нетипичных ситуаций. — А резидент-виза есть? — спрашивает он неохотно.

— Дорогой господин, — бабушка начинает нервно ерзать на своем месте, — мы только что приехали, и муж сестры уже согласился на наше постоянное жительство, но вы сами знаете, сколько это длится. У девушки может сломаться судьба, ведь она уже начала заниматься наукой.

— Без визы на постоянное место жительства ей не о чем даже мечтать, — решительно отвечает приятный до этого мужчина.

— Господин, будьте человеком! — выкрикивает пожилая женщина. — Должна же быть какая-нибудь возможность. Жаль ребенка! Вы же педагог и наверняка отец.

— Я должен проконсультироваться с центром, — ворчит директор. — Мы не хотим иметь проблем.

— Я верю, что вы что-нибудь придумаете. Вы, несомненно, добрый человек! — Бабушка старается подольститься к директору.

— Дайте мне номер мобильного, на днях я вам позвоню, — обещает директор после паузы.

— У нас еще нет… — в отчаянии говорит Марыся.

— Сейчас, — вдруг включается в разговор Лейла, которая из всего разговора не поняла ни слова, но выхватила лежащее на поверхности известное выражение mobile phone и молниеносно вытянула телефон из сумки.

Всю следующую неделю девушки не выпускают из рук мобильный телефон, следят, чтобы он не разрядился, а если кто-то идет в туалет или принимать душ, сменяют друг друга на дежурстве.

— Если бы я могла ходить в такую школу… — мечтательно говорит Лейла однажды вечером, когда вместе с Марысей они готовятся ко сну в одной кровати в спальне Лейлы.

— А какую ты заканчивала? — спрашивает образованная кузина.

— Никакую, — молодая йеменка грустно смеется. — Арабскую начальную школу и двухлетнюю для будущих жен.

— Тебе не хотелось учиться? — спрашивает удивленно Марыся.

— На образование девушек в нашем доме жаль было денег.

— Не понимаю. — Марыся подпирает голову рукой и внимательно смотрит в глаза родственнице. — Из того, что рассказывала бабушка, я могу заключить, что твоя мама образованная и очень эмансипированная женщина.

— Это давно минувшее прошлое, другая жизнь. Я ее такой не помню. Для меня она замкнувшаяся в себе, скрытная, забитая, нервная арабская домашняя курица, — неохотно описывает она свою мать.

— Так почему ты все еще здесь живешь? Все твои сестры и вообще почти все родственники убрались из дома.

— Ты спрашивала, почему я закрываю лицо даже дома, — Лейла говорит с раздражением и злостью и садится на кровати. — Так посмотри и удивись, только не кричи.

Одним движением она стягивает черный никаб и показывает подруге изуродованное лицо. Марыся натягивается как струна и прижимает ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

— Почему..? Как это случилось? — шепчет она.

— Когда я была маленькой, я всегда держалась за мамину юбку и все время помогала ей на кухне, так как она преимущественно находилась там. Однажды она очень спешила с обедом: взбешенный отец уже орал, что она ленивая старая жена и что он должен будет обменять ее на новую. Она тогда жарила картошку и овощи, жира было много. Она бегала как помешанная, потому что ей действительно никто не помогал. Я запуталась в ее длинной, до пола, юбке, а она споткнулась об меня. И все кипящее масло вылилось на половину моей головы и одну щеку. Мне еще повезло, что не потеряла глаз… Счастье в несчастье, — грустно улыбается она.

Черты лица Лейлы правильные и, судя по здоровой половине лица, она была бы очень красивой девушкой. Но вторая сторона выглядит ужасающе. От ожога Лейла потеряла часть волос, а больше всего шрамов на щеке, которая неестественно проваливается, создавая впечатление глубокой дыры, покрытой неровной и грубой кожей. На щеке видны синие рубцы, а в одном месте, из-за неестественно тонкой кожи, просвечивает белая кость.

— Лечили меня домашними, проверенными веками методами. Свежие еще раны смазывали бараньим жиром, и, разумеется, пошло заражение. Температура была под сорок, и воняла я, как разлагающийся труп. Это продолжалось до тех пор, пока мой брат Ашрат, которого ты уже видела на производстве, не занялся мной. Он отвел меня к доктору, а матери пообещал, что оторвет ей руки, если она еще раз смажет меня этой гадостью.

— Милая моя, — грустно говорит Марыся. — Есть специальные клиники, где делают пластические операции. Наверняка тебе могли бы помочь.

— Ага! — с горечью выкрикивает девушка, и поврежденный уголок рта неестественно изгибается вниз. — И кто должен за это платить?! Ты такая наивная!

— Подожди, я окончу школу, получу хорошую работу, и мы насобираем денег… — Марыся, увлекшись, бегает перед девушкой, описывая счастливое будущее. — Я спрошу у бабушки, если у нас что-нибудь осталось, то, может, мы уже что-то могли бы сделать.

— Хорошая ты оказалась родственница. — Лейла гладит кузину по голове.

— Кстати, о бабушке… Она рассказывала директору школы, что твой отец сделал нам визы на постоянное место жительства. Когда это она успела с ним поговорить? Я его еще не видела.

— Соврала и не покраснела. Мой папаша — в Адене, у него свои интересы и второй дом.

— Это как?

— Да очень просто. В конце концов он воплотил свои угрозы в жизнь. Женился на бабе на двадцать лет моложе нашей матери. В Сане появляется эпизодически, разве что затем, чтобы раскрутить сына на деньги и всыпать матери.

— Так что же нам делать?

— Чтобы ты могла сдержать слово с этой глупой пластической операцией, прежде всего я должна буду тебе помочь, — рассудительно говорит Лейла. — Посоветуюсь с Ашрафом, это единственный добрый человек, которого я знаю. Он будет вашим махрамом, другого не порекомендую. А теперь — спать, чтобы у тебя голова была свежей к изучению науки, моя дорогая. В этом теперь не только твой, но и мой интерес.

— Это Мириам Ахмед? — через неделю в трубке раздается голос директора школы. — Мы нашли возможность выйти из трудной ситуации. До того как вы получите визу на постоянное жительство, можете посещать занятия как вольный слушатель. Вы слишком хорошая ученица, чтобы позволить вам потерять год.

— Спасибо, господин, — шепчет Марыся. — Не разочарую. Выдавлю из себя все, что можно.

Бен Ладен

Марыся начинает регулярно посещать международную школу. Желтый школьный автобус каждый день забирает ее от ближайших античных ворот и с другими учениками привозит на место. Кроме изучения обязательных предметов девушка записалась на все возможные спортивные занятия и страноведческие экскурсии. Американская программа, которая здесь обязательна, немного отличается от британской, но в целом занятия, посещаемые Марысей раньше, были на более высоком уровне — бо́льшая часть материала уже давно ею изучена. Благодаря этому она одна из первых не только в классе, но и среди учеников всей школы. Как всегда, в таких местах больше избалованных детей дипломатов и богатых служащих американских и британских нефтяных компаний, которые порой ведут себя просто разнузданно. В небольшом количестве здесь есть и йеменцы, которым нужно, чтобы их зачислили в high class этой страны. Таким образом, начиная от малышей и заканчивая подростками, все школьники слегка сумасшедшие. Марыся, получив опыт в Гане, уже не старается ни с кем сдружиться. Она приезжает каждое утро, приветливая и вежливая, делает все, что нужно, позже расслабляется на спортивных занятиях, принимает душ и едет домой. Два раза в неделю руководитель, который возвращается за учениками и минует Баб эль-Йемен, соглашается забирать Лейлу и перевозить ее туда и назад. Все смотрят тогда на девушек с возмущением: квеф[53] дает им повод считать кузину Марыси забитой, примитивной арабкой.

Подруги, однако, вообще не обращают на это никакого внимания, болтают как ни в чем не бывало и восторгаются окрестностями, мимо которых проезжают, ведь Лейле, несмотря на то что она родилась в Сане, никогда в жизни не доводилось бывать в районах богачей, дипломатов и послов, в которых живут ученики этой школы.

— Нужно поискать возможность подзаработать, — заявляет однажды Марыся, — чтобы у меня были деньги на пирожное или шоколадку в школе. Мне уже надоело вытягивать из бабушки мелочь. Ее источник тоже может исчерпаться, и что тогда?

— Я подготавливаю невест к свадьбе. Девушки меня охотно приглашают. Я беру вполовину меньше, чем в салоне красоты, делаю это на дому у клиентки — и выходит очень хорошо. За одну такую сессию я купила себе мобильный, — смеется Лейла. — Но для тебя, мой синий чулок, нужно бы придумать что-нибудь интеллектуальное. Иначе зачем же ты столько лет вкалывала, платя за это большие деньги? Чтобы сейчас копаться в чьих-то волосах?

Марыся задумывается.

— Так, может, для начала я буду учить тебя английскому языку, и увидим, идет ли мне быть училкой. Что ты на это скажешь?

— Ну, не знаю… Я тупая и глупая, как бревно.

— Хорошо, хорошо. Я не верю тебе. А когда поедешь на операцию за границу, то на каком ты будешь разговаривать? Перейдешь на жесты? — Марыся вытаскивает последний козырь из рукава.

С этого момента ежедневно во второй половине дня они сидят вместе над книжками. Бабушка купила спутниковую антенну, у них в комнате маленький телевизор и декодер, чтобы они могли смотреть англоязычные программы. Почти взрослые девушки больше всего любят сказки и Дональда Дака. Лейла впервые в жизни смотрит такие прекрасные фильмы и благодаря им делает сумасшедшие успехи в изучении языка. В дом провели Интернет, и девушки долго бродят по Сети, так как множество серверов заблокировано религиозной цензурой и цензурой нравов.

В выходные дни Марыся с Лейлой свободны и охотно проводят это время, прогуливаясь по узким улочкам Соляного базара, осматривая сияющую белизной Большую мечеть и глыбу форта, в котором сейчас находится банк. Гуляя по пустынному караван-сараю, они сидят в многочисленных маленьких садиках, которые пахнут травами и свежей землей.

— Ты только посмотри! — Марыся тянет Лейлу к старому каменному дому, где на табличке написано по-английски, что ремонт оплатило Юнеско.

— Я ничего в этом не понимаю. — Йеменка морщит слегка открытый лоб. — Что, кто, как и почему?

— Слушай! ЮНЕСКО — это такая организация, которая занимается достопримечательностями во всем мире. Чтобы они не превратились в руины, перечисляет деньги на их ремонт.

— Ага, ты так и говори со мной. — Лейла через никаб чешет себе голову. — А как же добраться до этого ЮНЕСКО, как это устроить? Ведь наш дом вскоре завалится от старости, и, извини за выражение, это дерьмо никого не беспокоит. Потрескавшиеся стены, осыпавшаяся штукатурка, обваливающийся кирпич… Если хочешь пополнить ряды самоубийц, то выйди на балкон. Все очень красиво и необычно, но висит на волоске.

— А грибок в комнатах? Хотя бы у нас в углу спальни, — добавляет Марыся.

— Нечего болтать, нужно действовать. На этих металлических лентах тоже что-то написано. Но не по-нашему, и я не понимаю, — взрывается смехом шутница.

— Saudi Binladen Group Construction Holding. — Марыся, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, расшифровывает надпись. — Сейчас, сейчас, это тот бен Ладен, который одиннадцатого сентября взорвал World Trade Center? — Она смеется, закрывая рот рукой.

— Видно, приехал к нам на общественные работы. Может, его так наказали? А может, они специализируются на быстром демонтаже с помощью взрывных устройств. — Лейла хохочет, это так ее веселит, что слезы от смеха собираются в уголках глаз. — Такая работа ему подошла бы, знаешь ли… — Девушка смеется уже до икоты, даже мужчины останавливаются и с неодобрением таращатся на нее, кривя губы. — Видела по телевизору те теракты? — Лейла старается взять себя в руки. — Башни осели, как будто у них отсекли фундаменты, а не пронзили их самолетом. Заметила, нет?

— Я молодая была, чтобы видеть это своими глазами. — Марысе не хочется вспоминать этот трагический для нее год. — Уже без глупостей, Лейла, мы должны запеленговать этого бен Ладена, догнать, лишить власти и заставить отремонтировать наш дом. Howk! — Быстрым шагом она обходит весь каменний дом с тыла.

— Нет тут ни адреса, ни телефона. Вероятно, реклама запрещена, — огорчается она.

— Послушай, подруга. Когда мы возвращаемся автобусом из школы и проезжаем через престижные районы, ты обращала внимание на фест-плакат с изображением бандита? С перевернутым серебряным треугольником… Такой значок… о, как тут!

— По дороге с учебы я или разговариваю с тобой, или читаю. Я не трачу время на то, чтобы смотреть по сторонам, — говорит Марыся.

— Ну и напрасно. Я уверена, что где-то там уже видела эту надпись. — Лейла в хорошем настроении. — Увидишь, я ее найду.

— Но что значат проекты? Какие письма и заявления? У вас есть план сохранения зданий? — Марыся, несмотря на свой юный возраст, ведет себя боевито, и ее не так уж просто переспорить. — И есть ли идущее сверху постановление, а если нет, то тогда каждый хозяин приходит в частном порядке и приносит бумагу? Может, еще и сам должен платить за вашу работу? А что вы делаете с деньгами ЮНЕСКО? — повышает голос девушка.

— Ты тут, гражданка, не выступай! — Большой, как шкаф, молодой мужчина встает из-за бюро, чтобы немедленно выдворить непрошеную гостью. — Что ты вообще ищешь, а? Судя по тому, что ты носишь юбку, вряд ли речь идет о твоем доме! Что ж ты такая говорливая?! И где потеряла своего махрама? — Он угрожающе напирает, и девушкам приходится отступить.

— Я хочу только узнать, кто утверждает план работ и оценивает дома, — нисколько не смутившись, стоит на своем Марыся. — Хозяин дома придет в ваше бюро позже. У него нет времени, чтобы препираться с вами, а дом валится. Иначе вам придется объясняться со спонсором, почему наш дом пропустили.

— Выметайтесь отсюда, засранки! А то вызову полицию! — орет раздраженный мужчина и выпихивает девушек за дверь.

— Что за хам! — Марыся бежит без оглядки по ступенькам. Нервничая, она ничего и никого не замечает и налетает на джентльмена в элегантном костюме, а Лейла, поправляя никаб, наталкивается на двоих. В эту минуту Марыся теряет равновесие и падает. Слабо закрепленный платок спадает с ее головы и открывает длинные, до середины спины, золотые вьющиеся волосы. Мужчина цепенеет и смотрит на нее как на новое чудо света, а служащий, который стоит наверху лестницы, разевает от удивления рот.

— Извините, дамы. — Молодой человек лет двадцати пяти помогает Марысе встать, а Лейлу двумя пальцами хватает за руку через чадру.

Ее завеса на лице перекосилась до такой степени, что отверстие для глаз уже находится сбоку головы.

— Извините, но этот грубиян так орал, что мы думали, он нас побьет, — оправдывается перед незнакомым красавцем покрасневшая от волнения Марыся.

— А что случилось?

— Мы хотели подать заявку на реставрацию нашего дома как объекта, который подлежит сохранению, и вообще узнать, есть ли он в плане. А служащий, видно, не хочет работать, и наш визит довел его до бешенства.

— Фалил, поговорим позднее! — кричит красавец грубияну. — Извините, я невежа, не представился. Хамид бен Ладен, к вашим услугам. Прошу в мое бюро.