Арабская принцесса

Валько Таня

Рождение долгожданной Нади не делает Мириам счастливее, но делает смелее. Ее мать Дорота когда-то чудом вырвалась из оков ненавистного брака. Теперь Мириам-Марыся по злой иронии судьбы повторяет ее путь. Хрупкое семейное благополучие, учеба в университете, путешествия… И роковая дружба с богатой арабской принцессой Ламией – мстительной, циничной и… несчастной. Наконец избавившись от навязанного супружества, Марыся не станет свободной. Как и Дороту когда-то, теперь Восток держит ее еще крепче. Здесь ее жизнь – похищенная доченька…

 

© Tanya Valko, 2013

© Prószyński Media, 2015

© DepositPhotos.com / xmax5454, jeremy_reds, lenanet, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

Переведено по изданию: Valko T. Arabska księżniczka / Tanya Valko. – Warszawa: Prószyński Media, 2013. – 712 p.

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2016

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2016

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

 

Предисловие

Дорогие читательницы, дорогие читатели, как и обещала, отдаю в ваши руки повесть «Арабская принцесса», которая является продолжением истории героинь «Арабской жены», «Арабской дочери» и «Арабской крови». В этой книге появились новые персонажи, например, знатная принцесса Ламия, судьба которой оказывает влияние на поступки главных героинь и кардинально меняет их жизнь.

В своей повести я, как всегда, вымышленные, действия героев вплетаю в реальные события. Информацию черпаю из сводок в прессе, сообщений в Интернете и телевидении – местном, саудовском, на канале «Аль-Джазира». Когда я услышала о деятельности двух арабских княжон, спонсирующих терроризм, я не могла в это поверить. Об этом сообщали как на катарском телевидении, так и в саудовской прессе. О деятельности саудовских феминисток я знаю не только из массмедиа. Я была свидетельницей акции Women 2 drive 17 сентября 2011 года, когда женщины выехали на улицы саудовских городов. Я лично беседовала с саудовскими студентками, врачами, учительницами, юристами и женщинами, сделавшими головокружительную карьеру в Саудовской Аравии, а также со знатными особами. И все же хочу подчеркнуть, что описанные мной в «Арабской принцессе» ситуации, а также участвующие в них персонажи вымышлены. Всякое сходство с реальными людьми случайно.

Очень часто в своей повести я обращаюсь к истокам ислама. Почему я это делаю? Чтобы понять арабскую культуру, прежде всего следует познакомиться с религией, на которую опирается господствующий во многих арабских странах закон шариата. Ни в коем случае я не отношусь к исламу пренебрежительно, не критикую, ибо уважаю эту религию, которую порой превратно истолковывают или используют в мерзких целях. Я отрицаю фанатичность в каждой вере – мусульманской, христианской или иудейской. Недостаток веры и ослепление ею всегда приводят к искажению даже наивысших и чистейших идеалов.

В описанном мной мире я попрошу не усматривать критики Саудовской Аравии, ведь в этой стране я провела пять долгих и счастливых лет. Традиционные арабские государства стараются по мере возможностей ментально модернизировать свое общество; процесс этот идет, но скачкообразно. В описании и оценке этой страны я не руководствовалась только своей точкой зрения, но прежде всего учитывала мнение коренных жителей, а также экспатриантов, которые подчас живут в саудовских песках по двадцать, тридцать лет. На страницах моей повести я не открываю никаких тайн: саудовская пресса пишет о множестве проблем своей родины. В газетных колонках я прочитала о том, как позорно выдают замуж девочек, о судебном процессе и наказании отца и мужа-педофила, об изнасиловании девушки из Эль-Катифа и посаженных по приговору, который (NB!) король Саудовской Аравии аннулировал, о только что открытых университетах для женщин, о забастовках и петициях саудовских феминисток и о многих, многих других щекотливых делах. Перемены требуют времени, но я глубоко верю, что придет такой день, когда я смогу получить туристическую визу в Саудовскую Аравию и поехать туда без опекуна-мужчины. Надеюсь, что в недалеком будущем женщины будут ходить по улицам Эр-Рияда, Эль-Хубара, Джидды, Мекки и Медины без черной абаи и водить автомобили. Чего всем гражданам, а особенно саудовским женщинам, желаю.

 

Перелом

 

Материнство по-саудовски

Темная ливийская ночь. Небо глубокого синего цвета, подсвеченное миллиардами звезд. С крыши водосборника, который представляет собой точку в огромном пространстве окружающей его пустыни, днем ошеломительный вид. Но сейчас можно разглядеть только редкие удаленные разбросанные пунктиры огней. Вокруг музыка природы: симфония неумолкающих цикад, одиночное попискивание диких кроликов, фырканье ежей и далекий лай собак.

– Так близко до звезд! – Марыся вытягивает руку, как бы пытаясь до них дотронуться.

– Загадай желание – исполнится.

Рашид ложится рядом на матрас и закрывает глаза.

«Какие же у него длинные ресницы!» – думает девушка, забывая о звездах, не в состоянии оторвать взгляда от друга.

– Нужно смотреть в небо, чтобы осуществилось.

Рашид, чувствуя взгляд, переворачивается на бок, подпирает голову ладонью и пристально смотрит в глаза девушке. Она любовь его жизни. После проведенного вместе времени Рашид в это свято верит.

– Уже ничего больше не хочу, – признается Марыся, а от волнения у нее сдавливает горло. – Чего хочу – рядом со мной.

Она касается его волос, которые уже успели отрасти и вьются, ниспадая спиральками и до половины закрывая его красивый лоб.

– Тот, кто находится на расстоянии вытянутой руки, – шепчет она и наклоняется, чтобы осторожно поцеловать чувственные губы мужчины. Он, однако, не отвечает на поцелуй, но очень внимательно смотрит перед собой.

– Рашид? Может, я ошиблась в том, что… – женщина стыдится своего нахальства и не хочет произносить главного. – Какая же я глупая!

– Знаешь, что нет, но…

Он повышает голос, приближается к ней и обнимает сильной жилистой рукой. Они лежат на боку лицом к лицу, их дыхание сливается, губы так близки, страстно раскрыты и готовы к поцелуям. Но мужчина – правоверный мусульманин – не хочет переходить барьер пристойности.

– У тебя есть муж, – выдавливает наконец он и отодвигается от Марыси, опрокидываясь на спину. – Я не хочу быть с тобой только в этот единственный раз – я хотел бы остаться с тобой до конца жизни. Но это невозможно.

– А ты не слышал, что можно развестись? – женщина осторожно кладет руку на его нервно подрагивающую щеку. – Муж написал записку перед моим отъездом, давая мне полное право выбора и возвращая свободу.

Произнося эти слова, она приближается и касается грудью торса мужчины.

– Так вы не были любящими супругами? Не расставались на две недели отпуска в слезах и поцелуях?

Только сейчас он осознает то, что Марыся уже некоторое время старается до него донести.

– Ну, конечно, нет! Наш брак накрылся медным тазом!

После этих слов Рашид срывается и, накрывает своим телом хрупкую женщину.

– Такова правда. Иначе меня бы тут с тобой не было, – признается Марыся шепотом.

Она не в состоянии дышать не столько от тяжести худощавого мужчины, сколько от возбуждения.

Страсть, упоение и желание охватывают молодую пару. Они впиваются друг в друга пальцами, царапают ногтями, губы пьют большими глотками любовь с жаждущих уст друг друга. Весь мир вокруг них перестает существовать. Ничто не имеет значения, только черное небо над их сплетенными телами охлаждает их холодным дождем мигающих звезд. Они касаются друг друга, исследуют друг друга… Хотят быть как можно ближе… Пребывают внутри друг друга, сплетаясь ногами, руками, и крепко обнимаются. Их тела идеально подходят, как две половинки одного плода и словно две души-близнецы с теми же желаниями и предпочтениями. Ничто их не удивляет, ничто не вызывает неловкости, они жаждали этого всегда.

Бледный рассвет застает их обнявшимися и погруженными в собственный маленький мир – небольшой, хрупкий, тесный. Розовая мгла быстро улетучивается, разогнанная теплым ветром пустыни, несущим мелкий невидимый песок. Он присыпает их тела тонким слоем пыли, укрывая наготу от приближающегося ясного дня.

Марыся закрывает глаза, свет мешает ей: она не может понять того, что ее окружает. Где она? Что тут делает? Ее разгоряченное страстью сердце почти остановилось.

До ее ушей доносятся крики и плач фермеров, стоящих вокруг, которые, как беззащитные овцы, подчиняются орущим наемникам правительства. Рашид… ее Рашид единственный сопротивляется, падает на землю, брыкает ногами и не дает себя связать. Солдаты теряют терпение, и один из них стреляет прямо в лицо молодому красивому мужчине. Единственная пистолетная пуля, выпущенная с расстояния десяти сантиметров, делает из этого красивого лица кровавое месиво. Марыся замирает, прикладывает только руку к губам, но не издает ни звука. Но перепуганные селянки визжат и в панике разбегаются во все стороны. Две короткие очереди из автомата останавливают их. Женщины падают. Одни – на асфальтированную пустую дорогу, другие – на оранжевую землю обочины, извиваясь в смертельных судорогах. В живых только две женщины с двумя маленькими девочками. Они замерли как вкопанные у живой изгороди из опунций. Через минуту они приседают на корточки, пряча в объятиях тихо плачущих девочек с косичками, перевязанными разноцветными ленточками, и опускают взгляд, не желая больше видеть разворачивающейся бойни. Наемники приказывают мужчинам повернуться к ним спинами и встать на колени. У Марыси от ужаса расширяются глаза.

«Почему это снова ко мне возвращается?! – кричит она в душе. – Я уже там была! Я уже это пережила!»

«Wallahi, не хочу снова, я не хочу», – повторяет она, как маленькая девочка.

Вдруг все палачи падают один за другим, застреленные невидимым карателем. Марыся едва плетется, передвигая ноги так, будто каждая весит тонну. Она хочет проститься с Рашидом, который стал сегодня очередной ненужной жертвой режима Каддафи. Девушка садится на грязную грунтовую площадку перед юношей. Находясь так близко, она боится смотреть на то, что когда-то было красивым улыбающимся лицом. Она осторожно берет его за уже холодную руку, в голове у нее пустота. «Боже мой, еще не так давно этот человек был страстным, чудесным любовником, веселым, беззаботным шутником! У него были планы на будущее и пылкие чувства, а сейчас что от него осталось? Уже ничего. Бренное тело, безжизненная оболочка», – Марыся переводит взгляд и смотрит на изувеченное лицо, и слезы сами льются у нее из глаз. Всхлипывая, она сгибается пополам и касается лбом плеча бывшего друга. «Хорошо, что, по крайней мере, он знал: после него что-то останется, ведь я ношу его ребенка, – думает она, но ее это не утешает. – Что я теперь буду делать? Как я из этого выберусь? Что будет с маленьким существом, которое у меня под сердцем? Сколько людей еще обижу своим необдуманным и позорным поступком? Какая же я незрелая, непорядочная, сопливая, распущенная девчонка!»

– Рашид, Рашид, как ты мог со мной так поступить?! – кричит она во весь голос. – Как мог уйти? Рашид, Рашид, Рашид…

Марыся выпрямляется, как струна, и прикладывает вспотевшую ладонь к губам. Девушка широко открывает красивые миндалевидные, заплаканные сейчас глаза и смотрит в темноту комнаты. Она осознает, что слышит шум кондиционера, чувствует веющий от него холод. «Неужели я это запретное грешное имя произнесла вслух? Может, я кричала?» – испугавшись, спрашивает она себя. Мокрые от ночного кошмара волосы приклеились к разгоряченному лицу. Первые сильные схватки пронизывают ее от позвоночника к низу живота. Беременная женщина выпрямляется и обнимает большой живот двумя руками.

– Что происходит? – Хамид тут же включает свет и наклоняется над разгоряченной, объятой болью женой.

– Началось, – шепчет Марыся.

– Как это? Ведь только седьмой месяц! – удивляется муж, хмурясь.

– Почти восемь, – исправляет роженица. – Но если ребенок хочет выйти, я его не удержу.

– Иди ко мне, любимая.

Мужчина распахивает объятия, а Марыся валится в них, не дыша, прижимаясь, как бедный испуганный котенок.

– Все будет хорошо. Ничего не бойся, я с тобой.

* * *

Марыся в восхищении смотрит на свою маленькую доченьку. Это необыкновенное, самое прекраснейшее чудо, в которое даже невозможно поверить! Еще пару часов тому назад ребенок был у нее в животе, а сейчас, прижмурив глазки, наблюдает за окружающим миром.

– Но она такая маленькая!

Хамид наклоняется над кроваткой.

– Если бы еще немного подождала, то, может, была бы больше. Она здорова? Я иду за педиатром. Почему здесь вообще нет врачей?!

Муж беспокоится и уже собирается нестись в дежурку.

– Если бы она родилась в приличной больнице, которых по всей Саудовской Аравии полно, а в Эр-Рияде еще больше, а не в небольшой частной клинике, где роды принимает какая-то там индуска-гинеколог, то мы были бы уверены во всем. И уход был бы на более высоком уровне.

Критикуя, Хамид кривит губы.

– Я тебя не понимаю! Подружиться с доктором и рисковать…

– Папочка, не паникуй, – охваченная нежностью, Марыся не может точно сказать, все ли в порядке с ребенком.

Муж не сдается.

– Доктор Сингх принимала роды, но, как только маленькая появилась на свет, отдала ее в руки специалистов-педиатров. Посмотри в карточку: десять пунктов, все на своих местах.

– Да ты посмотри, только пятьдесят два сантиметра и три с половиной килограмма! Ты знаешь, сколько ей не хватает до нормального, доношенного ребенка?! – Мужчина практически рвет волосы на голове.

– Хочешь испортить мне радость самой чудесной минуты в моей жизни?! – Марыся осторожно садится и, нервничая, повышает голос. – Мог бы свои ничем не обоснованные опасения оставить при себе?!

– Но почему она не плачет?

Хамид, сбитый с толку и раскаявшийся, тяжело устраивается в большом кресле, стилизованном под времена Людовиков.

– А-а-а-а!!! – Марыся взбесилась не на шутку. – Хочешь, чтобы плакала, так она сейчас начнет, да еще вместе со мной!

В возмущении она падает на подушки, подвигает поближе к своей кровати колыбель новорожденной и протягивает ребенку палец, который тот сразу же цапает.

– Ну у нее и хватка!

Она улыбается с умилением, а немного успокоенный Хамид подвигается к своим любимым девочкам, кладет подбородок на изголовье и впитывает каждое движение, каждый взгляд маленькой дочки.

– Ну, свояк отмочил! – взрывает Дарья тишину и спокойствие.

Она врывается в помещение, словно буря, и в первую очередь раскрывает рот, глядя на интерьер больничных апартаментов.

– Я от тебя хренею! Для чего это все?!

Она носится по палате.

– Три комнаты, две ванные, кухня?! – выкрикивает она, поднимая брови. – Ну, у тебя, сестра, и ложе, я не могу!

Она плюхается в ногах Марыси и подпрыгивает на попе, как ребенок.

– Больничную кровать закрепили в прочном деревянном корпусе – так можно болеть! И деревянные шкафы! Ого! Вы видели этот телевизор? LCD и большой, как корова! Какая же у него диагональ?

– Пятьдесят пять. – Хамид жестко смотрит на девушку.

«Зачем она пришла? Посмотреть на больничные апартаменты?» – скептически думает он, но не произносит вслух, это ведь единственная любимая сестра жены.

– Дарья, ты что-то потеряла? – стараясь сохранить серьезность, говорит Марыся по-польски.

– Можно смотреть фильмы на проигрывателе blu-ray. У тебя же есть диски. Если останешься дольше, я принесу. В принципе можно бы здесь провести каникулы. Знаешь, Марыся, что у тебя к тому же еще есть гостиная? Там, как в богатом доме, кожаные диваны, кресла, скамьи. Отдельно – столовая со столом, может, на десять персон. Свободно можно принимать гостей и устраивать вечеринки!

– Представь себе, я в этой клинике с другой целью, – шипит Марыся сквозь зубы.

– А-а-а, у тебя уже есть ребенок? – девушка наконец подходит к колыбели новорожденной.

– Я таких маленьких детей боюсь, – немного успокоившись, признается она. – Откуда они пришли, откуда взялись, какие у них воспоминания…

– Не становись за головой ребенка, а то он будет косить!

Молодые родители подскакивают, слыша повелительные интонации голоса.

– Доченька любимая, какая же ты измученная!

Дорота, которая, наверное, пришла с Лукашем, принесла большого розового медвежонка, сидящего на парукилограммовом свертке с шоколадками. Она подбегает, но не для того чтобы поцеловать Марысю. Подарок она сует в руки зятя, а сама сразу зависает над ребенком.

– Какая же она красивая, какая чудесная, какой у нее умный взгляд, а ей всего лишь пару часов. А какая сильная!

Ребенок, наделенный врожденным хватательным инстинктом, тотчас же сжимает тонкий палец бабушки.

– Что-то необыкновенное!

Хамид уступает восхищенной теще место в кресле и, наблюдая ее восторженное поведение, довольно улыбается. Конечно же, его доченька самая красивая на свете, только ничуть не похожа на папу. «Ничего, – думает он. – Лишь бы была здорова. На Марысю она тоже не похожа. Я даю – моя жена принимает…»

«А может, ее подменили?» – паникует он, а сердце у него выпрыгивает из груди.

«Нужно будет сделать тест на ДНК. Да, разумеется!» – решает он.

– Ты посмотри, маленькая Надя просто вылитая моя мама, – развеивает Марыся сомнения мужа.

– Знаешь, я тоже родилась такой же рыжеватой блондинкой, – смеется Дорота сквозь слезы. – Я не могу, я – бабушка!

Она выбегает из комнаты, заливаясь слезами счастья.

– Но разрез глаз от отца, миндалевидный, восточный. Это – в вас.

Лукаш чувствует себя глупо, поэтому решает порадовать молодых родителей.

– Только они голубые, ха! – Дарья безжалостна.

– Какой же красавицей она вырастет! Ох! – новоявленная бабушка мгновенно привела себя в порядок и с красным носом подходит к семье. – Копна рыжих вьющихся волос, голубые глаза, как бриллианты в черной оправе, и все это – к смуглой коже.

– Очень смуглой, – подключается Хамид, подставляя светлую ладонь к смуглой ручке новорожденной. – Даже Мириам светлее, не говоря уже о тебе.

– Это в семью отца Марыси, Ахмеда, – быстро поясняет Дорота, а ее взгляд становится очень серьезным и сосредоточенным. – Ее тетки, Малика и Хадиджа, были очень смуглыми.

– Я вижу, что и носик их достался, – смеется она. – Ребенок – это такая смесь! Черты лица оформятся только через пару лет. Я думала, что в нашем Адаше от меня только амулет, а сейчас сын все больше становится похожим на меня.

Лукаш обнимает Дороту.

– Однако. На пластику этого горбатого носяры уже сейчас нужно собирать, – Марыся осторожно проводит по маленькому личику доченьки, а та забавно морщится и фыркает, как котенок.

– Дорота, ты не считаешь, что Надя слишком маленькая? Прошу, скажи мне, – пробует избавиться от своих опасений Хамид, – почему она родилась преждевременно?

– Ей надо было торопиться выйти в этот мир.

Медово-сладко улыбается бабушка.

В эту минуту как из-под земли вырастает знакомый доктор, принимавший роды, – госпожа Сингх.

– Здравствуйте. Прошу ни о чем не беспокоиться. Дети подчас рождаются даже на шестом месяце, и тогда это уже проблема, так как не все органы работают правильно и новорожденные должны какое-то время находиться в инкубаторе. Но уже в семь или восемь месяцев все как должно быть. Ребенок остается в животе матери до девятого месяца только для того, чтобы окрепнуть, вырасти и… замучить женщину окончательно, – шутит она. – Ваша малышка по росту и весу в норме. Только нам, взрослым, кажется, что новорожденная чересчур мала. Какой же большой она должна вырасти у этой бедной мамы? И какие бы у нас были проблемы с появлением на свет, правда? – обращается она к Марысе. – Как мы себя чувствуем, все в порядке? Что-нибудь болит?

– Немного, внизу… – покраснев, женщина опускает взгляд: она не хочет прямо говорить о промежности.

– О любом дискомфорте прошу сразу информировать. Сейчас пришлю сестру с лекарством. Мы не должны терпеть. Боль – это зло, я уже в этом убедилась.

– Да, спасибо.

– Эта деваха не знаю кому и что хочет доказать! – не выдерживает Дорота, а доктор выходит улыбаясь.

– Мама, не говори таких вещей, по крайней мере, не перемывай мне кости при чужих.

Мать и взрослая дочь начинают говорить по-польски. Дарья включает компьютер в углу гостиной. Мужчины садятся у маленького кофейного столика, не желая мешать женщинам.

– Кто хочет кофе, чаю или чего-нибудь холодного? – спрашивает Хамид, взмахом руки указывая на медсестру-филиппинку, которая застыла у двери и ждет приказаний.

– Я – шампанское. В конце концов, я тетка! – первой подает голос Дарья.

– Хорошо, возьмем для всех саудовское шампанское. Я – кофе, кто-нибудь еще? Наверное, не сплю уже вторые сутки, – вздыхает мужчина, проводя рукой по спутанным волосам.

Действительно, он выглядит неважно: черные круги под глазами, щетина на бледных запавших щеках.

– Чувствую себя, будто сам родил, – смеется он тихо.

– Тяжело ей было? – спрашивает Лукаш, гладя себя по лысине.

– Друг, двадцать семь часов! Мучение!

– А я разве не говорила тебе? Чтобы нормально родить, по-человечески, нужно пойти в родильное отделение или взять обезболивающую мазь, или позволила бы сделать себе кесарево сечение.

Дорота после начального восхищения бутузом сосредотачивается на изнуренной дочери.

– Мама…

– Не знаю, кто тебе нарассказывал глупостей, что роды – это что-то прекрасное и лучше всего рожать естественным путем, – не дает себя прервать она. – Идиотизм! Какой современный и хороший гинеколог все еще будет рассказывать небылицы на тему вреда медикаментов?! Доктора часто уговаривают женщин, чтобы те испытывали природную боль при родах. Но эти чудные советчики преимущественно мужчины, которые о чувствах женщины, дающей жизнь ребенку, не имеют ни малейшего понятия. Но ты ведь была под опекой прекрасного доктора Сингх? Это она тебя убедила? Не могу в это поверить!

Дорота пыхтит после произнесенной тирады.

– Это было решение мое и Хамида, – говорит Марыся по-английски и настолько громко, что муж обращает внимание на ее слова. – У тебя, мама, трое детей, и ты твердишь, что роды – это пакость и ужас?! Ну, знаешь! Не ожидала от тебя!

– Да, роды и смерть Господу Богу не удались. И никто не изменит моего мнения.

Над этими словами Хамид задумывается и согласно кивает головой.

– Все, что связано с огромной, невообразимой болью, не вызывает у меня радости. Как первый шаг человека в жизнь, так и последний – ужасны. Смотри, какая Надя замордованная! Только спит! Была ли ты счастлива, чувствуя спазмы, разрывающие тебе живот и поясницу? Пожалуй, нет, потому что все же вышла из той ванны с гидромассажем, перестала кататься на надутых мячах и вдыхать благовония, слушать расслабляющую музыку и попросила обезболивающее. Могла бы себя освободить от двух часов мучений и сделать это сразу.

– Хорошеньких двух часов! – не выдерживает Хамид. – Пожалуй, все двенадцать, если не больше.

Марыся, нервничая, ломает пальцы.

– К сожалению, я была вынуждена принять такое решение, потому что, черт возьми, не могла ее вытолкать, а воды были уже зеленые…

– Что?!

Мать и сестра на пару таращат глаза.

– Направили меня кесарить, но дали двойную дозу провокации. Это был последний шанс.

– Зеленые воды?! – верещит Дорота буквально как сумасшедшая. – Дарья, прогугли это быстро, я тебя прошу! Черт возьми, ведь ребенок должен плакать и есть, есть и писать, плакать и делать кучки, и еще раз есть, и так по кругу. А она чрезвычайно спокойна!

Хамид подхватывается. Лукаш топчется на месте, не понимая, что предпринять. А сумасшедшая бабка начинает разворачивать пеленки новорожденной. Только и ждущая сигнала медсестра подскакивает и двумя ловкими движениями убирает новорожденную. Разбуженная Надя начинает попискивать, с каждым разом все громче и громче, пока не заходится в судорожных всхлипываниях. У всех через минуту в ушах лопаются барабанные перепонки.

– Зеленые околоплодные воды могут говорить о кислородном голодании ребенка или о том, что он сделал первую кучку, так называемую смолку, – перекрикивает Дарья, читая информацию из Интернета.

– Так, собственно, мне и говорили. Попросту обделалась от усилий и от страха. К сожалению, мне в какой-то кретинской панике не дали права голоса.

Марыся почти плачет. Она ведь сама очень обеспокоена цветом вод и здоровьем ребенка.

– В конце концов, кто бы меня слушал! – наконец вскрикивает она жалобно.

– Ты уже кормила маленькую?

Дорота ни на что не обращает внимания. От возбуждения ее зрачки расширились настолько, что почти закрывают голубую радужку.

– Мама, ты что-то принимала? – Марыся внимательно к ней присматривается.

Медсестра берет новорожденную. Одной рукой – под голову, другой – под попу и подносит крошку к полусидящей Марысе. Молодая мама не знает, как должна принять дитя. Но в конечном итоге Надя оказывается у нее на руке, и головка ее опасно запрокидывается.

– Оставьте в покое мою несчастную внучку! – подскакивает Дорота, как тигрица, бедром отстраняет филиппинку и быстро хватает малютку. – Вы что, хотите ей шею скрутить?!

Она выкрикивает дрожащим голосом и выглядит так, будто сейчас выскочит из кожи. Быстро берет цветную квадратную тетровую пеленку, складывает ее пополам, заворачивает новорожденную в тугой сверточек.

– Сейчас можешь ее даже подбросить, – говорит она, тяжело дыша. – Накорми же ее в конце концов!

Хамид с Лукашем понимающе смотрят друг на друга и выходят в красивую гостиную.

– Ну и что? Прилагается такая комната.

Хамид едва улыбается, радуясь, что поляк оказался тактичным и покинул помещение, когда жена обнажила грудь. Лукаш все понимает и вполне в состоянии принять, ведь в конце концов он не отец Марыси, а отчим. Пожалуй, даже в европейских реалиях это было бы неловко. А тут, в Саудовской Аравии, совершенно невозможно, чтобы мужчина не из семьи смотрел на наготу арабки. «Ух, – тяжело вздыхает Хамид, потирая лоб. – Быть отцом, наверное, нелегко. Это какое-то сумасшествие, которое охватило всех. Это невозможно выдержать».

– Дорота в последнее время очень нервная, – словно читая мысли саудовца, Лукаш оправдывает жену и старается все объяснить.

– Она всегда была очень чувствительная и ранимая: женщина пережила ужасные испытания… – грустно говорит он. – Но после возвращения из Ливии, после месяцев арабской революции, в самой гуще борьбы, стало еще хуже. Тяжело на это смотреть. Я иногда не знаю, что делать, – жалуется он.

– Я знаю: она имела несчастье быть в неудачном браке. У нее отобрали детей, за которых позже пришлось бороться. Понимаю также, что поэтому она так ненавидит арабов. Она нарвалась на бракованный экземпляр, – упрощает дело Хамид.

– Но ведь злые люди встречаются везде, во всем мире! Я читал о том, что в Швейцарии один отец два года держал в подвале несовершеннолетнюю дочь и приставал к ней. Множество поляков или русских пьют и бьют свои семьи, не говоря уже о изнасилованиях детей. В Чехии один парень вначале позабавился со своей шестилетней дочкой, а когда дело предали огласке, утопил ее в озере. Чудовищно замучил жену, а потом повесился сам, – рассказывает он прочитанную и потрясшую его историю.

– Таких примеров множество, – соглашается Лукаш. – Когда случается трагедия, у человека есть шанс из этого как-то выбраться. Но Дорота пережила ад многократно, сотни несчастий ее постигли. Это тяжесть, которую невозможно поднять в одиночку! Когда мы встретились в пустыне, она, собственно, бежала из своей ссылки в Сахару, где ее удерживали в бедуинском селении два года и использовали как рабыню. А под конец хотели выдать замуж за умственно отсталого пастуха.

– Я не знал, – саудовец внимательно смотрит в голубые глаза собеседника. – Мириам не много рассказывает о своих испытаниях и о семье. А если она не хочет, то я и не настаиваю. Это все из-за ее отца?

– К сожалению, да. Это он забрал у матери дочерей. Потом, стараясь избавиться от нее, вывез к своей далекой родне в пустыню. Он был араб… – слишком поздно сообразил Лукаш, прикусывая язык.

– Я уже тебе говорил, что это не зависит от нации или страны. Во всем мире есть мерзавцы, убийцы и подлецы! – быстро парирует Хамид, не обращая внимания на расистскую реплику собеседника.

– Да, я согласен с тобой! – поляк взвинчен, оттого что вспомнил обиды, которые испытала его любимая жена. – Но за мужчиной-арабом, пусть он и прохвост, стоит шариат, который дает парню полную власть над женщиной и семьей и делает его безнаказанным. Sorry, что это тебе говорю.

– Что ж, наверное, ты прав.

Саудовец не чувствует себя обиженным, потому что читает газеты, смотрит телевизор, следит за сообщениями в Интернете и знает, где живет и что вокруг него творится. Но сейчас он очень измучен и не хочет слышать о щекотливых делах, трагедиях и несправедливости, пусть даже они касаются его семьи.

– Позволишь, я приму душ?

– Окей, когда принесут напитки, как-то их разолью. Отдохни. Извини, что именно сегодня затронул такую трудную и деликатную тему, – кается Лукаш, глядя на посеревшее лицо зятя. – У меня не хватило такта…

Из соседней комнаты до ушей мужчин доносятся очередные крики. На этот раз как Дороты, так и Марыси с филиппинкой под аккомпанемент плача новорожденной.

– Что же это за дебильная обезьяна! – орет Дорота во все горло, когда видит, как якобы высоко квалифицированная няня, горстью обхватывая маленькую головку новорожденной крохи, с силой разворачивает ее к груди молодой матери. Потом пихает и прижимает ее к соску.

– Проваливай отсюда, на дерево, хватит! – новоиспеченная бабушка не владеет собой и кончиками пальцев бъет медсестру по руке.

– Мама!

Марыся всхлипывает, даже уравновешенная свиду Дарья подскакивает к кровати.

– Вы что, все с ума сошли? – девушка старается прекратить хаос. – Ты, филиппинка, imszi barra. Мама, иди что-нибудь прими и расслабься наконец. А мы здесь спокойно подчинимся закону природы.

Дарья впервые с начала визита вмешивается в дела, связанные с новорожденной.

– В конце концов, все мы млекопитающие, а маленькая должна просто схватить.

Надя, слыша спокойный голос, утихает и открывает заплаканные глаза.

– Мадам, господин меня нанял. У меня подписан контракт на три года! – филиппинка не признает себя побежденной, так как у нее из-под носа уплывают огромные деньги.

– Ты у нас уже не работаешь, – говорит Марыся театральным шепотом.

– Но…

– Imszi barra! – говорит Марыся по-арабски, как и ее сестра, и улыбается себе под нос.

– Что происходит?

Хамид заглядывает через приоткрытую дверь.

– Sir, мадам приказывает мне отойти, а я ведь ответственна за ребенка…

– Я говорю ей не отойти, а убираться, причем с подскоком! – у Марыси от истерики дрожит голос.

– Окей.

Арабский мужчина боится криков жены. Мгновенно он хватает медсестру за больничную белую одежду и тянет в соседнюю комнату.

– Вернешься в больницу короля Фейсала, – сообщает он ей тоном, не допускающим возражений.

– Но, господин, сейчас меня туда уже не примут!

Маленькая женщина сгибается пополам и начинает беззвучно плакать.

– Если я ушла, то уже конец. Должна буду вернуться на Филиппины. Господин! – причитает она.

– Если не туда, то я найду тебе работу где-нибудь еще. Если моя жена сказала, так и будет. Нужно было больше стараться.

Он выпихивает девушку через запасной выход, а та, закрывая дверь, оборачивается и несколько раз плюет на ручку и бормочет какие-то слова. На ее лице – бешенство.

– Будьте прокляты, паршивые саудовцы и ваши семьи тоже! – шепчет она, срывая чепец с головы, и убегает.

Сестры одни. Марыся очень неумело, но чрезвычайно осторожно пододвигает личико маленькой дочери к набухшей уже груди. Надя перестает плакать и крутит головкой во все стороны, открывая маленький ротик, стараясь захватить сосок. Наконец ей это удается.

– Браво, племянница! – Дарья просто подскакивает и хлопает в ладоши.

– Ой, ах! Wallahi…

Марыся едва дышит.

– Что такое?! – сестра беспокоится, но не знает, чем может помочь. – Что происходит?

– Ну, это же присоска! – молодая мама улыбается сквозь слезы. – Я читала, что… ох!

Она хватается рукой за нижнюю часть живота.

– Что, расскажи же, что происходит?

– Матка сокращается. Я не думала, что это будет так хреново.

Марыся улыбается, довольная, что помнит грязное словечко по-польски.

– Сестра, не ругайся при ребенке.

Успокоившись, Дарья присаживается на табурет, упирая подбородок на сплетенные пальцы рук, и смотрит умиленным взглядом на новорожденную.

– Это чертовское чудо… извини. Прекрасное чудо, невообразимое.

Она дотрагивается двумя пальцами до рыженького пушка на голове девочки.

– Тебе уже лучше? – спрашивает она сестру.

– А тебе?

– А что такое?

– Не прикидывайся, малая, я все вижу. С момента появления ты ведешь себя паршиво. В чем дело? Ревнуешь?

Марыся понимает сестру, потому что в ее жилах течет та же кровь. Обе настроены на одну волну.

Однако выглядят совершенно по-разному. Одна белая, как молоко, блондинка, типичная славянка, а другая смуглая, волосы у нее темнее. Она больше арабка, чем полька.

– Почему ты ревнуешь? – настаивает Марыся: ей жаль сестру.

– В общем, нет.

Дарья выпрямляется и сжимается, как маленькая обиженная девочка.

– Врать, так это мы, а не про нас, – смеется Марыся, хватая рукав рубашки и притягивая обиженную девушку к себе. – Садись здесь, возле меня. В чем дело? В том, что мама помешалась на внучке, что она слишком ее любит? Опасаешься, что тебя отодвинет на второй план, что сейчас хочет находиться только со мной и малышкой? Говори уже, не держи это в себе!

– Ну, да.

Дарья наклоняется и осторожно кладет голову на ноги сестры.

– Не будь дурочкой, сердце матери – это бездонный колодец. В нем хватит чувств для всех детей. Даже когда появятся новые дети, старшие никак не пострадают.

Марыся свободной рукой гладит сестру по тонким ровным волосам.

– Я из-за глупой ревности испортила себе часть жизни…

Уже более умело она прикладывает ребенка ко второй груди и смотрит невидящим взглядом в пространство.

– Если бы только захотела, уже подростком бы воссоединилась с семьей и жила в спокойной, нормальной стране, где нет мятежников, террористов и где мужчины не дискриминируют женщин по извечному закону. Не участвовала бы в войнах, насилии и других ужасах, которые, к сожалению, пришлось пережить.

– Как это?

Дарья вытаращила глаза, совершенно не понимая, о чем говорит сестра.

– Просто так получилось, что ты не пришла на свидание, на котором мама могла нас забрать.

– Все говорили, что она умерла, – шепчет Марыся, словно уходя душой и сердцем в те времена. – Я не знала, что именно будет на празднике Святого Николая и что там организовали, чтобы передать нас матери. Когда она появилась, будто с луны свалилась, это выглядело так, словно интересовала ее только ты, а меня она послала в жопу! – вырывается у женщины, и она тут же прикрывает рот рукой. – Так, во всяком случае, я тогда думала. До конца жизни не забуду событий того страшного дня, когда с тетей Самирой произошел несчастный случай, после которого она впала в кому. А ты, моя маленькая сестричка, исчезла. Тетка Малика хотела мне что-то рассказать уже перед своей смертью, но не смогла. Все это время она скрывала правду. И утащила ее с собой в могилу.

Выдавая секреты, которые хранила столько лет на дне души, Марыся даже вспотела. Больничная рубашка приклеилась к спине.

– Я была страшно зла на маму! И безумно ревновала ее к тебе, потому что (в соответствии с тем, как я тогда думала и какие делала выводы) она хотела взять только тебя, выбрала тебя, любила тебя, а меня оставила, бросила… Сейчас я знаю, что все было иначе! Сколько же она должна была вытерпеть, сколько времени и денег стоило ей снова отыскать меня в Триполи! Боже мой! А тогда я, глупая коза, была, пожалуй, примерно в твоем возрасте и не захотела поехать с ней. Собственными руками уготовила себе тяжелую судьбу.

– Марыся, моя любимая!

Дарья вытирает внешней стороной ладони ручеек тихо стекающих слез из уголка глаза сестры. Сестры тяжело вздыхают, подавленные серьезностью признаний. Сытая Надя спит на руках Марыси и тихонько посапывает.

– Знаешь, как только ты появилась, я как с ума сошла. Вообще-то я не ревновала к тебе, потому что безумно тебя люблю. Но со времени вашего отъезда в Ливию мама сильно изменилась, отдалилась… – неуверенно говорит Дарья. – Ты сама в конце концов видишь, что творится. Мне она ничего не говорит, а ведь я уже не ребенок. У вас свои тайны, свои дела, а я в стороне. Сейчас, когда родился этот чудесный ребенок, я вообще могу удалиться. Знаешь ли ты, что мама, собираясь к вам в больницу, сказала мне, что если я буду так копаться, то могу остаться дома?! Вообще я здесь не нужна! Потому что кого может заинтересовать такой человек, как я, когда… – замолкает она, сильно трет лоб рукой и под конец пару раз глубоко вздыхает.

– У мамы свои тайны, которыми она со мной тоже не делится, – шепчет Марыся.

– Не думаю, чтобы она кому-нибудь что-нибудь рассказала, даже Лукашу, – подводит итог Марыся. – Поэтому все так, как есть. Маму нужно подлечить…

При этих словах дверь тихо открывается, и в комнату на цыпочках входят Лукаш и Хамид.

– Да, мои господа, маму нужно подлечить, но не знаю, какой психиатр справится с этим и выдержит. После первого сеанса он по собственному желанию заточит себя в больнице или застрелится, – грустно улыбается Лукаш.

– О, все уже вместе! Семья в комплекте! – врывается в гостиную Дорота с шумом и снимает черную абаю.

– Сейчас уже вся. – Муж обнимает ее и почти силой притягивает к кровати Марыси. От Дороты несет сигаретами, она мелко дрожит всем телом.

– Все в порядке, любимая?

Лукаш с беспокойством оглядывает жену.

– Никто не кричит, не плачет? – Мать скептически кривит губы. – Видно, меня тут не было.

Мгновенно обернувшись, она надевает плащ и выходит. Оставшиеся смотрят друг на друга с удивлением, не понимая, что делать. Лукаш выбегает вслед за разнервничавшейся Доротой.

* * *

Молодая мама с ребенком покидает больницу через три дня, хотя, конечно, могла бы там находиться и целую неделю. Люкс, удобства, которые ее окружали, были очень приятны.

Она не должна была ни о чем беспокоиться, все подавали под нос. Как только она нуждалась в помощи, то звонила в дежурку медсестер или докторов, которые прибегали через минуту. Но Марыся твердила, что все равно не как дома и уже пора наладить жизнь по-своему, задать ей новый ритм.

– Если ты уволила квалифицированную няню, то кто тебе поможет с малышкой? – беспокоится Хамид, видя неудачные попытки жены перепеленать новорожденную. – Может, попробуем взять кого-нибудь другого?

– У меня есть прислуга Нона, и я сама хочу заняться собственным ребенком. Поверь, мне не нужен тот, кто распоряжался бы у меня, словно у себя дома.

– А что будет с кормлением?

Муж наблюдает упорные старания Марыси, у которой, к сожалению, не прибыло молока в достаточном количестве.

– Я должна буду прикладывать Надю к груди так часто, как только она будет хотеть.

– Это значит постоянно.

Хамид замолкает и смотрит на заплаканное личико дочери, которая пытается высосать из маминой груди хоть каплю и очень нервничает от того, что ничего не течет в ее пустой животик.

– Я буду сцеживать молоко этим прибором.

Марыся тяжело вздыхает, поднося устройство с присоской и помпой.

– Доктор сказала, что, когда маленькая чертовски проголодается, ее можно будет докормить из бутылочки.

– Ты же знаешь, что полезнее всего натуральное кормление. Или я могу еще что-нибудь предложить?

Хамид спрашивает неуверенно, но Марыся согласно кивает головой.

– Когда у женщины нет молока или его не хватает, у нас обычно нанимают кормилицу.

– Ну что ты?! Какая-то чужая баба будет кормить моего ребенка?! Вшивая индуска или больная СПИДом филиппинка?! – возмущается молодая мама.

– Любимая, такую кормилицу можно обследовать, вшей уничтожить…

Хамид улыбается, его веселит подход жены к делу.

– Ты уже точно кого-то нашел.

Марыся вздыхает, хоть в душе и признает, что не будет плакать, если кто-то другой будет давать прожорливой малышке грудь.

– Жена нашего водителя две недели назад родила мальчика.

– И она будет кормить вначале своего, а потом остатки молока давать нашей Нюне?

– Нет, ее ребенка выкармливала бы другая женщина, а она будет исключительно в распоряжении Нади. Что ты об этом думаешь?

– И они идут на такие условия?

– Конечно! Женщина получит такой же оклад, как и ее муж, плюс полное обеспечение, чтобы молоко было хорошего качества. Она также будет у нас жить, чтобы помочь тебе с малюткой, вставать к ней ночью…

– А что же со мной, с моими большими сиськами?

Марыся все же злится. Она ревнует к чужой бабе, которая будет прикладывать ее ребенка к своей груди.

– Ты будешь так же стараться: удастся – хорошо, а нет – значит, нет. Бывают случаи, что у женщин с большим бюстом, как у тебя, нет молока, а те, у которых нулевой размер, превращаются в ходячие молочные фабрики. Ничего не попишешь.

Муж нежно гладит ее по голове.

– Говорят, что нужно есть конфеты с анисом и пить много чая с молоком.

Видно, что молодая мама не сдается.

– Окей, пробуй все. Женщины из моей родни рекомендовали пару капель красного вина, чтобы открылись там какие-то канальцы.

– Саудовки пьют вино и потом прикладывают к груди новорожденного? – возмущается Марыся.

– Ну, нет, не знаю. Наверное, после сцеживают молоко, а… как протрезвеют, то кормят.

Хамид взрывается смехом, и жена к нему присоединяется.

– Давай эту женщину! Ее счастье, что у нее столько молока, а не мое. Не могу же я из-за своего ослиного упрямства заставить ребенка голодать!

Тихонько, на цыпочках в спальню входит худенькая молодая и скромная индуска. Уже от двери кланяется, складывая руки у груди и опуская голову. На ней длинное цветное сари, волосы заплетены в приличную косу, спадающую до пояса, множество звенящих браслетов на обеих руках. Ладони покрыты красивыми флористическими узорами, сделанными хной, а между бровями – типичная для женщин этой нации большая приклеенная розовая точка. Пахнет от женщины очень сладко: немного благовониями, немного миндалем. Марыся замечает, что ладони у нее чистые, а тело и волосы блестят от масла.

– Как тебя зовут? – спрашивает Марыся по-английски, но в ответ – тишина.

– Имя! – говорит она громче и более отчетливо.

– What is your name? – повторяет Марыся.

– Один-единственный маленький изъян.

Хамид поднимает брови и забавно искривляет губы.

– Совершенно не говорит ни на каком языке, за исключением своего родного. Я уже сказал ее мужу, чтобы начал ее учить. Через три месяца будет тебя понимать. Конечно, в самых простых делах.

– Так как же ее зовут?

Марыся согласна, потому что кормилица ей нравится.

– Альпана.

Когда мужчина это произносит, индуска улыбается, кивая головой.

– Хорошо, пусть будет Альпина, я очень люблю этот шоколад. С сегодняшнего дня ты будешь Альпиной! – кричит Марыся, указывая пальцем на молодую женщину. – Ты – Альпина!

Хамид подает кормилице хнычущего ребенка и вздыхает с облегчением.

– Сейчас у тебя будет больше времени для себя, в конце концов, отдохнешь, – он доволен.

– И больше времени для меня… – добавляет он.

– Да, ты прав, насовсем я не отдам ей малютку. Это моя доченька.

– Никто у тебя ее не забирает.

– И хорошо, а то у меня в семье мамы все слегка сошли с ума на пункте потерянных или отнятых детей.

Марыся поправляет подушки и глубоко над чем-то задумывается.

– Пожалуй, уже пора рассказать тебе немного о трагической связи моей мамы и отца-ливийца. Узнаешь пару щекотливых подробностей. Но ты взрослый парень, как-то переживешь, но не комментируй, прошу тебя. Для меня это очень стыдно. Неприятные и ранящие события, о которых я скорее хотела бы забыть, чем разговаривать о них и спорить.

Марыся опускает глаза и смотрит на цветное покрывало.

– Однако дело зашло слишком далеко, на что, конечно, повлияли недавние переживания матери во время ливийской революции. Вся семья должна собраться с силами, чтобы помочь бедной женщине выйти из тупика и сохранить здравый смысл. А без информации о ее злоключениях ты вообще не поймешь, о чем речь.

– Ты ни словом не упоминала о твоих с Доротой несчастьях в Ливии, – с упреком шепчет муж. – Я не настаивал и ждал, пока ты сама захочешь рассказать. Ведь что-то там, наверное, приключилось за долгих полгода?

– Ты не должен перебивать, а делаешь это, хотя я даже не начала! – кричит Марыся на высоких нотах. – К тому же, я хотела говорить о моей матери, а не о себе! Это не я почти впала в безумие! – взрывается она.

Хамид не знает, что делать, в таком состоянии он свою жену еще не видел.

– Причина невроза Дороты кроется не в этой последней паре месяцев, а во всей ее тяжелой жизни. – Дочь грустно вздыхает. – На рассказы о последних испытаниях будет еще время, хорошо? – говорит она уже спокойнее, стараясь совладать с собой.

Марыся поправляет пряди волос, потирает лоб дрожащей рукой и наконец смотрит прямо в глаза любящему мужу.

– Хорошо, – отвечает мужчина, сидя неподвижно в кресле.

«Я должен подождать, должен дать время своей необычной, таинственной женщине, остается только довериться. Она ведь никогда не давала повода для недоверия! У каждого есть какие-нибудь маленькие тайны», – предполагает он, думая о своих секретах, но приходит к выводу, что не все они такие уж маленькие и пустые.

«Что ж, жизнь поставит все на свои места», – подытоживает он.

Сердце у него бьет, как молотом: он не знает, готов ли…

– Значит, так, – начинает Марыся, делая глубокий вдох. – У моей красивой мамы с моим отцом жизнь не была легкой. Должна сказать, что неплохой из него вышел бандит. Не знаю, как было в Польше. Тогда была маленькой девочкой (всю эту историю знаю от своей ливийской бабушки Нади). Когда они приехали со мной, четырех– или пятилетней, в Ливию, все, казалось, видели, что мой папа прессует Дороту шовинистическим арабским способом. Если хотел, то был милым, чутким, любящим и дарил ей счастье, тем самым привязывая к себе еще больше. Чаще, к сожалению, был собой – отталкивающим, противным хамом с садистскими наклонностями! Я не говорю о привычном издевательстве, таком как избиение, что часто случалось. Он добивал бедную женщину психологически. Мама узнала, конечно, о его приставаниях к собственной младшей сестре, Самирке, с этим вся семья не могла ничего поделать. Какова была его реакция? Обиделся на всех и вся и выехал, наверное, на целый месяц, оставив молодую жену в чужом для нее доме, в чужой стране. Потом возвратился, как ни в чем не бывало. Со временем Дорота привыкла к новому окружению и стала независимой, благодаря тому, что умна и терпелива. Но как только она высунула нос наружу – познакомилась с польскими подругами, начала выходить из дому, получила хорошо оплачиваемую работу в польской школе, – он превратил ее жизнь в ад. Мама хотела выехать из Ливии, но могла это сделать исключительно в одиночку, без меня. Ты знаешь, в соответствии с законом шариата ребенок принадлежит отцу, а не матери, которая девять месяцев носит его под сердцем, рожает в муках, кормит грудью и воспитывает. Ха! Абсурд?! Ты не считаешь, что это страшная несправедливость и обида? – задает она риторический вопрос, потому что, когда Хамид хочет ответить, закрывает ему рот рукой. – Что ж, моя бедная мама по-прежнему до такой степени любила мужа-деспота, что могла на все закрыть глаза, пожертвовать собой ради блага семьи и моего счастья. Лишь бы я жила в нормальном, а не в разрушенном доме. Наконец отец вывез нас на ферму за городом. Ничего не могу сказать, красиво он все устроил. У меня от того места самые хорошие воспоминания. Но это была золотая клетка на абсолютном безлюдье. Однако, моя, до сумасшествия влюбленная мама, пережила там, наверное, минуты счастья, о чем свидетельствовало рождение Дарьи. Позже началось еще худшее пекло. Мой папуля связался с фундаменталистами. Он даже выступил по телевидению на Зеленой площади в Триполи во время манифестации в поддержку Усамы бен Ладена после взрыва Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года. Экстремизм в Ливии карается смертью, а ответственность несут коллективно. Один из членов семьи набедокурит, а наказаны будут все. Из-за этого мы должны были буквально со дня на день бежать из Триполи. Тогда помогла нам сестра отца, Малика, которая выбила себе должность в посольстве Ливии в Гане. Из семьи поехали одни женщины: бабушка, тетки Хадиджа и Самира, ну и, конечно, я и малышка Дарья. Что происходило с моей мамой в то время, никто не имел понятия. Боюсь, что даже тетя Малика не знала до конца эту историю.

– Лукаш рассказал, как встретил Дороту посреди Сахары, когда та бежала после двухлетней неволи.

Хамид забыл о приказе не перебивать, но Марыся сломала первый лед и может уже разговаривать свободно.

– О неизвестных подробностях из жизни мамы в Ливии я узнавала постепенно, когда стала старше. Какая-то вырванная из контекста информация, мои повторяющиеся страшные воспоминания или сны, которые тогда я не могла склеить воедино.

– Но как она оказалась в Сахаре? – удивляется честный, порядочный мужчина.

– Это, собственно, одна из тайн. Как до этого дошло? У меня в течение многих лет были страшные ночные кошмары, будто моя мать и я избиты, будто какое-то чудовище ее крадет, бросается на нее…

Трагические воспоминания вызывают у Марыси холодный пот и дрожь. Хамид нежно накрывает ее одеялом.

– Уже здесь, в Эр-Рияде, по прошествии многих лет, мама приоткрыла передо мной край таинственной завесы, но рассказывала все как-то чересчур вскользь. Очень ей удивляюсь.

Марыся сглатывает, так как от волнения пересохло в горле. Она все же использует этот момент, чтобы решить, как отредактировать дальнейший рассказ. Однако решает сообщить всю правду. В конце концов, почему она должна стыдиться? Пусть стыдится ее отец и подобные ему арабские мужчины.

– Все надеялись, что за фундаменталистскую деятельность отец будет наказан. Вся семья надеялась. Он по-прежнему не соглашался на то, чтобы мама забрала меня и Дарью и выехала в Польшу. Он предпочитал рисковать нашими жизнями, но забрать детей жене не позволял. Ливийская семья и польские подруги уговаривали маму бежать. Но когда она на это решилась, было слишком поздно. В день, когда она хотела тайно улизнуть, в дом ворвались полицейские вместе с моим отцом. При воспоминании об этом я по-прежнему чувствую тот самый ужас, что и тогда, – признается Марыся мужу, а тот тяжело вздыхает и серьезно смотрит прямо перед собой. – Я помню панический страх в глазах мамы, когда она осматривалась вокруг, ища пути к бегству. Она не была в состоянии сделать и шага. Через минуту все же вбежала в комнату, закрыла дверь на ключ и забаррикадировала ее с моей помощью тяжелым комодом. Откуда у нас взялись только силы, чтобы его передвинуть, до сих пор не знаю. Наконец с Дарьей на руках она метнулась в дальний угол спальни, таща меня за собой. Не забуду этого кошмара до конца жизни!

Марыся подскакивает на кровати и хватается за волосы.

– Как было страшно!

Хамид открывает рот, чтобы остановить, но жена не обращает внимания на его попытки.

– Уселись мы на пол и, как цыплята, прижались друг к другу, но моя маленькая сестричка постоянно плакала. С ужасом мы услышали шаги на лестнице. От страха я стиснула зубы и закрыла глаза. Как я боялась!

В эту минуту, после стольких лет, Марыся, уже взрослая женщина, сидя на удобной красивой кровати и видя мысленно перед собой эту картину, тоже закрывает глаза.

– Помню… – шепчет она, – кто-то дернул дверную ручку, позже колотил в тяжелую деревянную дверь, которая должна была выдержать. Но через минуту мощный удар ноги разбил замок, и уже понятно, что ничто нас не могло спасти. Мы с Дарьей голосили уже на два голоса.

Хамид напряженно слушает рассказ. В его голове появляется ужасный вопрос: «Была ли моя жена еще девочкой изнасилована вместе с матерью? А если она мне об этом расскажет, смогу ли я дальше с ней жить? По-прежнему ее любить?» Он в панике мысленно молит жену, чтобы та оградила его от щекотливых подробностей. «Если у тебя есть такая тайна, оставь ее при себе!» – кричит он без слов. «Я мерзавец! – сам себя оценивает он через минуту. – Вместо того чтобы сочувствовать, я думаю только о себе, о мужском шовинистическом эго!»

– Один из полицейских, – продолжает Марыся, – наверное, их шеф, был здоровяк. Вонючий, грязный, самый настоящий палач, к тому же с гнилыми зубами. – Женщина отряхивается от отвращения. – Когда он сорвал дверь и перевернул закрывающий вход комод (заметь, чертовски тяжелый), то сразу бросился на маму. Мы с сестричкой лежали, скорчившись, на полу за кроватью. Схватив ее за волосы, бросил о стену, облапал… Как только он ее отпустил, она, как львица, защищающая львят, бросилась к нам, подскочила и прижала к сердцу.

Вспоминая те страшные события, Марыся зажимает пальцами рот и смотрит невидящим взглядом перед собой. Она вся погружается в трагическое прошлое.

– Помню, что он на минуту вышел из комнаты, оставляя всех в страхе и слезах. Мерзавец отец, который стоял в коридоре, не сделал ни единого шага в нашу сторону, чтобы нас защитить. Слышен был их шепот, а потом горловой, противный смех бандюгана. Мама сидела с нами на полу не шевелясь, как если бы была только сторонним наблюдателем происходящих событий. Лишь водила глазами, ожидая нового нападения. Вдруг мой отец вбежал в спальню, сгреб нас с Дарьей под мышку и вышел. Так вот просто. Ни разу не оглянувшись. Ему было наплевать, что станет с женой. Он перечеркнул годы супружества и любовь одним росчерком пера.

Воцарилось молчание. Тихо стало так, что слышался шум в ушах. Однако ни Марыся, ни Хамид не произносят ни слова. Каждый из них тонет в собственных размышлениях. Им нелегко, их сердца кровоточат, а души плачут. Женщина чувствует себя так, словно пережила катарсис, а мужчина – словно погрузился в грязь.

– Все, что я помню, – продолжает Марыся после долгой, как вечность, минуты. – Когда я была уже взрослой, мама только подтвердила мои детские воспоминания. Мой любимый папочка, а ее любящий муж недолго думая обменял ее на свою чертову фундаменталистскую шкуру. А представитель ливийской полиции, боровшийся с терроризмом, за свободу отца получил плату натурой.

– Хочешь, я налью тебе виски?

Хамид уже не выдерживает, он должен принять обезболивающее перед продолжением рассказа. Он все же вздыхает с облегчением от того, что его чистую и невинную жену пощадили.

– Позже, сейчас дай закончить. Не хочу это затягивать, поверь.

Марыся грустно улыбается при виде потерянного выражения на лице мужа. «Он никогда бы так не поступил, – думает она. – Не все арабские мужчины такие подлые. Он возмущен, как всякий порядочный человек».

– Сейчас расскажу тебе что-то, но это оставь, пожалуйста, при себе.

Она хватает Хамида за вспотевшую, холодную руку.

– Я даже не имею понятия, знает ли об этом Лукаш… – приглушает она голос, а муж согласно кивает. – В тот памятный полдень моя мама, молодая женщина, была многократно изнасилована в нашем семейном доме в Триполи с полнейшего согласия моего отца. Позже этот тип, животное, мерзавец, ничтожество, – у девушки просто перехватывает дух, пока она подбирает слова, чтобы передать степень никчемности отца, – не зная, что с ней делать (должен ведь он устранить свидетеля своего подлого предательства), вывез ее в Сахару к далекой родне. Те за деньги, не задавая вопросов, неоднократно занималась неудобными для семьи Салими людьми. Во время пребывания моей мамы в селении Аль-Авайнат там находился мой двоюродный брат, который болел СПИДом и был стыдом и позором для почтенного семейства. Его нужно было убрать с глаз долой, укрыть от пуританского ливийского общества. Бедный угасал там долгие месяцы, и моя мама в меру своих сил помогла ему достойно уйти на тот свет.

– Wallahi! – выкрикивает Хамид. – Позор – это то, что они оттолкнули и выбросили родственника, когда ему была нужна помощь, но не его болезнь! – возмущается он. – Извини, я больше не буду тебя перебивать, – шепчет он, прикладывая два пальца к губам.

– Бедуины относились к маме как к изгою общества и рабыне, которая выполняла всю самую тяжелую и грязную работу. Она не могла никому пожаловаться, не было никого, кто бы за нее заступился. Она рассказывала мне только о паре случаев из ее ежедневной жизни. Вспоминала, что там также была несколько раз изнасилована. Такова жизнь женщины в мире, которым правят сильные, а все объясняется в каком-то извращенном свете. Вина всегда на ни в чем не повинном существе.

– Не говори! Так это выглядит в диких местах, у черта на куличках, там нет никаких законов.

– Я сейчас не буду с тобой спорить на эту тему или ругаться. Я хотела бы только закончить трагическую историю мамы.

«Можно?» – спрашивает она взглядом, а муж отвечает кивком.

– Через два года она сбежала из рабства и наткнулась в Сахаре на Лукаша, который волею судеб был там на экскурсии и осматривал древности. Он вместе с другими добрыми людьми бескорыстно ей помог.

– Слава Богу! – терпеливый слушатель вздыхает с облегчением.

– Тогда она связалась с моей теткой Самирой, которая участвовала в вывозе нас из Ливии. Мы приехали из Ганы в отпуск в Триполи. Тетя уговаривала меня, как умела, пойти на праздник Святого Николая в польское посольство. Но ни словом не обмолвилась, что моя мама жива и что встреча была организована, чтобы передать ей меня и Дарью. Я ничего об этом не знала. Не хотела даже слышать о глупой детской игре и выбрала взрослое развлечение с Маликой и ее подругами. Я сама виновата в том, что не покинула тогда Ливию вместе с матерью и младшей сестрой. Поэтому ни к кому не могу иметь претензий и не должна обвинять мать в том, что она недостаточно старалась и любила меня.

– Она пережила такие ужасы, – восклицает Хамид. – Оставить ребенка и не знать, увидит ли она его когда-нибудь еще.

– Ну конечно! Моя бедная мама в молодости хлебнула достаточно испытаний судьбы. А сейчас на те старые, почти забытые события, которые остались в воспоминаниях или же в подсознании, наложились последние переживания времен ливийской революции, в которой случайно пришлось нам обеим, к сожалению, принимать участие. Мы оказались в плохом месте и в плохое время. А потом уже не было пути к бегству, – поясняет она мужу, который терпеливо ждет ее отчета о событиях в Ливии. – О том, что мама там пережила, совершенно ничего не знаю. Она не поделилась. Ты ведь знаешь, что мы разделились почти в самом начале нашего страшного и, надеюсь, последнего ливийского приключения. Она закрылась в себе накрепко, но, видно, сама с этим не справится.

– Ты тоже мне об этом периоде не много рассказывала, а, пожалуй, есть о чем, – тихо говорит чрезвычайно деликатный арабский супруг.

– Я должна еще созреть, – поджимает Марыся губы. – Я все же не так щебечу, как мама, хотя тоже душу в себе ужасы, с которыми столкнулась. Когда-то они из меня выплывут, дай мне время, прошу.

Она смотрит на него умоляющим взглядом.

– Да, конечно. Я ведь тебе полностью доверяю, Мириам.

Муж с теплотой смотрит ей в глаза, утешая, гладит по руке. У молодой жены эти слова вызывают внутреннюю дрожь и разрывают сердце. «Хорошо, что я умею собой владеть. Надеюсь, не видно, как страшно я боюсь и как мучусь из-за своей гнусной измены. Какая же я лгунья! – линчует она себя, не моргнув глазом, с выражением полнейшего безразличия на лице. – Я подлее и отца, и тетки Малики!» – безжалостно критикует она себя.

– Может, Дорота сходила бы к какому-нибудь психологу или психотерапевту?

Спокойный голос Хамида отрывает ее от размышлений.

– Скорее к психиатру! – говорит Марыся без обиняков. – Сейчас она хочет приходить ко мне ежедневно, потому что пристроила младшего братишку Адаша в детский сад и свободна. Собранная и готовая к жизни бабушка.

– Это прекрасно! – искренне радуется муж.

Он знает, что жена нуждается и обществе кого-то из близких, а не только в помощи прислуги.

– Но в здравом ли она уме настолько, чтобы справиться с задачей? – беспокоится молодая мама. – Не навредит ли она маленькой Наде?

– Ты с ума сошла?! Как ты можешь такое говорить? Как можешь так думать?! Она за нашего ребенка душу бы отдала! Ой, Мириам, Мириам! А может, вы бы так вместе и пошли сдаваться психо… – улыбается он ехидно.

Марыся с большим трудом, держась за ягодицу, встает на ноги и, смеясь, начинает в шутку боксировать мужа.

– Хорошо, хорошо, может, я сейчас чрезмерно впечатлительная и нервная, – поясняет она, запыхавшись. – Даже, кажется, есть основания для послеродовой депрессии!

Она смешно кривит лицо, подражая умалишенной.

– Но знай, что я буду находиться с сумасшедшей бабкой и ее любимой внучкой, а моей доченькой, постоянно и не спущу с них глаз и на пять секунд, – сообщает она серьезно и, подкрепляя свои слова, грозит пальцем.

– Ну, конечно, очень хорошо, – Хамид согласен на все и радуется, что повествование о семейной истории его жены подошло к концу.

– А сейчас идем в гостиную отдохнуть, – решает Марыся, вздыхая с облегчением. – Мне еще положено пару капель красного вина. Такова уж саудовская традиция, сам говорил.

Супруги смотрят друг другу в глаза и молча крепко обнимаются. Оба так счастливы, что есть друг у друга, что у них малышка, и забывают о том, что пережили. Для Марыси Ливия и все жизненные невзгоды далеко позади. Хамид больше ничего не хочет знать. То, что он сегодня услышал из уст жены, превзошло его самые смелые ожидания и психические возможности. Сейчас он хочет, чтобы все остальное осталось в тайне.

* * *

Через две недели после родов Марыся звонит Хамиду на работу.

– Иду на прием к доктору Сингх, – информирует его о визите. – Только не говори, что я должна идти с тобой!

Она заранее нервничает.

– Разве я что-нибудь говорю?

– Это мы уже проходили в начале моего пребывания в Саудовской Аравии, поэтому я хочу тебя упредить. Не вижу причины, чтобы муж шел с женой к гинекологу и держал ее за руку, когда доктор осматривает ее.

– Мириам!

– Да, да! Я знаю об этих новейших саудовских распоряжениях, которые гласят, что женщина не может быть допущена к доктору, если при ней нет махрама или няньки. Это нездорово!

– Согласен с тобой. Я думал только, что тебе приятней будет пойти в компании, что будешь чувствовать себя уверенней. Я понимаю тебя прекрасно: интимная процедура – достаточно щекотлива сама по себе, но…

– Спасибо, котик.

После этих слов Марыся смягчается и перестает злиться.

– Я пойду с мамой, – сообщает она приглушенным голосом, хотя ее никто не подслушивает. – У меня хитрый план, – признается она.

– Это хорошо. Надеюсь, что отчитаешься обо всем, когда придешь.

– Может, даже сразу позвоню, но увидим, удастся ли.

Марыся не уверена в затее: она знает, какой упрямой может быть ее мать.

Женщина договорилась с Доротой встретиться перед главным входом в частную клинику Хаммади, в которой родила Надю.

Здравоохранение в Саудовской Аравии по-прежнему шокирует и Марысю, и ее маму-польку. Медицина здесь на наивысшем уровне. У саудовцев достаточно много денег, чтобы закупить новейшую аппаратуру, а также привлечь к работе самых лучших специалистов со всего мира. Больницы и небольшие клиники строят лучшие инженеры, придавая к общепринятым стандартам пышность и элементы архитектуры Востока.

– Когда вернемся домой, я покажу тебе кое-что. У меня есть такой альбом, где на снимке запечатлен акт медицинской помощи в Саудовской Аравии, пожалуй, сороковых годов. На фотографии Эр-Рияд, старый город, так называемая Дейра, она сейчас славится своим золотым базаром, а тогда была центром жизни горожан. Два грязных парня в галабиях сидят на земле. Один – это медик, второй – пациент. Фельдшер пальцами вырывает зуб, всовывая грязные лапищи в рот больного, а рядом только небольшая жестяная миска с водой для дезинфекции рук лекаришки. Такой прогресс за такое короткое время! – Марыся не устает удивляться.

– Видишь, чего можно добиться благодаря деньгам?! Если ими умно распорядиться, то со временем можно сделать много хорошего. Хотя арабы барьера между верблюдом и «мерседесом» никогда не преодолеют, – ехидно улыбается Дорота. – Одного заездят, а другой разобьют.

Женщины пересекают большую в виде буквы С площадь перед клиникой. Посреди плещет фонтан, которых в Эр-Рияде полно на каждом шагу. Его окружают карликовые деревца. В некотором отдалении, под раскидистыми пальмами и акациями, дающими приятную тень, красивые деревянные скамьи с солидными коваными поручнями. Все в бежевом, коричневом и оранжевом цветах, наверное, для того чтобы успокоить решившихся на осмотр пациентов, что в конце концов на сто процентов подходит для Марыси. Выложенный бледно-розовым терразитом внутренний двор отделен от здания широкой полосой травы. Огромный вход с автоматически раздвигающейся дверью, большие кондиционеры под потолком, охлаждают как внутри помещения, так и снаружи у входа. Когда женщины переступают порог храма Асклепия, их окружают бодрящий воздух, повсюду приятные лица филиппинского персонала. Медики улыбаются. Чувствуется прекрасный запах свежезаваренного кофе с кардамоном, свежих булочек и лаванды. Нет смрада хлора, лекарств, хвори. Не видно нездоровых пациентов и никаких признаков болезни.

– Все, наверное, пришли сюда ради удовольствия… – комментирует Марыся, оглядываясь.

Рецепция сразу же напротив входа, очереди нет. Налево – широкий коридор, ведущий к отделению, в котором проводят осмотры педиатры и гинекологи. Войдя в просторную приемную, минуешь пару буфетов: с кофе и пирожными, натуральными соками, минеральной водой и горячими блюдами быстрого приготовления. Мини-пиццы и хот-доги просто кричат, чтобы их съели. Марыся подталкивает маму к бару.

– Аппетитно! Я страшно голодна, желудок уже прирос к позвоночнику, – жалуется она.

– Заскочим сюда после всего, – обещает Дорота. – Нужно спешить, ведь нам назначено на десять!

Она берет Марысю за руку и тянет за собой.

– Надеюсь, ты пришла натощак?

– Естественно.

Марыся прижимает рукой бурлящий живот.

– Не будь ребенком.

Людей множество, женщины с маленькими детьми на коленях и мужчины, играющие с малышами. Для всех есть места, удобные кресла вдоль стен и продолговатых кофейных столиков. На некоторых остатки еды или питья, игрушки, бутылки для новорожденных. Царит беспорядок, но не балаган. Каждую минуту приходит уборщик азиатского происхождения, который протирает пол и собирает мусор. Вода в больших баллонах доставляется non stop, потому что дети вечно хотят пить, к тому же им нравится сам процесс наполнения бумажной кружки в виде рожка. Удивляет факт, что маленькие саудовские дети в основном не орут, не мешают, слушают старших и интересуются младшими родственниками. Они сидят воспитанно на своих местах. Самые резкие движения, которые они совершают, – это болтание ножками. Родители тоже тихие. На что кричать? Марыся вспоминает семейные сходки в Триполи и приходит к выводу, что все малыши в этой клинике, должно быть, больны, потому что такое поведение детей ненормально. Даже новорожденные не плачут. Что-то невероятное. Ее Надя неплохо дает прикурить, хотя с момента появления кормилицы малышка не голодна и стала значительно спокойнее.

– Надеюсь, ты не принесла бакшиш доктору Сингх?

Мать с беспокойством перехватывает Марысю перед входом.

– Если начнешь давать, то уже не перестанешь, а может, она даже сама начнет шантажировать.

Дорота тянет дочь в свою сторону и нервно заглядывает ей в глаза.

– Лучше всего прикидываться шлангом, как до сих пор.

– Мама, перестань нервничать. Принято, и не только в арабских странах, давать презент доктору в знак благодарности за заботу. Я ведь не буду говорить, что очень благодарна ей за то, что скрыла от мужа срок беременности и факт, что ребенок родился доношенным.

– Не говори этого так громко!

Дорота прикрывает дочери рот вспотевшей холодной ладонью, которую Марыся очень осторожно, но решительно отодвигает.

– Еще кто-то услышит, – шепчет мать в ужасе.

– Мамуля, мы разговариваем по-польски, поверь, что в этом зале нет ни одного человека, который был бы в состоянии нас понять. Перестань трепетать от страха, а то совсем ошалеешь.

Дочка обнимает расстроенную мать, и они входят в кабинет.

– Salam alejkum, – здоровается она, улыбаясь и сердечно пожимая маленькую руку индуски.

– А сколько ты ей хочешь дать? Чтоб не очень много, а то подумает, что это какое-то мошенничество, – по-прежнему горячится мать.

– Она специалист высокой квалификации и досконально все знает, – спокойно объясняет Марыся по-прежнему по-польски, но уже очень медленно. – Если врач признала и записала в карточке, что ребенок недоношенный, то сама является соучастницей обмана. Поверь мне, если дело выплывет, ее первой изобьют кнутом, бросят в тюрьму, а может, даже казнят. В ее интересах, чтобы обман не выплыл на свет божий.

– Alejkum as-Salam, – доктор мило приветствует пришедших и с интересом поглядывает на иностранок, шепчущихся о чем-то непонятном на шелестящем языке.

– На каком языке вы разговариваете? – спрашивает она заинтригованно.

Марыся прикладывает ладони к груди.

– Извините за бестактность. Моя мама – полька, я наполовину полька, наполовину ливийка, но очень неплохо говорю на этом в самом деле трудном европейском языке, – смеется она. – Госпожа доктор, я хотела вам сказать большое спасибо… – говорит женщина и кладет на письменный стол фирменный бумажный мешочек от Картье.

– Ну, не нужно было…

Сингх манерно жеманится, но через минуту протягивает руку и принимает презент, а медсестра-филиппинка поворачивается спиной, делая вид, что ничего не видит.

– Перейдем сразу к осмотру?

Марыся встает.

– Я хотела бы, чтобы это закончилось как можно быстрее. Это не очень приятно.

Марыся улыбается, немного нервничая.

Она раздевается за ширмой, кладет одежду на железную больничную кровать с мягким матрасом, застеленным толстым бумажным полотенцем. Медсестра накрывает девушку тонким пледом, чтобы она чувствовала себя комфортно. Гинеколог осматривает пациентку чрезвычайно осторожно. Прежде смазывает специальным обезболивающим гелем с мятой, а только потом, через минуту, применяет инструменты. Она ощупывает живот, придавливая его через ткань, чтобы никто не обвинил ее в том, что немусульманка прикасается к мусульманке. Дорота в это время сидит молча в кресле и смотрит перед собой невидящим взглядом. Лицо ее белое с легкой нездоровой желтизной. Она постоянно чистит ногти или грызет их. Видно, что ее что-то страшно раздражает.

– Вот – на исследование мочи и на свертываемость крови.

Доктор вручает Марысе распечатанные на принтере направления.

– Можете их сделать в течение недели с момента выдачи, необязательно сегодня, – заканчивает доктор, довольная общим состоянием здоровья молодой пациентки.

– Так вы сейчас идете к моей подруге-невропатологу? – посвященная в дело, она смотрит на Дороту, мило ей улыбаясь. – Она вас уже ждет.

– А для чего? Что происходит? – мать срывается со стула.

– У тебя послеродовая депрессия? – нетерпеливо спрашивает она дочь. – Каждая через это проходит. Это проходит само и не стоит колоть какие-то отупляющие лекарства.

– Мама, ты должна начать лечиться, – Марыся решается наконец, как с моста в воду плюхнуться, сказать ей правду. – Ты один сплошной комок нервов.

Доктор поворачивается боком к беседующим дамам и опускает взгляд.

– Ты с ума сошла! – Дорота выкрикивает это по– польски. – Может, ты бы хотела запереть меня в психиатрическое, потому что я слишком много знаю?! Потому что я знаю все твои позорные тайны, голубушка?!

– Мама!

– Да ты девка легкого поведения! Вы, арабы, всегда так поступаете! Вывезти в пустыню, запереть в клетке, замуровать, даже убить человека, чтобы скрыть свои позорные поступки!

Доктор Сингх машинально перекладывает бумаги на письменном столе, только поднятые вверх брови свидетельствуют о том, что она слышит скандал, который происходит на незнакомом ей языке.

– Мама! Успокойся, черт возьми! – кричит дочь, возбужденная до крайности. – Тебе должен помочь специалист, потому что ты не в состоянии с этим справиться!

– Пойми, мы все хотим тебе добра, – говорит она уже спокойнее.

– Так, значит, вся моя любимая семейка вступила в сговор?

– Никакого сговора нет! Пойдем отсюда, а то ведь ждут следующие пациентки.

Они выходят, бормоча слова прощания себе под нос и опустив от стыда головы.

– Ты хотела пойти что-нибудь съесть или выпить кофе, – мать берет Марысю под руку и при этом выглядит так, как будто из нее выпустили весь воздух.

– Но уже время…

– Это арабская страна, час или два в ту или другую сторону не имеет значения. Правда же? – она поднимает заплаканные поблекшие глаза и грустно смотрит: – Извини за мои слова, но…

– Ничего, – дочь прижимается к худенькому телу матери. – В семье разные вещи можно произносить. Главное – не держать обиды в сердце.

– Знаешь, когда мы еще были в Ливии, то те страшные вещи, которые там произошли, не мучили меня так сильно, не лишали меня сна. Постоянно что-то случалось новое, поминутно я слышала о трагедиях или была им свидетельницей. А здесь все начало возвращаться. Прошло столько времени, а мне кажется, что я все еще там. Я среди любящих людей и страшные воспоминания должны поблекнуть, утратить свою убийственную силу, уйти в небытие. А у меня наоборот: они мучат меня днями и ночами.

– Может, если бы ты рассказала кому-нибудь, что там произошло, тебе бы легче стало? Выбрось это из себя! – советует младшая, но тоже умудренная опытом женщина.

– Кому? Тебе хватает собственных огорчений и тайн, которые ты должна скрывать до конца жизни. Я не буду тебе добавлять свои.

Марыся должна признать, что мать права: действительно, ее большой секрет постоянно висит над ней как дамоклов меч. Сколько бы она ни старалась о нем забыть, достаточно бросить один взгляд на маленькое личико Нади, и снова она видит нос, рот, скулы Рашида. Рашида, в котором так позорно ошиблась. У нее сбивается дыхание и сердце останавливается при мысли о том, на что ее добрый муж окажется способен, если узнает когда-нибудь об этом. Даже когда она представляет себе это, дрожь пробегает по спине.

– А Лукаш? – шепчет Марыся холодными губами, садясь на деревянный стульчик в больничном баре.

Она потеряла аппетит, ей нехорошо.

– Я должна была бы ему признаться, что снова попала в объятия бывшего мужа, потому что у меня ноги подкосились при одном его виде? Потому что я, старая баба, а не, как раньше, глупая коза, никогда…

Дорота умолкает. То, что она хотела рассказать, не может выговорить.

– Ну, на этом конец, уже никогда это не повторится!

– Что тебе купить? Колу и капучино?

Марыся должна промочить горло, которое совсем пересохло, и надеется, что все же сможет принять тяжесть воспоминаний матери на свои молодые плечи. Она быстро возвращается к столику, ставит чашки, жестянки и пластиковые стаканчики и смотрит в ожидании на мать.

– Ну и что там стряслось? Говори уже! Я выдержу любую историю, даже самую страшную, потому что сама такая…

– Сумасшедшая? – мать перебивает и тихо смеется, а Марыся к ней присоединяется.

– Психую только иногда, зато такая же, как и ты, загадочная, лживая, порочная, замаранная, изнасилованная… Я о чем-то забыла? – шутит она.

– А убивала кого-нибудь? – внезапно серьезно спрашивает Дорота.

Дочь замирает и быстро дышит через нос, что видно только по ее двигающимся ноздрям. Воцаряется неловкое молчание.

– Предполагала это, – тихо признается Марыся. – Еще в Ливии была уверена, что ты лишила его жизни.

Она отходит от первого шока.

– Не хотела мне рассказывать, избегала меня, сколько я у тебя ни спрашивала. Должна тебе признаться, что после стольких месяцев почти забыла об этом деле.

Марыся грустно упрекает себя в том, какая же она страшная эгоистка.

– А я нет. К сожалению.

– Значит, может, пришла пора, чтобы ты поделилась со мной этим кошмаром.

– А не будет ли это для тебя…

– Нет! – решительно отвечает дочь.

– Помнишь, любимая, как во время той страшной арабской весны мы встретили его перед нашим домом в Триполи? – Дорота начала мгновенно, словно только и ждала приглашения.

– Прижимал нас с такой теплой улыбкой, так крепко меня прижал, что я вся окаменела. А потом стал напротив и сладко строил глазки, – она пристыженно опускает взгляд. – Должна признать, что он очень красиво постарел. Отпустил волосы, над ушами они ложатся у него красивой волной. Только виски немного поседели, но это не старит его, только добавляет красоты. Лицо, как всегда, безупречно выбрито. Он был одет в костюм, наверняка итальянский, с жилетом и белой рубашкой. Туфли тоже как из журнала, кожаные и самого модного фасона.

Марыся в шоке от того, что мать помнит столько подробностей. Сама же она вспоминала только его противное, фальшиво радостное лицо и холодные глаза.

– Должно быть, ему очень повезло, – продолжает Дорота. – В конце концов, вор обобрал всю богатую семью.

– Не нужно было с ним вообще связываться, тем более садиться в его машину, – упрекает ее дочь.

– Эх! Ты не знаешь жизни! Иногда нужно идти на компромисс и только.

Дорота, как и тогда, машет пренебрежительно рукой, но сейчас прерывает взмах и рука замирает.

– Можно с каждым, только не с этим человеком. Сейчас я это знаю. Я, к сожалению, будучи с ним, всегда забывала, с кем имею дело.

– Мама, ты не разбираешься в людях! Вообще! – дочь с неодобрением крутит головой, а мать только соглашается.

– Ты видела злой блеск в его глазах, а я нет. Как всегда, потеряла голову. Он многократно строил козни и рыл мне могилу, а я последней об этом догадывалась. Я идиотка! – признает она, улыбаясь краем губ. – Села в его чертов автомобиль и заметила бешенство на его лице только тогда, когда он с треском захлопнул дверь с моей стороны. Потом обошел машину, сел за руль и мгновенно тронулся. Ты его разозлила тем, что не поехала с нами. Он хотел рассправиться с обеими одним махом и наказать двух своих строптивых женщин.

– Мой чертов папашка!

Марыся в бешенстве проклинает отца так, что даже сидящие за столиками рядом смотрят осуждающе на шумную девушку. «Слава Богу, что они не понимают наших слов, а то еще вызвали бы полицию», – думает Марыся.

– Не знала точно, что он задумал, но сердце сразу подпрыгнуло у меня к горлу, – Дорота, ни на что уже не обращая внимания, продолжает свой рассказ. – «Где Марыся? Подождем Марысю!», – кричала я, как сумасшедшая. А когда повернулась, увидела, как ты бежишь по улице и машешь руками. «Чертова строптивая соплячка, – так назвал тебя твой папочка, бесился при этом и нервно покусывал верхнюю губу. Говорил, что нужно было с тобой смолоду иначе поступать. А то выросла чересчур упрямая мерзкая бабища. В эту минуту я поняла, что ты знала его лучше, – признает Дорота.

При этих словах матери на лице Марыси появляется выражение, которое легко можно истолковать: «Разве я не говорила?»

– От испуга у меня даже дыхание перехватило. Пятна летали у меня перед глазами. Я повторяла только одно: «Какая же я глупая идиотка! Какая же я глупая идиотка!» Потом в отчаянии я провела рукой по двери, стараясь открыть ее и выскочить на ходу. Но на секунду раньше до моих ушей донесся звук автоматически закрывающегося замка. Ахмед противно засмеялся и выкрикнул: «Сиди, где сидишь, и не дури! А глупая ты всегда была, Блонди». Я должна была признать, что он прав. Несмотря на то, что жила с ним столько времени и знаю его как свои пять пальцев, снова ему поверила! Однако когда это до меня дошло, я в приступе отчаяния бросилась на него. Приподнявшись, я наклонилась в его сторону и колотила кулаками по его голове. Я не хотела ему позволить, чтобы он снова разлучил меня с тобой.

Дорота хватает ладонь Марыси своей холодной вспотевшей рукой и сдавливает ей пальцы.

– Ахмед отмахивался от меня, как от назойливой мухи, чертовски меня проклиная. Но удары становились все более чувствительными. Мерзавец резко затормозил, а я ударилась о переднее стекло машины и безвольно сползла на коробку передач. Я услышала тогда слова моего «экс». Он говорил, что Аллах его услышал, и я наконец-то попала в его руки. Цедил он это сквозь стиснутые зубы. Еще говорил, что сможет смыть позор, которым я его покрыла. Представляешь! – выкрикивает Дорота, забывая, что находится в общественном месте.

Сидящие рядом саудовцы быстро отходят от столика.

– И конечно, называл меня шармутой. Он был отлично подготовлен к реализации своего очередного подлого плана: потянулся к бардачку на двери водителя и молниеносно вытянул мешочек с маленькой бутылочкой и носовым платком. Потом усадил меня на сиденье, прислонил мою разбитую голову к боковому стеклу и прижал средство для усыпления к носу. Как сквозь туман, дошло до меня произнесенное спокойным и довольным голосом: «Добрых снов, Блонди». Потом все это размылось и улетело в никуда.

Когда я очнулась, то почувствовала во рту сухость и странный привкус, а в носу – незнакомый запах. Я осторожно отодвинула край пледа, накрывающего меня с головой. Я по-прежнему сидела в кресле пассажира. Слава Богу, на этот раз он меня не бросил в багажник, как тогда, когда вывозил в Сахару. Снаружи серело, через минуту должно было стемнеть. Я узнала безлюдную дорогу в Тунис. Прищурила глаза, чтобы расшифровать, что написано на арабском указателе: «Зуара – десять километров». В эту минуту Ахмед резко повернул влево, пересек две полосы почти пустой автострады и съехал на боковую каменистую дорогу. Я очнулась, наверное, в последний момент. Интересно было только, какой конец меня ждет. Молилась лишь, чтобы долго не мучиться, и тихонько плакала.

У Марыси сами собой из глаз льются слезы. Мать вытирает их верхней частью руки, а дочь вытаскивает платочек и громко сморкается. Она не хочет этого слушать, но знает, что должна, должна вместе с мамой нести этот крест. Справится, еще и это поднимет, но ей страшно грустно. Из горла вырываются тихие всхлипывания, которые она мгновенно душит, покашливая. «Я сильная, намного сильнее, чем она», – мысленно говорит она себе.

– Да, мама? – дочь уже готова к продолжению рассказа.

– Знаешь, моя любимая, что тогда я почувствовала охватившее меня успокоение. Мне не хотелось больше бороться, я была так измучена. Думала: пусть свершится воля божья, пусть все это закончится… Ахмед говорил со мной, не зная, что я уже не сплю и в сознании, что, несмотря на мои преклонные года, я неплохо сохранилась. Он беспардонно касался моих бедер, а я только задерживала дыхание. Прежде чем со мной покончить, он хотел еще раз мной попользоваться, не мог просто так меня отпустить. Он так сально и сладострастно хохотал! Остановил машину под раскидистой пальмой, окруженной низкорослыми, может с метр высотой, кустами. Тут же рядом стоял маленький квадратный сарайчик из пустотелого кирпича. Ахмед радовался, что есть место. Выйдя из машины, он открыл дверь со своей стороны, и сразу внутрь машины ворвался резкий пустынный воздух. Он овеял мне лицо, легко коснулся спутанных волос. Я почувствовала, как ко мне возвращается жизнь. Я глубоко вздохнула. Осторожно проверила, не связаны ли руки и ноги, и обнаружила, что нет. Может, у него не было на это времени. Кроме отступающей одури после усыпляющего средства и боли в виске, меня ничто не беспокоило. Ахмед резко открыл дверь, и я, ничего не подозревая, вывалилась из нее, как мешок картошки. Я лежала на боку на мелких камешках, которые ранили руки и щеку. Мои мышци после наркотического средства стали вялыми. Трудно было даже рукой двинуть. Он кричал на меня и приводил в чувство. Сообщил, что меня ждет еще одно удовольствие в жизни. С этими словами он схватил меня за воротник рубашки и грубо потянул к смердящему сараю. Помню этот домик, как будто это было вчера. Маленький, грязный, неоштукатуренный, снаружи его украшали многочисленные граффити. В нем был только проем, в который никогда не вставлялись ни рама, ни стекло. Вход – большая дыра без двери. Внутри было почти совсем темно. Твой отец бросил меня, свою жертву, в центр и недовольно осмотрелся. Я видела, как он хмурился и прикладывал руку к носу, желая приглушить смрад. Там можно было задохнуться. Парень хотел как можно быстрее закончить с этим делом, мигом расстегнул пояс на брюках, пуговицу и молнию.

– Хочешь чего-нибудь выпить?! – прерывает рассказ Марыся, срываясь. – У нас уже все закончилось, я принесу воды, – говорит она и мигом бросается к стойке бара.

Она не думала, что мать будет описывать все с малейшими подробностями. Этого она уже не вынесет. Она трясется как осиновый лист. Когда обеспокоенный кельнер спрашивает, есть ли у нее десять риалов, Марыся поначалу не может открыть сумочку, а потом – кошелек. Она хватает прохладные бутылки и прикладывает одну из них ко лбу. Она стоит спиной к столику, за которым сидит мать. «Пусть она не видит моего возбуждения, – решает она. – Мать это пережила, а я только слушаю и не в состоянии выдержать».

«А сколько же такого рода воспоминаний она носит в своем сердце и голове?! – спрашивает себя Марыся. – Какая же она бедная, несчастная, моя мамуля! Когда она выбросит все из себя, вместе с теми страшными подробностями, наверняка почувствует себя лучше».

– Холодная вода, мамуль.

Марыся улыбается, нежно гладит по щеке умудренную жизнью женщину.

– Давай, что было дальше? – спрашивает она заинтересованно.

– Переборщила с мелкими подробностями? – иронизирует Дорота. – Выдержишь это или надо сократить?

Женщина беспокоится, так как состояние дочери не ускользнуло от ее внимания.

– Конечно, конечно! Говори обо всем! – Девушка охотно соглашается, как будто речь идет о том, чтобы съесть пирожное.

– Что ж… Я лежала в середине сарая, как бревно, и в панике осматривалась по сторонам, – продолжает Дорота свой рассказ. – Заметила кострище с остатками еды, поржавевшими банками из-под тунца и окурками. По углам мусор и человеческие экскременты. Под одной из стен лежала свернутая заплесневелая и дырявая циновка. Я старалась подняться, оперлась руками о пол и, когда пошевелила пальцами, почувствовала возвращающуюся в мышцы силу. Я нащупала приличных размеров камень с острыми, как нож, краями. Это не был песчаник, он идеально помещался у меня в руке, чему я была рада. Ахмед наклонился надо мной и притянул к себе.

Дорота кашляет, а Марыся до боли стискивает зубы.

– Sorry, но мне казалось, что меня вот-вот вырвет. Вместо этого я сильнее закусывала губы. Этот дебил, извращенец, выродок… назвал меня тогда потаскухой! Он пришел к выводу, что я еще хочу с ним переспать! А как он был доволен! Уверен в себе и в том, что ему все позволено! Он резко опустил мою юбку, разорвал трусы и, держа меня за бедра, уже хотел сделать свое дело.

Дочь, слыша это признание, закрывает глаза рукой и сглатывает. Она чувствует, что ее сейчас вырвет, но поскольку ничего нет в желудке, она в состоянии побороть тошноту. Она делает большой глоток прохладной воды.

– Этого я больше не могла вынести. Я выскользнула из потных лап моего насильника. Упала на колени, но удержала равновесие, упираясь ладонями. Я молниеносно повернулась к палачу лицом.

Марыся закрывает ладонями рот, но Дорота этого не видит, так как в эту минуту находится словно в другом месте.

– Я размахнулась. Приличных размеров камень попал в срамное место моего бывшего мужа. Ахмед издал рык, который перешел в завывание. Он согнулся пополам, хватаясь за промежность, потом, как в замедленной съемке, стал на колени, завалился на бок, по-прежнему согнувшись, с руками на гениталиях. Я же сразу натянула юбку и стала, расставив ноги над человеком, который был причиной всех моих несчастий и мучений. Он все еще был жив, но я решила, что этот ад раз и навсегда должен закончиться. Не раздумывая, я стиснула в ладони твердый камень. Ахмед с изумлением и по-прежнему с презрением смотрел мне в прямо в глаза. Все время его взгляд передо мной. Тогда, в том небольшом вонючем сарайчике я уже не поддалась его взгляду. Он меня уже не мог загипнотизировать. Медленно я выровняла дыхание и собрала силы в кулак. Я нанесла первый удар, а за ним второй, третий…

Дорота машет рукой, имитируя давно нанесенные удары.

– Он беспомощно лежал на грязном песке в разбросанном пепле кострища. Его разбитая голова находилась недалеко от большой, высохшей кучи дерьма. Там его место!

Женщина сопровождает слова невообразимой ненавистью и отвращением, наклоняется над столом и касается потным лбом его столешницы.

– Куски окровавленной кожи и обломки кости приклеились к моим рукам. Я мыла их многократно, стараясь избавиться от этого, и все равно видела под ногтями засохшую кровь.

Марыся замирает, но через минуту чувствует, как содержимое желудка подступает к горлу. Ее рвет в пустую уже кружку из-под кофе.

– Мадам, вам не нужен доктор? – мгновенно подбегает услужливый кельнер, а за ним санитар.

– Вы себя хорошо чувствуете? – задает он глупый вопрос: женщина выглядит, как труп.

– Спасибо, все в порядке. – К Марысе медленно возвращаются силы. – Я выйду на свежий воздух, мне станет лучше.

Обе едва тащат ноги в больничный двор. Дочь допивает последний глоток теплой уже воды и подкуривает сигарету, вытянутую из пачки матери.

– Конец. По крайней мере, он не сделает вреда ни мне, ни моим дочерям, никому другому, – делает вывод Дорота.

– Это хорошо.

Дорота меняет тему.

– Привезла себе из Польши травяные порошки, но они и успокаивают, и усыпляют одновременно. А я не хочу спать! Каждую ночь возвращается ко мне тот ужас. Каждую ночь вижу его лицо, а сейчас даже уже наяву, – признается она грустно.

– Тебе нужны лекарства не для сна, а для стирания памяти. Может, не всей, но большей ее части, – Марыся грустно улыбается. – И для этого нужны специалисты.

– Но мне уже лучше, – нервничая, убеждает ее Дорота. – Я рассказала тебе большую часть моих «чудных» воспоминаний. Может, когда они вышли на свет божий, то улетучатся? Как думаешь?

– Я думаю, что ты созрела для визита к доктору.

– И что я этой мудрой докторше для сумасшедших должна рассказать, а? Может, правду?

– Часть правды, скорее, ее вариант. Расскажи ей, что у тебя кошмары, в которых к тебе все время приходит чудовище. Этот упырь преследует тебя каждую ночь и пугает. Ты хочешь от него избавиться. Описание должна придумать, руководствуясь собственным воображением.

– Что ж, будет даже очень правдоподобно. Так что, идем, доченька?

Мать обнимает взрослую дочь и с нежностью кладет голову на ее плечо.

– Как хорошо, что ты рядом со мной. Я так сильно тебя люблю, – шепчет она счастливо.

* * *

Сорок дней с рождения Нади пролетели так быстро, что не успели и глазом моргнуть. Наступил долгожданный момент посещения семьи и знакомых. Такова давняя арабская традиция. На самом деле hafla usbu должна проходить через семь дней после рождения. Но молодые родители, желая защитить любимую дочурку, решились перенести прием, так как совсем недавно бушевала эпидемия свиного гриппа. А сейчас снова говорят об очередной инфекции. В условиях Саудовской Аравии, где миллионы паломников свозят всю возможную заразу, лучше не подпускать толпу к слабому и беззащитному новорожденному. Женщина-арабка после родов и ее маленький ребенок находятся под усиленной охраной ближайшей родни все сорок дней не только из соображений защиты от инфекции и бактерий. Делается это, чтобы уберечь новорожденного от «дурного глаза» и проклятий. Этот очень старый предрассудок по-прежнему заботливо культивируется.

– Несмотря на то что все женщины из моей семьи обижены на то, что их не пригласили раньше, думаю, что кто-нибудь все же придет, – радует Хамид жену, которая в виде исключения встала чуть свет вместе с ним.

– На пригласительных я просил вписать часы от десяти до шестнадцати. Если бы мы сидели весь день, то измучились бы.

– Хорошо, очень хорошо. Кроме того, мама пригласила поляков на семнадцать, значит, сегодня гости будут нас оккупировать с утра до ночи.

– У меня кое-что для тебя есть, молодая мамочка.

Муж вбегает в гардеробную, где прячет презент.

– Сегодня ты должна быть в новой одежде.

Он вручает жене чехол, в котором скрывается сюрприз.

– Что это?

Марыся распаковывает подарок и старается скрыть, что не очень-то в восторге, но это не очень хорошо выходит.

– Надень и не морщься. Испокон веков на такие приемы женщины после родов надевали длинные широкие платья.

– Нет, но… ткань хорошая, но…

Марыся через голову набрасывает на себя домашнее платье.

– Я в нем тону! – улыбается она жалобно.

– Ну, первый сорт!

Хамид щупает тонкий шелк, который переливается у него через пальцы.

– А я не могу надеть что-нибудь более сексуальное? Смотри, как я выгляжу! Как тельная корова!

Девушка крутится перед зеркалом и тяжело вздыхает. Темно-голубое платье украшено рисунками ручной работы: спереди – изображение гейши, а сзади – большой павлин с распущенным хвостом. Концы рукавов и низ оригинального платья расшиты цирконами, которые украшают и брошь с изображением японки. Также они блестят в глазах и перьях на изображении птицы.

– Красивая вещь, немного не мой размер.

– Где-то там есть шарф для подвязывания.

Хамид подходит к жене сзади, заводит руки ей за голову и неумело застегивает на ее шее тяжелое колье.

– Что это?

Сейчас глаза Марыси искрятся почти таким же блеском, как большие синие сапфиры и окружающие их бриллианты.

– Презент от счастливого отца. Знаю, что ты предпочитаешь комплекты, поэтому есть еще браслет, перстень и серьги. Только не говори, что я должен их застегивать, – смеется муж, целуя супругу в шею.

– Ты сумасшедший!

Марыся поворачивается к нему лицом.

– Сколько же это стоило? Я… не заслужила, – шепчет она, а большие, как горох, слезы текут по ее щекам.

– Как же?! Ты подарила мне долгожданного ребенка. Ты со мной, а это для меня означает все, потому что я тебя очень люблю, Мириам.

Хамид нежно целует ее в губы.

– Я тебя тоже. Ты такой добрый! – растроганная, она шмыгает носом. – Сейчас я должна признать, что к этому украшению то платье – мечта!

– Хорошо тебе развлечься, – он поворачивается к выходу. – Я уже опаздываю, должен лететь! Увидимся около пяти.

– Арабок принять наверху, в спальне? – переспрашивает она по-прежнему шокированная.

– Да, сейчас Альпана принесет Надю, а Нона будет подавать напитки и сладости! – кричит Хамид из-за двери.

Женщина чувствует, будто ей не хватает воздуха. Садится на кровать и вяло касается дорогих украшений. «Я этого не стою, – шепчет она. – Как и твоей любви». Полная стыда, она опускает голову.

– Марыся?! – через минуту слышит она голос матери. – Я видела, как мой зять выбегал из дома. Что-нибудь случилось?

– Не хочет опаздывать на работу и только.

Дорота входит и застает дочь с выражением грусти на лице, сжимающей в безвольной руке свои новые драгоценности.

– О, я не могу! Это правда? – глаза женщины выходят из орбит. – И какое платье! А чем же оно расшито?

– Наверное, какими-то кристаллами или цирконами, – говорит Марыся бесцветным голосом.

– Ты что, глупая?! Фальшивка никогда так не будет блестеть! Счастливица ты! Я так рада!

Мать после последнего визита в больницу Хаммади просто ожила. Неизвестно только, так ей помогло признание своей вины или выписанное психиатром лекарство.

– Я не заслуживаю ни его любви, ни подарков.

Молодая жена признает то, что ее так мучит, и взрывается безутешным плачем.

– Я обычная гулящая девка, шлюха самого низкого пошиба! – кроме того, что она говорит по-польски, еще и приглушает голос. – Как я должна ему смотреть в глаза?! Ну, расскажи мне! Как?!

– Перестань уже!

Дорота вытирает ее мокрое от слез лицо, когда в комнату неуверенно заглядывает кормилица со служанкой Ноной.

– Расставляйте, расставляйте все! – показывает она рукой. – Fisa, fisa! Гости сейчас придут!

– Прекрати расклеиваться, – строго говорит она дочери, надевая на нее остальные украшения. – Ведь ты крепкий орешек, тверже, чем я. Это был хороший выход, единственный! Она сжимает ей руку и в подкрепление своих слов кивает головой.

– Нужно было ехать в Польшу, – Марыся старается справиться с отчаяньем. – Сейчас, если дело выяснится, меня ждет неизбежная смерть, а маленькую Надю в лучшем случае сиротский приют.

– Выкинь из головы эти глупости! Что ты рассказываешь?! Успокойся! Марш в ванную и вернись сюда, как новая! – она притворяется суровой, но вся внутри дрожит, потому что слова дочери глубоко ранят ее сердце.

«Может, действительно, нужно было ее вывезти? – думает она в панике. Если возьмут пробы ДНК, то Марысе хоть ложись и плачь. В этой стране за измену мужу – смертная казнь, и никакой кассации. Господи Боже мой! Хуже нельзя было набедокурить!»

– Летом поедете с нами в отпуск в Польшу.

Дорота просовывает голову в ванную и видит, как расстроенная дочь старается накрасить глаза кохлем.

– Может, Хамиду понравится, а при его капиталах еще сделает неплохой бизнес.

– Думаешь? – недоверчиво спрашивает Марыся.

– Уверена! А если там что-то выплывет, то в нормальных странах существуют современные суды и разводы, и не умерщвляют неверных жен. Тем более не отрубают головы. – Она шутливо улыбается, стараясь развеселить дочь.

– Посмотрим. Я сама себе уготовила такую судьбу.

Марыся громко высморкалась в клочок туалетной бумаги.

– Но хуже всего то, что я его люблю и мне больно от моей измены так, если бы я изменила самой себе. Не знаю, почему так поступила. Просто не знаю! – она снова готова заплакать.

– Salam alejkum, есть здесь кто-нибудь?! – слышат они голос первой женщины, а следом вплывает в спальню с десяток других. Все тискают Марысю, восхищаются ее красотой, фигурой и, конечно же, украшениями.

– Хамид, наверное, просто с ума сошел! – выкрикивает одна.

– Эти цацки должны стоить с полмиллиона! – подключается другая.

– Долларов, конечно же! – комментирует следующая, цокая с неодобрением языком.

– А где малышка? Не слышу плача! – тетка Хамида, Лейла, первой вспоминает, зачем сюда пришла.

– В колыбели, мои хорошие.

Марыся с улыбкой показывает на красивую кроватку на колесиках с розовым тюлевым балдахином.

– Спит себе спокойно.

– Ой, какая она красивая! Но какие у нее волосы?! – кричит какая-то из женщин с ужасом.

– Как огонь! А глаза светлые? Голубые?! Арабский ли это ребенок? Нашего Хамида? – удивляется другая родственница.

– Мои дорогие!

Марыся даже вспотела, слыша эти слова, она не в состоянии пробиться через женщин, толкущихся над ее доченькой.

– Успокойся, – оттягивает ее Дорота.

– Терпение Нади через минуту закончится, и ее крик отгонит этих глупых баб, – улыбается она ехидно. – Пусть тебя не беспокоит их болтовня. Будучи на экскурсии в Сирии или Египте, не раз и не два я видела рыжих и к тому же веснушчатых арабов. Гены любят перестановку и путаются, а у нашей малютки просто обычный рецессив.

– Бабья гора! – от счастья она поднимает руки вверх, как приветствие.

Марысю расслабляют и немного успокаивают слова матери и ее детское поведение.

– Извините. Мои гены тоже кое-что сделали. У доченьки от меня вьющиеся густые волосы, смуглая кожа, длинные черные ресницы, чувственные губы и орлиный носик, который нужно будет когда-то выравнивать, – она озорно хохочет.

– Ну, ты права. Как-то он у нее великоват.

Надя вначале тихонько попискивает, а через минуту уже начинает выть, как сирена. Всполошенные женщины отодвигаются, а индуска-кормилица подскакивает к ребенку и берет его на руки.

– Садитесь, дамы, и угощайтесь, – хозяйки манерно улыбаются. – Нона, принеси еще стульев.

Большая спальня набита женщинами из семьи Хамида, которые все прибывают. Приносят для малышки символические подарки из разноцветного золота. Некоторые с драгоценными камнями. Это хут, или рыбка, – на счастье и благополучие, айн, или око, оберегающее от дурного взгляда, хамса – рука Фатимы, показывающая правильную и прямую дорогу в жизни, gren – рог изобилия, пророчащий благосостояние, мусхаф, иначе называемый aja kur’anijja, – табличка с фрагментом суры из Корана.

– Надю, в высшей степени обеспеченную, наверняка ждет светлое будущее, – иронично комментирует Дорота.

– А подвески с крестиком и Матерью Божьей, окей? – язвит Марыся, на что мать только смешно поджимает губы, но уже не делает никаких замечаний.

Гостьи взбудораженные так, словно это они родили ребенка, кроме золотых мелочей засовывают под матрасик в колыбели новорожденной перевязанные конверты с местной и американской наличностью. Поминутно кто-нибудь из них подходит к успокоившейся уже крошке, наклоняется и шепчет что-то на ушко.

– Что они ей говорят? – беспокоится Дорота. – Произносят какие-то заклятия?

– Послушай, – Марыся спокойно улыбается, потому что досконально знает обычаи.

– La illaha illa-llah, wa Muhammad rasulu-llah, – доносится наконец до ушей Дороты.

– Они ее как бы крестят? – заинтересованно спрашивает полька.

– Можно и так сказать.

– А почему, черт возьми, каждая вторая на нее плюет? – возмущается бабушка.

– Так они отгоняют злых духов и берегут от сглаза.

Дочь посмеивается, объясняя, конечно, по-польски.

– Это осталось с языческих времен. Еще один старинный обычай, связанный с рождением девочки. Поддерживается здесь, в Саудовской Аравии, а также в Ливии и Йемене. Эта старая женщина – ворожка.

Молодая мама осторожно указывает подбородком на старушку, которая буквально обвита длинной полосой ткани. Тату у нее не только на ладонях и стопах, а также на лице.

– Хамид заказал у нее специальный небольшой льняной коврик.

– Для чего эта ведьма нашу Надю в него заворачивает?! Я бы этой бабе к ребенку не позволила притрагиваться! – морщится Дорота. – Ну, посмотри! Наша крошка снова начинает плакать!

Дорота нервничает и хочет вмешаться, но дочь ее останавливает.

– Ничего страшного. Эта старуха-чернокнижница, она прошепчет сейчас магические слова. Я не слышала, чтобы они кому-нибудь повредили, ведь она лишь просит о благополучии, счастье и здоровье новорожденной, – успокаивающе похлопывает она неосведомленную мать по руке.

– Szukram dżazilan, — обращается она к бабушке и принимает у нее из рук белую ткань, – сейчас спрячу это на долгие годы, до дня свадьбы нашей девочки. Тогда она вытянет из этого коврика одну нить, которую тоже знающая женщина спалит, перемешает с сахаром и ложкой воды. Позже, перед первой брачной ночью, мы дадим нашей невесте выпить эту микстуру. Это до сих пор считается лучшим средством, чтобы девушка отдала свою невинность мужу без боли и хлопот.

Молодая мама типично по-арабски довольно хлопает в ладоши.

– Ой, Марыся, Марыся, это же предрассудки и суеверия! – не разделяет мать ее восхищения. – Я понимаю, почему в Саудовской Аравии и во всех арабских странах сейчас 1432 год. Задержались в Средневековье!

– Мамуль, ты ведь знаешь, что это в соответствии с мусульманским календарем, – хмурится дочь. – Успокойся и наслаждайся приемом.

Кроме опасений, что раскроется тайна, ничто не может вывести Марысю из равновесия.

Неожиданно у входа какое-то замешательство, а хозяйка, которая сидит на супружеском ложе, не может понять, по какому же это поводу. В спальне множество женщин, висит аромат их духов и дыхания. Кондиционер работает как сумасшедший. Стоящий в углу вентилятор старается перемалывать и двигать воздух, но жара становится невыносимой. Женщины поминутно отирают со лба пот бумажными платочками, которые просто бросают на пол вокруг себя. Они буквально отклеивают просторные платья от потных тел, поправляют впивающиеся лифчики и трусы. Почти все сняли обувь перед входом, поэтому хоть их стопы чувствуют себя комфортно.

– Исра, Исра, что ты делаешь?! – слышны возбужденные голоса, а Марыся уже не выдерживает, срывается и подбегает к выходу.

– Hello, американская кузина! – выкрикивает Марыся и бросается в объятия к худенькой улыбающейся девушке.

– У тебя каникулы или учеба замучила? Как ты? Как успехи? – забрасывает она родственницу вопросами.

– У меня все окей, все по-старому, – улыбается новая гостья. – Это у тебя большие перемены. Говорят, ты участвовала в ливийской революции? Ну, ты и патриотка! И какая смелая!

Она смотрит на Марысю с удивлением.

– Во-первых, не участвовала, а только помогала пострадавшим и больным, а во-вторых, ничего общего с геройством не было. Мы поехали с мамой проведать ливийскую родню, но выбрали неудачное время визита, а потом не могли выбраться из страны, охваченной войной. Вот как!

– Но, несмотря на все это, тебе еще удалось там забеременеть! От какого-то солдата? – весело смеется Исра.

В замешательстве Марыся не соображает, что ответить, а в дверях, как звезда семи сезонов, появляется принцесса Ламия.

– Извините, я ее привезла, – оправдывается кузина шепотом, хозяйке на ухо. – Когда я собиралась к тебе, она ко мне пришла и уже не захотела уйти. Мне кажется, она знала об этом приеме. Знаешь, Эр-Рияд – это большая деревня, а в женском кругу шумят о таких вечеринках задолго перед и еще дольше после.

– Очень хорошо сделала. – Марыся довольна. – Сто лет ее не видела. Наше последнее свидание так и не осуществилось. Она на самом деле не такая злая, какой хочет казаться.

– Смотри, чтобы ты не ошиблась, – бормочет родственница, выразительно глядя подруге в глаза.

– Привет, Мириам.

Принцесса подходит к девушкам.

– Пришла без приглашения, но в Бахрейне ты поставила меня у столба и не появилась на условленном ланче, поэтому я решила, что, может, сейчас узнаю: это Хамид запретил тебе встречаться со мной или ты сама передумала?

Она присаживается на край большого стилизованного кресла.

– Ламия! Ведь тогда произошла арабская весна, шли бои, на наших глазах в Манаме взорвали памятник – Жемчужину – символ этой страны!

Марыся удивляется подозрениям принцессы.

– Мы с Хамидом просто бежали, как можно быстрее.

– А я весь этот их бунт провела в «Аль-Дана» и прекрасно там развлеклась. Это была буря в стакане воды.

Ламия презрительно кривится.

– Тут же наши земляки, прекрасные воины-саудовцы въехали на танках и навели порядок с этими глупыми шиитами.

Присутствующие в спальне женщины не комментируют ее слова, потому что не интересуются политикой или не хотят выражать своего мнения перед – как бы там ни было – особой из правящего рода. Часть ранее прибывших поднимается и начинает собираться к выходу, следом выходят остальные.

Ламия смеется, ни о чем не беспокоясь.

– Вспугнула ваших гостей. Но взамен у меня для тебя что-то есть, – обращается она к Марысе. – Сегодня наверняка одаривали только твою дочь, а тебе грустно. В утешение возьми этот маленький подарок.

Она вручает внушительных размеров красный футляр в виде сердца.

– Что ты, не нужно было, – ломается хозяйка. – Зря…

– Так что я должна забрать презент назад? – спрашивает принцесса обиженно.

– Нет, зачем же, госпожа Ламия!

Мама Марыси, которая знает арабскую натуру слишком хорошо, забирает сверток из рук дарительницы.

– О, так вы говорите по-арабски? Бледнолицая блондинка ломает себе язык нашим противным хрипящим языком? – удивляется она. – И совсем неплохо у вас получается. А какой это диалект?

– Ливийский. В конце концов, отец Ма… Мириам, – исправляет она себя, – ливиец, и я прожила в его стране пару хороших лет.

– А я-то думаю, что европейка делает на арабской встрече. Думала, что вы подруга нашей Мириам.

– Нет, я мама. Дорота, очень приятно.

Женщины обмениваются рукопожатием.

– Сейчас мне ясно, почему у этого ребенка рыжие волосы и голубые глаза. А я уже хотела подговорить Хамида сделать тест на ДНК, – принцесса давится от смеха, развеселенная собственной шуткой, а остальные женщины лишь слегка улыбаются в замешательстве.

– Ну да, очень забавно.

Исра, кривит рот, встает и приближается к Наде.

– Она красивая, правда, верьте мне, я не просто говорю комплимент, это обоснованно.

На лице Исры написано искреннее обожание.

– Я тоже хочу такую лялечку! – выкрикивает она и протягивает руки к маленькой девочке. – Я должна попросить об этом своего мужа…

Вдруг кузина умолкает, прикусывая себе язык.

– Mabruk! Почему же ты не рассказывала, что вышла замуж?! – удивляется Марыся. – Ведь ты есть в «Фейсбуке» и даже ни слова не сказала?! Ни одного снимка! У меня сотни знакомых и никто не знает?

Дорота осторожно пинает дочь в щиколотку и смотрит выразительно в глаза, но до женщины, когда она вошла в раж, ничего не доходит.

– Может, она не хочет этого разглашать, – наконец вмешивается мать по-польски. – Перестань на нее давить. Ведь знаешь, в какой стране живем! А если ее муж – христианин?

– Wallahi! – Марыся прикрывает рот, желая скрыть свою бесцеремонность и глупость, и неуверенно смотрит на Ламию.

– Что ж, каждый сам строит свою судьбу, – произносит та загадочно, поглядывая из-под длинных черных ресниц на испуганную Исру.

– Так я полетела.

Молодая кузина хватает абаю и бегом бросается к двери.

– Sorry! Я договорилась!

– Не глупи!

Принцесса хватает ее за рукав.

– Я никому не расскажу, я не такая, – убеждает она ее, но Исра смотрит на женщину исподлобья. – С одним условием.

Услышав о такой бескорыстности, три женщины опускают плечи и громко вздыхают.

– Ты должна нам рассказать, кто он. Американец?

– Да, американец, – подтверждает загнанная в угол молодая женщина.

– Ну, все пролетела! – выкрикивает Ламия, а Дорота с Марысей столбенеют от удивления.

– Зачем ты сюда приехала? – удивляются они. – Ведь тебя забросают камнями! А что на это скажет твой отец? Наверняка он должен произнести фатву.

– О чем вы говорите?! Мой муж – мусульманин!

Исра нервничает не на шутку и решительно направляется к выходу.

– Ты же знаешь, что саудовка, желая выйти замуж даже за мусульманина, но не саудовца, должна вначале попросить на это разрешение? Прежде, а не после, – говорит Ламия предостерегающе, сильно акцентируя каждое слово. Видно, что она прекрасно знает как местные законы, так и законы шариата.

– Оставь меня в покое! Если об этом кто-нибудь узнает, я буду знать, откуда ноги растут, потому что никто другой не в курсе.

Исра быстро поворачивается и выбегает, громко стуча каблуками по мраморным ступеням.

– С ума сошла, что ли? – Принцесса измученно падает на софу. – Мы должны чувствовать себя оскорбленными. Она нас считает доносчицами!

– Девушка боится, вот что, – объясняет Дорота. – Она все же попала в переплет.

– Ее отец это уладит, у него спина крепче, чем у любого князишки, – назидательно сообщает Ламия. – И много денег! О-о-о-очень много! К тому же он любит свою единственную доченьку до смерти.

– Это же хорошо, правда?

– Ну конечно! Не каждому так повезло, – вздыхает женщина голубых кровей. – Мои родители погибли, когда мне было шестнадцать лет. С того времени обо мне заботится, а скорее, старается это делать, сын моей тети, который, кстати говоря, является шефом всех мутавв в городе.

Она заразительно смеется, а женщины подхватывают.

– Можно ли больше вляпаться? – задает она риторический вопрос.

– Может, зайдешь когда-нибудь ко мне на кофе? – предлагает Марыся, которой становится жаль гостью.

– Прекрасно! С большим удовольствием, – Ламия неожиданно срывается с места, подскакивает к хозяйке, стискивает ее и сердечно целует.

– Спасибо тебе, – шепчет она ей в ухо.

– Не за что.

* * *

В семнадцать, после короткого сна и душа, Марыся с Доротой, очень измученные сегодняшним днем, спускаются по винтовой мраморной лестнице в салон, куда вот-вот начнут сходиться новые, немусульманские, гости. На этот раз женщины и мужчины будут вместе, что в традиционных саудовских домах происходит очень редко. Хозяйки сегодняшнего вечера бросают последний, контрольный взгляд на большую комнату и не могут ни к чему придраться. Прислуга все выполнила прекрасно: все на своем месте и просто сияет. Гостиная в шикарном доме Марыси, пожалуй, самое красивое место в резиденции. В центре салона успокаивающе плещет фонтан в виде небольшого водопада. В прозрачной воде плавают золотые и разноцветные рыбки, а вокруг него растут зеленые папирусы. Канапе и кресла расставлены по почти восьмидесятиметровой площади. Они из самой лучшей, мягенькой кожи в авангардном, модернистском стиле. Очень низкая скамейка в центре и подставки под лампы – это изделия саудовских художников. На резных солидных ножках деревянная рама, в которой традиционные резные наличники, окованные медью. Это все прикрыто закаленным стеклом. В углу высокая, в полтора метра, медная лампа в виде кальяна. Из маленьких щелочек в корпусе распространяется нежный золотистый свет, придающий загадочность всей комнате. У стен буфеты, книжные полки и шкафы с резными дверцами – все, конечно, из дерева и ручной работы. В них драгоценные мелочи: китайский, почти прозрачный фарфор, серебряные подсвечники, сахарницы и кинжалы, фотографии в рамках из перламутра или серебряный кофейный сервиз, инкрустированный блестящими драгоценными камнями. На книжных полках тома в кожаных переплетах с золотыми арабскими письменами. Некоторые вероятно очень старые. В центре закреплена хрустальная каскадная люстра, дающая свет, имитирующий дневной. Он отражается от тюлевых гардин, расшитых растительными узорами, и тяжелых шифоновых, как в замке, штор с оборками.

Первым приезжает польский консул Петр вместе со своей кругленькой женой Тамарой. Это он еще в Ливии помогал Дороте отыскивать Марысю и предлагал во всем поддержку как официальную, так и частную, дружескую.

– Поздравляю молодую маму! Слышали уже, что малышка – это вылитая бабушка.

Мужчина смеется, а Дорота вся лучится от счастья. В ней вообще не видно недавнего психологического срыва. Дочка радуется, что лечение помогло. «Моей хрупкой, маленькой маме нет износа», – гордо думает она, обнимая ее.

– Привет, девушки!

Энергичным шагом входит Кинга, подруга хозяйки дома.

– Показывай мне этого рыжего ребенка! – говорит она приказным тоном, а Марыся подводит ее к колыбели.

– Какая уродливая! – выражает подруга свое мнение.

– Я люблю твою правдивость, но не преувеличивай. По крайней мере, в данном случае укороти свой длинный язык, – злится Марыся, но когда строго смотрит на приятельницу, видит улыбку на ее лице.

– Ты маленькое страшилище! – продолжает ничем не смущенная Кинга, плюя в сторону, а все смотрят на нее с осуждением.

– Спокойно, – включается Амир. – Моя жена родом из какой-то маленькой деревушки на Мазурах, там до сих пор нельзя свободно восхищаться новорожденным – нужно говорить что-то неприятное.

– Ну, ты мою внучку не оплевывай!

Дорота вытирает Наде личико.

– Чтоб не сглазили! Тьфу, тьфу, тьфу!

Кинга еще раз делает вид, что плюет через левое плечо.

– Сегодня утром ты, мама, удивлялась арабским предрассудкам, а здесь столкнулись с тем же, только в польском варианте.

Марыся смеется себе под нос.

– Единственное, о чем будем тебя просить, Амир, – обращается она к арабскому мужу подруги, – это о новом красивом носике в семнадцать лет, но у нас еще есть немного времени на то, чтобы собрать деньги.

– С большим удовольствием.

Доктор – пластический хирург – с гордостью выпячивает грудь.

– Но, я думаю, что такие семитские носы очень сексуальны. Посмотри на нашу Сару.

Он гордо показывает на свою десятилетнюю дочь.

– Уже имеет успех у парней.

При этих словах маленькая девочка пинает папу ногой и пристыженно с визгом выбегает в сад.

– А где же хозяин дома? – спрашивают все.

– Если б я знала! – нервничает жена. – Обещал вернуться к пяти.

– В соответствии с арабскими обычаями, это значит около семи, – иронизирует Дорота.

– Хамид, где ты, черт возьми! Все самые важные гости уже здесь, консул приехал первым, а тебя все еще нет! – в бешенстве язвительно шепчет Марыся в трубку телефона.

– Жду одну важную вещь, а они каждую минуту говорят мне, что еще десять минут.

– Не можешь отложить это до завтра? – повышает голос Марыся.

– Не могу! – резко отвечает Хамид. – Это должно быть сегодня и все, точка! Пусть кельнеры начнут подавать напитки и разносить бутерброды, но никто пусть не уходит. Я должен закончить, так как меня зовут…

Связь прерывается.

– Ну и?.. – нервно спрашивает Дорота.

– IBM, – отвечает дочь, зная это определение арабов.

– Не говори! Как назло и Лукаша с Дарьей и Адашем тоже нет! Что ж, не будем нервничать.

Мать, совсем недавно и сама взвинченная до предела, сейчас успокаивает дочь.

– Начнем подавать напитки и еду – несмотря ни на что, все гости будут довольны.

Марыся машет рукой кельнеру, который услужливо замер в углу. Она отдает ему распоряжения и через минуту появляется пара других слуг в черных брюках, белых рубашках, бордовых жилетах и таких же бабочках. Они разносят запотевшие бокалы с джином и тоником, с виски со льдом, пивом и бокалы с белым и красным вином. Другие подают небольшие канапе с икрой, креветками в коктейльном соусе или французскими сырами. Вегетарианцам тоже есть чем угоститься: для них приготовлены большие блюда со свежими, нарезанными столбиками овощами с американским соусом или гуакамоле. Все удобно рассаживаются небольшими группками, только Марыся и Дорота носятся, изображая хозяек дома и сопровождая все прибывающих гостей. В основном это приятельницы матери, но есть и несколько американцев с женами, с работы Хамида. Все приносят цветы для молодой мамы и вещички или игрушки для новорожденной. Все эти подарки выставляют на специальные столики, предназначенные для этой цели.

– Ужин провалится, – злится Марыся.

– Ведь это закуски, ничего страшного не случится. Или все засохнет, – смеется мать, но молодой хозяйке не до смеха. Может, потому, что она сегодня встала рано и уже страшно утомлена. Весь день она должна была манерно улыбаться, вежливо отвечать, выносить замечания и нудные рассказы – с нее довольно. Неожиданно у нее кружится голова, она обливается холодным потом и, если бы не стоящий рядом мужчина, который подхватил ее в последнюю минуту, женщина упала бы на пол.

– Ребенок мой дорогой, садись уже и отдыхай!

Дорота проводит дочку под руку и усаживает в большое кожаное кресло.

– Ты еще слаба после родов, а мы столько времени морочим тебе голову. Лучше уж мы пойдем, – раздаются голоса.

Некоторые гости встают.

– Нет, нет! Не может быть и речи!

Хамид, как буря, врывается в салон.

– Никуда не идете! Привет, любимая.

Он целует влажный лоб жены.

– Извините за опоздание, но сегодня я должен был уладить дело, которое тянулось так долго, что вскоре вошло бы в историю, – шутит он, несмотря на то, что измучен. – Дайте мне пять секунд, чтобы я сбросил «униформу», – и я уже здесь.

Он смеется, приподнимая белую тобу и взбегает через две ступеньки наверх.

Все довольны, что расходиться не нужно, снова рассаживаются, но разговаривают вполголоса.

– Привет, Марыся! – только что прибывшая Дарья подбегает к сестре и крепко прижимается к ней. – Этот чертов экзамен был страшно трудным и тянулся до бесконечности.

Девушка в школьной форме выглядит как ребенок из начальной школы.

– Зато у тебя день полон впечатлений! – говорит она, ожидая рассказа.

Однако сестра молчит, размышляя, что же это за дело, не терпящее отлагательств, Хамид должен был именно сегодня уладить.

– Дорогие гости, – мгновенно посвежевший и переодетый, улыбающийся от уха до уха хозяин спускается по лестнице в сером элегантном костюме и голубой рубашке.

– Сегодня у нас большой праздник, что-то вроде вашего крещения. Я все же хотел бы, чтобы этот день стал еще более памятным, особенно для моей жены.

Он присаживается на поручень кресла и берет Марысю за руку.

– Мне удалось кое-что закончить. То, что мы начали еще перед твоим отъездом в Ливию, – обращается он к Марысе. – С гордостью хочу сообщить, что с сегодняшнего дня ты являешься полноправной гражданкой Саудовской Аравии.

Он вручает растерянной жене паспорт с золотым гербом.

– Ой! Спасибо!

Марыся в шоке открывает новехонький документ в зеленой обложке, с недоверием крутит головой.

– Браво!

Все гости радуются неискренне, на их лицах как-то не видно большого веселья. Быть саудовцем для европейцев или американцев – сомнительная привилегия и приятность.

– Ха, ха, ха! – надрывается польский консул.

У всех присутствующих захватывает дух от явного пренебрежения так много значащей для хозяев вещью.

– Что в этом смешного?

Хамид мечет искры из своих черных, как угли, глаз.

– Извини, может, это плохо выглядит, но не понимай превратно мое поведение. Сейчас я буду делать то же самое, горячий парень!

Вдруг он встает и тянется за папкой для бумаг.

– Не понимаю…

– Так запасись терпением.

Дипломат всовывает руку в сумку и вынимает красный портфель с белым орлом в короне и пачку бумаг.

– Дорогие друзья! – обращается он ко всем. – Я также хотел ознаменовать этот день. Чудом мне удалось ко времени довести до конца дело, которое длилось уже века, то есть с приезда Марыси в Саудовскую Аравию. Как и в предыдущем случае.

Он учтиво наклоняет голову в сторону Хамида.

– Ой!

Дорота уже знает, о чем речь, и довольно складывает ладони, прижимая их к груди.

– Дорогая Марыся, все твои бумаги нашлись, и я с удовольствием хотел бы тебе вручить польский паспорт, подтверждающий твое гражданство. Ты являешься также полькой, по рождению.

– Wallahi! – от неожиданности выкрикивает хозяйка, забирая из рук консула на этот раз документ в красной обложке.

– Но у меня также есть ливийское гражданство! А сколько можно иметь? – спрашивает она с забавным выражением лица.

Гости веселятся, обсуждая создавшуюся нетипичную ситуацию.

– Я слышал о двойном гражданстве, но может, ты создашь прецедент! Но лучше от какого-нибудь откажись, – уже по-польски шепотом заканчивает дипломат.

– Выброси этот чертов ливийский паспорт, Марыся! – просит мать. – Ни тебе, ни мне он счастья не принес.

– Ты права, – признается девушка. – Но уже не сегодня. Сделаем когда-нибудь гриль и сожжение документов!

В эту минуту кельнер открывает раздвигающиеся двери в столовую, и все проголодавшиеся участники приема быстро удаляются на ужин.

– Спасибо, любимый.

Марыся забрасывает мужу руки на шею и крепко к нему прижимается.

– Саудовское гражданство много для меня значит, еще больше потому, что ты его устроил.

Она выразительно смотрит Хамиду в глаза и целует его в колючую щетинистую щеку.

* * *

Марыся недолго ждала телефонного звонка от Ламии. Принцесса выжидает приличествующие два дня и с самого утра звонит на мобильный.

– Allah wa sahlan, – начинает она. – Не разбудила? Знаю, что молодые матери рано встают: кормление, пеленки и все такое прочее, поэтому позволила себе побеспокоить тебя чуть свет.

– Я, к сожалению, не кормлю, потому что нечем, поэтому отпадает ранний и ночной подъем. Но с десяти до двух вместе с моей няней занимаемся Надей. Потом папа Хамид, когда возвращается с работы, забавляется со своей доченькой.

– Идеальная семейка, – вздыхает принцесса.

От зависти у нее просто сереет лицо.

– А малая прекрасная. А что делаете вы с Доротой?

– Если не слишком жарко, то сидим в тени у бассейна. Там все же у нас единственное, самое лучшее место в запыленном, жарком Эр-Рияде.

– Я могу к вам присоединиться? – с мольбой спрашивает Ламия. – Сегодня мне абсолютно нечего делать, – признается она искренне.

– Конечно, конечно, – Марыся радуется, что будет в обществе почти ровесницы. Приходи как можно скорее.

– See you, – в голосе собеседницы слышится удовлетворение.

Ламия появляется уже после полудня с большой коробкой пирожных из самой лучшей в городе сирийской кондитерской, которая специализируется на французской выпечке.

– Уф, ну и жара! – измученная, она падает в кресло и стягивает с себя шелковую абаю, украшенную небольшой, аккуратной надписью «Dior». Она вышита мелкими бриллиантами, манжеты блестят от драгоценностей.

– Ты что-то говорила о бассейне? Бассейн в саду? Ты это придумала?

– Не беспокойся, – успокаивает гостью Дорота, целуя в обе щеки.

Женщины выходят через заднюю дверь террасы. В одну минуту их оглушает горячей волной. Невозможно вдохнуть, пересыхает горло и мгновенно кружится голова. Скорее всего, плюс пятьдесят, а влажность только пару процентов.

– Нет, нет, спасибо, любимая, только не предлагай мне посидеть во дворе в полдень! Я девушка благородных кровей из Эр-Рияда и в это время прячусь в самом темном углу дома, и то возле кондиционера.

Ламия хочет вернуться, но Марыся хватает ее за руку и указывает на расположенное у ограды просторное продолговатое строение, похожее на деревенскую беседку.

По саду через зеленый газон бежит много маленьких мощеных тропок. Одна, самая широкая, ведет к таинственному храму. С трудом они пробираются к месту. За ажурной деревянной стеной дома крытый бассейн с кристально чистой водой. Он небольшой, около двенадцати метров длиной и шести метров шириной. Выложен бело-голубой мозаикой, а дно в центре украшено фигуркой лазурного дельфинчика. В воде плавают надувные игрушки, матрасы, кресла. Вокруг на пластиковой зеленой траве пляжные топчаны, стулья и столики. На одном ждет запотевшая бутыль с саудовским шампанским и фруктовая тарталетка, приготовленная Доротой. Марыся отирает пот со лба.

– Может, все же, съедим в доме? – несмело предлагает Ламия, а приятельница, довольная собой, ехидно улыбается себе под нос.

Она подходит к розетке и что-то включает. Вдруг с крыши беседки, с больших кондиционеров начинает струиться холодный и влажный воздух, который охлаждает не только почти сварившихся людей, но и, если понадобится, весь Рияд.

– Вуаля, – разводит хозяйка руки.

– Я должна что-нибудь подобное сделать у себя, – восхищается принцесса. – Как я до этого до сих пор не додумалась! Ну, твой муж-архитектор и голова!

Нежась, она снимает длинное пляжное платье и складывает его на пластиковом топчане.

Через минуту кормилица-индуска приносит Надю, которая гулит. Прислуга Нона подает прохладительные напитки, пирожные и фрукты.

– Можно жить, а не умирать, правда? – начинает разговор Дорота.

Марыся прижимает дочь, которая реагирует на окружающий мир все активнее, несмело улыбается и поворачивает головку в сторону говорящих женщин или щебечущих птиц.

– Да, проживание в Саудовской Аравии имеет свои положительные стороны.

Ламия вытирает рот бумажной салфеткой.

– Комфорт, благосостояние, невообразимые удобства…

– К сожалению, не для всех, – прерывает ее Дорота. – Ведь здесь тоже есть бедняки. Их можно видеть на улицах, просящих милостыню на перекрестках и моющих машины на стоянках. И, конечно, прислуга, живущая в домах, напоминающих собачьи конуры. Они получают клети два на два без кондиционеров, в которых поместится только кровать, небольшой шкаф с телевизором с диагональю десять сантиметров, стул – все. Иногда у них еще есть собственный умывальник. Они работают за гроши, выполняя всю возможную домашнюю работу, начиная от извоза женщин, работы в саду, уборки и бог знает еще чего.

– Нищие – это преимущественно приезжие, не саудовцы, – спокойно поясняет принцесса.

– Чаще всего это выходцы из Йемена, которым у нас все равно лучше, чем у себя дома. А если речь идет о прислуге, то все зависит ведь от работодателя. Ни ваша, ни моя не могут жаловаться. Большую часть времени они ленятся и отирают углы. У каждого мобильный телефон, а у каждого второго – лэптоп. Не будем обобщать, – улыбается она с упреком. – Я тоже демократка, но не коммунистка.

– Я не то имела в виду… – поясняет полька, немного смущенно.

– Я не собираюсь, госпожа Дорота, делиться своим имуществом во имя какой-то там справедливости с необразованными неряхами, – искренне признается Ламия. – Я уже и так вынуждена это делать. Речь о моем двоюродном брате, который присматривает за мной, взрослой женщиной, а фактически использует меня и мое богатство и прекрасно себя чувствует.

– Сочувствую. Это страшный обычай – приставлять к женщине махрама. В голове не укладывается. Понимаю, что ребенок должен иметь опекуна, но совершеннолетний человек?

– Не человек, моя дорогая. Женщина – это худшая часть человечества, – принцесса тяжело вздыхает. – Можно не обращать внимания на этот запрет, но часто это очень опасно. За свободу можно заплатить головой!

– Ой, давайте оставим эту тему! – выкрикивает Дорота. – Прыгаем в бассейн?! – предлагает она, и сама показывает пример. – Какая чудесная прохладная вода!

Закрыв глаза, она получает удовольствие от купания.

Через пару часов плескания и дурачества уставшим женщинам надоедает купаться. У них кожа как размокшая губка. Они вылезают из воды и намазывают себя увлажняющими кремами. Надя спит на руках Марыси, и молодая мать передает ее кормилице, чтобы та позаботилась о ребенке.

– Откуда ты знаешь Хамида? – начинает Марыся, стараясь вытянуть из принцессы то, чего не знает сама. Вопрос о связи этой женщины с ее мужем давно ее волнует.

– Ой, сто лет знаю! Мы были тогда еще очень сопливыми, – дает Ламия ничего не значащий ответ.

– Я не много знаю о его близких, только то, что он мне рассказывал, – Марыся отдает себе отчет, что должна сделать первый шаг.

– Говори, говори. Мы охотно послушаем, – уговаривают ее женщины.

– А я тебе подброшу какие-то неизвестные факты, – шутит заинтригованная подруга.

– История необычная, но очень грустная, – начинает молодая мама.

Женщины удобно усаживаются на мягких матрасах, устилающих кресла, и потягивают сквозь зубы холодное саудовское шампанское.

– Его семья была более современная и открытая миру, чем многие в этом регионе. У его отца была только одна, любимая жена, не саудовка, а йеменка. Это образованная женщина, училась в Америке. Она благодаря способностям еще девушкой получила правительственную стипендию. Там они и познакомились. Когда они приехали сюда, мать работала и, можно сказать, сделала профессиональную карьеру. Отец Хамида умер в одну минуту в возрасте пятидесяти семи лет от сердечного приступа. Оставил своих близких в полном шоке и растерянности.

– Когда Хамид приехал на похороны, он только промелькнул в поле моего зрения, – вмешивается Ламия. – И сразу же после церемонии снова выехал за границу.

– Тем временем его младшая сестра Амира была тогда в очень опасном возрасте, в периоде бунта, сумасшествия шестнадцати– или семнадцатилетнего подростка. Хамид закончил учебу в Штатах, да? – продолжает Марыся, интересуясь комментариями принцессы.

«Может, наконец, узнаю всю правду, а не только ее версии, подвергавшиеся цензуре мужа», – думает она хитро.

– Да, признаю, что мы обе давали тогда жару, – озорно смеется Ламия.

– Ходили вместе в «Манарат», саудовскую школу для девочек. Но после того как нас в очередной раз застукали за курением сигарет в туалете, нас там не захотели больше видеть.

Она забавно разводит руками в стороны и поднимает плечи, как невинный младенец.

– Тогда мать Амиры решила, что отошлет ее в более современную, менее консервативную, к тому же высокого уровня, международную школу. Это до сегодняшнего дня прекрасная стартовая площадка для детей иностранцев и богатых саудовцев. Туда ходят и княжеские дети, но преимущественно те, которых ни в какую другую школу уже не принимают.

– Моя младшая дочь Дарья тоже там учится и, разумеется, рассказывает о пресыщенных саудовских княжеских детях, – включается в разговор Дорота. – У них просто слишком много денег.

– Они мало учатся, соблазны в доме, – грустно подтверждает принцесса. – Что ж, мне не дался так легко переход в школу, в которой учатся также немусульмане, к тому же девочки вместе с мальчиками. Мой двоюродный брат уже тогда был очень религиозен и совершено не хотел соглашаться. Но я его шантажировала, и мне это удалось, – улыбается она, но не выглядит веселой.

– А как ты его шантажировала? – не выдерживает любопытная Марыся.

– Это такой противный тип, что не хочется о нем вспоминать! – кривится Ламия. – Пожалуй, после мамочки или папочки наиболее религиозный из всех мутавв в Мадаин-Салех.

– Он из Мадаин-Салех? Я там была!

Хозяйка просто подскакивает в кресле.

– Красивое место, но на страшном безлюдье.

– Может, и красивое, но для осмотра, а не для жизни в нем, – поясняет Ламия. – Скажу вам, что у каждой семейки есть какие-то маленькие тайны. У моей тоже.

Она набирает воздуха и задумывается на минуту. Решает все же продолжить.

– Сестра моего отца натворила чертовски много всего, и верховный шейх Эр-Рияда проклял ее. Мой папа, как ближайший ее родственник-мужчина, должен был ее казнить, но не смог убить сестру, потому что был чрезвычайно добрым, как голубь, человеком. Но она должна была исчезнуть, и он придумал другое наказание. Не знаю, пожалуй, худшее, потому что очень длительное, до самой смерти. Он выдал ее замуж за ортодоксального мусульманина из небольшого местечка, тот взял принцессу без раздумий и излишних вопросов, но запер ее в доме на остаток дней. Со дня прибытия в Мадаин-Салех, двадцать один год, она не покидала дома. До самой смерти была взаперти, за высокой, в три метра, стеной, – тяжело вздыхает она, так как чувствует женскую солидарность с пленницей.

– А что же она сделала? – не смущаясь, обо всем расспрашивает Дорота.

– Влюбилась в американца, немусульманина. Сношались, как кролики. Еще хотела с ним сбежать. За такую провинность даже в нашей семье – смертная казнь. Парня вообще зарезали, а ей удалось избежать смерти.

– Твой махрам – это ее сын? – хочет убедиться Марыся, а Ламия молча кивает.

– Почему ты в качестве опекуна получила какого-то парня из деревни?

– Так никого другого не осталось на складе, – шутит девушка. – Кроме того, может, думали, что он на меня повлияет положительно и наставит на правую ваххабитскую стезю. Но Абдалла ни о чем другом не мечтал и не мечтает, кроме как отомстить за свою мать. Долгие годы он был моим палачом. И, чем больше он меня преследовал, тем больше я сходила с ума и делала наперекор ему, традициям и религии. Когда я меняла школу, я воспользовалась тем, что он поступал как извращенец, и шантажировала его. Если он не позволит мне перейти в ту школу, в которую я хочу, то я пойду к главному в школе мутавв, в которой он тогда учился, или к моему дедушке и расскажу, что он вытворяет со мной в доме при закрытых дверях и опущенных жалюзи.

– А что? – Марыся, не подумав, тянет принцессу за язык.

– Ты не хотела бы знать.

Ламия бледнеет, крутится в кресле и презрительно кривит губы.

– Тогда он испугался не на шутку, женился и отцепился от меня. Однако он притянул к себе в мой дворец женушку из деревни вместе со всей ее родней. Он культивирует хорошие традиции, которые вынес из дома. Это значит, что его жена со времени приезда в Эр-Рияд носа из-за забора не высовывает.

Дорота задумывается над этим рассказом. «Неужели Ламия также подверглась сексуальным преследованиям, как бедная Самира, сестра Ахмеда? Эту преследовал двоюродный брат, ту – родной?! Или так во всех арабских домах?» – думает она и не хочет в это верить.

– Вернемся к истории семьи Хамида, может, еще что-нибудь интересное подбросишь?

Марыся обращается к саудовской подруге, искренность которой расположила ее к себе.

– Я даже не знала, что ты с Амирой ходила в одну школу.

Марысю удивляет замалчивание и ужасная информация, которую пересказывал ее муж.

– Что же было дальше?

Марыся возвращается к тому, на чем остановилась.

– Когда Хамид после двух лет вернулся, чтобы заняться долей отца в семейной фирме, его сестричка была по уши в веселой компании и прекрасно развлекалась. Девка вляпалась в ваше княжеское общество, где всегда полно денег. Подростки швыряют их направо и налево. Все получают ежемесячно десять тысяч долларов карманных денег? – прямо спрашивает Марыся ни с того ни с сего.

– Что ж… – делает Ламия невинное лицо. – Если у кого-то есть голова на плечах, он их инвестирует, и у него еще и прибыль будет. Он может иметь даже больше.

– Самый порядочный человек сойдет с ума от таких денег, не то что подросток, – комментирует Дорота. – У друга Дарьи, шестнадцатилетнего, пять автомобилей. Невообразимо! А когда он какой-нибудь разобьет, то сразу же покупает себе новый.

– Богатство может испортить характер. – Ламия признает, что Дорота права. – Но не только знатным, но также обычным богачам, – делает вывод она. – Я в то время была лучшей подругой Амиры, а ее мать считала меня дьяволом во плоти. Но она не справлялась с дочкой, не имела ни малейшего влияния на ее поступки и, пожалуй, была также отчасти виновата. Вы так не считаете?

– А что на это Хамид? Не вмешивался в ваши развлечения? Не пробовал вас остановить? – зондирует почву Марыся, напряженно ожидая дальнейших подробностей.

Она чувствует, что сегодня выявится много такого, чего от мужа она никогда не слышала.

– Ты что, шутишь?! – выкрикивает принцесса. – Он участвовал в каждой выходке, придумывал самые глупые из возможных вещей, у него были самые неожиданные идеи!

Она смеется, вспоминая юношеские выходки, и от стыда закрывает лицо.

– Вот были времена! – у нее на глазах даже слезы появляются. – Пожалуй, самые счастливые в моей жизни.

Она умолкает, глубоко задумавшись. В тишине Дорота с Ламией закуривают, а Марыся подливает всем холодный напиток.

– Однажды, когда Хамид вернулся из путешествия в Лондон, где он, как всегда, жил в апартаментах дяди возде Гайд-парка, я ждала его в аэропорту в моем красном «Шевроле Камаро». Я разогревала мотор и крепко сжимала руль. Твой супруг в те года был совершенно сумасшедшим и очень невоспитанным парнем. Он прихватил и ввез в Саудовскую Аравию две черные бутылки виски «Джек Дениелс». Одна была уже до половины выпита.

Марыся с недоверием крутит головой.

– Вскочил в машину, предложил мне. Я сделала большой глоток. А потом он отодвинул крышу, высунулся из машины, кричал, размахивая открытой бутылкой. А я дала по газам и, скользя, как на коньках, мы выехали со стоянки. Все присутствующие там люди встали как вкопанные. Что за черт, это же нарушение закона! Однако когда увидели мой регистрационный номер 2, то уже знали, с кем имеют дело.

– А как закончилось это приключение с алкоголем? Сцапали вас?

– Что ты? Кто? Машины с княжескими номерами не трогают.

– Маленькая наивная сестричка Хамида, наверное, в тебя была влюблена? – Марыся решает идти к цели. – А ее брат?

– Ревнивая женушка? – шутит Ламия. – Что ж, мы встречались…

Говоря это, она пустым взглядом смотрит в пространство.

– Не буду скрывать. Но прошло, минуло… – подводит она итог.

Марыся вздыхает, хоть это ее и не шокирует. Она догадывалась о подобном, но ей очень досадно. «Какая же я глупая! – говорит она мысленно. – Это происходило, когда он меня еще не знал! А чего стою я? В моей жизни Рашид появился, когда я уже была замужем! Я порядочная идиотка!» – укоряет она себя.

– Мы слышали, что ты страшно нравилась Амире, она смотрелась в тебя, как в зеркало, и старалась во всем подражать, – прерывает Дорота неловкое молчание. – Так рассказывал Хамид.

– Мои дорогие! Ведь я тоже была глупым подростком! Я ровесница Амиры, – сообщает принцесса.

Она разочарована их сердечным отношением к незнакомой им девушке, а критичным – к ней самой. Она чувствует это по голосам спорящих. «Снова я самая плохая. Почему люди так строги ко мне, хотя вообще меня не знают? Не имеют понятия, что я чувствую и чего хочу», – приходит она к выводу и опускает голову.

– Я думала, что ты старше, – оправдывается в смущении полька. – Извини. До сих пор ты нам рассказывала, что вы ходили вместе в школу, но ведь разное бывает. В одном классе не обязательно учатся ровесники.

– У этой маленькой избалованной соплячки был нормальный дом и семья, которых я уже в таком молодом возрасте была лишена! – взрывается Ламия. – У нее была поддержка матери, брата, дядьев, теток… Если бы ее мамочка попробовала с ней поговорить, достучаться до нее, наверняка иначе сложились бы их судьбы. А она держала ее в строгом повиновении! Бывало, что даже колотила ее, плевала на нее, обзывала, поэтому нечего удивляться, что девушка сбегала и хотела быть с чужими людьми.

Ламия нервничает.

– А у Хамида уже с ранней юности были проблемы с нервами, – добавляет она мимоходом. – Вы, конечно, знаете об инциденте с прислугой? Похвастался вам?

В ответ на их неодобрение она издевается.

– Пилил ее каждую ночь, а однажды, когда взбесился, прибил.

– Что ты говоришь?! – возмущается Марыся. – Он говорил, что ее избил!

В возбуждении она старается прояснить недоразумение.

Дорота от удивления вытаращила глаза. О хорошеньких вещах она узнает! А она так полюбила этого парня! «Все-таки все арабы одинаковы!» – разочарованно приходит она к выводу.

– Здравствуйте! Об этом шумели в прессе, но, конечно, все замяли. Наверное, кто-то из бен Ладенов заплатил семье филиппинки пятьдесят тысяч риалов возмещения.

– Не могу поверить!

Об этом Марыся точно не хотела знать.

– Это ужасно! Не может быть, чтобы мой муж кого-то убил! Да еще женщину!

Сердце у нее дрожит от волнения.

– Можешь не верить! Может, это сплетня?

Ламия сдерживается, сообразив, что слишком много рассказала. «Даже если эта adżnabija ушла бы от Хамида, ведь он все равно ко мне бы не вернулся. Никакого шанса!» Принцесса отдает себе в этом отчет, как и в том, что очень его любила. «А может, по-прежнему люблю?» – спрашивает она сама себя и чувствует, как румянец заливает щеки.

– Возвращаясь к Амире. У нее были неплохие идеи, свои собственные, а не взятые у кого-то или подсунутые мной.

Сентиментальное настроение Ламии улетучивается: она хочет как можно быстрее выбросить все эти воспоминания из головы. Она сама не знает, почему дала себя разговорить. «Эта молодая ливийка хотела добыть как можно больше информации о муже, – осознает она теперь. – О нем не скажу больше ни слова, уже ничего больше не узнаешь, корова!»

Она говорит себе это, а в действительности расплывается в сладкой улыбке.

– Конечно, старались доказать себе, которая из нас лучше в самом плохом, – холодно произносит она. – После одной пьянки поехали дрифтовать по городу. Но для Амиры даже этого было мало, и ей пришла в голову идея супер. Мы поехали на автостраду, ведущую в аэропорт, и там начали гонки. Подговорила меня, чтобы я дала ей свою машину, более быструю и большую. В этом была моя ошибка. Соплячка не была настолько опытным водителем, или ей не повезло. Было большое столкновение, в котором пять машин разбилось, три задеты, остальные быстро смотались. Среди них геройский и заботливый Хамид.

Она презрительно посмеивается себе под нос. Слушательницы в замешательстве, как будто тоже виноваты, и опускают головы.

– Четверо из наших парней, семнадцати– и восемнадцатилетних, погибли на месте, а около десяти были тяжело ранены. У меня по вине моей маленькой подруги треснула почка и отрезана стопа.

– Что? Как это? – обе слушательницы смотрят на ноги Ламии в шоке.

– Ведь у тебя нет протеза, – не подумав, говорит Дорота.

– Живем в Саудовской Аравии, вы, конечно, сами знаете, на каком уровне тут медицинское обслуживание. Стопу мне стеклом срезало, как бритвой. Упаковали ее в мешочек, а потом пришили.

Она весело поднимает браслет, который носит на щиколотке. И глазам пораженных женщин предстает почти невидимый искусный шов.

– Неплохо, – признает Марыся. – К сожалению, с Амирой ничего не смогли сделать.

– Она выглядела вполне неплохо, только руку сломала. Я уже этого не видела.

Принцесса становится грустной.

– Знаю от других, что в больнице оказались, однако, что у нее обширное внутреннее кровотечение. Моя сумасшедшая подруга находилась без сознания целые сутки. Ее мать чуть не умерла от отчаяния, видя боль и мучения дочери. Может, именно тогда она поняла, что сама не без греха. Она даже не пробовала протянуть ей руку, чтобы помочь выйти из депрессии после смерти любимого отца. Наверное, перед смертью Амира пришла в себя на минуту и сразу же ушла на тот свет. Позже умерла и ее мать. Это мне рассказывали, так как я тогда тоже боролась за жизнь и не знаю, каким чудом мне удалось выкарабкаться.

Ламия вздыхает и закуривает следующую сигарету. У нее дрожат руки, видно, что она по-прежнему очень сильно переживает свою шальную молодость и смерть подруги.

– Расскажу тебе, что мать Хамида не умерла своей смертью, а совершила самоубийство, – признается Марыся. – Хамид не мог себе простить, что оставил ее одну и, видно, недостаточно поддержал. В течение буквально пары лет он потерял всю свою семью.

Она заканчивает фразу и замыкается в себе. С нее достаточно копания в семейной грязи.

– Не мог себе также простить… – говорит дрожащим, сдавленным голосом Ламия, встает и поворачивается к женщинам спиной, – что оставил сестру и, как заяц, сбежал с места происшествия.

Она вытирает платочком глаза и размазывает тушь по лицу.

– А меня возненавидел за все. За смерть своих любимых женщин, за наши выходки в молодости и даже за то, что я его любила, – признается она и бросается бегом к дому. Марыся и Дорота слышат только ее рыдания.

– Короткие, изувеченные судьбы, – вздыхает дочь. – Одна история, рассказанная двумя разными людьми, и звучит по-разному.

– Ламия не такая уж и злая, – говорит мать. – Это страшно одинокая, потерянная и развращенная системой и деньгами девушка. Мне ее жаль и только. Ты не держишь на нее зла за то, что она встречалась с твоим мужем?

– Что ты? – слишком громко возражает Марыся. – Это прошлое!

– И далекое, – прибавляет Дорота. – Давнее прошлое.

Принцесса возвращается с опухшими глазами и красным носом.

– Знаете что? Я уже буду собираться. Вот это мы сегодня посплетничали! – жалко улыбается она.

– О нет! Сейчас я тебя не выпущу!

Хозяйка осторожно подталкивает ее к креслу.

– Говорим только о трагедиях, все мы прибиты. Я не позволю тебе в таком настроении выйти из моего дома, никогда! – она решительно крутит головой. – Расскажи, что ты сейчас делаешь, в чем твоя княжеская жизнь?

Марыся находит прекрасную тему для легкой беседы.

– Приоткрой нам, обычным женщинам, уголок дворцовых тайн. Повеселимся немного.

– Ха!

Ламия глубоко вздыхает и кажется довольной тем, что ее задержали.

– Я должна представлять мой род. Это значит показываться в публичных местах. Преимущественно хожу по детским больницам, потому что у меня есть подход к детям, они мне нравятся. Каждый день сижу то в одной, то в другой клинике по два, и даже три часа. Кроме того участвую в разного рода ужинах или женских посиделках, открываю выставки и показы… и так таскаюсь без толку. Единственное, что действительно доставляет мне радость и удовлетворение, – это помощь детям. Я хотела бы большего, – сообщает она.

Хозяйки верят каждому ее слову.

– Я уже столько лет ношусь с идеей основания собственной благотворительной организации, помогающей детям и женщинам в регионе. Столько плохого у нас происходит, столько обиженных! Вы не имеете понятия, какие трагедии разыгрываются в арабских, а особенно в саудовских домах! – признается Ламия, наблюдая за реакцией собеседниц. – Большинство этих драм никогда не увидит дневного света. Все скрыто за высокими заборами.

– Ламия, мне этого не нужно рассказывать, – взрывается Дорота. – У меня был муж-араб. Он похитил моих дочерей, а что со мной вытворял, даже не хочу вспоминать. Организация, помогающая девушкам в этой арабской стране, не для одной была бы избавлением.

– Можно было бы им помочь финансово.

Марыся понимающе смотрит на мать.

– Но в такой организации самое главное, необходимое – это юрист, – говорит Марыся. – Только такой человек мог бы вырвать потерпевших женщин из лап местного традиционного закона.

– Несмотря на бурные приключения времен моей молодости, после смерти Амиры я опомнилась и полностью посвятила себя науке. Поэтому изучила международное право в Сорбонне, а потом специализировалась на мусульманском. Никакой мутавва, никакой шейх мне нипочем!

Ламия задорно упирает руки в бока.

– Серьезно? Так, может, мы бы сделали что-то вместе? – несмело предлагает Марыся. – Что ты на это скажешь? У меня, правда, еще нет высшего образования, но английский я знаю как собственный язык и с октября начинаю изучать медицину.

Дорота впервые об этом слышит и удивленно смотрит на дочь с любовью и одобрением.

– Не знаю, могут ли иностранцы у нас основывать такие организации. Уточню.

Ламия видит банальное препятствие, стоящее на дороге реализации ее далеко идущих планов.

– Дорогая! У меня есть саудовский паспорт, и я полноправная жительница этой чудесной страны! – Молодая девушка просто скачет, а Ламия срывается и хватает ее за руку.

– Так у нас есть наша организация!

Принцесса тискает Марысю.

– Ты точно этого хочешь?

– Да, конечно!

– А что с деньгами? Должен быть основной капитал.

– У меня есть, никаких проблем.

– Так по сколько положим? – зондирует она почву.

– По полмиллиона?

– А не слишком мало? – в глазах принцессы появляется блеск, но в возбуждении Марыся этого не замечает.

– Думаешь, что по полмиллиона долларов будет мало? – беспокоится она.

– Ну, нет, если долларов, то окей.

Ламия похлопывает по спине свою новую партнершу.

– Какое название мы дадим нашей фирме?

– «Айша», как звали эмансипированную и любимую жену пророка Мухаммеда, – подсказывает Дорота. – Хорошо или нет? – Она начинает колебаться. – Эх, в общем, каждая вторая подобная организация носит такое название, – разочаровавшись, она теряет интерес к собственной идее.

– Так, может, «Саудовская Айша», что вы на это скажете?

– Звучит неплохо, – после минутного размышления соглашается княгиня.

– Мои поздравления, девушки!

Дорота нежно улыбается дочери.

– Желаю вам успеха. Вам нужно осуществить очень важную и ответственную миссию. Когда начнете?

– Если хочешь, то я могу подготовить все необходимые для основания организации документы. Если начнем после лета, это будет очень хорошо.

– Прекрасно! Идеальное время!

Марыся радуется, как ребенок.

– Летом и так жизнь в Саудовской Аравии замирает, а осенью все снова пробуждается. Супер! Исполняется моя мечта! Я буду помогать людям!

От счастья Марыся подпрыгивает на месте, а Ламия думает, когда же она сама утратила такую же стихийность и радость жизни. Сейчас ей доставляют удовольствие совсем другие вещи.

 

Постколониальная терпимость

Совет перед совместным выездом в Польшу на лето Дорота решает организовать у себя. Она живет сейчас с семьей в прекрасном охраняемом поселке с названием «Техас». Объект очень большой, находится там двести разнообразных вилл: часть одноэтажных бунгало, а часть двухэтажных домов с огромными садами, а также трехэтажные блочные дома для клиентов с бумажником поменьше. Инфраструктура поселка комфортная. Построены для резидентов кафе и рестораны, детские сады и игровые площадки с кондиционером, центры фитнеса с кабинетами оздоровления. Здесь есть продовольственные магазины, цветочный магазин и бюро путешествий, а также два больших бассейна и двадцать поменьше, которые размещены на верхних этажах. Даже также есть небольшой зоопарк с несколькими животными, летний кинотеатр, корты и поля для гольфа.

За забором поселка иностранки чувствуют себя свободно, не носят абаи, водят машины и ходят в короткой одежде, поэтому даже забывают, что живут в консервативной мусульманской Саудовской Аравии.

После того как Марыся и Дорота нашли друг друга в Эр-Рияде, перед несчастливой поездкой в Ливию, дочь просиживала у матери почти все дни. Но после того как они благополучно вернулись и родилась Надя, женщины решили заниматься ребенком на вилле молодой мамы. Там есть все необходимые вещи, а также прислуга и кормилица, которую трудно было бы каждый день возить туда-сюда. Марыся сто лет не гостила в семье, поэтому очень взволнована визитом – пребыванием в искусственно созданном суверенном мире. Ей так не хватает свободы, естественности, а прежде всего того, что не нужно носить жаркого черного плаща. Она вся дрожит, зная, что через минуту будет бегать в коротких шортах, майке и открытых сандалиях. Ранним утром они подъезжают с Хамидом к большим главным воротам поселка. Входы преграждают автоматические бетонные запоры, движущиеся полосы с колючими прутами и охрана – гвардия с оружием.

– Ну, они и охраняют этих своих резидентов, – удивляется Марыся. – Еще больше, чем дипломатов ДК.

– Они обязаны.

Хамид с одобрением смотрит на средства безопасности.

– В последнее время были покушения? Ситуация обострилась? – беспокоится жена.

– Нужно дуть на холодное. Самые серьезные теракты в Саудовской Аравии, надеюсь, уже в прошлом. Но сейчас, во время арабской весны, снова усилились контроль и охрана, потому что в огне революции никого не пощадят. Правда, к нам еще волнения не добрались, но кто знает? Говорят, что пожар охватит все арабские страны, даже самые богатые и стабильные.

– Успокойся! Не пугай меня!

Марыся после ливийских испытаний не хочет быть свидетельницей бунта, а тем более в нем участвовать.

Хамид минует стоянку для гостей и подъезжает к воротам, предназначенным только для резидентов.

– Ты должен был оставить машину на паркинге, – нервно указывает она.

– Необязательно, – отвечает с хитрой улыбкой муж.

Мужчина, не обращая внимания на рассуждения жены, вытягивает какое-то большое пронумерованное удостоверение, тычет охраннику под нос, и тот даже без осмотра автомобиля поднимает шлагбаум.

– Снова я о чем-то не знаю, – крутит носом Марыся. – Где у тебя нет связей? Становится скучно!

– Я ведь тебе уже говорил, что еще до отъезда в Йемен мы спроектировали его и контролировали строительство.

У Марыси от удивления вытягивается лицо.

– Ты мне говорил? – Глаза женщины становятся большими. – Не может быть! Когда?

– Ты не помнишь, потому что, наверное, вообще меня не слушаешь.

Хамид недовольно сжимает руль так, что белеют запястья.

– У меня вылетело из головы, – оправдывается Марыся, так как сейчас только что-то начинает припоминать.

– Тебе совершенно безразлично, о чем я говорю.

Он останавливает машину перед домом родителей и выразительно поглядывает на свою подругу.

– Словно назойливая муха жужжу.

Марыся укоряет сама себя. «Ну, я и разболтанная! Я должна обращать внимание на слова и запоминать информацию, – решает она. – Когда он мне это рассказывал?»

Размышляя, она трет лоб. «Наверняка еще до Ливии. То, через что я позже прошла, оправдывает мою частичную амнезию. Мама почти с ума сошла, а я вычеркнула часть данных из памяти. Что делать?»

Повеселев, она тихо смеется. «А может, я тоже с ума сошла, ведь, когда ты сумасшедший, об этом не знаешь?»

Она взрывается истеричным смехом, который вызывает струи слез. Она быстро хватает платочек, прижимает его к лицу и старается овладеть собой.

– Любимая, я не хотел тебя мучить.

Хамид тихо открывает дверь со стороны пассажира и осторожно гладит ее по спине, не зная, что должен делать с расстроенной женой.

– Нет, на такие вещи я не обижаюсь. Я только не знаю, что происходит, – Марыся смеется и плачет одновременно. – Думаю только…

Она громко вытирает нос.

– В хорошенькую же семейку ты вляпался.

– Не понимаю, – ее муж улыбается краем губ.

– Мать сумасшедшая, дочь склеротичка!

Сейчас они уже надрывают животы оба.

– Hello! Nice to see you! Ahlan wa sahlan! – слышат они крики, доносящиеся с порога.

– Ух, пойдем к ним.

Марыся выходит из машины и трясет головой, как молодой жеребенок.

– Я должна собраться.

Она кладет мужу голову на плечо, вытирает нос о его рубашку, трет глаза, вздыхает полной грудью и поворачивается в сторону удивленной их поведением семейки.

– Наконец-то вы к нам приехали! Век вас здесь не было! – мать встает на цыпочки, притягивая голову зятя, и целует его в лоб.

– Что происходит? – шепчет она ему на ухо. – Послеродовая депрессия?

– Наверное, да, – тихо отвечает Хамид, глядя на тещу со значением.

– Сама уже почти не помню, как мой дом выглядит.

Мать подходит к старшей дочери и нежно ее обнимает.

– Почти полностью к вам переселилась. Назойливая старая баба! Мы должны после лета это как-то урегулировать.

– Привет, сестра! – Хамид похлопывает по спине обрадовавшуюся Дарью, которая на мужские нежности реагирует пунцовым румянцем.

– Входите! – Лукаш приглашает всех внутрь. – Входите скорее, а то мухи налетят, – смеется он.

Жилище пахнет лавандой, которую любит Дорота. Освежают его многочисленные украшения, в том числе и предметы саудовского рукоделия. Из колонок льется негромкий джаз. Царит приятная семейная атмосфера. Смеха и радости через край. Мать чувствует себя очень счастливой оттого, что наконец ее дочь посетит Польшу, к тому же приедет на свою родину по польскому паспорту.

– Консул Петр рассказал мне, как это делается.

Дорота набирает воздуху.

– Когда у тебя двойное гражданство, то тебе легче путешествовать, а не труднее. Поэтому так: из Саудовской Аравии выезжаешь по саудовскому паспорту, а в Англию въезжаешь по польскому. Мы члены Евросоюза, и нам не нужны визы. А потом в Польшу – тоже без проблем как полноправная гражданка. Значит, Марысенька золотая, ты вообще не должна оформлять никаких виз, только для Хамида и малышки Нади. У вас есть для нее выездные документы?

– Конечно, без нервов, – успокаивает тещу Хамид, наблюдая беспокойство в ее глазах.

– Если это кого-то интересует, то у меня многоразовая, действующая год бизнес-виза, – сообщает он.

Он чувствует, что Дорота больше волнуется из-за дочки и внучки, а он идет прицепом. После того как он пришел к такому выводу, ему становится обидно.

– Прекрасно! Мои поздравления!

Лукаш похлопывает мужчину по спине.

– Ну, развлечемся в Польше! – обещает он. – Увидишь, какой приятной может быть жизнь. Очень рад!

Лукаш говорит, и под впечатлением этих милых искренних слов из головы Хамида сразу улетучиваются глупые мысли.

– Есть только проблема с визами для Ноны и Надиной кормилицы. Я разговаривала с вашим консулом, и что-то он не слишком хотел их выдать, – сообщает саудовец. – Что-то он крутит.

– Я все знаю.

Дорота удобно садится и серьезно смотрит зятю в глаза.

– Петр – порядочный человек и наверняка что-то придумает, но… А должны ли мы ехать с прислугой, не можем так, как все нормальные люди?

– А как ты себе представляешь нашу дочь без еды? – возмущается заботливый папа. – А может, мы должны ее оставить дома, а сами отправиться в путешествие? – спрашивает он шутливо.

– Да что вы! – выкрикивает Марыся в панике. – Я не согласна!

– Ну, не нервничай так, доченька, – старается успокоить ее мать.

– Как же я могу не нервничать! Я свою крошку не оставлю!

У Марыси даже руки дрожат.

– Думаешь, что только тебя обидели, отобрав у тебя детей? – обращается она к Дороте с обвинениями. – А не думала, что чувствует такая малявка, когда вдруг остается без родителей и родительского тепла? Даже самая лучшая и самая любимая тетя этого ей не даст. Представь, что у меня тот же комплекс, что и у тебя, только наоборот. Никогда в жизни я не дам разделить себя со своей малюткой!

Она снова собирается плакать.

– Извини, – шепчет мать.

Она шокирована этим неожиданным признанием.

– Я думала только, что Надя уже настолько окрепла, что могла бы перейти на искусственное питание из бутылочки, – оправдывается она.

– Мы хотим для нашего ребенка самого лучшего. Сама знаешь, что нет ничего лучше, чем естественное вскармливание, – старается снять напряжение Хамид.

– А Нонка пригодится как нам, так и тебе, чтобы ты не гоняла с метлой или все время не сидела на кухне. Правда? – он нежно прижимает жену и гладит ее по спине.

«Бедная Мириам! Что же она должна была пережить в детстве! Сколько боли, одиночества, непонимания…» – сочувствует он ей от всего сердца.

– Молодые правы, – включается в дискуссию Лукаш, хоть все знают, что он старается не спорить и не менять замыслов Дороты.

– Нужно уладить дело с чертовыми визами и все тут! Я могу поручиться за этих двух слуг, если так нужно будет, – предлагает он.

Хамид тяжело вздыхает, потому что не ожидал таких проблем.

– Доротка, любимая, расскажи нам, что происходит. Ты ведь все время держишь руку на пульсе. В чем дело?

– Речь идет о том, что ограничена выдача виз для прислуги. И это касается не только Польши, но всех стран шенгенской группы.

– Но почему? Ведь это такие же люди, у них есть билеты на самолет, страховка и визы на пребывание в Саудовской Аравии, а также свидетельство от спонсора. Я сделал нашим девушкам даже медицинское обследование.

– Видишь, оказывается, что справка у вас очень доходное дело, – объясняет Дорота, которой все рассказал дипломат.

– Что это значит? Их продают на органы? – подшучивает Хамид.

– Все делается тут, на месте, – язвит Дорота. – Выезжающие на лето – в основном представители знатных семей – забирают с собой несколько или даже более полутора десятка слуг. Возвращается из них только двое или трое, или даже ни одного. Наше консульство год тому назад выдало, само собой разумеется, дипломатические визы саудовской принцессе и ее двадцати двум слугам. Избалованная баба брала с собой даже женщину, которая укладывает волосы или отвечает за сумки. Она летела в Польшу через Лондон, но уже в Соединенном Королевстве все смылись. Конечно, случилось это не в первый раз, и с той же знатной особой. Наши дипломатические службы связались с вашими, которые сообщили, что они борются с этой практически контрабандистской деятельностью уже долгое время. На одной служанке можно заработать тысячу долларов: столько те платят за свою свободу. Значит, знатная принцесса заработала двадцать две тысячи. Потом полетела в США. Наверняка хорошо там развлеклась.

– Неплохой номер, – Хамид полон неодобрения. – Эти люди превзошли самих себя: знают, как, ничего не делая, нахапать побольше денег. Дармоеды! Пиявки!

Нервничая, он в бешенстве потирает лоб.

– Понимаю вашего дипломата. Но ведь нас это не касается! Нельзя обобщать. Но если у парня есть идущее сверху распоряжение, то, конечно, погонят в шею, – беспокоится он. – Что вы предлагаете? Вижу, что вы больше в теме, чем я.

– Может, по крайней мере, ваша домработница полетит с нами прямо в Польшу. Тогда она могла бы получить визу нашей страны. С этим не будет проблем. К тому же если мы ее возьмем с собой, – предлагает Дорота, – с одной кормилицей не должно быть уже никаких проблем.

Она глубоко задумывается, вздыхает, и видно, что ее что-то мучит.

– Я хотела бы, доченька, предложить, – обращается она тихо к Марысе, – чтобы ты Надю подбросила дедушке с бабушкой на ту одну неделю, которую планируете провести в Лондоне. Но сейчас уже вижу, что тебе этого не очень хочется.

– Мама, поверь мне… – дочка мило улыбается. – Если она будет далеко от меня, то ничего от моего отдыха, релакса и удовольствия не останется.

– Мы остановимся в апартаментах дяди около Гайд– парка, – сообщает Хамид, а женщины смотрят друг на друга со значением, потому что подтверждаются слова Ламии. – Я думаю, что прогулки с малышкой доставят нам невыразимое удовольствие. В Эр-Рияде при этой температуре, нехватке прохлады и минимальной влажности парков это невозможно.

– Да, это поразительная идея. А кроме того, мой муженек, – ласкаво обращается Марыся к мужу, гладя его по руке, – готовит столько приключений, что недели будет слишком мало.

– Но прошу вас, не отпускайте эту индуску одну с ребенком! – Дорота даже повышает голос. – Еще нашу крошечку кто-то украдет! Увидят белого ребенка с цветной и…

Хамид театрально хватается за голову.

– Дорота! В Лондоне больше индусов, пакистанцев, негров или арабов, чем чистокровных британцев. Там трудно найти белого, незакопченного жителя, поэтому этот город, как многокультурный тигель, притягивает людей со всего мира с разным цветом кожи и разным вероисповеданием. Никогда бы не подумал, что эти снобистские колониалисты могут быть такими толерантными! Если бы я должен был где-нибудь поселиться вне Саудовской Аравии и моего любимого Эр-Рияда, то выбрал бы Лондон, – признается он.

Лицо его расплывается при воспоминании о проведенных там чудесных минутах.

– Мириам, гарантирую, что ты полюбишь этот город! – выкрикивает он в конце, неожиданно целуя жену в губы.

* * *

Многочисленная семья вместе с прислугой приезжает на трех больших автомобилях в Международный аэропорт «Король Халид» в Эр-Рияде в шесть утра. К сожалению, рейс чуть свет. Дорота и Дарья сразу стягивают с себя черные абаи, которые ненавидят. Марыся колеблется и не знает, что делать.

– Над чем задумалась? – удивленно спрашивает девушка– подросток. – Ведь это зона пересечения границы, где каждый теряет свою национальную идентичность и должен придерживаться международного права, а не местной чепухи.

Девушка тянется к плащу сестры, желая его расстегнуть. Испуганная Марыся просто подскакивает.

– Дарья! Успокойся! – кричит она, нервничая. – У меня ведь саудовский паспорт и такое же гражданство!

Она расстроенно поясняет:

– Если я хочу выехать без проблем, то еще минуту должна прикидываться саудовкой. И без того цветной хиджаб, который у меня на голове, и волосы, которые из-под него видны считаются верхом разврата.

– Марыся права, – включается Дорота и оттягивает взбунтовавшуюся девушку. – Пойдем уж, а то еще наш самолет улетит, пока мы будем спорить о каких-то пустяках.

– Так что, будешь путешествовать, как какая-то черная ворона? – возмущается малолетка.

– До поры до времени! В самолете разденусь. Обещаю.

– Лишь бы не догола!

Лукаш шутя берет свою ручную кладь, а остальное, чуть ли не скирду сумок и чемоданов, толкают на тележках два грузчика-пакистанца.

Марыся, конечно, права. Вылет поляков проходит молниеносно, а саудовцев, как рентгеном просвечивают.

– Это твоя жена? – спрашивает Хамида таможенник.

– Да.

– Она не саудовка?

– У нее же саудовское гражданство! – бен Ладен потихоньку теряет терпение и повышает голос.

– А где она родилась? В Польше? – бдит службист. – Тогда почему у нее арабская фамилия?

– Отец – ливиец.

Хамид старается отвечать спокойно, а женщина, из-за которой ведется следствие, разумеется, покорно молчит, скромно опустив взгляд. Она видит краем глаза, что ее мать на другой стороне поста символически разводит руки в стороны.

– Ты мог бы позаботиться о том, чтобы твоя жена одевалась как надо и не оскорбляла Бога, – обращается с критикой таможенник к своему земляку. На Марысю он бросает лишь один презрительный взгляд.

После того как перевернули все документы, более получаса вели расследование, портя нервы, вся семья в сборе. Удается пойти на утренний кофе в бар на первом этаже. Все молчат и про себя думают, какие еще проблемы должны будут решить. Но уже ничего неожиданного или досадного не происходит, только забавная процедура, которую, пожалуй, кроме Саудовской Аравии, нигде больше не встретишь. Женщины к самолету проходят одним рукавом, а мужчины – другим. Женщин и их сумочки снова проверяет очень милая англоязычная таможенница. Она, конечно, в черной абае, а лицо под чадрой. Видны только черные доброжелательные глаза, сильно подведенные кохлем.

– Зачем им все те интроскопы, рентгены, сканеры, когда в итоге какая-то глупая баба всовывает свои грязные лапы в мою сумочку! – возмущается Дарья, фыркая себе под нос, и после осмотра буквально бежит внутрь.

Хамид купил авиабилеты для себя и жены, разумеется, в первом классе, поэтому у Лукаша уже не было выхода: он был вынужден взять четыре места для своей семьи в той же части самолета. Прислуга с ребенком, чтобы быть поближе к господам, была в бизнесклассе. Все сидят на первых креслах, сразу же за тонкой стенкой, отделяющей их от хозяев.

Никто из саудовцев не обращает внимания на молодых арабов, путешествующих с прислугой. Но европейцы, которым и так саудовцы-работодатели все возмещают, скептически поджимают губы и бросают пару злобных взглядов.

– Зависть – это очень противная черта характера, – шепчет Хамид жене на ухо.

– Посмотри, как мама переживает.

Марыся хохочет, видя пунцовый румянец на бледном лице Дороты.

– Мамуль, все окей?! – обращается к ней дочь, крича во все горло, а мать только делает ей знак рукой: потише.

– Люкс! – вообще не беспокоится Дарья. – Спасибо, Хамид! Первый раз в жизни летим таким классом.

– К сожалению, не я это организовал, – объясняет он смущенно. – Я хотел, но Лукаш, не знаю почему, уперся и сделал это сам.

Поляк улыбается уголком губ.

– Послушай, у каждого есть чувство собственного достоинства. Моя фирма платит за наше путешествие, – шепчет он, весело подмигивая зятю. – Я должен был кое-кого взять за яйца, чтобы дали так много.

Гордый, он делает большой глоток виски и, закрыв глаза, наслаждается его вкусом.

– Пожалуй, теперь только так и будем летать. Если мои женщины войдут во вкус, то уже не отвертишься.

При взлете все сиденья, разумеется, должны быть в вертикальном положении, ремни пристегнуты. Каждый затаил дыхание. Это необязательно. На прекрасных британских авиалиниях и машины, и пилоты отличные. Но известно, что каждый, у кого есть хоть немного воображения, боится летать. Сегодня же первый офицер – поляк, а среди стюардесс также две землячки Дороты. Это вызывает у нее полное доверие и патриотические чувства. Когда самолет достигает почти десяти тысяч метров и выравнивает полет, можно расслабиться, подняться с места или разложить глубокие мягкие кресла. Автоматически закрывается штора, скрывающая будь то одиночные, будь то двойные места, расположенные «валетом».

В этом классе и на этих линиях можно чувствовать себя комфортно и свободно, никто, кому не следует, не наблюдает за пассажиром и не беспокоит его. В распоряжении всех мягкие подушки в наволочках, миленькие бежевые пледы, несколько наушников и косметичка со всем необходимым для личной гигиены. Перед каждым пассажиром – экран, на котором можно посмотреть новейшие фильмы или понаблюдать за траекторией полета. Если кому-то не хочется таращиться в экран, он слушает музыку. Теперь и Марыся чувствует себя свободной. Она встает, демонстративно стягивает абаю и хиджаб и как попало запихивает их в сумку. Довольная, она падает на сиденье, а Хамид нежно поправляет локон, спадающий ей на лицо.

После сытного и исключительно изысканного перекуса, состоящего из икры, копченого лосося, французского паштета из гусиной печени, разнообразных салатов, горячих перепелок в кисло-сладком соусе со специальными клецками, десерта и гектолитров напитков, даже Дорота набирается смелости и отвязывается.

– Теплые булочки с маком и лебнехом были самыми вкусными, – наклоняется Дарья из-за шторы и показывает всем мордашку, еще запачканную едой.

– В тебя, дочь, не стоит инвестировать, – добродушно смеется Лукаш.

– А Адаш что-то ел? – беспокоится Дорота, изолированная от сына.

– Конечно, конечно, – смеется девушка. – То же, что и я, только я посыпала ему сверху сахаром.

– А что он делает? Может, хочет ко мне?

– Сейчас хлещет колу и не отрывает нос от iPad-a, который, не знаю зачем, вы ему купили.

Девушка критикует родителей и то, что они балуют ее любимого братишку.

– Хорошо, хорошо! Кто бы говорил, мудрая неизбалованная девушка. А кто сказал, что дня не проживет, если не получит самый новый телефон самсунг «Galaxy Note»? Для чего тебе такой высокотехнологический аппарат, я не знаю, но стоил он, как нормальный лэптоп, – шутит Лукаш со своей любимицей. – Так что не критикуй, котик.

Он встает, наклоняется через высокие поручни кресла и ерошит волосы приемной дочери.

– Эй, эй! – довольная Дарья изображает обиженную и забавно стряхивает руку отчима. – Немного частной жизни! В конце концов, я не для того лечу первым классом, чтобы сосед цапал меня за волосы.

В этот момент она взрывается юным безудержным смехом.

– Как я рада, что мы наконец выбрались вместе на отдых!

Марыся не может прижаться к мужу, потому что сидит напротив, но она кладет ноги стопами ему на колени.

– Слушай, а ты не переборщил с мероприятиями в Лондоне? – возвращается она к теме, которая в последнее время мешает ей спать. – Ты купил через Интернет гору билетов за чудовищные деньги.

Она наклоняется к своему компьютеру.

– Как мы сможем это все посмотреть и еще ежедневно ходить с Надей на обещанные прогулки, я не понимаю.

– Что ж, всегда можно изменить и сократить богатую программу, – улыбается Хамид, держа баночку с пивом. – Может, прогулки сократим до получаса?

Он веселится.

– Ну что ты! – возмущается Марыся. – Ребенок наконец может подышать свежим воздухом, без пыли, угара и пересыхания в горле! И ты хочешь ее этого лишить?

– Любимая, я пошутил! – ничто не может испортить ему настроение и нервы жены вообще не выводят его из равновесия.

– Уф…

Марыся наклоняет голову над стопкой бумаг, открывает ноут с календарем и принимается писать.

– Что ты делаешь?

Хамид наклоняется и смотрит с интересом.

– Нужно составить план отпуска, все записать, что, где, когда и во сколько. А то иначе вообще этого не осилим. А я между тем хочу все увидеть.

Взволнованная, она поправляет волосы и закладывает пряди за уши.

– Я подготовилась, купила путеводители, план города и распечатала из И-нета дополнительную информацию.

Она машет стопкой бумаги в подтверждение своих слов.

– Я могу служить тебе путеводителем, – Хамид нежно гладит жену по ноге. – Я знаю этот город как свои пять пальцев.

– Да, помню. Ты останавливался уже в апартаментах дяди? – невинно спрашивает она.

– Если ты так хорошо ориентируешься, то наверняка должна знать и то, что я жил там каждый раз, когда бывал в Лондоне. Наверное, не раз и не два посещала тебя Ламия и наверняка сделала отчет обо всем, – он не скрывает неудовольствия. – Конечно, рассказала тебе свою версию событий… – Он разочарован. – Это исключительно зловредная женщина, паршивая, расчетливая, лживая и обладающая большими способностями манипулировать людьми, – сообщает он, стараясь совладать с эмоциями. – Не знаю, хорошая ли это мысль, чтобы именно с ней ты основывала благотворительную организацию.

– А с кем еще? – взрывается Марыся, но сразу же понижает голос.

– С кем хочешь, только не с ней, – говорит Хамид театральным шепотом.

– Я в Эр-Рияде никого не знаю, прежде всего, никого с такой суммой и при таких связях. Что может случиться? Возможно, все сорвется, мы никому не поможем, – утверждает она беззаботно.

– Девочка моя, ты по-прежнему наивна! – делает нелицеприятный вывод Хамид. – Не исключено, что ты потеряешь все с таким трудом ввезенные нами в Саудовскую Аравию деньги. Но и это не наихудшая версия событий. Она может задать тебе больших хлопот! И это серьезно! – предостерегает он.

– Ты ее попросту ненавидишь, – к такому выводу приходит ревнивая жена. – Почему ты обвиняешь ее во всем плохом, что случилось с тобой? А может, ты сам немножко виноват? – язвительно спрашивает она.

– Окей, в те годы, когда мы общались, я не был воспитанным парнем…

– Вы встречались, – перебивает Марыся.

– Хорошо, мы встречались, – покорно признается Хамид. – Но если бы она не провоцировала, моя сестра была бы жива. И мать тоже.

– Как это? Она провоцировала? Ведь это твоя сестра вела автомобиль?

– Да, только Айша выпрашивала поводить «Шевроле Камаро» Ламии, а та ей его дала без проблем. Ехали вместе. Моя вина только в том, что я согласился и сам гнал за ними на «порше» сестры, – рассказывает он совершенно новую версию событий. – Девчонка не знала автомобиля, а машина Ламии по сравнению с машиной Айши, как ракета против телеги. – Он умолкает, а Марыся его не подгоняет. – Эта кретинка-принцесса вначале высунулась до половины из машины в окно и корчила рожу, как придурковатый американский ковбой. Когда скорость была бешеной, она наконец приземлилась на свою худую задницу, но зато выставила в окно ногу. Ламия мою сестру подзуживала, подгоняла – и разгорячила… – он прерывается, потому что от злости ему нечем дышать. – Я тоже не справлялся с «порше», только сжимал руль и зубы. Буквально летел над трассой. Айша в итоге задела фонарь, тогда Ламия потеряла стопу. Тогда моя машина буквально оторвалась от шоссе, взлетела в воздух и начала кувыркаться. Слава Богу, что я упал на обочину, и никто на меня не наехал. Если бы дверь не выпала и я вместе с ней, то тоже уже был бы мертв.

– Что с тобой случилось? Сломал себе что-нибудь? – беспокоится жена, хоть рассказываемые события случились десять лет тому назад.

– Стукнулся головой о камень и лежал без сознания до приезда машины «скорой помощи». Очнулся в больнице, голова разбита, вся в бинтах. Несмотря на то, что выл от боли и не мог держаться на ногах, по собственному желанию выписался из клиники и помчался к сестре. Мама уже была там.

Воцаряется неловкое молчание.

– Остальное ты знаешь. В какую версию ты поверишь, это уж твое дело. Мириам, я прежде не рассказывал тебе всего с подробностями, потому что хотел пощадить тебя и себя.

Он смотрит жене прямо в глаза.

– Любимый! Конечно же, я верю тебе! – горячо выкрикивает Марыся. – Ну, эта Ламия и лжет! Для чего? Зачем?

Она удивляется.

– По всей видимости, хочет тебя против меня негативно настроить, вот что! Я с ней быть не захотел, так в наказание пусть я останусь один, как пес, пусть жена уйдет от меня, забрав любимого ребенка!

Хамид бесится так, что просто искры летят у него из глаз.

– Ну, я и глупец! Я думал, что она изменилась. А тут, пожалуйста! Как эта девка вмешивается и интригует! Она в молодости могла еще похуже вещи делать…

– Что именно? Расскажи мне уже все разом, – подговаривает Марыся, уже разнервничавшись. – Выбросим это в конце концов из головы.

– Если хочешь, я открою перед тобой настоящее лицо твоей любимой принцессы, – издевается ее муж. – Дай, подумаю.

Он устраивается удобно в мягком кресле и, закрыв глаза, откидывается на спинку, заказывает у стюардессы стакан воды и продолжает:

– Когда она только очухалась после аварии, стараясь мне досадить, нашла себе любовника. Она думала, что таким способом отомстит за разрыв отношений. А я не мог на нее смотреть! Вдруг я осознал все ее интриги и чудовищность поступков, которые она совершала. У меня открылись глаза! Как бы но ни было, ее любовник не был ни арабом, ни мусульманином. Здесь она уже несколько перегнула палку, пошла ва-банк. Бедный парень был американцем и, пожалуй, исключительным глупцом, так как с ней спутался. Мало того, что она представительница правящей ортодоксальной касты, да еще и дочь ислама. Просто дебил! Или читать и писать не умеет, неграмотный какой-то! Достаточно взять в руки первую попавшуюся газету, исследование или даже прогуглить тему: «Возможность связи мусульманки с немусульманином». Наверное, он не знал, чем это грозит, особенно в Саудовской Аравии, а то иначе ради такой девицы не рисковал бы головой! Она, конечно, ничего не чувствовала по отношению к нему, потому что не скрывала свою связь. Ламия выставляла его напоказ, появлялась с парнем на каждом шагу. Она просто хотела, чтобы это дошло до меня. Не обратила внимания на тот факт, что мне это безразлично!

Он тянется за стаканом и делает пару небольших глотков.

– Чем же это кончилось? Говори же скорей, а то просто какой-то ад! Так подло использовать наивного парня!

Марыся возмущается, вовсе забывая, что борьба велась за ее супруга.

– Через некоторое время дело дошло до двора. И началось. Разумеется, арестовали и одну, и другого. Только принцессу – под домашний арест, а американца бросили в тюрьму строгого режима. Провозгласил им фатву главный имам не только Эр-Рияда, но всей Саудовской Аравии. Приговор был, конечно, страшный – смерть.

– А как же ей удалось из этого выбраться? – хватается за голову Марыся. – Это невероятно!

– Тихо, все по очереди.

Муж смиряет ее пыл, цинично прищуривая глаза.

– Дойдем и до этого. Огласили в прессе вердикт, и в качестве примера и для острастки черни смертная казнь должна быть приведена в исполнение публично, на знаменитой площади Чоп-Чоп.

– На Аль-Дейре? Там, куда я езжу за покупками на Золотой рынок? – задает Марыся риторический вопрос.

– Ну, разумеется! Красивый сквер с фонтанами напротив Главного бюро комиссии по поддержанию невинности и предупреждения преступности по пятницам иногда используется как место казни.

– Я всегда думала, что это сплетни. Не хотелось в это верить! Ты был там? – шепчет она в ужасе.

– Не могу себе этого простить… – произносит Хамид.

Марыся в шоке от того, что муж так искренне признается в зверстве.

– Позже я очень жалел об этом, так как многие годы этот кошмар преследовал меня. Не нужно быть злобным. Это событие вылечило меня от гнусного ощущения раз и навсегда.

Он умолкает, сглатывая, и в душе надеется, что жена прервет его признания. Этого не происходит. Женщина смотрит на него с ужасом, пылающий румянец заливает ее лицо.

– Толпа вела себя как на древних турнирах: выла, свистела, топала, аплодировала… что-то страшное! Я стал сзади у самого края, но масса людей потянула меня за собой и ни с того, ни с сего я оказался в первом ряду. Не было никакого ограждения, никакой полиции, никакой ленты, закрепленной на столбиках. Все знали, где остановиться, и никто не пересекал условной линии. Первым привезли мужчину. Он вышел из тюремной машины вполне спокойный и владеющий собой.

Хамид вытирает лоб, который покрыли капельки пота. Он сделался до смерти бледным. Сердце у Хамида стучало, как молот, будто он, как тогда, находится на месте казни. Кровь пульсирует и шумит в голове до такой степени, что собственный голос слышится ему, как через отражающую мембрану.

– Этот молодой блондинчик, казалось, смирился со своей судьбой. Я не в состоянии этого понять, но позже слышал сплетни, что приговоренных к смерти накачивают наркотиками и бедолаги вообще не понимают, где находятся и что им уготовано. Палач уже ждал. Это был высокий худой мужчина, который очень гордился профессией. Он исполняет свою работу каждый день. Я недавно читал с ним интервью в Интернете. Он хочет передать свое искусство сыну… – сообщает Хамид с издевкой, но в действительности хочет оттянуть свой рассказ. – Американец стоял, как невинный барашек, ждущий своего конца, и удивленно осматривался, щуря при этом глаза от слепящего полуденного солнца. Мясник не отрезал ему голову тесаком, о нет! Мы, арабы, любим театр и поэзию, – шутит он.

Горло его сдавлено, потом, целую минуту Хамид откашливается.

– Палач взял размах по полукругу и подбежал к жертве. В конце он сделал три длинных прыжка. При последнем он поднял вверх большую саблю. Ее острие блеснуло и молниеносно опустилось на шею юноши. Голова покатилась по площади, по красивым отполированным терразитовым плитам. Ты не представляешь, сколько в нас крови! Не верю медикам, что только шесть литров! Ярко-красная кровь хлынула из шеи блондина, а его маленькая головка откатилась на два метра от тела, которое извивалось в предсмертных конвульсиях.

Марыся машинально теребит пальцами бахрому пледа. «Что за страна? – приходит ей в голову. – Какое зверство! Почему мы должны там жить? Почему обрекаем на это свою дочку? Мама была права, они еще не вышли из Средневековья».

– А принцессе все сошло с рук? – спрашивает хриплым тихим голосом Марыся, думая, что это уже конец страшного повествования.

– О нет, моя любимая! – язвит Хамид. – Когда собрали парня и его останки бросили на грузовик, включились те красивые фонтаны, чтобы смыть пурпур крови и обломки костей. Через минуту воду перекрыли и автоматически закрутили клапан, находящийся в плитке площади. После наведения кое-какого порядка привезли девушку. Она приехала в красивой большой машине с приводом на все четыре колеса. Пожалуй, это был «Форд Экспедишн». – Он секунду раздумывает над совершенно несущественной подробностью. – Она сидела сзади, а по обеим сторонам от нее – другие две женщины. Наверное, охрана. Вся в черном. На ней, конечно, была черная абая, к тому же черный никаб и отодвигающаяся накидка на глаза с тюлевой вуалью. Руки в перчатках, а на ногах, обутых в мокасины, – черные носки. Не было видно ни сантиметра ее кожи – ничего. Она выглядела как черный дух, на котором ветер шевелил полы длинного, до земли, черного плаща. Как и ее предшественник, она шла на смерть без малейшего сопротивления. Знаешь, над чем я тогда интенсивно думал?

– Не имею понятия, – признается Марыся. – Как оттуда сбежать? – пробует она догадаться.

– Нет. Я думал, как этот умелый палач отмерит, чтобы ударить именно по шее, а не где-нибудь еще. Ведь та девушка выглядела как черный холмик, шире внизу и сужающийся кверху. На широкой сермяге не определялась ни попа, ни бедра, а тем более шея!

– Ради Бога! И что? Это же была резня среди бела дня! – выкрикивает она в ужасе.

– Спокойно. Видно, они имеют опыт в казнях женщин тоже, потому что палач достал небольшой револьвер. Раздался один выстрел. Девушка упала. Тут же подбежал доктор в белом халате, послушал ее стетоскопом и утвердительно кивнул головой. Вот и все.

Хамид глупо улыбается.

– Постой, постой! – вдруг что-то доходит до слушательницы. – Ламия была у меня несколько раз, в последний раз не более чем две недели назад, значит, что-то тут не складывается!

– Мистификация, вот что!

Возмущенный мужчина грозит пальцем.

– Если бы я это тогда знал! – задумывается он. – Хотя это мне бы много не дало: я, пожалуй, так же бы пережил трагичную смерть чужих людей, как и знакомых. Бог свидетель, это страшно!

– Расскажи, как они это сделали? Кто это был? Как можно лишить жизни невинного человека?

– Все возможно. Американцы даже не муркнули. А ведь если бы убили их гражданина, то шумели бы, как сумасшедшие, разорвали бы дипломатические отношения, и от Эр-Рияда не осталось бы камня на камне.

– Ну да, – признает его правоту Марыся, зная, как янки могут бороться за своих.

– Об экзекуции помалкивали. No comments. За этого несчастного блондина заплатили большие деньги или где-то нашли его на свалке. Не имею понятия. А бедная убитая? Говорят, что девушку купили у бедуинов. Отец без зазрения совести продал ее за большие деньги. Очевидно, у него было много дочек, – решил Хамид.

– Черт побери! – не выдерживает Марыся. – Это же торговля живым товаром!

– Согласен.

Муж признает, что жена права. А она внезапно встает и бросается в бизнес-класс. Через минуту возвращается, неся на руке спящую Надю.

– Представь себе…

– Нет! Никогда!

Они точно знают, о чем каждый из них подумал.

– Заканчивай уже, прошу тебя.

Марыся садится, опускает поручень кресла, укладывает новорожденную на животик и прикрывает ее пледом. Отец протягивает руку и поправляет одеяло.

– Ламии, конечно, неофициально, заменили смертную казнь изгнанием.

– Куда же ее изгнали? Она говорила, что закончила юридический факультет в Сорбонне? Я ничего уже не понимаю!

– Это такая княжеская экспатриация. Прямо в Париж, – шутит Хамид. – Но эта «француженка» там не осталась, а вдруг беспрепятственно вернулась через шесть или семь лет в Эр-Рияд. Ха!

– И что? Никто не удивился? Никто ни о чем не спрашивал? – не верит Марыся собственным ушам.

– Я, как ее увидел, чуть не потерял сознание. Помнишь мою с ней стычку в Бахрейне? Тогда я, собственно, отдавал себе отчет в этом мошенничестве и думал, что от бешенства меня удар хватит. Все равны, но есть равнее других. Соблюдение закона – только для маленьких людей, – горько подытоживает он.

– Ах, чтоб тебя!

Марыся сжимает руку супруга, теперь уже досконально понимая его реакцию и неприязненное отношение к этой испорченной женщине.

– Знаешь, я еще подумаю, создавать ли с ней благотворительную организацию. Ты прав, от нее всего можно ожидать. Не моргнув глазом она может доставить нам большие неприятности.

– Я тебя не хочу отговаривать от этой идеи. Она прекрасна, но нужно знать, с кем сотрудничать.

Супруги остаток долгого полета проводят в молчании, размышляя о человеческих судьбах и своей жизни. Хамид надевает наушники и включает классическую музыку. Марыся долго прижимает любимую доченьку, они вместе глубоко засыпают. Невинный ребенок мечтает о чем-то приятном, потому что поминутно улыбается. Мать же мучат кошмары.

* * *

– Быстро, быстро!

Дорота снова нервничает, но на этот раз у нее есть на это основания.

– Мама, не преувеличивай! – протестует Дарья и, шаркая ногами, тащится позади всех торопящихся. – Ведь у нас есть целых полтора часа.

– Только полтора, – подключается Хамид. – Мы с Мириам можем даже еще выскочить на кофе, потому что мы выходим в городе. Но вы летите в Варшаву, поэтому должны переехать с пятого терминала на третий, а это, поверь мне, большой отрезок пути. Хитроу – это один из самых больших аэропортов в Европе. Будете ехать вначале пятнадцать минут автобусом, а потом подземным поездом. Иногда его нужно еще подождать, поэтому поспеши! – он осторожно подталкивает ее в спину.

– Держитесь!

Марыся на бегу целует мать и машет им рукой на прощанье.

– Maaм, может, я с вами останусь?

Служанка-филиппинка Нона боится чужих людей.

– Ведь я могу пригодиться, – уговаривает их она, преданно глядя в глаза.

– Беги же, женщина! – бесится саудовец. – Держись от них недалеко, а то еще потеряешься и наделаешь нам хлопот!

– Увидимся через неделю! – польская семья посылает воздушные поцелуи и садится в автобус.

– Уф!

Марыся поворачивается к отъезжающим спиной.

– Едем домой. Я от них немного устала.

В аэропорту их ждет арендованный автомобиль. Они быстро садятся в «Мицубиси» максивэн, но на место приезжают только через сорок пять минут. Лондон – это более чем восьмимиллионный красивейший мегаполис. Поэтому, несмотря на то, что они страшно задержались и поминутно стоят в пробках, для Марыси время летит быстро.

– Это Гайд-парк! – выкрикивает она взволнованно, потому что узнает изображение на фотографиях, которые так скрупулезно в последний месяц изучала.

– Да, уже почти приехали. К сожалению, мы ехали так долго, потому что попали в час пик. В полдень в центре хуже всего, хоть в принципе должен тебе сказать, что здесь никогда не бывает пусто.

Хамид довольно оглядывает знакомые места.

Здание, в котором располагаются апартаменты дяди, огромное, в старом солидном викторианском стиле и, обновленное после реставрации, просто ослепляет белизной. Входят, открывая большую застекленную дверь с помощью кода. Глазам прибывших открывается огромное фойе со стойкой и предупредительным консьержем за ней, который сразу узнает молодого саудовца. Он помогает внести чемоданы, подает вниз лифт и постоянно добродушно улыбается. На их этаже холл освещают торшеры с кремовыми абажурами, давая неяркий свет, а пол прикрывает мягкий ковер цвета капучино. Каждые пару метров античные стульчики с искусно выгнутыми ножками. На одном – высокая ваза со свежими цветами, на другом – ваза, наполненная ароматными сушеными фруктами. Марыся поражена, так как не ожидала увидеть такой комфорт на чужой земле. Она думала, что семья мужа очень богата по саудовским меркам, но не по европейским, а тем более британским. Апартаменты открывают с помощью карты, молодые со служанкой-индуской и спящей в коляске крошкой пересекают порог. Хамид сразу падает на софу, но Марыся и Альпана стоят как вкопанные. Гостиная громадная и поразительно светлая. Одна из стен – сплошное окно, вмонтированное на расстоянии пятидесяти сантиметров от пола и почти до потолка. Закрывают его чудесные вышитые тюлевые шторы и тяжелые, связанные шнуром гардины. Стягивающая подвязка – в том же тоне, только чуть темнее. Украшены они кристаллами и кистями с шелковой бахромой. Когда женщины с трудом отрывают взгляд от чудесных хрустальных украшений вдоль штор, они переводят изумленные взоры на мебель.

– Это все антиквариат? – Марыся не дыша произносит первые слова.

– По большей части.

Хамид, видя шок на лице жены, озорно улыбается.

– Дядя был заядлым коллекционером предметов искусства и разбирался в этом.

– У него есть вкус! Никогда не надеялась такое увидеть у парня, который каждый день надевает белую тобу, платок на голову и шлепанцы, – искренне признается она, не задумываясь, что ее слова могут задеть супруга.

– Этот парень, – отвечает Хамид с издевкой, – окончил в Британии факультет истории искусства, и только ситуация дома вынудила его руководить семейным бизнесом. Не оценивай людей по одежде.

– Извини, но это культурный шок, – Марыся приседает рядом с мужем на краешек, потому что боится, что старое кресло тут же под ними развалится.

– Вся мебель отреставрирована, а когда чего-то не хватало, дядя заказывал у столяра, специализировавшегося на изделиях той эпохи. Идите, я покажу спальню, – говорит он.

– Я должна спать на этой большой исторической кровати, мaaм? – спрашивает с ужасом Альпана.

– Если господин так говорит, то так, по-видимому, должно быть.

Марыся тоже этому удивляется, но что делать.

– А здесь нет служебных помещений, – не выдерживает она, спрашивая у мужа. – Индуска должна спать в викторианской спальне? – шепчет она ему на ухо.

– Любимая, ну ты и расистка! – в голосе мужчины веселье. – Есть только маленькая клетушка без окна. Ты хочешь, чтобы она там жила с нашим ребенком или чтобы Надя была с нами и ночи напролет плакала?

– Пусть будет, как ты запланировал. Я уже ничего не говорю, – смутившись, она поворачивается спиной.

– Распаковывайся! Чего ты ждешь?! – кричит она ни в чем не повинной кормилице.

– Я думаю, что сегодня мы устроим себе организационный день, – Хамид хватает разнервничавшуюся Марысю в объятия. – Как смотришь на то, чтобы вздремнуть?

– Ну что ты? – возмущается девушка. – Лондон ждет! Я так возбуждена, что глаз бы не сомкнула!

Мужчина хмурится, потому что рассчитывал по крайней мере на непродолжительный отдых.

– Так что ты хочешь делать? – сопит она недовольно. – В трех минутах от нас торговый центр «Уайтлиз» со множеством кинотеатров, ресторанов и бутиков. Там магазины всех известных мировых марок. Отреставрированы Вестбурн-гроув и Квинсвей – это изящные места: одно – чтобы что-то купить, другое – чтобы потом что-то изящное перекусить. Тоже близко, – описывает он, не обращая внимания на то, что подруга протестующе машет головой. – Уже знаю, специально для тебя! – выкрикивает он, счастливый, что наконец удовлетворит свою привередливую женщину, хоть по-прежнему не в большом восторге от перспективы ожидающей его эскапады. – Рынок Портобелло, самая известная торговая улица в мире, проходит через сердце Ноттинг-Хилл, известного всем по фильму с Хью Грантом и Джулией Робертс. Это многолюдный бульвар, по обеим сторонам которого под навесами находятся магазины, а посреди – обычные ларьки. К тому же можно торговаться! Что-то вроде нашего арабского рынка. Торгуют арабы, индусы, пакистанцы, негры…

– Поразительно! Наверняка еще туда пойдем, – Марыся наконец прерывает этот перечень. – Но не сегодня. Мы падаем от усталости.

Хамид вздыхает с облегчением.

– Сейчас я отправляюсь в парк на прогулку, – решительно сообщает она.

– Как это?! Сама?! Я пойду с тобой!

– Так это! Большую часть жизни я жила в странах, которые были для женщин тюрьмой, а Саудовская Аравия – это уж какой-то апогей! – выкрикивает она в бешенстве. – Извини, но тут, в Англии, я не нуждаюсь в махраме! Freedom! – орет она во все горло.

– А если ты потеряешься? – муж, как всегда, беспокоится. – А если кто-нибудь к тебе пристанет?

– И что? Я маленькая девочка или взрослая женщина? Этот ваш саудовский подход!

– Но любимая! Не хочу тебя связывать или дискриминировать, но…

– Так в чем дело? А? Я не говорю? Не знаю языка?

– Тебе в самом деле будет приятно таскаться одной в чужом городе?

– Я возьму с собой Надю, – сообщает Марыся неохотно, кривя рот в сторону. – Так уже лучше? Я не буду шляться, наводя на мысль всех проходящих самцов, что вышла подцепить кого-нибудь. А ты сможешь спокойно упасть в объятия Морфея.

Она прямо смотрит в глаза ревнивому, но почти засыпающему мужу.

– Так, может, возьмешь с собой Альпану? – советует мужчина. – Она будет катить коляску.

– Ты что, идиот или только прикидываешься?! Я что коляску толкать не умею? Альпина, иди сюда! – зовет она няньку. – Приготовь Надю на прогулку и накорми ее хорошо, так как мы вернемся только через пару часов.

Из-под прищуренных глаз она наблюдает за Хамидом и его реакцией на ее слова, но лицо пораженного саудовца превращается в маску и не выражает никаких чувств.

– А у тебя есть какие-нибудь нормальные шмотки для Лондона? – спрашивает индуску Марыся, когда та через минуту входит с ребенком на руке.

– Это мое самое лучшее сари, – поясняет прислуга с гордостью. – У меня есть еще таких два. Специально перед отъездом у швеи пошила в Аль-Басе.

– Я очень рада этому, но неужели ты хочешь в традиционных шмотках просто из другой эпохи ходить по улицам среди нормальных людей? – подшучивает над ней хозяйка.

– Здесь каждый одевается, как хочет, – поясняет Хамид, стараясь сдержать острый язык жены, которая своей болтовней огорчает не только его, но и женщину, которая отдала за наряд тяжело заработанные деньги. – Негры носят свои разноцветные платья и тюрбаны, пакистанцы – туники и панталоны, арабы – тобы или галабии, а их женщины – абаи и чадры. Это свободная страна. Каждый поступает, как заблагорассудится, и никто никого ни к чему не принуждает. Ты не хочешь ходить в абае, не надо, но оставь в покое бедную женщину.

– Альпана, – впервые Марыся правильно произносит ее имя. – Если бы у тебя были джинсы, хлопчатобумажные футболки, цветные блузки, модная куртка, удобная спортивная кожаная обувь, ты не хотела бы носить это вместо сари?

– Я…

Индуску берет оторопь, и она с минуту молчит.

– Хотела бы, – шепчет она, очарованная такой перспективой.

– Ха! Видишь! – выкрикивает довольно Марыся, упрекая мужа в незнании. – Ношение национальной одежды – это не всегда результат осмысленного выбора. К сожалению, чаще диктуют традиции.

– Завтра едем в Кэмден-таун за покупками, – сообщает она еще более шокированной прислуге. – Если будешь одета по-европейски, то сразу же лучше себя почувствуешь и не придется бинтовать себе почки.

Она смеется, беря сверток со спокойной Надей, которая выдержала всю тираду матери, и в хорошем настроении выходит на свою первую в жизни самостоятельную европейскую прогулку.

* * *

Марыся долго ждала сегодняшнего дня. Даже не надеялась, что Хамид запомнит ее рассказы еще с Йемена о том, как она обожала мультфильм-сказку «Король Лев», и в Лондоне организует ей такой сюрприз. Бродвейский мюзикл «Король Лев» в старом театре «Лицеум» недалеко от Ковент– Гарден! Событие обещает быть чудесным, перед представлением взволнованная Марыся не спит всю ночь. Под утро она наконец впадает в дремоту, поэтому Хамид сам отправляется с Надей на прогулку.

В час дня любительница сказки стоит у двери.

– Мы уже должны выходить!

– Любимая, ведь спектакль в полтретьего! – муж посмеивается себе под нос. – У нас уйма времени.

– Но у нас еще на руках нет билетов! – Марыся нервничает, как и ее мать. – Ничего, что ты заплатил через Интернет, отвалив кучу денег? А теперь на полчаса раньше выступления мы должны еще получить билеты в кассе театра. Может быть очередь, в метро задержишься…

Ей не хватает воздуха от возбуждения.

– Ну, поспешим же! – не выдерживает она, хватая спортивный пиджак мужа, и почти выбегает из дому.

Марыся выглядит прекрасно. Никто бы не сказал, что полгода назад она носила больших размеров тяжелый живот. Никто бы вообще не подумал, что у нее есть ребенок! Она по-прежнему стройна, прежде всего благодаря длинным ногам, которые прекрасно смотрятся в итальянских туфлях на шпильке. Узкие бедра и осиная талия чудно контрастируют с большим бюстом. Буйные, непослушно вьющиеся волосы она уложила в туго заплетенную косу, которую искусно закрепила на затылке с помощью шелкового шарфа и шпилек. Специально для этого случая она надела элегантное платье до колена из мягкого бархатного трикотажа с добавлением шелковых и эластичных нитей. Весь шик его – в цвете и модели, материал глубокого черного цвета богато расшит красными цветами, фасон же подчеркивает фигурку женщины, облегая ее молодое тело. Каждый второй мужчина на улице или в метро оглядывает красивую арабку. А она, не подозревая о своей красоте и сексуальности, идет, как модель по подиуму, лениво двигая бедрами.

– Нужно было взять такси, – злится Хамид, но старается явно не выказывать ревности. Зачем толкаться в метро!

Он обнимает жену за талию, чтобы показать, кому принадлежит эта восточная красавица.

– Sorry, – какой-то молокосос намеренно трется о Марысю бедром.

– Cheers! – другой парень, хотя места достаточно, подталкивает ее к металлическому поручню и сладко ей улыбается.

– Hey, you! – не дает женщина себя в обиду. – Отодвинься, к черту!

Она кричит на весь вагон, и вдруг вокруг нее становится пусто.

– Еще раз, и получишь в морду!

– Я, собственно, хотел тебе рассказать…

Смущенный и немного испуганный Хамид бледен, как стена. Но он невероятно горд воинственным характером подруги.

– Хотел тебе рассказать, – повторяет он, приближая губы к ее уху и чувствуя, как в штанах становится жарко, – что изобретение абаи не так уж плохо и глупо. Но теперь я уже точно знаю, что ты в этом не нуждаешься, потому что сама прекрасно справляешься.

– Достаточно немного доверия, мой Отелло, – обожаемая женщина кокетливо улыбается и ловко выскакивает из поезда на одну остановку раньше.

Супруги, обнявшись как пара подростков, неспешно пересекают Ковент-Гарден.

– Как здесь прекрасно!

Марыся замедляет шаг и восхищенно засматривается на жонглера, показывающего свое умение на центральной площади. Вокруг группы циркачей собирается толчея, и после каждого интересного выступления сыплют монеты в черный котелок, поставленный с этой целью на плитах тротуара.

– Ты слышишь эту песню? Это из мюзикла «Чикаго»! – заинтересовавшись, она подбегает пару шагов к поручню, перегибается через него и смотрит вниз, на столики и стулья, стоящее в углу пианино, а Хамид хватает ее протянутую руку.

– Это артистический район Лондона.

Поведение жены развеселило Хамида.

– Благодаря тому, что спектакль у нас рано, после представления мы можем прийти сюда и насладиться культурной жизнью столицы.

– Супер! – женщна просто подскакивает. – Но вначале «Король Лев»!

Конечно, с получением билетов нет никаких проблем, потому что есть специальные кассы с двумя окошками. Там предупредительные молодые люди молниеносно делают распечатку интернет-билетов и выдают их, как свежие булочки. Понемногу перед входом в театр собираются зрители, поэтому, несмотря на то, что до начала еще полчаса, молодые супруги решают войти. Все и вся тщательно проверяется, включая сумочки женщин. Никто, однако, не возражает, потому что каждый прекрасно понимает ситуацию. С момента, когда в лондонском метро взорвалась бомба, все дуют на холодное. Террористы доказали, что у них нет жалости, и ради своих низких идеалов и нездоровых целей они могут убивать женщин и детей. Супруги покупают программу, две кружечки с наклейками из фильма и рубашку для Нади, до которой она дорастет скорее всего через два года. Конечно, молодая мама не может себе отказать в покупке плюшевых Симбы и Тимона – ее любимцев с детства. Как и предполагалось, утренний спектакль предназначен для детей, поэтому зрителям от четырех до семидесяти лет. Большинство – это дедушки и бабушки с внуками, часть – родители с детьми, а также подростки, которые любят не столько животных, сколько музыку Элтона Джона и романтическое содержание, которое она с собой несет.

– Ты посмотри! – в возбуждении Марыся показывает подбородком на ложи с одной и другой стороны сцены. – Они будут играть на барабанах!

Прекрасно сложенные чернокожие мужчины, одетые в соответствии с африканской традицией в набедренные повязки, пару птичьих перьев и тюрбаны, машут публике, которая начинает их замечать.

Большинство детей мучит взрослых, забрасывая вопросами, потому что не может дождаться начала спектакля. Маленькая шестилетняя девочка так вертится в кресле перед Марысей, что в конце концов переворачивается и оказывается на коленях соседки сзади. Пораженные дедушка с бабушкой извиняются, а молодая женщина дает разгоряченной маленькой блондинке леденец и подбрасывает ее на руках. Старики вежливо беседуют, спрашивая, откуда Марыся. Слыша ее британский акцент, они в шоке от того, что в Саудовской Аравии можно выучить английский. Их голубые, выцветшие от старости глаза по-прежнему смеются, а доброжелательность не улетучивается, когда они узнают, что супруги живут на родине самого жестокого в мире террориста Усамы бен Ладена. Марысю это очень удивляет, потому что она рассчитывала на другую реакцию. Через минуту девочка вырывается и вскакивает в свое кресло. Вся детская часть зрителей начинает верещать, когда свет падает на висящих на колоннах африканцев, выход Рафики вызывает первую овацию. У певицы такой звонкий голос, что она справляется со всеми злоключениями. Во время утреннего спектакля нельзя надеяться на тишину.

– Она невероятна!

Марыся складывает руки как для молитвы, ставит на них подбородок и так сидит большую часть спектакля.

– Это оригинальные исполнители прямо с Бродвея, – шепчет она мужу время от времени, бросая взгляд на разложенную на коленях программу с фамилиями актеров.

– Смотри! Тимона играет знатный британец: кто же еще сможет так гениально подражать речи лорда? – перекрикивая музыку и шум в зрительном зале, говорит она по-арабски, не желая, чтобы окружающие ее англичане услышали издевку в ее голосе.

– Inglizi,min fadliki, — тихо бормочет саудовец.

Они договаривались, что для собственной пользы и безопасности будут разговаривать только по-английски.

– Лучше перестраховаться. Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Хамид болезненно реагирует на этот счет.

– Не преувеличивай! Ты видел этих старичков, какие они милые. Интересно, как сделают хореографию, когда это стадо двинется? – спрашивает она, совсем не ожидая ответа.

Хамид больше наблюдает за мимикой и восхищением на лице жены, чем за мюзиклом. По его мнению, тот является типичным продуктом для детей.

– Хакуна матата, – подпевает тихо наполовину арабка, хлопая с воодушевлением в ладоши.

Ее муж старается закрыть ей рот рукой, его смущает буйное поведение взрослого человека.

– Ты что, с ума сошел? – женщина отодвигается и даже поворачивается в его сторону. – Это ведь все равно что carpe diem, лови каждый день! Возрадуемся! – выкрикивает она, подняв руки вверх, подключаясь к волне, охватившей всю детско-молодежную часть зрителей.

– Хакуна матата! – вторят ей соседки-подростки тоненькими голосками.

Мужчина, искренне развеселившись, смеется уже без стеснения.

– Любовь растет вокруг нас, в спокойную лунную ночь, наконец-то мир начинает в согласии жить, волшебную чувствуя ночь… – со словами самой красивой романтичной песни на устах Марыся кокетливо смотрит на мужа. Тот чувствует мурашки в чреслах и крепко сжимает ее ладонь в своей. «Моя женщина сумасшедшая, но такая красивая…» – думает он, поддаваясь минутному настроению.

«Я должен давать ей больше свободы, чтобы она была собой», – решает он.

Под конец представления все звери, даже огромный слон и длинношеий жираф, выходят в зрительный зал и шествуют по проходу между креслами под песню «Круговорот жизни». Хамид впервые слушает не только мелодию, но и слова и должен признать, что жена права. Текст вневременной, универсальный, а взрослый лучше сможет его понять, чем ребенок. «Разве в нашей жизни мы не погружаемся во мрак отчаянья, а позже, когда рождается надежда, из него выходим? Что же я думал и что чувствовал, когда Мириам была в Ливии в момент взрыва революции? Меня тогда охватило черное отчаянье, а сейчас, посмотри-ка, как мы счастливы! Кто бы тогда на это надеялся? И Аллах даже вознаградил наше терпение любимой доченькой!» Мужчина в эйфории встает и присоединяется к аплодисментам и восхищению всех детей и жены.

– Wallahi! Хамид, вот это впечатление!

Тут же после выхода из театра Марыся с румянцем на лице бросается к мужу в объятия.

– Спасибо! – выкрикивает она. – Мы должны на этот спектакль еще когда-нибудь пойти. Обещай!

Она хнычет, как ребенок, но через минуту хватает его под руку и движется вместе с напирающей толпой.

– Конечно, любимая, – муж просто дрожит от радости. – Но сейчас время для паба. Пойдем в мой любимый. В нем ты почувствуешь атмосферу Великобритании.

– А в какой это? Какой? Мы мимо стольких проходили по дороге! – расспрашивает Марыся, уже возбужденная новым событием.

– Мне по вкусу «Белый лев». Там подают прекрасные британские блюда и наилучший real ale.

– Эль, это что?

– Эль – знаменитое пиво с пушистой пенкой и не очень большим содержанием газа.

– Годится! – жена согласна на все. – Правда, я пива никогда в жизни не пила, потому что думала, что, если оно горькое, значит, мне не понравится. Но эль будет наверняка прекрасен. Can you feel the love tonight… – мурлычет она себе под нос мелодию из мюзикла.

– Это хорошо. Кроме того, направляясь в «Белый лев», после «Короля Льва» мы в теме. Хамид радуется своей шутке и великолепному настроению любимой женщины.

Паб как паб, но если кто-то не каждый день имеет дело с такими заведениями, может поддаться настроению этого места. Что, собственно, и происходит с Марысей. Ей нравится толпа, заполняющая все столики, громкие разговоры, смех, расслабляющий новоорлеанский джаз и даже обычный для такого типа заведений запах разлитого и забродившего пива и дыма сигарет, въевшийся с давних времен, когда в пабах можно было курить. Свободными были только места на высоких стульях у барной стойки. Одетый, как художник, юнец, чтобы они могли усесться рядом с ним, не ожидая просьбы с их стороны, пересаживается. Когда девушка с трудом взбирается на высокое сиденье, ее обтягивающее платье подскакивает, открывая худое колено и часть бедра. Хамид сразу же хочет одернуть ткань. Но перебарывает себя, упрекнув в душе за глупую ревность и старомодное воспитание. «А это кому-нибудь мешает? Или кого-то вообще интересует?» Он осматривается и видит смеющиеся, довольные лица, заинтересованные только напитком в высоком стакане, сытной едой на тарелке или собственным собеседником. «Очевидно, во мне какое-то саудовское дерьмо. Мы должны чаще выезжать за границу», – решает он.

Он наклоняется в сторону завороженной местом жены.

– Так что? – спрашивает он. – По пивку?

– А какой будем эль? – наполовину арабка, ничего не знающая о таких напитках, она растерянно изучает перечень предлагаемых напитков.

– Зная твой вкус, предлагаю медово-имбирный. Просто бомба. Если выпьешь один, голова не заболит, но если решишься на больше, то… – шутливо повышает голос.

– Куда там! Такой большой стакан – это и так чересчур! – скромно жмется женщина, которая до сих пор не имела дела с порочным западным миром.

– Увидим, – муж знает о ее тяге ко всяким новинкам, и ему как-то не верится, что она остановится на одном.

– А это вкусно! Кто бы мог подумать? – первый бокал Марыся выпивает почти одним глотком, облизывая поминутно губы и цокая языком.

– А можно еще? – спрашивает она, как ребенок, которому хочется съесть еще одно пирожное. – И я что-нибудь бы съела. Я голодная.

– Конечно! Для чего же мы здесь!

Хамид заказывает для себя темный «Гинесс», а для жены, которая немного уже под хмельком, сладкое женское пивко.

– Что бы ты съела? Fish and chips? Хочешь попробовать самое известное британское блюдо?

– Из этого всего – чипсы? Гулять так гулять! Они должны быть большими, вкусными и хрустящими, – говорит она чувственным голосом, кокетливо щуря красивые глаза. – Такие же, как уплетает этот парень, – переходит она на арабский, незаметно показывая на сидящего за два места от них.

– Welcome.

Кругленький и веснушчатый парень, типичный англичанин, пододвигает по столешнице барной стойки смущенным супругам свою тарелку с начатыми чипсами, которые заинтересовали женщину.

– Только с кетчупом, – предлагает он, показывая жестами, так как думает, что женщина не знает английского.

– Thanks.

Марыся без смущения берет большой кусок картофеля фри, облизывая пальцы.

– Lovely, – восхищается она типично по-английски.

– А ты? – теперь мужчина угощает араба.

– Спасибо, я знаю этот вкус очень хорошо, – поясняет Хамид.

Сосед, расслабившись, не обращает внимания на отказ, забирает свою тарелку с жареной картошкой и молниеносно с большим аппетитом поедает остальное.

– Ну, здесь и жизнь! Ты был прав, я влюбилась в Лондон, – признается она. – Я могла бы здесь жить.

– Если когда-нибудь захочешь, то почему бы и нет, – Хамид принимает к сведению такую возможность. – Ты знаешь, у большинства богатых саудовцев есть в Лондоне апартаменты, или виллы, или резиденции недалеко от столицы. Они проводят в них каждую свободную минуту. Я знаю таких, которые прилетают сюда каждые два-три месяца и утверждают, что без Британии не представляют себе жизни. Они должны приехать сюда, набраться сил, зарядить аккумуляторы в нормальной стране, чтобы быть в состоянии тянуть лямку в нашей пустыне.

– Это тоже вариант, но ведь где-то нужно иметь свой постоянный дом, – Марыся думает и минуту молчит. – Свое место на земле, со шмотками, кроватью, подушкой, любимыми телевизионными программами и любимыми ресторанами. Все в Саудовской Аравии можно найти за исключением свободы. Уже даже к паршивому климату можно было бы привыкнуть!

– Идем? – Хамид прерывает серьезные рассуждения жены, так как не хочет, чтобы она огорчалась, и решает поддерживать веселое настроение весь вечер. – Сейчас организуем тебе индивидуальную экскурсию «London by night». Возьмем hackney cab и проедемся по наиболее интересным местам. Увидишь, как тут все освещено! Лондон никогда не спит!

– Бомба! – радуется Марыся. – Я об этом тоже мечтала! Чтобы, по крайней мере, хоть раз проехаться на черном британском такси! Вау!

Водитель в восхищении от того, что Хамид заказывает у него поездку на пару часов и, не смущаясь, торгуется о цене. Он пакистанец, поэтому спор, касающийся оплаты, его не обижает, лишь приводит его в хорошее расположение духа, напоминая о родной стране. Сторговавшись, они едут по городу. Кружат в тесноте по Трафальгарской площади и мимо Букингемского дворца, где днем видели смену караула. Они стоят в пробке у Вестминстерского аббатства, показывая друг другу пальцами на Биг-Бен и Парламент. Наконец они переезжают через Тауэрский мост, осматривая чудесно подсвеченный Лондонский Тауэр, в котором Марысе больше всего понравились символы королевской власти, а поразили места казни и экзекуций.

– Хочешь здесь выйти и что-то съесть? – спрашивает измученный уже Хамид, когда такси накрепко застряло в чайна-тауне. – Утка по-пекински прекрасна, хоть немного тяжела для этой поры дня.

С удивлением он смотрит на часы, так как не верит, что пролетело столько времени.

– А может, лучше заскочим в паб у дома? – предлагает тоже уже еле живая Марыся. – Я видела, что там подают какое-то блюдо, оно выглядело очень вкусным. Потом уже завалимся в кровать.

Она кокетливо улыбается.

– Действительно, это предложение лучше, – соглашается муж, возбужденный тем, о чем не было сказано ни слова.

В пабе «Лебедь» у Гайд-парка в двух шагах от их апартаментов, несмотря на позднее время, подают множество интересных блюд. Марыся не может выбрать. Больше всего ей нравится еда, выставленная на нагревательной стойке у бара.

– Это что-то выглядит очень аппетитно и еще лучше пахнет, – шепчет она мужу.

– Свинина, – Хамид изображает удивление и комично кивает головой. – Не беспокойся, если хочешь, то бери. Во-первых, ты наполовину христианка, а во-вторых, Аллах на нас, мусульман, на чужбине не смотрит.

– А ты? – женщина хохочет, так как ее забавляет такой подход.

– Я уже пробовал. Печеная и жареная свинья не для меня: слишком жирно и страшно воняет хлевом. Я люблю постную ветчину прошутто, сухую колбасу…

Он скромно опускает взгляд, прикидываясь пристыженным.

– Да, я тоже хочу!

Марыся не узнает своего мужа. В христианском мире он изменился до неузнаваемости. «А такой был в свое время религиозный в Эр-Рияде! – удивляется она. – Саудовская Аравия на него давит, а я очень хочу Хамида-озорника, открытого для всего, а не святошу».

– Я уже тебе заказал, сотри стекающую слюну с подбородка, – муж за руку тянет ее к кассе. – Которую? Грудинку или ветчину?

– Это та ветчина, которую ты ел?

– Нет, я положил тонкие пластинки на бутерброд, а это горячее блюдо.

– Я уже сама не знаю! – жена не может выбрать.

– Я слышал, что в Восточной Европе едят такую с квашеной кислой капустой, возьмем в качестве гарнира тебе, чтобы ты попробовала, что едят у тебя дома. А для меня – овощи, запеченные с сыром. Какое пивко? – искушает он.

– Какое-нибудь, – безразлично машет рукой Марыся. – Головную боль я уже себе обеспечила.

– Займи место у столика во дворе! – подталкивает Хамид жену в сторону двери. – Иначе вынуждены будем есть стоя.

– I beg you pardon…

Марыся подскакивает к длинной деревянной скамье за секунду до мужчины, который похож на араба.

– Я была первой, – недовольно хмурит брови она.

– Окей, нет проблем, – парень оглядывает ее с ног до головы.

– А может, мы разместились бы с вами вместе? – спрашивает он, говоря на прекрасном британском. – Это так здесь делается.

Он показывает рукой на соседние столики, за которыми сидят разные группы, но никто друг другу не мешает.

– Хватает места.

– Я не знаю… – девушка не привыкла к такому поведению, и это ее смущает.

– Ты когда приехала? – расспрашивает незнакомец иронично, хоть по-прежнему добродушно улыбается. – Здесь многие вещи отличаются от тех, к которым мы привыкли в наших арабских странах.

Не ожидая ответа, поясняет он, переходя на арабский с сильным египетским акцентом.

– Hi, – Хамид наконец подходит к столику.

Марыся вздыхает с облегчением.

– Парень говорит, что посидит здесь за столиком вместе с нами, – проясняет Марыся ситуацию. – Знакомые с незнакомыми…

– Ну конечно! Не беспокойся!

Муж похлопывает ее успокаивающе и крепко прижимает к себе.

– Min fadlek, – приглашает он, указывая мужчине на место.

– Только что приехали? – начинает египтянин беседу, хоть обещал не вмешиваться и не затевать разговор.

«То, что могут европейцы, превышает возможности арабов, – приходит к выводу смущенная Марыся. – Они должны влезть в обуви в частную жизнь каждого и обо всем узнать. Иначе не были бы собой». Она недовольно бросает косые разъяренные взгляды, но ни один из мужчин, сидящих около нее, на это не обращает внимания.

– Я бывал в Англии много раз, но моя жена здесь впервые, – поясняет собеседник, поворачиваясь лицом к новому знакомому.

– А я здесь провел детство, получил образование и живу себе, – ни о чем не догадывающийся чужак довольно улыбается. – Хорошо, выгодно и удобно.

– Так тоже можно.

– Знаешь, я рассчитывал на арабскую весну и перемены в Египте, но сейчас царит еще больший бардак, чем перед революцией. А хуже всего то, что фундаменталистские ортодоксы подняли голову и стараются сменить толерантный и почти светский строй на религиозный. Это уж совсем не для меня.

– Я слышал об этом, – отвечает Хамид серьезно, позволяя втянуть себя в спор.

– А как в Англии на сегодняшний день? – вмешивается Марыся, потому что тоже хочет с кем-нибудь поговорить. – Не встречаешься с проявлениями расизма? Все же это традиционная страна и пуританское общество.

– Что ты, женщина! – возмущается араб. – Может, так было когда-то, но не сейчас! Осмотрись, настоящее вавилонское столпотворение. Даже в этой пивнушке можно насчитать с десять разних национальностей.

– Да, ты прав, – поддакивает она, по-прежнему удивляясь.

– А что я тебе говорил! – радуется Хамид тому, что подтвердилось то, что он говорил раньше. – Англия разноцветная. Я тоже всегда хорошо здесь себя чувствовал.

– Если речь идет о профессиональной карьере, то британцы смотрят на то, что ты умеешь делать и что собой представляешь, а не на цвет кожи или религию. Здесь жить можно, – продолжает египтянин.

– Пожалуйста, – молодая девушка-кельнер, по– славянски красивая, приносит две больших тарелки с дымящейся едой и ставит их перед проголодавшейся парой саудовцев. – Приятного аппетита!

Она мило улыбается, а Марыся улавливает что-то знакомое в ее странном английском произношении.

– Большое спасибо, – говорит она по-польски, немного боясь, что не угадала.

– Ой! Вы полька! А я думала, что арабка какая-нибудь!

– Немного так, немного сяк.

Марыся с умилением нюхает блюдо, стоящее перед ней.

– Я Марыха, – собеседница неожиданно протягивает вспотевшую, запачканную руку.

– Я тоже Марыха, – улыбается женщина, смущенная такой формой своего имени.

– Ну, так мы тезки!

Девушка из обслуживающего персонала грязной рукой похлопывает землячку по спине.

– Классно, классно! У нас польский повар. Так как я родом из Подгалья, значит, ем первой. Все привозим из Польши, свеженькое, первый сорт! – подзадоривает она. – Давайте, а то остынет.

Говоря это, она с интересом присаживается и закуривает сигарету.

– Сделаю себе минутный перерыв. А что ты тут в Лондоне делаешь? – произносит она в своей специфической манере.

– Проездом. Собственно, лечу проведать маму в Гданьск, – признается Марыся с набитым ртом.

Хамид с интересом наблюдает, понравятся ли славянские деликатесы кое-кому, кто привык к совершенно другой кухне.

– Ну, всего хорошего тебе! – вздыхает грустно девушка с гор. – Я уже два года дома не была. Мои родственники страшно хотят приехать сюда и ко мне присоединиться. Это будет для меня ужасная проблема! Они такие недотепы, – искренне и без наименьшего смущения признает она.

– Мэри! – доносится крик из глубины помещения.

– Уже лечу, а то еще меня под зад турнут за то, что отираю углы. Лишусь работы, хороших денег и мечтаний.

Она поворачивается, бросает окурок в стоящую рядом большую пепельницу – и уже ее нет.

– Знаешь, здесь есть даже поляки!

Марыся вытирает салфеткой рот и отрезает себе кусок грудинки с тарелки мужа.

– Это тоже вкусно, – корчит она озорную рожицу, и от удовольствия закрывает глаза.

– Любимая, а кого здесь нет?

Хамид показывает взглядом на прибывшую только сейчас девушку египтянина, белолицую блондинку, провокационно накрашенную.

– Эта красотка из очень глубокого, богом забытого востока Европы, – презрительно шепчет он жене на ухо.

– Нельзя оценивать никого по одежке.

Марыся произносит слова, которые за неделю до этого слышала от своего мужа, а он сразу улавливает иронию в ее голосе.

– Ха, ха! Умная нашлась! – он смотрит своей интеллигентной женщине прямо в глаза. – Я уже говорил тебе. Мы не обязаны жить в Саудовской Аравии. Сейчас мир – это одна большая деревня, и можно найти свое место и уехать туда, куда душа пожелает.

– Так, может, в Польшу? – полная надежды, она сжимает руку толерантного мужа, который изменился за последние два года до неузнаваемости. – Может, там наш дом?

– Кто знает? Увидим, – не дает Хамид однозначного ответа. – Insz Allah.

 

Польское гостеприимство

Супруги с индуской-кормилицей и маленькой дочерью в варшавском аэропорту «Окенце». Быстро идут к выходу, разумеется, направляясь к воротцам для тех, у кого среди багажа нет ничего, что облагалось бы пошлиной. Таких, в общем-то, большинство.

– Извините, – как из-под земли вырастает перед ними таможенник в зеленой форме. – Вы ничего не хотите предъявить?

Игриво улыбаясь, он смотрит на приезжих, заинтригованный двумя тележками для багажа, наваленными с горой.

– Подходите ко мне, посмотрим, что и как.

Всю тираду он произносит, конечно, по-польски, поэтому ни Хамид, ни Альпана не разбирают ни слова. Понимают только жест рукой, таможенник показывает на боковую дверь.

– Excuse me, can you speak English?

У саудовца нет намерения ни командовать, ни унижать, ни запугивать.

– I don’t undestаnd you, – поясняет он вежливо, не делая при этом ни шага в указанном направлении, что приводит к затору в движении пассажиров.

– Двигайся, ты, неряха! – таможенник, абсолютно уверенный в недоразумении, без стеснения выражает на родном языке свое мнение об арабах.

– Следите за своей речью! – ставит Марыся его на место. – Или ваша работа состоит в том, чтобы обижать людей?

– Входить и не дискутировать! – говорит он, повышая голос.

Так как это человек в форме, задержанные неохотно перемещаются на боковую дорожку.

– Давать паспорта, а чемоданы на стол, – указывает он желтым от никотина пальцем. – Насколько приехали и откуда?

– Может, ты мне ответишь, а то остальные – это бестолочь, – обращается он к Марысе, презрительно глядя на группу совершенно обескураженных людей.

– У меня польский паспорт. Я гражданка этой страны, – начинает девушка, вручая новехонький документ.

– А это твоя сестра, нет? – снова, не поподумав, шутит он. – Сейчас уже каждому дают польское гражданство, побывало здесь всяких.

Он с презрением и отвращением смотрит на свою землячку.

– Немного загорела, да?

– Я вас не понимаю.

Марыся старается быть вежливой, несмотря на то что прекрасно понимает: речь идет о ее цвете кожи.

– Я родилась в Польше и никто мне ничего из-под полы не давал.

– Хорошо, хорошо! Паспорта, не слышали?! – кричит в сторону Хамида и сжавшейся, почти плачущей Альпаны. На такой нервный голос Надя очень живо реагирует, потому что не каждый день такое слышит. Она открывает глазки, пару раз моргает и, видя, что ее окружают чужие люди с незнакомыми грозными лицами, кривит свое маленькое личико и через минуту уже воет.

– Я требую переводчика!

Хамид выдвигает вперед коляску с ребенком и встает непосредственно перед таможенником.

– У меня должен быть переводчик! – повышает он голос.

– Translator, понимаешь ты, придурок?! – уже не выдерживает он.

– Пришлите мне сюда охрану и полицию, – говорит таможенник в трубку служебной рации. – У меня стоит группа арабов. Угроза номер один.

Марыся от удивления хмурится и не может поверить собственным ушам.

– Что вы там наговорили? – спрашивает она. – Муж требует переводчика, потому что вы не говорите ни на одном из языков. Нет возможности общаться. Он имеет право знать, чего вы от него хотите и в чем обвиняете.

В этот момент в небольшую таможенную комнату вваливается бригада, может, из шести крупных парней, одетых в черное и с балаклавами на лицах. За ними бодро шествуют два служащих полиции с оружием. Задержанные пассажиры недоумевают и только глаза таращат. А прибывшие, увидев семью с ребенком, тоже останавливаются в полушаге.

– Что у нас тут? – старший служащий, подходя к амбициозному таможеннику, грозно на него смотрит. – Ты знаешь, что за ложную тревогу тебя лишат зарплаты?

– Они не хотят предъявлять документы, – врет и не краснеет служащий, но снижает обороты и взглядом побитой собаки смотрит на того, кто выше рангом. – Кроме того, ничего не декларируют. Посмотрите, сколько у них багажа. Контрабандисты и только. А в придачу…

– Извините, – вмешивается в разговор Марыся, так как единственная из задержанных понимает, о чем говорят. – Я показала паспорт, и это польский паспорт. Столкнулась с презрением, насмешками и грубостью господина таможенника.

– Это правда? – строго спрашивает офицер.

– Откуда? – служащий по-прежнему лжет. – Ругаются и не выполняют приказов! Выкручиваются и изворачиваются!

– Ничего подобного! Мы были чрезвычайно вежливы, когда этот господин выражал свои расистские взгляды, – возражает женщина. – Мой муж не говорит по-польски и просил только о переводчике. Разве ему он не полагается?

– Passport, please.

Полицейский официально, но вежливо обращается к саудовцу.

– С какой целью вы приехали в Польшу? На какое время? Где вы остановитесь? Есть ли у вас обратный билет? – забрасывает он араба вопросами.

Он проверяет документы, отстраняя цепляющегося службиста, тащит его в сторону и шепчет на ухо:

– У парня многоразовая шенгенская бизнесвиза на год, а в паспорте американская на десять лет. Он самое меньшее один из тузов важнейших стран мира. Ты хочешь, чтобы здесь через секунду было саудовское посольство и вмешался их МИД? Ничего не слышал о наших польских сиамских близнецах, благополучно разделенных в Саудовской Аравии? – задает он вопросы, на которые, конечно, ответы получить не надеется. – И вообще, разве этот гость похож на контрабандиста? За свой чертов платиновый «Ролекс» с бриллиантами, блестящими, как у пса яйца, он мог бы купить тебя вместе с твоими вшивыми вонючими сапогами, – поясняет он по-военному образно, а чрезмерно усердный парень все больше бледнеет и сжимается. – К тому же у него жена – полька, и не важно, какой у нее цвет кожи! Она здесь родилась и все тут!

После этой тирады он отсылает специальную бригаду, а Марыся изо всех сил старается сохранить улыбку на лице.

– Что? – спрашивает Хамид, хватая ее за руку. – Пошли занимать ума к голове?

– Извините за недоразумение, – оправдывается старший офицер по-английски. – Так, исключения ради соблюдения формальностей, прошу нам рассказать, надолго ли приехали и почему везете столько багажа.

– Моя жена просто не может укладывать вещи и всегда хочет забрать полдома с собой, – шутит саудовец, но его лицо радости не выражает. – Кроме того, мы едем с маленьким ребенком, а это всегда связано с тысячей дополнительных вещей.

– Эта индуска – это ваша прислуга? – служащий не может не полюбопытствовать.

– Кормилица, господин офицер.

– Ага, – таможеннику словно пощечину отвесили. Он отдает паспорта, без слов показывает рукой на дверь, а сам поворачивается и покидает помещение через служебный ход.

– Наверное, наш самолет уже улетел.

Хамид нервно смотрит на свои драгоценные часы и почти бегом направляет свой караван к междугородной линии.

– Ну да, – убеждается он, просматривая таблицы с расписанием. – Именно сейчас стартует, а следующий рейс только вечером.

– Смотри, есть какой-то частный рейс!

Марыся показывает пальцем.

– Берем что-нибудь и сматываемся из этого аэропорта, – хрипит она по-арабски, а стоящие рядом со страхом оглядываются на нее.

– Мириам, inglizi, – просит жену Хамид.

– Никто не вернет нам ни злотого, а тем более затраченных нервов. Берем, что есть, – Марыся послушно переходит на английский.

– Такой сверхбагаж невозможен, – сообщает со скучным лицом работница авиалиний, продающая билеты.

– Мы заплатим, сколько нужно.

Марыся старается быть вежливой и спокойной, обращаясь к молодой девушке приятным просящим тоном.

– Но это запрещено! – нервничая из-за напора просительницы, служащая повышает голос.

Прибывшие чувствуют себя не в своей тарелке, и мужчина, как глава семьи, решает взять дело в свои руки.

– Я хотел бы поговорить с менеджером.

– Что? – кассирша по-прежнему продолжает говорить по-польски.

Через минуту она вспоминает английскую фразу, которую учила на первой лекции:

– Can I help you?

– Yes, please, ma-nа-ger, – говорит Хамид медленно, разделяя слово на слоги.

– Вы как хотите, но тут и Бог не поможет: такое предписание. У нас маленький самолет…

Девушка умолкает, поясняя в телефонную трубку все сложности дела, которое ей, к сожалению, досталось.

– Пять минут, – говорит она, брызгая слюной, и показывая на ряд металлических стульев, что, скорее всего, должно означать: «Отодвиньтесь, сидите и ждите!»

– Yes? – тридцатилетняя женщина в униформе подходит к совершенно убитым и нечеловечески уставшим пассажирам.

– Мы купили билеты, но у нас сверхбагаж, за который мы хотели бы заплатить. Но служащая не хочет предпринять какие-либо меры и пустить нас на борт.

Хамид встает и вежливо наклоняет голову, желая как-то вытянуть свою семью из безвыходного положения.

– Сколько всего? – элегантная начальница продирается через пол-аэропорта к девушке, сидящей за стойкой.

– Сто шестьдесят всего, а сколько ручной клади, трудно сказать.

Служащая презрительно изгибает губы и с отвращением вертит головой.

– Плюс коляска, – добавляет она.

Весь зал отлетов уже в курсе о бесстыдстве арабов и о том, какой у них перевес. Все больше любопытных наблюдает за ними с неодобрением.

– И вы хотите за это заплатить? А на чем вы вообще сюда прилетели? – с интересом спрашивает всемогущая начальница.

– Британскими авиалиниями.

– Ведь они же тоже столько не разрешают! – удивляется она.

– Разумеется, мы летели в первом классе и в бизнес-классе. – Саудовец тупо смотрит перед собой, стараясь не замечать неприязненное выражение лица собеседницы.

– Так нужно было с ними полететь сразу в Гданьск.

– Я надеялся быть здесь на два часа раньше, но ошибся. Сейчас должен как-то отсюда выбраться. Не могли бы вы мне в этом помочь?

Женщина делает вид, что напряженно думает.

– Хорошо, Яська! Посчитай им за эти манатки и не морочь себе голову! – она уходит не прощаясь. – У кого есть время на такие глупости?

Разнервничавшись, она еще раз всплеснула над головой руками.

Наконец билеты выписаны, супруги стоят уже у кассы, готовые уплатить астрономическую сумму, они слышат за собой приятный женский голос.

– Listen to me, – какая-то женщина тянет Марысю за рукав.

– Да? – измученная пассажирка поворачивается и видит перед собой добродушную обеспокоенную даму среднего возраста.

– Успокойтесь и не платите, – незнакомка вытягивает счет из рук удивленного Хамида, который уже приготовил платиновую карту «VISA», и ему все уже безразлично.

– За что столько денег? – спрашивает она, поднимая удивленно брови. – Не вижу, чтобы это включало в себя билеты…

– Места мы уже оплатили…

– Я читать умею!

Нервничает элегантная женщина, как будто кто-то ее вздумал обмануть.

– Если у вас уже есть карточки для поклажи, то вам должны обсчитать только то, что превышает багаж. Мне глаза не замылишь: с вас взимают за все. Это разбой среди бела дня! Дети, почему вы так поступаете?

– Хотим уже сидеть в самолете, – измучившись, Хамид опирается локтем о стойку.

– Не знаешь, что говоришь, молодой человек, – незнакомка загадочно улыбается, одновременно потирает лоб холеной рукой.

– Заплачу, сколько они хотят, – сообщает мужчина.

– Вам нужно заплатить, как положено, за двадцать килограммов каждому. На каждый билет. А все остальное – это дополнительная кладь, за которую, кстати говоря, нужно заплатить столько, что можно до Парижа долететь. В этом счете черным по белому написано. Или у вас полтонны багажа, или вам посчитали и ваши собственные килограммы.

– За что?

– За то, что столько весите!

Она взрывается веселым смехом, а у молодых вытягиваются лица.

– И конечно, за коляску тоже!

– Знаете что? Большое спасибо за помощь, но уже зовут на посадку, – смирившийся саудовец подает нетерпеливой кассирше свою карту. – Last call. Если сейчас не сядем, то, пожалуй, я взбешусь, – сообщает он, но выглядит спокойным.

– Что делать?

Марыся соглашается с мужем.

– Мои родители страшно беспокоятся, потому что мы опоздали на самолет. Мы хотим быть дома, – признается она со вздохом.

– Что ж, действительно, сейчас у вас не слишком много времени. Но ничего страшного.

Она тянется к фирменной кожаной сумочке и вынимает из нее визитку.

– Как немного отдохнете, позвоните мне или напишите по e-mаil. Я охотно подам на эту подлую авиалинию в суд.

– Спасибо.

У девушки потеплело на сердце от того, что кто-то на их стороне и даже хочет бороться за их интересы.

– Не за что. Мне стыдно, что некоторые поляки по-прежнему такие… – она говорит это тихо и опускает голову. – Обманывать иностранцев! Какую визитную карточку мы себе делаем! Позор! Я прошу прощения за них.

– Спасибо, но…

– Летите уже! Быстро! Я позвоню!

Она машет рукой им на прощанье, а супруги с девочкой и совсем уже испуганной кормилицей бегут на посадку.

Вход в самолет через рукав, что очень хорошо ориентирует, но когда пассажиры-иностранцы входят, у них вытягиваются лица. Самолет разбитый и старый, как мир. Кресла просиженные и выцветшие, кое-где обивка прожжена или ободрана. Покрытие пола так поблекло, что трудно сказать, какого оно было цвета. Действительно, машина маленькая и по главному проходу пассажиры с трудом протискиваются с ручной кладью. Марыся и Хамид усаживаются на свои места в самом хвосте, прямо у туалета. По другую сторону размещается индуска с Надей. Девочку ничто не волнует, она смеется и агукает. О настроении остальных лучше не спрашивать. Самолет заводит моторы и с невообразимым ревом и визгом начинает выруливать на стартовую полосу.

– Сколько катастроф у вас случается в году? – иронизирует Хамид.

Он старается с юмором относиться к ситуации, так как видит, что жена впилась ногтями в подлокотники.

– Что значит у вас? Я приезжая. Меня не было в Польше почти двадцать лет и, пожалуй, нога моя больше сюда не ступит! – ворчит Марыся в бешенстве. – Сколько переживаний за этот чертов перелет! – вскрикивает она дрожащим голосом.

– Мириам, эта рухлядь летает почти каждый час и способна как подняться, так и приземлиться.

Муж поглаживает ее по голове.

– Мне жаль только нашу бедую маленькую Нюню, – не слышит Марыся слов утешения. – Я уже немного в жизни видела, а она… – слезы наполняют ее глаза.

– У вас прекрасные пилоты, – продолжает утешать Хамид, зная, что не может оставить жену наедине с черными мыслями. – А о Наде не беспокойся. Смотри, какая она довольная.

Он показывает на улыбающуюся румяную доченьку.

– Это же маленький globtrotter!

С большим трудом, громко завывая, свистя, самолет отрывается от земли. Молниеносно выключаются лампочки контроля, информирующие о необходимости пристегнуть ремни. Стюардессы начинают нервно носиться по проходу.

– Встать и пересесть вперед! – сильно накрашенная работница авиалиний и, наверное, такая же старая, как их оборудование, наклоняется над супругами и почти за грудки вырывает их из занимаемых кресел.

– What’s up? – спрашивает ничего не понимающий Хамид.

– Я тоже не знаю, в чем дело! – злится его жена и из солидарности с ним не хочет двигаться.

– У нас билеты на эти места, – поясняет она нахальной женщине.

– Быстро переходите! – кричит на них стюардесса.

– Нужно догрузить перед, а то неравномерная нагрузка, – говорит она какую-то ерунду.

Марыся цепляется за поручни.

– Но тут мой ребенок! Может, вы найдете кого-то другого, потому что мы немногим можем помочь. Я вешу неполных пятьдесят килограммов, а мой муж семьдесят, – поясняет она. – Пожалуй, этот парень вам больше подойдет.

Она указывает без стеснения на толстяка, весящего, наверное, под сто килограммов.

– Он один бы мог заменить нас двоих, – смеется она иронично, потому что уже не выдерживает очередного парадокса.

– Я такого еще не видела! – работница авиалиний просто фыркает от злости. – Что ж это за пассажиры, что не хотят сотрудничать! Из-за вас мы можем разбиться, и весь самолет черти возьмут!

Сидящие рядом в бешенстве смотрят на пару арабов почти с тем же выражением, что и стюардесса, говорящая глупости. Кажется, они готовы избить арабов.

– Не мелите чушь собачью!

Марыся уже не выдерживает и употребляет выражение, которому ее научила младшая сестра.

– Я никуда не буду пересаживаться! Отвали! – грубо выкрикивает она, трясясь и нервничая.

И, о чудо, оказывается, что в этой стране очень все прекрасно понимают подобные выражения. Баба поворачивается спиной и пересаживает указанного выше толстяка и еще пару других тучных мужчин.

– Женщина, не нервничай! – последний кругленький мужчина, выброшенный из заднего сиденья, наклоняется над разволновавшейся Марысей и по-отечески гладит ее по голове. – Это какая-то дебилка.

Он указывает на мечущуюся стюардессу.

– Чтобы такое перышко, как ты, могло догрузить многотонную машину! – он хохочет. – Пусть лучше ее взвесят или стальную гирю прицепят к крылу, – шутя, колыхаясь из стороны в сторону и едва проталкиваясь по узкому проходу, он направляется вперед.

– Так куда садиться, моя красивая?! – трубным голосом гремит он на весь самолет, благодаря чему испуганные пассажиры немного расслабляются. – Направо или налево?

Стюардесса пихает его изо всей силы, и мужчина приземляется в кресло, которое так мало, что подлокотники впиваются ему в тело и исчезают в толще жира, накрывшего их, как покрывало.

– Ура! Я не должен пристегиваться ремнями безопасности! Новейшая техника!

Шутник хорошо развлекается или, скорее, делает вид, что развлекается.

Во время полета супруги молчат, только тревожно вслушиваются в звуки, которые издает старая машина. Обслуга выдает пассажирам по одной конфете, и ни капли воды или сока. Когда они приземляются спустя сорок пять минут, то вздыхают с облегчением.

– Любимые! Здравствуйте!

Разрумянившаяся Дорота хватает Марысю в объятия и крепко прижимает к себе.

– Что случилось? Почему вы не прилетели вашим рейсом? – задает она вопрос.

– Не смогли. Пришлось добираться на чем-нибудь другом, – туманно поясняет Хамид.

– Но это же самая плохая авиалиния! – информирует Лукаш. – Пользоваться ею – это самоубийство!

– Мы уже кое-что знаем об этом, – подтверждает дочь иронично. – Нам удалось выбраться. Но никогда больше!

Она смеется и направляется вместе со всеми на стоянку.

– Поедем на двух машинах. Я держу в гараже старенькую запасную «лошадь», которую мы используем во время отпуска. Еще я попросил своего коллегу, чтобы нам помог. Поедете с ним на новеньком «Мицубси» вэн. На один день уже достаточно старых машин.

Лукаш добродушно смеется.

– А я с вами! – мать не хочет покидать дочь и внучку, по которым за одну неделю страшно соскучилась.

– Я тоже! – ноет Дарья.

Она хочет быть как можно ближе к старшей сестре.

– Я буду твоим гидом и покажу интересные вещи, – обещает она, и у Марыси сразу улучшается настроение.

– Пожалуй, я поеду один с багажом, – Лукаш делает вид, что злится.

– Сделаем по-арабски. – Хамид выручает его из затруднительного положения. – Парни отдельно, а бабы отдельно.

Ощущая доброжелательность семьи жены, он хочет расслабиться. «Лиха беда начало», – говорит он про себя.

Саудовец радуется шансу оказаться в стране, где есть чем дышать, а температура не высушивает человека, как щепку.

– Хорошо, что мы сюда приехали! – кричит он супруге, отъезжающей на другой машине и машущей ему на прощанье рукой.

Дарья, как и обещала, начинает знакомить сестру с подробностями:

– Мы живем немного на отшибе, во Вжеще, но зато там зелено, чистый воздух и большой сад. Рядом с нами большой новенький стадион, который построили к Евро-2012. Сейчас, когда чемпионат уже прошел, на нем будут организовывать концерты и разного рода торжества, поэтому у нас будут развлечения тут же под боком.

– Хорошо.

Марыся не отрывает глаз от пейзажей, мимо которых они проезжают, стараясь пробудить в памяти какие-то воспоминания детства. Но все давно улетело или спрятано в глубоких закоулках.

Ей нравится здесь, несмотря на ужасные дороги и спешащих людей, которые выглядят подавленными и нервными. Бросаются в глаза женщины, которые тащат пакеты и сумки, набитые покупками, или стоят на остановках автобуса или трамвая в толпе ожидающих.

«Несладко им живется, – приходит к выводу девушка. – Все же, может, не так уж плохо быть женщиной в арабских странах, где мужчина должен заботиться о содержании и снабжении семьи?» Она удивляется своим выводам, так как еще не так давно радовалась свободе в Англии. Сейчас она видит прелесть польской эмансипации. «Нет ничего посредине», – вздыхает она.

Она очарована парками с гуляющими влюбленными, обнимающимися или, о ужас, даже целующимися на глазах у всех! Она завидует молодым матерям, которые могут самостоятельно, да еще и пешком, выйти со своими маленькими детьми на игровую площадку. «Чем-то надо жертвовать. Свобода и больше обязанностей. Пожалуй, это все же лучше», – приходит к выводу она.

– А вот наша резиденция!

Дарья отрывает сестру от размышлений, хватая за рукав и показывая пальцем на дом у маленькой узкой дорожки, посыпанной гравием.

– Асфальтированную дорогу обещали нам сделать еще пять лет тому назад.

Дорота считывает информацию с каждой гримасы старшей дочери и видит ее удивление и разочарование, хоть, разумеется, та старается все скрыть.

– Не страшно! Внутри нормально, на матрасах на полу не спим, – смеется мать с издевкой.

– Разумеется!

Марыся почувствовала себя неловко.

– Ничего, ничего! Я знаю тебя, как свои пять пальцев. Ты должна научиться скрывать чувства, а то в нашем меркантильном мире не проживешь.

– Я просто искренняя. Что на душе, то и на языке или на лице. Это плохо? – защищается девушка.

– Приветствуем вас дома!

Лукаш открывает ворота, и машина останавливается на большом подворье.

Все выскакивают из машин и направляются в сторону красивого сада, в котором центральное место занимает ореховое дерево. Под ногами хрустят скорлупки, так как в этом году орехов уродилось на удивление много. Марыся очарована и даже не хочет входить. Но ее зовут и она присоединяется к остальным. После того как все разместились в комнатах, освежились и распаковались, большая семья собирается в просторной современной гостиной. Только Дорота по-прежнему во дворе играет и шутит с любимой внучкой.

– Эй, бабка! Мы должны составить генплан! – кричит Лукаш во все горло. – Cумасшедшая бабка! Иди же к нам! Мы обговариваем программу отдыха. Не хочешь вставить свои три копейки?

– Хорошенькие деньги, – сидя, прижавшись к Марысе, от которой не отходит ни на шаг, шутит Дарья. – Это же она все придумала, забронировала и оплатила!

– Не жалуйся! – ругает ее сестра. – Даже не знаешь, как хорошо иметь кого-то, кто так о тебе заботится.

– И принимает за меня все решения? – перебивает ее нервно девушка. – Иногда хотелось бы быть хозяином своей судьбы! По крайней мере, иногда!

– Куда там, куда там! Преувеличиваешь, – Марыся говорит это, но сама прекрасно знает, какой деспотичной может быть мама.

«Увидим, что на этот раз она запланировала и что будет, если нам не понравится, – думает она. – Хамид уже не ребенок и не должен соглашаться на все ее директивы. У него может быть свое мнение».

– Значит, выглядит это так.

Дорота с распущенными волосами вваливается в гостиную и хватает большую папку с печатными листами. «Плохо, – боится дочка. – Она действительно распланировала каждый час и каждую минуту».

– Сегодня мы позволим вам отдохнуть, но с завтрашнего дня нужно стартовать. – Взволнованная мать глубоко вздыхает.

– Извини, дорогая, – Хамид решает сразу предупредить тещу. – У меня кое-какие дела в Польше, если их удастся вставить в твою программу, будет прекрасно.

– Что?!

Дорота таращит глаза и сразу повышает голос, а Лукаш чешет бритую голову, улыбаясь себе под нос.

– Какие дела?! Вы же приехали сюда к нам, правда?!

– Спокойно, дай мне объяснить.

Араб хорошо изучил тещу и знает: он должен сдерживаться и не позволять себя провоцировать.

– Пара друзей просила, чтобы я связался и их детьми, которые учатся в Польше. Оказывается, у вас множество студентов-арабов из нашего региона. Для меня это было неожиданно. Я думал, что все саудовцы учатся в Америке.

И Дорота, о чудо, его не перебивает.

– Одна девушка, дочь моего друга еще с начальной школы, учится здесь, в Гданьске, в медицинской академии. Везу для нее сверток с любимыми сладостями, чтобы напомнили о доме. Упаковали сладкую бахлаву, хумус в коробочках и заатар. Разумеется, ко всему этому конверт. Как и во всем мире, дети больше всего ждут деньги.

Лукаш со знанием дела согласно кивает.

– Большую группу я должен навестить в Ольштыне. Говорили, что отсюда не очень далеко, можно без проблем доехать поездом. В этом маленьком городке обосновались совсем уж молокососы. Их отцы особенно заинтересованы в том, чтобы детей воспитали, – улыбается Хамид с издевкой.

– А как они могут за границей, вдалеке от семьи и мечети, воспитываться как арабы? – задает вопрос Дорота. Критический ответ можно прочитать по тембру ее голоса.

– Ну, да… – Хамид чувствует себя немного уязвленным. – Если ты забыла, то я тоже являюсь…

Дорота поздно прикусывает язык.

– Извини, сынок. Ты совсем другой. Ты же наш араб, – грустно улыбается она.

– Когда-то я тоже был молодым… – сообщает он и умолкает.

– Значит, я должен поехать в Ольштын. Вставь это в свой план, – просит он холодно, и теплая семейная атмосфера лопается как мыльный пузырь.

– Я могу встретиться с девушкой, – пробует спасти ситуацию Марыся.

Она видит, что у мамы слезы озерами собираются в голубых глазах. Та так старалась, и теперь одним словом все испортила. Ох, уж эти ее предубеждения!

– Я охотно послушаю о студенческой жизни в Польше и, может, узнаю, как молодые арабы живут за границей. Это, должно быть, трудно для девочек, воспитанных в другой культуре, других условиях и в ортодоксальной арабской стране.

– Прекрасно!

Хамид уже проглотил злословие тещи, и его лицо прояснилось:

– Я выпаду только на один день.

– Может, выберемся вместе? – предлагает жена, желая, по крайней мере, один день отпуска провести с мужем с глазу на глаз.

– Я буду стесненно себя чувствовать. У меня задание – проверить, как они живут. Есть ли у них отдельная комната для молитвы…

Он взрывается смехом.

– Окей, поедем вдвоем и на одну ночь снимем номер в отеле. Говорят, это очень красивый старинный городок, поэтому мы можем его, пользуясь случаем, осмотреть. Я читал в путеводителе, что Вармия и Мазурские озера – это прекрасные места для отпуска, там озера, древности, гектары лесов…

– Так, может, вы хотите сами поездить по Польше? – спрашивает мать холодно. – У вас есть кухарка и нянька, чего вам еще нужно?

Пуская шпильки, она в расстройстве смотрит на них.

– Все можно обсудить! – хватает Лукаш ее за руку.

– А в наши польские горы в Закопане наверняка поедем уже все вместе, потому что мама на целых десять дней полностью забронировала этаж в пансионате. Для вас специально – большие апартаменты.

– Прекрасно! Спасибо! Как мы рады! – гости уже не знают, что сказать, чтобы исправить ситуацию и задобрить чрезмерно чувствительную Дороту.

– Ну, хорошо, – говорит наконец мать, вручая каждому напечатанный план.

Сдерживая слезы, она выходит в сад. Через минуту уже слышно ее щебетание с внучкой, которая вырывает у бабушки светлые волосы из головы целыми пучками.

– Эта женщина может все, но мы должны следить за словами, – приходит к выводу Лукаш. – Прошу вас! Будьте с ней толерантны. Она так старалась.

* * *

Как говорил Лукаш, Дорота старается с утра до ночи, чтобы гости были довольны. Через пару дней это становится для приезжих необычайно обременительно. Они взрослые люди, привыкли к самостоятельным решениям и независимости. Когда Марыся тянется за медом, мать его уже тут же пододвигает, подавая при этом чистую ложечку, а однажды даже очистила дочери ее любимые грецкие орехи от скорлупы.

– Может, еще за меня поешь?! – не выдерживает Марыся, а Дарья весело хохочет.

Несмотря на постоянный контроль жены, Лукаш, как только ему удается, вывозит Хамида за город, поясняя это делами по бизнесу. Понимать этот поступок следует следующим образом: мужики вырываются на Старую площадь попить пива. Дарья же забирает Марысю в свои любимые места: в кино, в торговые центры, большие магазины, показывает ей свою старую школу.

Торговый центр «Манхеттен» в Гданьске-Вжеще Марысе очень понравился. Она с удовольствием по нему ходит, заглядывая в фирменные магазины. Иногда останавливается в кафе выпить кофе и съесть пирожное. Что за свобода! Не так, как в Саудовской Аравии: черное-белое, черное-белое, черное-белое. «Уф, не хочу туда возвращаться, – признается она себе. – Конечно, живут здесь расисты, но также есть и добрые люди. Как везде. А не является ли расизмом в Саудовской Аравии запрет на какие-либо символы другой веры, не ислама? Отсутствие мест других культов, кроме мечетей? Никто там на улице не кричит: «Прочь, христиане, буддисты, протестанты!» Но разве другой способ не так же противен? Интересно, те молодые саудовцы, которые приехали в Польшу учиться, захотят ли после окончания вернуться в лоно отчизны?»

Она размышляет, шагая на свидание в кофейню «Старбакс». Нет никаких проблем с тем, что девушки находятся в большом кафе. Несмотря на цветную современную одежду, две из них покрыли волосы черными платками.

– Salam alejkum.

Саудовка со светлой кожей и темно-зелеными глазами и в цветном хиджабе, свободно наброшенном на голову, встает и протягивает мягкую ладонь Марысе.

– Я Сана. Спасибо, что согласилась встретиться с нами всеми.

Она сладко улыбается, но грусть сквозит в ее красивых глазах.

– Подруги попросили твоей помощи: им может понадобиться переводчик. Знаешь, наш английский плохой, а польский – еще хуже, но они так загорелись интервью в газете, что жаль было отказывать!

– Ну, конечно!

Смуглая рыхлая девица крепко обнимает прибывшую.

– Я Фатьма, а это моя подруга Фаузия, – быстро представляет она худенькую подругу. – Слушай! Мы будем в прессе! Нас сфотографируют! Но это не самое главное. Самое главное – это то, что расскажем. Нужно поблагодарить наш народ и короля за бесплатную учебу.

– И при случае немного просветить этих иноверцев. Может, у кого-то откроются глаза, и он увидит, что наша вера самая лучшая! – подключается другая, которая выглядит слегка сумасшедшей.

– Вы изучаете религиеведение? – спрашивает Марыся удивленно.

– Ну, ты и темная!

Рябая юная особа нагло обзывает женщину старше себя, которая делает им одолжение.

– Сразу видно, что ты не чистокровная арабка. Но, что делать, никто не идеален… – говорит она полным презрения голосом.

– Успокойся, Фаузия! – подруга, которая выглядит решительной, но уравновешенной, утихомиривает нахалку. – Мы искренне верим, потому что ведь в этом состоит наша миссия.

– Как и миссия каждого мусульманина, – поясняет она.

– Джихад, понимаешь? – спрашивает она, тоже уже немного нервничая.

– Ну да… – у Марыси от удивления отваливается челюсть.

Вдруг как из-под земли вырастает журналистка, немного постарше, чем студентки.

– Hello! Nice to meet you, – здоровается она и, пользуясь случаем, оглядывает девушек с головы до ног.

– А вы не закрываете волосы? – сразу спрашивает она Марысю.

Та разительно отличается от двух других, у которых черные платки на головах, а в придачу, облегающие до границ возможного, джинсы, расстегнутая блузка с длинными рукавами и обувь на пятнадцатисантиметровых котурнах.

– Действительно! – Фаузия, наверное, чересчур боевитая, она злится и критически зыркает на Марысю исподлобья. – Это мусульманка, которая оскорбила Аллаха. Такие никогда не попадут в рай.

– А почему? – сразу заинтересованно спрашивает репортер. – Что плохого или грешного она делает?

– Вы сами видите! Она открывает волосы, так как хочет провоцировать всех мужчин вокруг!

– Ты бредишь! – не выдерживает Марыся. – Ты замечала, чтобы кто-то обратил на меня внимание? А на вас – наоборот. Хотите демонстрировать свою непохожесть.

– Вам никогда не хотелось одеться свободно? – смеется журналистка.

– А если сюда вдруг зайдет какой-нибудь араб, саудовец? Недостаточно того, что мы оскорбим Бога видом волос, так еще опозорим наших отцов и братьев, – Фаузия определенно является идейным ментором группы.

– Почему волосы? Почему они являются неприличными? Ведь вы так сильно накрашены, как будто собрались в ночной клуб, и считаете, что ваш макияж окей и никого не шокирует, а ваши кудри притянули бы все взгляды?

– Такова традиция и так написано в Коране. Вы, может, не читали, но мы читали, хоть, к сожалению, не все внимательно.

Пуританка показывает пальцем на Марысю, а Сана, пристыженная нетерпимым, агрессивным поведением подруг, встает и собирается уйти.

– Останьтесь, – просит журналистка. – Интересно будет показать две стороны медали.

«Что ж, я думала, что женщины в Саудовской Аравии, вынужденные носить черную одежду, наказаны этим, но, видно, все иначе», – приходит к выводу Марыся.

– Для чего же вы выехали учиться за границу? – спрашивает она девушек. – Я думала, что ваш любимый вождь посылает вас за границу, чтобы вы расширили свои горизонты, а потом начали реформировать устаревшую систему.

– Наверное, ты шутишь! – возмущается Фаузия. – Наше общество идеально так же, как и ислам.

– А что вы расскажете о других религиях? – подключается репортер. – Они хорошие или плохие?

Она тянет за язык слепую фанатичку.

– Ислам – самая лучшая религия, надеемся, что другие в конце концов прозреют и тоже обратятся. Неверные ошибаются!

– Но мы не являемся неверными! – возмущается журналистка. – У нас свой Бог и своя монотеистическая религия, которая существовала задолго до вашей!

– Христианство – это не монотеистическая религия, – спокойно информирует грубиянка Фатьма. – У вас множество божков, которых вы чтите.

– Что вы такое говорите?

– У вас Бог, у него есть сын. Но ведь вы все должны быть его детьми, все без исключения. Мы считаем Иисуса одним из пророков, таких, как наш пророк Мухаммед. А еще есть какой-то Святой Дух! К тому же эта ваша Матерь Божья!

Две глубоко верующие саудовки презрительно улыбаются.

– Сколько же у нее лиц, сколько портретов, вариантов! Черная, белая, праздничная, весенняя, – высмеивает арабка.

Журналистка делает кислую мину, но не спорит, желая вытянуть из девушек как можно больше.

– Еще забыла! Ваши святыни, которым вы молитесь.

– Святые, – уже не выдерживает полька и исправляет.

– Куча мала. Святой Петр, Ежи, Кшиштоф… Так я у вас была бы святая Фаузия, – язвит она, чтобы уколоть.

– Что ж… – журналистка тоже достаточно насмешлива. – Значит, вы считаете, что все должны быть мусульманами, так как это самая лучшая религия?

– Islam is the best! – выкрикивают две студентки, словно болельщики какой-нибудь спортивной команды.

Третья, Сана, сидит молча, только смущенно опускает взгляд и поджимает губы.

– А что будет, если кто-нибудь будет другого мнения или какой-нибудь мусульманин отречется от веры?

– Смерть! Лучше ему умереть! – взгляд Фаузии сияет сумасшедшим светом.

– Не так сразу, – тихо включается Сана, стараясь хоть немного обелить свою религию, которую девушки, будучи классическими фундаменталистками, представляют не в наилучшем виде.

– А как это происходит? Кто-то говорит или же оглашает публично, что уже не верит в Аллаха и с него хватит ислама, что тогда? Сразу применяют смертную казнь?

– Конечно нет! – рассудительная саудовка возражает уже громче, усаживаясь удобнее на стуле. – Его задерживают, и у него есть три дня на размышление. Вернуться в религию ему помогает специалист, шейх, который будет с ним разговаривать и пытаться его убедить в том, что он ошибся.

– А если тот не изменит своего мнения?

– Тогда снова у него есть пара дней на размышление.

– И?..

– Если он по-прежнему настаивает на своем, провозглашают вердикт.

Репортер очень хорошо подготовилась:

– Я слышала о провозглашенной имамом Эр-Рияда фатве, смертном приговоре, который был вынесен журналисту. Тот рассказал в своей телевизионной программе, что не до конца уверен в существовании Аллаха, а пророк Мухаммед ошибался. Этого было достаточно, чтобы его казнили.

– Я этого не знаю и вообще никогда не интересовалась ни политикой, ни тайнами религии.

Сана становится все более грустной, видно, что ей стыдно.

– Я происхожу из современной толерантной семьи, – оправдывается она. – У нас множество друзей христиан, протестантов, атеистов, и никто не пытается их обратить в ислам.

– Это ошибка! – не отстает Фаузия.

– А что было бы, если бы кто-нибудь из вас влюбился в поляка, иноверца?

Серьезных религиозных отступлений уже фельетонисту хватит, поэтому она решает сменить тему более женской и, как ей кажется, более легкой.

– Это невозможно! Бессмысленно! – на этот раз взрывается грубиянка Фатьма, выбрасывая руку вверх и скользя критическим взглядом по соседним столикам. – Посмотрите, какие они блеклые, бесцветные.

Редактор и Марыся чуть не взрываются смехом.

– Ну, предположим, гипотетически.

– Речь идет не о том, как они выглядят. Это абсолютно запрещено. Связь мусульманки с неверным строго запрещена! Mamnu’!

Фаузия рассуждает очень серьезно, а Сана все больше бледнеет и сжимает ладони, что не ускользает от внимания Марыси.

– Но если бы это была большая любовь…

– Нет и все, точка! Запрещено! Грех!

– Мужчина может переменить веру, и тогда он станет одним из вас, – журналистка не сдается и подбрасывает вариант выхода из тупика. – Что тогда? У вас нет уже аргумента в руках.

– Мы, саудовцы, рожденные на земле, где находятся две священные мечети – в Мекке и Медине, – должны связывать свою судьбу только с саудовцами. Мы должны быть чистыми и неоскверненными и подавать пример всем другим мусульманам в мире.

Фаузия тараторит это со всей серьезностью и так горда собой и уверена в собственной правоте, что ее ответ становится комичным.

– И что? – полька не может не удивляться.

Марыся же улыбается себе под нос, потому что знает, откуда это высокомерие и презрение к другим, написанное на лицах жителей Эр-Рияда.

– Ну да! Происхождение обязывает, – поясняет заносчивая девушка журналистке, которая в задумчивости крутит ручку в пальцах.

– Это значит, что вы лучше, чем другие мусульмане? Вы что, превозносите себя до небес? А вы тоже саудовка? – обращается она к Марысе.

– Я наполовину ливийка, наполовину полька, – отвечает Марыся по-польски. – Мой муж из Эр-Рияда, но в его семье не так строго придерживаются принципов, оглашенных этими двумя девушками. Его мать из Йемена. Я знаю многих арабов, женившихся на христианках. Но, с другой стороны, это действительно почти невозможно, особенно если мужчина не изменил вероисповедание. Девушка должна была бы лишиться дома и родины и уехать на край света. Однако до нее и там может дотянуться карающая рука шариата.

– Не может быть!

– Если бы любовники приехали в Саудовскую Аравию, подумав, что им все простили, их ждала бы верная смерть, – поясняет Марыся, а у молодой польки сереет лицо.

– Знаете, что неприлично говорить на иностранном языке, когда все остальные его не понимают? – злится Фаузия, выхватывая из разговора некоторые слова, свидетельствующие о том, что обсуждается все та же тема.

– Если ты учишься в этой стране, то должна хоть немного говорить по-польски.

Марысе не нравятся эти девушки, за исключением тихой Саны, которая высказывает свое мнение взвешенно и рассудительно. Ее реакция показывает, что она не согласна с приятельницами.

– Целый год я ходила на курсы вашего шелестящего жесткого языка. Делаю, что могу. Я сама преподаю арабский в клубе при библиотеке. Даже не представляете, сколько девушек желает выучить его! – У худой пассионарной девушки даже щеки румянцем покрываются.

– Похвально. У тебя есть какие-нибудь интересные учебники? – заинтересовалась журналистка.

– Учу их на Коране, так как это самая прекрасная арабская книга. Учим не только язык, но и основные ценности.

Фаузия смотрит со значением. Только ее соратница, Фатьма, согласно кивает головой, остальные не проявляют энтузиазма.

– Что ж, сделаем какое-нибудь фото? – с репортерши достаточно шокирующей информации. – Вам можно фотографироваться?

– Мы очень любим! – две девушки просто подскакивают, а Сана вздыхает с облегчением, давая знать Марысе, что они могут оставить сомнительное общество.

– Извините за них. Они нереформированные. Но я предпочитаю держаться вместе с ними и делать вид, что я на их стороне, – признается она, хватая женщину постарше под руку и решительным шагом удаляясь из кафе. – Одно их слово – и моя жизнь и учеба в Польше окончатся в мгновение ока.

– Доносят?

– Еще как! Несколько девушек уже отсюда выехали, в особенности такие, у которых, как и у меня, нет своего семейного махрама. Мой отец не мог со мной поехать, потому что у него большой бизнес, он содержит всю семью. У меня нет ни родного, ни двоюродного брата. Одни бабы в доме.

– Так кто за тобой присматривает?

– Моя лучшая подруга живет здесь со всей семьей. Ее восемнадцатилетний брат – мой бодигард, – грустно улыбается она.

– Парадокс! – Марыся не может не удивляться.

– Все заверено нотариально, поэтому парень ни за что получает еще от совета тысячу евро в месяц. За поддержку традиции унижения женщин.

– О таких номерах я еще не слышала! – Марыся с неодобрением крутит головой. – Это вообще нелогично.

– Так это у нас функционирует. Даже подросток мужского пола более ценен, чем взрослая и самостоятельная женщина. Такова жизнь, – обреченно вздыхает Сана.

Девушки садятся на скамью в зеленом скверике и молча смотрят на проходящих мимо людей. «Какая свобода и естественность», – думают обе, и в каждой из них внутренний раздор: возвращаться в золотую комфортную и безопасную клетку в Саудовской Аравии или бороться здесь с проблемами, но быть свободной и независимой.

– У меня для тебя пакет и конверт, – первой очнулась от задумчивости Марыся.

– Прекрасно, большое спасибо и извините за хлопоты.

Сана не выказывает особой радости. Дрожащими руками она машинально гладит цветную бумагу на свертке. «Пожалуй, у нее какая-то большая проблема», – беспокоится Марыся, глядя на красивую арабку, у которой в глазах собираются слезы.

– Я очень обрадовалась, когда узнала, что у товарища моего отца жена – полька и что я с ней встречусь, – нарушает тишину студентка. – Боялась только, что это будет женщина среднего возраста, а тут, пожалуйста, такая неожиданность! Ты, наверное, моя ровесница?

– Примерно. Так что тебя беспокоит, что случилось? – спрашивает Марыся в упор. – Ты, должно быть, бесконечно одинока среди окружающих тебя землячек, которые остаются здесь, в Польше, такими же консервативными, как и на своей родной земле.

Она с сочувствием берет собеседницу за руку.

– Ну конечно! – признается девушка. – За то, что за минуту до этого во время компрометирующего интервью эти две кретинки говорили, было стыдно. Поляки прочитают статью и придут к выводу, что мы все какие-то религиозные болваны, жестокие фундаменталисты. Убиваем за любовь!

Она умолкает и тихонько начинает всхлипывать.

– Я вообще не считаю, что польские мужчины блеклые и противные.

Она доходит до сути дела.

– Они твердят, что поляки ничего не стоят только потому, что не мусульмане. Я вообще думаю, что каждого нужно оценивать по поступкам, его жизни и сердцу, а не по тому, какую религию он исповедует. Ведь в мире живут также атеисты, которые не верят ни в какого Бога! И что?! Мы должны их вычеркнуть и выбросить за рамки общества? Знаешь, Мириам, самое главное – это толерантность, – признается она серьезно. – Мой отец так либерален, да и вся моя семья, но…

– Но что? – не выдерживает Марыся, так как хотела бы узнать, что происходит. Серьезное это дело или неуверенность избалованной девушки, брошенной в глубокую воду в чужом незнакомом мире?

– Я не уверена, будет ли мой папа так же толерантен ко мне, поймет ли он меня так же, как чужих людей. Его всегда возмущает множество жестоких наказаний: отрубание руки – за кражу, руки и стопы – за разбой и головы – за более тяжкие преступления. Он мучится, когда слышит о наказании кнутом, применяемом к женщинам…

Она прерывает страшный перечень.

– Но сможет ли он принять мои поступки, которые полностью идут вразрез с нашим мусульманским правом?

– О да. Некоторые добры и снисходительны к чужим, а к своим суровы. Я читала в какой-то книжке о девчонках из Эр-Рияда: очень современный отец очень сурово наказал дочь за контакты с мужчиной. Сам исполнил фатву, бросив ее в бассейн с камнем, закрепленным на ногах.

Марыся ляпнула глупость, не подумав о том, что произносит. Слишком поздно она закрывает рот руками, словно хочет вернуть слова назад. Она видит, что собеседница бледна, как труп, и от ужаса не может вдохнуть.

– Извини, Сана! Я не знала, в чем твоя проблема. Сейчас мне уже все ясно, еще раз прости.

Она обнимает девушку за тоненькую талию, боясь, что та тут же упадет со скамьи. Чувствует, как молодая саудовка дрожит, а ее тоненькая блузка влажна от пота, хоть день, в общем-то, нежаркий.

– По своей наивности я думала, что, может, удастся это как-то уладить, что стоит попробовать, – шепчет Сана едва слышно.

В знак протеста хватает край своего цветного платка и стягивает его с головы, открывая локоны черных, как ночь, блестящих длинных волос.

– Но ты права, риск очень большой. Меня пусть бы и убили. Тяжело. Но я не могу моего любимого обрекать на мучения и смерть, – признается она наконец.

– А он не хочет сменить религию, не хочет обратиться в ислам? – спрашивает полуполька с иронией.

– Да, конечно, можно это сделать, но ты же слышала, что мы, саудовцы, должны подавать пример всем мусульманам во всем мире? Или ты думаешь, что мой отец, занимающийся делами главным образом в арабских странах, примет «перекрашенного» мусульманина как мужа старшей дочери? Кроме того, если мы решили бы ждать согласования и окончания процедуры, прошло бы несколько лет. Наш ребенок начал бы уже ходить в детский сад, а то и в школу, – шутит она с сомнением на лице.

– Ну да… неплохой паштет, – подтверждает Марыся, приходя к выводу, что не одна только она, сумасшедшая, даже глупая, руководствовалась страстью и минутным порывом.

– А может, у тебя в Саудовской Аравии жених? – спрашивает она, будучи в этом убежденной.

– Конечно. Такой неуклюжий заморыш, – кривится Сана от отвращения.

– Ты не любишь его?

– Никогда не любила! Это сын партнера моего отца, супружество нужно для скрепления общих интересов. Я видела его, может, раза два в жизни, обмолвились двумя словами и даже не обменялись номерами телефонов. Я для него избалованная доченька папочки, эмансипированная испорченная девка. А для меня он идиот, который еле-еле с третьего раза получил аттестат.

– Что ты планируешь? И как я могу тебе помочь?

Марыся не видит выхода из патовой ситуации: так или иначе будет плохо. «Бедной девушке никогда не улыбнется судьба», – думает она. Ей очень жаль красивую саудовку.

– Я думаю, что должна с Мартином бежать, – признается Сана. – Он из небольшого городка, где после окончания медицинского факультета всегда получит работу в больнице и даже жилье. А я могла бы быть медсестрой или санитаркой. Вдвоем. Плюну на карьеру и деньги. Я уже была богата и это не дало счастья, вообще ничего.

– А ты думала, что будет с семьей в Саудовской Аравии, любящим тебя отцом? Это не беспокоит тебя? Тебя не будут искать? А если найдут с мужем-христианином, что тогда?

– От меня уже ничего не зависит, а вне Саудовской Аравии они ведь не могут ничего мне сделать. Только мне жаль папу.

Она закрывает глаза, стараясь сдержать слезы, и глубоко задумывается.

– Он всегда был ко мне так добр, нежен, все понимал… Он так меня уважал! Во всем поддерживал!

– Ты его обидишь, – Марыся снова наступает на те же грабли. – Паршивая ситуация, и каждый из вариантов плох. Или принесешь в жертву себя и любовь и вернешься в страну, или сбежишь, скроешься в Польше. Но до конца своих дней уже не увидишь семью и, пожалуй, тоже не будешь счастлива. Не завидую тебе, – признает Марыся, стараясь найти какой-то более щадящий выход.

– Смотри, какой он сумасшедший!

Сана дрожащими руками разрывает конверт, который привезла Марыся.

– Рассказала ему, что хотела бы с подругой и ее братом-опекуном побывать во Франции, а он, не раздумывая, шлет мне пару тысяч долларов.

Она снова собирается плакать.

– Я своего счастья на обмане не построю, – признается она с сожалением. – В Париж я должна была лететь с моим любимым. Я злая и лживая!

Она вдруг вскакивает. Коробка, которую она держала на коленях, падает на тротуар, открывается, и оттуда высыпаются сладкие арабские пирожные.

– Он даже помнит, что я люблю бахлаву.

Она собирает сладости вместе с песком и бросает их назад в коробку.

– Остается мне только умереть! Я должна убить себя! – в отчаянии она приходит к такому выводу, а у Марыси от этого признания шевелятся на голове волосы.

– Как мне жаль… Как же грустно…

Из глаз саудовки непроизвольно начинают литься ручьями слезы.

– Я законченная обманщица и лицемерка! – шепчет она. – Грешница!

– Девочка, дорогая, зачем же так плакать?

Проходящая мимо старушка с беспокойством смотрит на молодую девушку, которая рыдает посреди аллеи, держа в руке сладости, перемазанные песком.

– Такая красивая девушка не должна себе глаза портить! Если любит, то все будет хорошо, а если нет, то он тебя не стоит, моя дорогая.

Она вытягивает маленький платочек, с трудом наклоняется и вытирает удивленной девушке лицо.

– Спасибо, – Сана встает и тепло смотрит на старушку. – Что правда, то правда. Самое главное – это любовь. Она решает все проблемы.

– Да, конечно! И молодость! – бабушка похлопывает арабку по влажной еще щеке. – Такая резвушка, как ты, ни о чем не должна беспокоиться. Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, ты красотка!

Сана, которую поддержала старушка, скромно улыбается и машет на прощанье рукой. Она тяжело садится на скамью и доверчиво смотрит Марысе в глаза. Сейчас уже спокойно они возвращаются к прерванному разговору.

– Послушай, ты ошиблась, но нужно попробовать это как-нибудь исправить. Ты должна идти либо в одну, либо в другую сторону. На каком ты месяце беременности? – спрашивает старшая и более опытная женщина.

– На втором или чуть больше. Я только сделала домашний тест.

– А твой парень знает об этом? Как он отреагировал? У него серьезные намерения в отношении тебя? Ты должна отдавать себе отчет, что немусульмане относятся к сексу и любви менее серьезно, чем наши мужчины. Такова, к сожалению, правда.

– Я еще ничего ему не говорила, потому что сама не знаю, что делать. Я полностью разбита, – вздыхает она и, похоже, собирается снова плакать.

– Первое – это разговор, а потом уже будешь знать, на каком ты свете.

Марыся быстро составляет план, стараясь овладеть ситуацией.

– Поверь мне, искренность – это основное, по крайней мере, в странах, где за это не грозит фатва. Вы должны поговорить. Что толку писать какие-то сценарии, если не знаешь отношения партнера?

– Ты права.

Влюбленная саудовка собирается с силами.

– Мартин даже хотел сегодня со мной встретиться. Можем ли мы с тобой обменяться номерами телефонов и, если что, могу ли я рассчитывать на тебя, Мириам? – спрашивает она.

– Ну конечно, котик, – старшая и закаленная судьбой подруга решает опекать молодую и наивную девушку. – У меня тоже есть свой интересный опыт, и я уже многое прошла, поэтому думаю, что смогу тебе помочь советом.

Через минуту они расстаются, и Марыся шагает вперед без цели. Сана же ловит такси и мчится на свидание с любимым. «Как тяжела жизнь арабской женщины, – размышляет наполовину ливийка. – Она не может быть искренней и говорить правду, потому что ей за это грозит наказание. Все так оболгано! А действительно ли так оно и есть, как я рассказывала Сане, что мусульмане серьезнее относятся к связям, любви и сексу? Пожалуй, нет. Достаточно посмотреть на моего отца, который обманывал маму, использовал ее слабость и издевался над ней. Разве это любовь? Говорят, он дарил ей ощущения, но такая страсть болезненна и ядовита. А Рашид? Любил меня до смерти… До того времени, пока я и мой растущий живот стали для него в тягость и грозили большими хлопотами. Единственный известный мне арабский мужчина, который верен и полностью предан своей любви, – это Хамид, мой идеальный муж. Такова правда! У меня больше счастья, чем ума. Все по-прежнему висит на волоске, который каждую минуту может порваться. Малейший намек, подозрение, обвинение – и моя жизнь превратится в развалины, а маленькая Надя… Уф, не хочу даже об этом думать! Что за глупости лезут в голову?! Неужели я всю жизнь буду дрожать и бояться?! Почему мы, женщины, вляпываемся в такие истории? Или наш пол создан для этого? Неужели… Неприятные размышления Марыси прерывает звонок мобильного телефона.

– Алло, Мириам? – на другом конце линии слышен холодный, как лед, голос Саны.

– Да? Что там?

– Ты знаешь какого-нибудь хорошего гинеколога в Гданьске?

* * *

– Дорота, наверное, немного обиделась.

Хамид чувствует свою вину, он не хотел неприятностей для слишком заботливой тещи.

– Успокойся! Она бы нас хотела зализать насмерть.

Марыся вообще не обращает внимания на настроение мамы и радуется выходным, проведенным с мужем один на один. Погода чудесная, солнце не слишком греет, а пейзажи за окном комфортного частного автобуса ошеломительные.

– Польша прекрасна! – саудовец не перестает удивляться. – Я не понимаю тех, кто покидает такую чудесную страну и сидит в наших песках. Здесь, глядя на эту живую зелень, человек расслабляется и отдыхает. Ничего для счастья больше не нужно.

– Все иностранцы, которые решили жить в Саудовской Аравии, делают это не для удовольствия, а ради денег, – поясняет женщина. – Вы платите им сумасшедшие зарплаты, вот причина того, что они живут в Саудовской Аравии порой по двадцать лет. Ко всему можно привыкнуть и везде быть счастливым, а в охраняемых поселках не так уж плохо. В Польше трудно заработать на имение и жить в таком комфорте, как у вас.

– Интересно, как там в этом четырехзвездочном отеле. – Хамид беспокоится. – В Интернете прочитал, что это самый лучший в городе.

– Все будет хорошо. Я погуляю по городу, а ты проведаешь молодых земляков. Надеюсь, что в провинции проявление расизма более редко, чем в больших городах. Здесь все же меньше приезжих из других стран, и они не должны чувствовать угрозы.

– Увидим. Парни не жаловались родителям, значит, наверняка довольны. Радуются свободе, знакомятся с новым городом и развлечениями. Ну и польки – это ведь самые красивые девушки в мире! – прижимается он к жене и хочет ее поцеловать.

– Какая я там полька!

– А ты думаешь, что этот комплимент тебе? – шутит он, ероша вьющиеся волосы любимой. – Метиски тоже неплохи, – утверждает он под конец, за что получает поцелуй.

– Прекрасно! – Марыся тянет гласные, разглядывая отель, к которому они подъезжают. – Как красиво отреставрирован дом! И старый город рядом, на расстоянии вытянутой руки. Ох! Можем ли мы остаться на неделю?

Она задает риторический вопрос, потому что и двухдневный выезд был причиной обиды мамы, а что бы было, если б любимые гости оставили ее на более долгий срок.

Портье открывает дверь, а консьерж вытаскивает небольшие ручные чемоданчики прибывших. Рецепция чистенькая, во всем холле пахнет свежестью и какими-то прекрасными блюдами, приготовленными на обед в ресторане. Милая пара служащих суетится, ведь не каждый день приезжают к ним заграничные гости. Они очень стараются правильно говорить по-английски, подражая британскому произношению, но облегченно вздыхают, когда Марыся переходит на польский.

– Вот купон. К каждому обеду в ресторане у нас специальное предложение для наших постояльцев – бокал потрясающего литовского пива «Гратис». Обычно оно стоит целых десять злотых! – рецепционистка вручает клиентке два жетончика.

– Да ты что? – Парень оттягивает вежливую девушку в сторону и шепчет ей на ухо: – Это же арабы, не видишь? Мы таким не даем бонусов, особенно алкогольных. Я от тебя с ума сойду! Вынула у меня изо рта два пива, ты кретинка!

– Мы можем заплатить, а вам приятного аппетита.

У Марыси тут же портится настроение, и от бешенства она сжимает зубы.

– Вам нельзя, да?

Вместо того чтобы извиниться, наглый рецепционист продолжает в том же духе.

– А вы кто? Имам или муфтий? – спрашивает Марыся язвительно. – Кто вам сказал, что нельзя? Я не помню, чтобы в Коране пророк Мухаммед запрещал пить пиво. Сказано так же, как и в вашей Библии, что нельзя усердствовать.

Она иронично кривит полные губы.

– И в одной, и в другой святой книге подчеркнута такая очень существенная заповедь: не укради, – с этими словами она отходит от стойки и направляется в апартаменты.

– Я хочу извиниться за коллегу.

Обаятельная служащая, пожалуй, возраста приезжей, подбегает и всовывает гостям в руки купоны.

– Когда вы арендуете апартаменты, то вам даже не должны никаких купонов давать. Помните, вам должны дать по бокалу бесплатно и безропотно. А он хам, только и всего, – подытоживает коллега. – Он долго тут не проработает, потому что не только обманывает гостей на пиве, но и вообще жульничает. Аферист и все! Но таких полно во всем мире, что делать?

Она лукаво улыбается, пожимая в знак беспомощности плечами.

– В чем дело? Снова какие-то проблемы?

Хамид ничего не понял из разговора, и Марыся очень этому рада. Зачем портить ему настроение? К черту! «Действительно, везде полно таких прощелыг, но почему именно мы постоянно на них нарываемся?» – мысленно проклинает она свое невезение.

– Ты всегда должен сходить с ума и выбрасывать столько денег на отель?

Ей нравятся апартаменты, особенно вид из окна на старинное здание. Но, как обычно, она должна немного поворчать.

– Любимая, я заплатил гроши, – смеется муж, не обращая внимания на прижимистый характер жены. За немногим большие апартаменты в Мекке я заплатил почти полторы тысячи долларов, а здесь только сто пятьдесят.

– Ну что ж, наверное, потому, что из окна гостиной нет вида на Каабу, – иронизирует Марыся.

Муж, будучи в хорошем настроении, хватает ее и осторожно бросает на большое ложе.

– Может, я пойду немного позже, а сейчас… – мурлычет он женщине в ухо. – Что ты на это скажешь, любимая?

– Я только за, но если ты договорился на час, то должен там быть в час.

Марыся с неохотой отвергает заигрывания. Живя у матери, они чувствуют себя скованно и вообще не занимаются любовью. Боятся, что Дорота может каждую минуту войти или будет подслушивать через стену, все ли у них в порядке. Такова уж мама!

– Я не придерживаюсь ни аскезы, ни целибата. Я уже едва хожу, – жалуется муж, делая жалостливое лицо.

– Как все уладишь, у нас будет свободная вторая половина дня и вечер, – обещает молодая жена, глядя при этом кокетливо. – Еще эти пару часиков выдержишь, мой ты зверек.

Она весело смеется.

– Ну, хорошо, хорошо. Но готовься к сексу столетия.

Хамид игриво строит глазки.

– Потом ты не сможешь ходить! – грозит он ей на прощанье пальцем.

Саудовец заказывает такси и просит довезти его по записанному на листе бумаги адресу. Он сам никогда бы в жизни не смог ни расшифровать это название, ни произнести. Там слишком много дифтонгов «c» и «z», «s» и «z» и много других букв, характерных для польского языка. «Что за невезение, – смеется он мысленно, – арендовали жилье именно на улице, название которой я не в состоянии артикулировать».

«Интересно, как мои молодые земляки справляются с этим», – думает он, проезжая старинные районы и современные богатые кварталы. По дороге он просит, пользуясь самыми простыми словами и применяя язык жестов, чтобы водитель задержался у магазина, так как он хочет купить пару банок пива. «Сделаю парням сюрприз к обещанному саудовскому обеду, который они наверняка стряпают уже пару дней». Он довольно улыбается, видит бетонный одиннадцатиэтажный дом, который находится практически на краю города. «Почему они здесь живут? – удивляется он. – Или стипендия слишком маленькая? Или семьи не помогают? Это же страх! Гнездо и рассадник преступности!» Хамид с ужасом смотрит на мускулистых, стриженных наголо мужчин, сидящих на скамейках в замусоренных скверах и прилюдно обжимающихся с вульгарно одетыми, громко смеющимися девицами. Вокруг на тротуаре открытые бутылки с пивом и вином. «Наверное, эти саудовские парни сошли с ума! Это все равно, что нарываться на проблемы! Еще сегодня они должны отсюда выехать! – решает он. – В Эр-Рияде тоже есть районы, в которые порядочный человек не ступит. Логово «Аль-Каиды» и всякого зла. Только сумасшедший бы туда въехал, не говоря уже об аренде жилья. Это, пожалуй, что-то в этом роде, только в Европе нет местного терроризма». Хамид нервничает, думая о насилии. Здесь другие болячки и другая организованная преступность. Он вспоминает рапорты, которые когда-то изучал: о торговле наркотиками, оружии и живом товаре. «Мир становится все хуже», – приходит к выводу он, тяжело вздыхая.

– Это здесь, – таксист говорит по-польски и таращит глаза на богато одетого парня на заднем сиденье. – Are you sure? – хочет убедиться он по-английски.

– К сожалению, название и номер совпадают, – подтверждает Хамид со вздохом и платит, давая водителю огромные чаевые.

– Подъедь за мной через два часа, – говорит он медленно, чтобы поляк его понял. – Two hours, okej? – повторяет он.

– Окей, окей, но не знаю, будет ли кого забирать, – шофер искренне беспокоится, оглядываясь вокруг. – Жаль тебя, братец, и good lack.

Заканчивая говорить, он хлопает араба по плечу.

Хамид буквально пробегает узкий тротуар, отделяющий проезжую часть от лестницы. Он сильно жмет на кнопку домофона, постоянно оглядываясь и ожидая нападения. Он чувствует, как пот течет по спине, напрягаются мышцы ног и рук, дрожат щеки. «Старею, – признается он себе мысленно. – Раньше я был смелее. Но когда у мужчины рождается ребенок, он становится бабой. Особенно если это такая красивая крошка-девочка».

Он растроганно думает о дочери и не снимает пальца с кнопки. «Что они там, к черту, делают?! – он бесится не на шутку. – Сейчас возьму ноги в руки и свалю отсюда». Он поворачивается, ища взглядом такси, которое уже, конечно, отъехало.

– Ajla, – наконец слышит он родной язык. – Кто там?

Голос доносится, как с того света, шорох, треск.

– Хамид! – выкрикивает он, не сдерживая эмоций. – Вначале меня приглашаете, а потом не хотите впускать?!

– Извините, уже лечу!

Гость хмурится. Откуда этот парень будет идти. Хватит жать на кнопку?

– Что ты говоришь?! – орет он, наклоняясь к грязному домофону.

– Aflan, aflan!

Юноша чуть не разбивает гостю голову, когда внезапно открывает тяжелую стеклянную входную дверь.

– Здесь ничего не работает, – объясняет он. – Звонок не сразу включился. Долго вы здесь стоите?

Он пропускает гостя вперед, и тот почти шарахается из-за вони мочи и сигаретного дыма из коридора. Он прикладывает руку к носу и так доходит до первой квартиры на лестничной клетке на первом этаже по левой стороне.

– Так вы еще выбрали первый этаж?! Я не могу!

Он грозно хмурится, а парень сжимается, словно под суровым взглядом отца.

– Эту дверь можно одним ударом ноги вышибить!

Хамид дотрагивается до деформированной, изрезанной двери и смотрит на единственный плохонький замок.

– Ваши отцы знают, какую развалюху вы арендовали?

– Нет, они ничего не знают.

В квартире к первому юноше подтягиваются два других заморыша. «Их можно щелчком в нос убить, – смеется в душе Хамид. – Что за беда с нуждой!»

– Сейчас же мне честно ответьте на вопросы! Что вы творите? Почему здесь живете? У вас не хватает денег на съем нормальной квартиры в безопасном районе? Твой отец, а мой друг, – достаточно богатый человек, поэтому я совершенно ничего не понимаю. Что здесь происходит?

Указательный палец Хамида упирается в худую грудь красивого саудовца, которого помнит еще ребенком.

– Говорите! – прижимает он его к стене.

– Значит…

Юноша извивается, как уж, цокает языком, сжимает руки, но не хочет произносить ни слова…

– Как бы это сказать?.. – выкручивается он, а Хамид начинает терять терпение.

– Говори по-хорошему, а то позвоню твоему старику, и он тебе задаст! – применяет он последний аргумент, вытягивая телефон «BlackBerry» из кармана кожаной куртки.

– Отсюда нам ближе на занятия, – вырывается у другого студента, который не блещет ни красотой, ни фигурой.

– Темнишь!

Хамид слегка улыбается, вспоминая давние времена, когда в молодости тоже старался соврать родителям, и так же, как этому парню, ему это не удавалось.

– Звоню.

Он будто нажимает трубку на телефоне и прижимает его к уху.

– Абдалла сговорился с девушкой, – не выдерживает сын друга.

Видно, ему нравится в Польше и он не хочет отсюда выезжать.

– Но это уже в прошлом.

– Ты встречался с кем-то из этой среды?

Мужчина из высшего общества с недоверием делает широкий жест рукой. Наконец он осторожно садится на грязную софу.

– Ничего лучшего ты не нашел?

Он по-прежнему говорит на повышенных тонах, но в целом ему жаль парней, и он решает дольше над ними не издеваться. В частности потому что под нажимом они не будут искренними. С таинственным выражением лица, как у конспиратора, он вытаскивает из сумки одну банку холодного пива за другой и вручает обрадованным юношам.

– Это вообще была афера столетия!

Лед тронулся, и вот уже Башир смеется от уха до уха, показывая белоснежные ровные зубы.

– Он такой некрасивый, что с трудом нашел себе девушку, но, конечно, неудачно.

Хамид интересуется:

– А что? Наверняка ревнивый местный парень.

Он догадывается правильно.

– Ну, вы даете! – хозяева халупы радуются, как дети.

– Это не так уж трудно. На самом деле, прежде чем приглашать девушку на свидание, вы должны сто раз проверить и убедиться, что она свободна.

– Вы из собственного опыта это знаете? – третий, по имени Джамиль, становится еще более непосредственным.

– Это знание жизни и мудрость старика, – Хамид уходит от прямого ответа.

Собеседники машут руками, мол, гость говорит о своем возрасте чушь.

– И что этот польский ревнивец сделал? Побил тебя? Оговорил? Что еще?

– Выбрал самое дрянное оружие: опорочил всех.

Башир становится грустен.

– Очернил всех саудовцев, которые спокойно живут в городке. Попали и наши подруги, студентки медицинского факультета, с их семьями, отцами, матерями, сестрами и сопливыми братишками. Попросту сделал нас всех.

– Не понимаю, говори яснее.

– Это доставщик пиццы, поэтому он мобильный, ездит на служебной машине, к тому же знает весь город.

– Какое это имеет отношение к делу?!

Хамид не может выдержать эту витиеватую арабскую манеру рассказывать, хотя в этом случае даже самый короткий отчет выглядел бы, как повествование Шехерезады.

– Перейдем наконец к конкретике, черт возьми!

– Но без этого вступления вы не поймете радиуса поражения этой подлой бомбы, – парень улыбается себе под нос, поэтому Хамид вздыхает с облегчением, видя сейчас, что дело все же не так серьезно.

– Этот противный рогоносец развесил по всему городу плакаты с таким содержанием: «Арабы прочь!», «Саудовцы – домой!», «Выметайтесь, террористы!»

Тут Башир выразительно делает голос тише, а его приятели со стыдом смотрят в грязный, запятнанный ковер.

– Слова были подкреплены картинками, – шепчет Абдалла, послуживший причиной начала всей этой истории. – Постарался, мерзавец!

– Очень хорошо рисует, – подтверждает Джамиль, но говорит не столько с презрением, сколько с неподдельным удивлением.

– Вытянул из «Фейсбука» наши фотографии и сделал фотомонтаж, – возмущается Башир. – На антитеррористическом плакате я был, например, одет в бронежилет, набитый пластидом и гвоздями, и еще с гранатами на боках. В вытянутой руке я держал запал. Знаете, как стыдно?!

У него даже голос дрожит.

– А если бы мой отец это увидел?! Или кто-нибудь из земляков?! А если наши антитеррористические бригады?!

– Говорю вам, профессиональная работа, – снова включается Джамиль. – Оказалось, что парень учился в Художественной академии, а потом сидел за подделку произведений искусства и такие коллажи в фотошопе.

– И чем это все закончилось?

– Один из плакатов он повесил у нас в университете, а пару других – в общежитии. Остальные, может сто, развесил по городу, в том числе с десяток на рынке.

– Боже мой! Кто-то должен был ему помогать, – говорит Хамид. – Клеветник не мог это сделать один.

– Это уже не имеет значения. Хуже всего, что именно в тот день, когда появилось наибольшее количество плакатов, приехал с визитом наш консул из саудовского посольства. Перед приходом в университет он решил прогуляться по красивому старому городу. Когда он добрался до нашего места учебы, то уже держал в кулаке двадцать листков и сообщил обо всем в посольство. Те же молниеносно – в Министерство иностранных дел. Так все и началось: отправили ноту протеста в польское министерство, и началась холодная война. Саудовцы угрожали прервать двусторонние отношения и приказали нам собираться. Наняли специальные охранные фирмы, которые за нами следили день и ночь, а поляки со своей стороны поручили своим специальным бригадам, охранять нас, так как тоже не хотели, чтоб у нас хоть один волос упал с головы.

– Вот это номер!

Хамид думает, что вся эта история напоминает плохой детектив. Политическая афера из ничего.

– Беседы происходили вначале на уровне послов, потом – министров иностранных дел. На самом верху! Поляки были так же возмущены, как и саудовцы.

– Буквально через пару часов поймали разносчика пиццы. Он был удивлен, черт возьми, потому что не думал, что своими пасквилями вызовет международный скандал.

– И как же закончилась польско-саудовская война на сексуальной почве? – иронизирует Хамид, а молодые люди краснеют по самые уши.

– Художественно одаренный ревнивец вернулся туда, где и был, по той же самой причине, по которой сидел пару лет, – подытоживает Абдалла, невинно поднимая брови. – А я женюсь этим летом на землячке и привезу ее сюда с собой. Лейла от счастья просто скачет, а меня любит до смерти.

Его друзья издевательски смеются.

– Так, по крайней мере, выглядит.

Жених продолжает:

– Девушка из Эль-Катифа благодаря мне увидит мир, по крайней мере его часть, и за это благодарна. Лучше уже наше захолустье и древние обычаи, чем иностранная псевдосвобода в традициях и вранье.

– Завтра переселяемся в новое, нормальное место, – сменяет тему Башир и тем самым заканчивает рассказ. – Я нашел таки владельца квартиры, который нас возьмет и который не верит во все эти наговоры. Он плевать хотел на всю эту шумиху, так как сейчас уже весь городок знает, что вся она не стоит выеденного яйца.

Он беззаботно смеется, встает и хлопает себя по бедрам.

– Приглашаем к столу, а то все уже холодное! – выкрикивает он и показывает на стойку под окном с выцветшей запятнанной поверхностью. – Чем богаты.

Сейчас он подает пиво, а проживающие с ним парни суетятся, принося еду.

– Вы что думаете, что это все утихнет само собой и будет, как раньше, словно ничего не случилось? – мучит их Хамид, потому что у него есть жизненный опыт, он знает, такие скандалы не утихают сразу. – Или у парня, который оказался в тюрьме, нет семьи, братьев, друзей, которые захотят за него отомстить? Знаете, у христиан тоже в их святой книге написано: подобным за подобное, отплатить той же монетой: «око за око, зуб за зуб».

– Серьезно? Не думал!

Джамиль перестал разливать шурпу и внимательно смотрит гостю в глаза.

– Думаете, что они мстительны так же, как и мы, арабы? Что-то невероятное!

– Куда там! – возражает Башир. – Христиане этого уже вообще не придерживаются. Здесь современный мир.

– Конечно, этого не придерживаются люди высокого ранга, образованные и просвещенные, – поясняет Хамид. – Но примитивные и отсталые могут захотеть вендетты. Именно с такими вы и имели дело, с ними связались.

– Вы нас не запугивайте! – парни по-прежнему в хорошем настроении. – Завтра нас здесь не будет, а там, где мы будем жить, есть охрана и даже мышь незамеченной не проскочит.

Все очень проголодались, ведь с момента прихода Хамида прошло уже почти два часа. Юноши уплетают с аппетитом, с удовольствием отрывая куски хлеба или, что еще лучше, курицы. Что типично для арабов, самые вкусные куски кладут на тарелку гостя и поминутно подкладывают ему хумус или салат из баклажанов. Мужчина медленно пережевывает, больше размышляя, чем жуя. Одним ухом он слушает забавные анекдоты и рассказы из жизни студентов и об обычаях в Польше. Все истории очень интересны и видно, что студенты чрезвычайно довольны пребыванием здесь. Ему приходит в голову гениальная идея. «Может, взять их на эту ночь в отель? Они там будут в безопасности. Пусть все бросят, а завтра вместе приедем за их багажом, – планирует он. – Дорота не должна обидеться за один день задержки, когда я ей расскажу о столь трудной ситуации».

Вдруг стрекотню парней и размышления Хамида прерывает стук, доносящийся с балкона, а через минуту со звоном вылетает выбитое стекло, которое разлетается по маленькой комнате.

Собеседники подхватываются, так как в комнату вваливаются двое молодых мускулистых, бритых наголо мужчин. Руки сплошь в татуировках, лица в многочисленных шрамах, в глазах – ненависть и дикость.

– Какая милая семейная атмосфера! – выкрикивает один бандит. – Арабы за обедом!

Он вульгарно смеется во все горло, показывая при этом дырки в зубах.

– Один сидит себе дома, а другой в жопе!

При этих словах он хватает самого маленького и худого Башира за горло и толкает на софу. Парень летит, как мячик, падает на подушки и сильно бьется головой о стену.

– I don’t understand you, – шепчет он. – Speak English.

Просит он глупо, чем вызывает только дальнейшие раскаты смеха.

– Кто из вас Джек-Потрошитель, который покушается на чужих девушек? – более спокойным голосом спрашивает второй.

– Этот!

Грозный бандит смотрит на помятую фотографию, вытянутую из штанов и показывает пальцем на Абдаллу.

– Этот сукин сын мой!

– Men! Господа!

Хамид пробует вмешаться, но его отпихивают, и он опасно ударяется спиной о стеклянную этажерку. Стекло и находящиеся на ней битые рюмки звенят, как колокола в костеле.

– Ты тот арабский петух с обрезанным членом? – палач, не ожидая ответа, бьет худого невысокого парня в грудь так, что саудовец оказывается на кухне.

Хамид делает шаг вперед.

Башир уже пришел в себя и останавливает его.

– Прошу вас, не вмешивайтесь! Нам они только немного посчитают кости, но я помню, чем вы занимались и откуда вы знаете моего отца, поэтому я прошу не вмешиваться. Мы не хотим здесь трупов.

Говоря это, он выразительно смотрит земляку в глаза.

– Сматывайтесь отсюда, лучше через балкон. Он открыт, – шутя, он осторожно подталкивает гостя в спину.

– Как же я вас могу оставить?

– Я очень прошу! – парень смотрит с мольбой.

– Проваливай, старичок, тут ничего для тебя нет, – второй хулиган не так агрессивен и пришел, наверное, за компанию. Сейчас он безразлично машет рукой Хамиду, а Джамилю и Баширу показывает на место у стола. Сам удобно усаживается и, ни о чем не беспокоясь, кладет остатки курицы себе в рот, проталкивая их большим куском хлеба.

Тем временем из кухни слышен сильный грохот и звук разбитого стекла. Абдалла кричит, как раненый зверь. Все присутствующие в комнате бросаются туда.

– Старик, ты уже сделал свое, хватит!

Приятель нападавшего пробует его оттянуть от жертвы, но тот настолько разгорячился, что бьет даже собственного друга.

– Наверное, тебя Бог ума лишил! Оставь этого дохляка, а то убьешь! – выкрикивает тот.

Поляк по-прежнему держит молодого саудовца за изорванную уже рубашку и бьет со всего размаха в бок, словно старается поломать ему все ребра и разбить печень. В тот момент, когда он поправлял захват, Абдалла выскальзывает у него из рук. Лицо у него окровавлено, юноша почти ничего не видит: один глаз запух, а второй открыт только наполовину.

Согнувшись пополам, парень прижимает рукой и локтем ту часть тела, куда был нанесен удар. Он опирается на кухонный шкаф, на котором находится стойка с ножами. Неспеша, как в замедленной съемке, он тянется за самым большим ножом, из последних сил хватается за ручку и вонзает палачу в живот. У наблюдающих от ужаса захватывает дух. Никто не делает ни малейшего движения, не издает ни звука. Парень вытаскивает нож, замахивается и снова бьет, и еще раз, и еще… Наконец на пол в кухне они падают вместе – нападающий и жертва. Кровь мгновенно заливает паркет и смешивается – арабская с польской. Оба парня выглядят мертвыми.

– Я вам ничего не сделал, нет? Я ничего против вас не имею! – выкрикивает приятель раненого и, как пружина, выскакивает через разбитое окно.

Снаружи слышны сирены машин полиции и «скорой помощи».

– Бегите! – настаивает на своем Башир. – Зачем вам в карточке такое приключение? Даже если вы были лишь свидетелем. После дачи показаний мы приедем в отель и ночь проведем в безопасности вдали от этого страшного, проклятого места. Скорей же! Идите же в конце концов!

Он почти толкает Хамида в сторону балкона.

– Жду телефонного звонка и резервирую комнату, – шепчет на прощанье бледный, как стена, саудовец и обещает: – Если не позвонишь, то я сдвину небо и землю и ради Аллаха вытяну тебя даже из-под земли!

– Увидимся вечером, sza’a Allah, – произносит парень.

* * *

Почти через пять часов Башир и Джамиль выходят из полицейской машины перед отелем «Вильнюсский». Рецепционисты таращит глаза, но Хамид уже ждет земляков в холле.

– Господа со мной, у них зарезервирован номер, – информирует он, подталкивая измученных парней к лифту.

– Как там Абдалла? – спрашивает он с беспокойством.

– Жив. И тот, другой, слава Богу, тоже. Но на этот раз нашему несчастному приятелю уже не сойдет с рук, – признается Башир. – Пырнуть ножом, даже в целях самозащиты, это серьезное преступление.

Он кроит на лице выразительную гримасу.

– Решили, что, как только он немного отлежится, то возвращается домой. Придет конец его заграничному приключению. Выедет в Эль-Катиф и до конца жизни уже его не покинет. Будет каждый год делать жене по ребенку и работать коммивояжером или продавцом во вшивом магазинчике на периферии.

– Какой из этого вывод? – Хамиду тоже очень досадно, но он спрашивает сурово, менторским тоном.

– Нужно хорошо себя вести, – заговаривает Джамиль первым.

– Прежде всего – наука. И нужно молиться, – добавляет он растерянно.

– Нужно не дать себя сцапать! – выкрикивает Башир, который намного ловчее друга.

Хамид полагает, что, несмотря на то что парень изучает инженерное дело, он уже никогда не будет возводить высотных зданий. Как пить дать пойдет по следам отца и его друга, законспирированного борца против терроризма за мир на Ближнем Востоке.

 

Home, sweet home

– Уф, как хорошо снова быть дома.

Марыся с Хамидом тяжело падают на кожаную софу в их просторной гостиной, а кормилица заносит спящую Надю в ее комнату.

– Должна тебе признаться, что, когда мы выехали, мне было немного досадно.

Она кладет голову на плечо мужа.

– В дороге меня снова раздражала эта жара, пыль и песок, раскопанные места под застройки, сумасшедшая езда водителей и еще тысяча других вещей, но в душе я чувствовала, что это наше место, наше семейное гнездо, – вздыхает она с облегчением.

– Но с твоими родителями было не так уж плохо.

Хамид нежно гладит ее по вьющимся волосам.

– Они старались придерживаться наших обычаев. Мы, должно быть, для них другие и страшно арабские.

– Ну да, – вздыхает Марыся, вспоминая свою первую встречу с матерью после многих лет разлуки. – Я хотя бы научилась говорить по-польски, поэтому нет языкового барьера. Но все остальное, восточное, осталось без изменений.

Она иронично смеется.

– Для меня хуже всего была ваша… sorry, – смотрит он выразительно, – еда. Просто убийство. Свинья свиньей погоняет. Даже в диетическом и, казалось бы, малокалорийном салате с курицей можно найти бекон. А если берешь вегетарианские клецки, то их поливают топленым смальцем. Ужасно! Трудно получить в ресторане хорошие блюда, чтобы были без свиньи.

– Что ж, пару раз я пробовала и, ничего не скажу, было вкусно. Но мне не очень нравится несварение желудка, – признает она правоту мужа.

– Здесь речь не о религии, каких-то запретах и заповедях, но о здоровье. Такая жирная еда и в большом количестве, наверное, убийственная вещь. Посмотри на Лукаша. Вполне молодой парень, а уже принимает порошки от холестерина.

– Просто младенец!

– Послушай, пятьдесят лет – это еще не конец света! Я тебя уверяю, что ни один араб в этом возрасте не имеет проблем с давлением и болезнями сердца. Разве только любители фастфуда, идиоты.

– Ну, видишь, что ни город, то норов. А сейчас съедим какое-нибудь хорошее восточное блюдо и пойдем спать.

Марыся тянет Хамида в столовую, откуда уже доносится типичный для этого региона запах жареного лука с помидорами и большим количеством чеснока. Аромат трав, которые входят в их рацион, дразнит вкусовые рецепторы и вызывает выделение слюны. Впервые за месяц супруги едят то, что им по вкусу.

– С завтрашнего дня начинаю новый проект, – сообщает Хамид, ложась в кровать.

– А что это будет? Если такой изматывающий, как перед этим, когда тебя целыми днями и иногда ночами не было дома, то, может, я должна была остаться в Польше?

– Это уже не повторится.

Он сильно прижимает женщину, а она, несмотря на это, чувствует охватившее ее возбуждение.

– Два раза в одну и ту же реку не войду, обещаю. Найдем время расслабиться.

– Надеюсь, – говорит Марыся голосом, полным веры.

– Выберемся на кальян в поселок Фаль, – предлагает он, зная, как жена любит курить арабский кальян. – В конце концов на какой-то танцевальный вечерок, организованный в одном из охраняемых поселков. У меня там много знакомых, а в лучшем из них – твоя семья, поэтому не будет проблем с входными билетами. Поедем за город на красные дюны. Там женщины могут ходить без традиционной одежды и даже водить машину. Множество людей так проводят уикенды.

– Прекрасно… – слушая о стольких мероприятиях, Марыся потягивается и мечтает, но сейчас она так измучена, что у нее закрываются глаза.

Хамид возобновляет тему, о которой говорил вначале.

– Возвращаясь к проекту, который я должен осуществить… Насколько мне известно, ты втайне от меня записалась в университет, – снова меняет он тему.

– Ну!

Секрет раскрыт и Марыся внезапно садится.

– Это должен быть сюрприз, а не тайна! – злится она. – В чем проблема?

– Перестань сразу нервничать! Совсем как твоя мать! Речь о том, что тебе именно сейчас негде учиться, – объясняет он спокойно. – Но я, твой муж, выведу тебя из затруднительного положения. Благодаря неплохой репутации меня делегировали, чтобы я быстро закончил проект самого большого общежития Университета имени принцессы Нуры. Там будут также некоторые факультеты, в том числе и твой, медицинский. Также там будут жить тысячи студенток и преподавателей. На сегодняшний день объект не закончен полностью и представляет собой только каркас, но открытие официально должно состояться уже в апреле. Поэтому, хочешь не хочешь, я должен это сделать: закончить то, что до сих пор является только котлованом. Чего не сделаешь для пылкой и чрезмерно впечатлительной женушки.

В конце своего разговора он строит забавную гримасу.

– А можем ли мы жить нормально, спокойно и без стресса, как другие?

– Не жалуйся. Я лично люблю испытания, – признается Хамид, гася свет.

– Будь что будет, – падает Марыся на подушки. – В таком случае успехов в труде, потому что я действительно снова хотела бы пойти учиться и наконец получить высшее образование.

Она закрывает глаза и мгновенно проваливается в тяжелый, глубокий сон.

* * *

Хамид уже в шесть тридцать утра в своем новом бюро. Он стоит у окна временного центра управления, который находится в бараке на строительной площадке. И уже очень жалеет, что взял эту работу. «Нужно было все лично и досконально проверить, а не соглашаться с закрытыми глазами», – закусывает он губы. – Это невыполнимо! Я и думал, что будет что-то подобное». Он не может себе простить, что быстро принял решение из-за честолюбия.

– Черт возьми! – в бешенстве ругается он.

Выходя из комнаты в коридор, он случайно наталкивается на мужчину старше себя. С первого взгляда видно, что тот американец.

Саудовец застывает на месте, так как уверен, что знает этого посетителя.

– Мы с вами не… – начинает он.

– Да, много лет тому назад в Америке. Ну, у тебя и память!

– Стив?

– Собственной персоной.

Они подают друг другу руки, но видно, что ни один из мужчин не рад встрече.

– Привет, Хамид.

– Что ты здесь делаешь? Снова за мной следишь или переквалифицировался? – саудовец не понижает голоса, наоборот, взволнованно кричит на все помещение.

– Успокойся! Я по образованию инженер-архитектор!

– А по призванию шпик!

Стив впихивает Хамида назад в комнату.

– Ты забыл, что наши страны сотрудничают столько лет? Наши и ваши антитеррористические бригады действуют рука об руку!

– И потому ты хочешь под прикрытием работы в строительном консорциуме по-прежнему действовать в интересах ЦРУ? Это возмутительно!

Хамид уверенно обвиняет, потому что хочет иметь специалистов по строительству, а не разведке.

– Ты совсем сдурел?

Стив присаживается на письменный стол.

– Именно такие большие объекты мы должны охранять от саботажа. Я уже на пенсии, отошел от дел, только отмечаю негативные сигналы и информирую об этом кого нужно.

– Ну что ж…

Хамид, немного пристыженный из-за своей неожиданной реакции, чешет голову.

– Надеюсь никаких диверсий? – спрашивает он с беспокойством.

– С чем черт не шутит. У нас вложены такие мощные инвестиции, кстати, одни из самых больших такого типа в мире. Нужно обезопасить себя, чтобы противники правительства и стабильности не попытались помешать. Им неймется, когда королевство приветствуется на международной арене. Этот проект, предназначенный для угнетенных саудовских девушек, невероятен. Столько говорили, что ваш слабый пол здесь так дискриминируют и относятся к женщинам как к рабыням, а тут – пожалуйста! Пятьдесят тысяч женщин может получить высшее образование, к тому же еще они обеспечиваются жильем. И каким!

– На сегодняшний день еще ничего нет, – саудовец показывает на площадку за окном.

– Я слышал, что ты всегда придерживаешься обговоренного срока.

Стив смеется и похлопывает его по спине.

– Сменишь гнев на милость? Я тоже очень неплохой строитель, поверь мне.

– Так почему…

– Помнишь Криса? Наверняка, так как вы были самыми близкими сотрудниками. Я приехал в Саудовскую Аравию после его смерти и застрял. Когда меня по возрасту переквалифицировали и отстранили непосредственно от дел, я думал, что могу тут немного пожить. Мне разрешили взять сюда жену, а ей Саудовская Аравия нравится. Представь себе! Дети заканчивают американскую школу, которая в Эр-Рияде намного лучше и безопаснее, чем обычная государственная школа у нас в стране.

– Знаешь, как погиб Крис?

– Ой, парень, лучше не вспоминать!

Стив вздыхает, опуская взгляд.

– Знаешь?

– Похитители поймали его перед планируемым покушением на князя, по горячим следам. Не представляешь, что с ним сделали!

Он закрывает рот и тяжело дышит через нос.

– В конце отрубили голову мачете. Все записанное на диктофон и тело подбросили нам, чтобы мы знали, что ждет каждого, кто перейдет им дорогу. Много людей тогда уволилось и уехало отсюда в течение буквально пары часов. Но Крис не сказал ни слова, так как нашу совместную акцию удалось осуществить. Наследник трона не погиб и получил прекрасный подарок – развязанные руки для того, чтобы выследить и убрать всех террористов и «Аль-Каиду» из Саудовской Аравии. И это наших рук дело, хоть иногда цену платим неимоверно высокую.

– Меня и мою семью тоже выследили еще в Йемене. От бомбы, подложенной в магазинчике у нашего дома, погибла ни в чем не повинная бабушка моей жены. Но в Саудовской Аравии нам живется относительно спокойно… до сих пор жилось… insz Allah.

Хамид над чем-то задумался.

– Не тоскуешь по своей тайной деятельности, не хотел бы к этому вернуться? – спрашивает наконец Стив.

– Нет, нет, никогда больше! – выкрикивает саудовец. – Моя жена и маленькая дочурка не должны рисковать. Я не могу подвергать их опасности, никогда!

Он объясняет ситуацию, хотя в глубине души снова хотел бы почувствовать прилив адреналина, как прежде.

– Я уже человек в возрасте, отец семейства, – убеждает он больше самого себя, чем Стива.

– Как хочешь, в таких делах не уговаривают, по крайней мере, не должны.

Коллега выходит из бюро, заметив, однако, в глазах Хамида то, что тот хотел скрыть, – дикий огонь и жажду действий и борьбы.

* * *

Супруги получают приглашение на пикник, который должен состояться в парке Тумама в ближайшую пятницу. Приглашают не рядовые люди, а группа американских экспатриантов и американский посол.

– Вау! Ты что налаживаешь новые связи?! – не может не удивляться Марыся и беспокоится. – А может, освежаешь старые? Признайся сейчас же!

– У меня на работе много американцев, в том числе и коллега с давних времен. У нас был общий знакомый, Крис, я говорил тебе о нем, помнишь?

Жена становится серьезной и недовольно крутит головой.

– Это тот самый Крис? Со времен акции в Йемене?

– Тот самый. Стив уже на пенсии, отошел от активной деятельности, только своим наметанным глазом наблюдает за местами возможных акций и, если что, то даст знать кому нужно, – объясняет Хамид, не желая вызывать у жены неприязненное отношение ни к новым знакомым, ни к вылазке.

– Неужели ты хочешь снова к ним присоединиться? – не позволяет себя обмануть жена.

– Мириам, я обещал не только тебе, но прежде всего себе, что никогда больше не буду заниматься опасной деятельностью.

Жена приближает к себе его лицо, смотрит прямо в глаза и поднимает с недоверием брови.

– Ну, хорошо, поедем в тот парк, – соглашается она. – Я тоже охотно куда-нибудь выеду из Эр-Рияда, потому что начинаю страдать от клаустрофобии.

– Ну и прекрасно! – Хамид радуется, как подросток.

В день пикника все та же адская жара, хотя уже почти осень. На улице нельзя выдержать, может, потому, что уже столько месяцев земля и дома постоянно нагревались и сейчас отдают тепло.

– Надю не берем! – решает Марыся. – Если в городе зной пятьдесят градусов, то в пустыне даже не хочу думать сколько. Мы как-нибудь переживем, но крошечку, которой меньше года, может хватить удар, у нее может быть кровотечение и даже обморок.

– Конечно, любимая! Она останется с Альпаной и Ноной, которые постоянно за ней ухаживают, в чем ты уже сама, наверное, убедилась. А мы немного отдохнем в обществе.

Пустыня Руб-эль-Хали – одна из самых больших в мире, а столица Саудовской Аравии расположена в самом ее сердце. Достаточно выехать за город, и попадаешь в безлюдные места. Супруги любят открытые пространства и в молчании оглядывают пригород, мимо которого проезжают. По правой стороне их глазам открывается обширный верблюжий рынок, который в пять часов вечера выглядит спящим. Нагретый воздух дрожит, поэтому и люди, и животные прячутся в тени навесов или палаток.

– Как на старом офорте.

Марыся показывает пальцем на место с каменным колодцем посредине.

– А ты знаешь, что некоторые в Европе и Америке считают, что большинство из нас, арабов, по-прежнему кочует в палатках и ездит на верблюдах?

– И если бы не нефть, все жили бы в таких условиях и были бы необразованными, примитивными, – шутит жена, так как, конечно, знает мнение о своей нации. – Не о чем беспокоиться. Те, кто так говорит, делают это из зависти. И, что самое важное, это не мнение большинства. Не преувеличивай!

– Окей, может, это сказал один человек, но все равно больно. Как вспомню отношение к нам поляков и их расистское поведение…

– Так не вспоминай.

Марыся выпрямляется на сиденье.

– Ведь были же и милые люди, доброжелательные и подающие руку помощи. Не обобщай!

После обмена мнениями супруги остаток дороги едут в молчании. Женщина не чувствует всех признаков дискриминации. Во время прошлогодней поездки в Польшу ее это не касалось. Большую часть жизни она провела в арабских странах, где чувствовала себя равной со всеми окружающими ее людьми. Хамид, в молодости живя в Америке и путешествуя по Европе, многократно получал оскорбления из-за фамилии, цвета кожи или вероисповедания. Поэтому так раним.

– Глушить мотор, быстро!

Марыся подскакивает от внезапного крика за окном, потому что не заметила, что они уже доехали до главных ворот парка Тумама.

– Открывай багажник, шевелись!

– Вот, пожалуйста! Снова нас, арабов, считают потенциальными террористами. Разве я не предупреждал? – произносит довольно муж, потому что вышло, как он и говорил. – Везде так к нам относятся, даже в нашей собственной стране!

Он фыркает от злости.

– Посмотри, не только нас так «радуют».

Марыся с интересом оглядывается вокруг, а вспотевший от нервов Хамид деланно улыбается, вручая американскому командиру приглашение.

Перед ними пять других местных автомобилей, разобранных почти на первичные элементы. Охранники открывают резиновые подушки опор для мотора и ковыряются в аккумуляторах, в это время другие обходят машину, осматривая подвески с помощью зеркала на длинной палке. Прибывшие слышат, что кто-то дергает ручку задней двери и бесцеремонно влезает внутрь, а потом переворачивает вещи. Задние сиденья тоже проверяют, всовывая руки в каждую щель и карман, а позже, когда приглашенные супруги занимают место в голове колонны, им приказывают выйти из машины.

– Снять абаю, если же нет, то нужно пройти личный осмотр там, – сообщает военный, показывая при этом на маленькую будку из жести, где на пороге ждет мило улыбающаяся мусульманка в платке и женской форме с юбкой до самой земли.

– А может, еще и в жопу мне заглянете?! – В эту минуту слышен крик одной из женщин, которой полицейская немецкая овчарка сунула холодный мокрый нос под короткую юбку. – Вы охренели, чертовы мужланы! – начинает она ругаться по-польски.

Никто, конечно, ее не понимает, но Марыся при этих словах начинает смеяться, прикрывая рот рукой.

– Так смешно?! – холеная баба за тридцать подскакивает к смеющейся женщине. – Интересно, как ты будешь ныть, когда пес будет рычать у тебя под абаей!

– У меня брюки, это не будет так уж плохо, – отвечает девушка, одним махом стягивая черный плащ и платок. Сейчас, в джинсах и рубашке с коротким рукавом, она выглядит как одна из американок, немного темнокожая, как и каждая вторая из них.

– Не думала, что кто-то меня поймет, – довольная незнакомка размахивает руками перед раззадоренной псиной, зажимая при этом полы юбки между бедрами. – Черт возьми, пусть кто-нибудь оттащит эту скотину!

– На тебя, моя милая, каждая собака встанет! – протягивает по-русски представительный лысый мужчина, берет свою женщину в железные тиски и почти вбрасывает в новую «Тойоту Прадо».

– Поговорим на месте, да? Боюсь, что едем на ту же тусовку. В последний раз дала себя уговорить этому… Я Грейс. Вечно попадаю в какие-то передряги! – выкрикивает чересчур темпераментная женщина, а ее мужчина рвет с места, засыпая при этом всех песком.

– На этот раз ты права.

Хамид в мокрой от пота рубашке садится на место водителя и едет по пустой дороге вперед.

– Не радует меня, что проверяют всех, а не только нас, арабов.

– А не слишком ли мы впечатлительны? – улыбается Марыся с издевкой.

– Да, но имеем на это полное право! – шутит Хамид, пытаясь снять напряженность ситуации.

– Номер сто десять, сворачивай!

Наблюдательная женщина пальцем показывает на небольшую табличку и узкую гравийную дорожку.

Дорожка ведет на большую площадь, на которой стоят огромная арабская палатка величиной с дом и бетонные постройки, наверное, туалеты.

Палатка с типичным для ближневосточного региона флористическими узорами в красно-сине-желтых цветах. Входы с двух противоположных сторон достаточно высоки, чтобы идущий не наклонялся. Внутри песчано-каменистый пол накрыт мягкими коврами. По бокам подушки и матрасы, а с одной стороны длинный четырехметровый деревянный стол. Уже успокоившийся Хамид паркуется в ряду стоящих машин. Приезжает все больше автомобилей, а на горизонте видны даже два небольших автобуса «тойота», которые должны привезти участников приема, не имеющих машин.

– Проходите, проходите!

Грейс сразу подскакивает к новым знакомым.

– Вы тут впервые?

Она не ожидает ответа: супруги замерли у машины и разглядывают все вокруг.

– Прежде всего познакомьтесь с моим супругом. Это Григорий, наполовину украинец, наполовину поляк, – щебечет она по-польски, думая, что все ее понимают.

– Очень приятно.

Рослый мужчина протягивает руку и крепко стискивает протянутую ладонь.

– Не дайте ей заговорить вас насмерть. Она только и ищет жертву, чтобы покомандовать. Смотрите на меня, полностью меня опутала, – корчит он из себя бедняжку, а потом взрывается громким смехом.

– Я Хамид, а это моя жена Мириам, – представляется араб по-английски. – Я саудовец и по-польски знаю только пару непристойных выражений и «как дьела, любимяя», – ломает он себе язык.

– Для польских друзей я Марыся. Наполовину полька, наполовину ливийка, для информации.

– Так вы откуда? – спрашивает растерянно Григорий не очень воспитанно.

– Работаю в строительной фирме бен Ладенов, у меня множество американских друзей, а ты?

– Каждый второй у меня лечится. Я доктор, лечу позвоночник.

Григорий снова по-дружески похлопывает Хамида по спине.

– А вон того я в прямом и переносном смысле поставил на ноги.

Он показывает на худого высокого мужчину, который только что приехал в сопровождении двух больших «Фордов Эскалейд» с затемненными стеклами.

– Когда стоял на базе в этом их кретинском бейсболе, то искалечил два позвонка. Чтобы посол такое вытворял?! Ему грозило, что вообще не сможет ходить.

– В таком случае сразу записываю твой номер.

Хамид вытягивает телефон.

– На всякий случай, так как сейчас людей со здоровым позвоночником, который не болит, можно сосчитать по пальцам одной руки. Неизвестно, сможет ли завтра человек встать с кровати.

– В лечении Григорий действительно хорош, это я должна признать. Но только это у него и выходит, – подытоживает Грейс, вытягивая из машины раскладывающиеся стульчики и туристический столик.

– Ну, шевелись, черт возьми, помоги мне! – грубо обращается она к мужу.

Марыся и Хамид удаляются, не желая быть свидетелями семейной ссоры. Они оглядываются и видят плотную толпу общающихся между собой экспатриантов, из которых они никого не знают. Чувствуют они себя достаточно глупо, но через минуту с визгом шин паркуется знакомый автомобиль и из него выскакивает бодрый, как всегда, доктор Амир. Его жена Кинга и дочь Сара выходят буквально на секунду и мгновенно прячутся внутри, чтобы защититься от зноя.

– Братец, сколько лет!

Польский палестинец бросается Хамиду в объятья.

– Куда вы подевались? Все время были в Польше? Все здоровы? Как Дорота? Почему не отзывались? – забрасывает он вопросами и типично по-арабски не ждет на них ответа. – Мы только вчера вернулись.

Он прижимает Марысю и нежно целует ее в обе влажные щеки, а потом смешно вытирает себе рот обратной стороной ладони.

– Ваша малютка тоже здесь? Наверное, вы не были так же глупы?

– Что ты, мы сами плавимся на этой жаре! Пожалуй, слишком рано для таких пикников, ты так не думаешь? – Марыся протирает лицо одноразовым платочком, который после двух движений становится совсем мокрым.

– У американцев всегда глупые идеи, но, как их посол скажет, то все жополизы являются.

– Вот ты где, старый осел! – Кинга присоединяется к группе, так как видит свою подругу и не может усидеть в машине.

– Но ведь вы не должны быть здесь, – удивляется Хамид. – Что вам до них?

– Успокойся! – выкрикивает полька. – Половина женщин, находящихся здесь, или бывшие пациентки моего старого, или будущие. Если видите где-нибудь сделанные сиськи, их наверняка ваял мой личный Пигмалион.

Она грубовато шутит и обнимает своего мужа за талию, чтобы через минуту отскочить от липнущей рубашки.

– Кинга тоже хотела бы, но стесняется попросить.

Амир нежно гладит жену по коротким волосам.

– Но носик все же я ей сделал, и ушки. А когда вас не было, то сделал липосакцию жирка на животике…

– Ты свинья! Может, всем это расскажешь, да?! – говорит женщина театральным шепотом, краснея от стыда. – Или дай объявление в прессе! О… Грейс?

Кинга удивляется и не слишком воспитанно показывает пальцем на землячку.

– Здесь их еще не было! Этой-то ты сделал основательный ремонт.

Мужчины хохочут.

– А что именно? – наклоняется Марыся к более низкой по росту Кинге.

– Как это что? Все! До сантиметра! Ты думаешь, пятидесятилетняя баба могла бы так выглядеть?!

– Я думала ей максимум за тридцать.

Марыся от удивления открывает рот.

– Наверно, наверно! В ее возрасте так можно себя подавать только после лифтинга личика, липосакции живота и бедер и выпрямления перегородки в носу. А последнюю инвестицию она сделала в отвисшие уши. Сейчас собирает пятнадцать тысяч на сиськи, потому что мой старый за более низкую плату этого не делает.

– У нее красивый нос, – восхищенно шепчет наполовину полька.

– А липосакция живота это очень больно? – тихо спрашивает она.

– Успокойся! – просто подпрыгивает Хамид. – Тебе не нужно исправлять природу! Она тебя создала прекрасно!

– Мириам, твой старик прав.

Амир как специалист подтверждает слова влюбленного мужа.

– А до лифтинга личика у тебя еще есть время, самое меньшее лет тридцать.

– Тут же, после этого омоложения, так ее проперло, – продолжает Кинга, наблюдая за польско-украинскими супругами, – что трахается с кем попало. А что хуже всего, развлекается с саудовцами… Без обид, Хамид, но эти барские или княжеские приключения в стране ваххабитов достаточно рискованны. Лаканье водки, обжорство и траханье напоказ грозят здесь головой, вернее, ее утратой.

– Я не знаю людей, которые это организовали, никогда в жизни ни в чем таком не участвовал, – саудовец врет и не краснеет.

Марыся как хорошая жена не возражает.

– Успокойся, мы об этом знаем!

Амир открывает бутылку французского белого вина, разливает по пластиковым стаканчикам, вбрасывает по кубику льда и наполняет газированной водой.

– Моя искренняя до боли жена только хотела вас предостеречь от близкого контакта с ними, правда, Кеня?

– Видите, как мой старый меня знает и понимает? Именно об этом и шла речь. А сейчас присоединимся к этому чертовому обществу, обменяемся визитками и едем уже домой, а то у нас ребенок в машине сварится.

– Не бойся, там у нее кондиционер и фильмы на DVD. Минуту еще выдержит.

– Приветики, Грейс, привет, Григорий! – сладким, как мед, голоском Кинга здоровается с нелюбимыми знакомыми.

Марыся удивляется. «Однако она тоже может притворяться. Такой я ее не знала. Может, у меня привилегия быть ее подругой, поэтому она со мной такая искренняя», – радуется она мысленно.

– Мэри, познакомься – Ян… Энн, Маргарет и ее муж… Стив, как дела?

Женщины входят в толпу, а у Марыси просто кружится голова от новых лиц.

Амир и Григорий вводят саудовца в мужское общество.

– Это Хамид, мой друг!

– Господин посол, хотел бы представить нового человека в нашей группе, – украинец подобострастно смотрит в глаза мужчине с загоревшим прямоугольным лицом.

– Ваше превосходительство, меня зовут Хамид.

– Хамид какой? – дипломат достаточно бесцеремонен с гостем. – Саудовец или араб?

Он говорит громко, раскатистым голосом военного, как будто находился на плацу или же полигоне, а все вокруг испуганно умолкают и смотрят в его сторону.

– Хамид бен Ладен, саудовец.

У стоящего навытяжку мужчины сереет лицо, и видно, как дергается щека.

– Кто сюда бен Ладена пригласил? А? – грозно хмурится посол.

Вдруг как из-под земли вырастает Стив.

– Это мой работодатель. Свой человек, – объясняет он, нервно сжимая кулаки. Неизвестный никому американец, стоящий тут же за дипломатом, наклоняется и шепчет нервному послу несколько слов на ухо.

Тот, успокоенный, садится на стул и уже с улыбкой приглашает гостя.

– Так пусть господин расскажет что-нибудь о своей необычной семье. Все охотно послушаем, так как до сих пор из СМИ мы знаем только одного бен Ладена, Усаму.

Экспатрианты смотрят на Хамида как на феномен и с беспокойством думают: такой же ли он, как и его родственник.

– Дайте-ка нам что-нибудь выпить, а то в горле пересохло!

Посол обращается вникуда, но тут же получает виски со льдом, а остальные участники, держа в руках запотевшие банки с пивом «Хайнекен», более крепкие напитки или вино, рассаживаются вокруг на свободных местах.

– Что ж, с чего бы начать?

Хамид для успокоения делает большой глоток спиртного, запрещенного в Саудовской Аравии напитка и начинает рассказ:

– Мой дедушка, Мохаммед бин Авад бен Ладен, приехал в Саудовскую Аравию из Южного Йемена как бедный строитель. Но это был очень ловкий парень. Он осел в Джидде, у Красного моря, недалеко от Мекки и Медины, и основал строительное предприятие, которое со временем стало самой большой фирмой такого рода в стране. Она строила королевский дворец, и мой дядюшка завязал близкие отношения с правящим семейством. Близкие отношения дошли до того, что король издал декрет, на основании которого предприятие бен Ладена стало получать правительственные заказы как монополист. И так делаются деньги, мои дорогие! – смеется Хамид, невинно пожимая плечами, а все слушатели согласно кивают головами.

– Ну и, ну и?.. – подгоняет посол, заинтересовавшись.

– Кроме того, что он был неплохим бизнесменом, он, увы, был страшно богобоязненным мусульманином.

– Почему увы? – удивляется какая-то женщина, похожая на мусульманку.

– Он был, говорят, чрезмерно религиозным и свой дом открыл для паломников со всего мира, которые прибывали на хадж в Мекку. Его любимчик, Усама, с детства общался с известными и подчас одержимыми духовными представителями всевозможных мусульманских ответвлений. С юности он примкнул к консервативной ортодоксальной ассоциации «Братья-мусульмане», созданной в Египте. Движение это по сей день считают одним из наиболее ортодоксальных. Вся семья, как и другие жители Саудовской Аравии, исповедовала ваххабизм – наиболее радикальное ответвление ислама. Усама собрал разные ортодоксальные идеи и эффект был потрясающий. Мы все это понимаем и знаем об «Аль-Каиде» и ее методах. Не поможет убийство вождя, потому что лавина уже двинулась и, к сожалению, захватывает весь мир.

– Твой папа, мама и ты тоже там воспитывались? – спрашивает кто-то тихо.

– Нет, Боже избавь! – восклицает Хамид. – Дедушка Мохаммед, которого я не имел удовольствия знать, кроме того, что был очень религиозен, был еще и Дон Жуан. Просто кобель какой-то, – иронизирует он. – Представьте себе, что он был женат сразу на двадцати двух женщинах! Моя бабушка была красоткой и образованной, как на то время, интеллектуалкой. Старый богатый сладострастник на нее запал. Разумеется, ее родители выдали ее за него, потому что такая партия казалась прекрасной. Ни она его не любила, ни он ее, поэтому после короткого периода супружества они расстались без сожаления. Он, однако, был честолюбивым сукиным сыном, поэтому регулярно платил алименты и оплачивал обучение отца. После развода бабушка выехала в Эр-Рияд, где вышла замуж и до конца жизни была уже очень счастлива.

– Это хорошо.

Заинтересовавшись рассказом, все вздыхают с облегчением, потому что им стало сразу жалко обиженную богачом женщину.

– Старик тот был очень непрост: своему любимцу, Усаме, он оставил самое большое наследство. Более двухсот пятидесяти миллионов долларов. Тем самым он спонсировал фундаменталистов и всю «Аль-Каиду».

– О, черт! – выкрикивает Григорий. – Я очень неплохо зарабатываю, но не в состоянии представить себе такого количества денег!

– Так, значит, возвращаясь к происхождению фамилии, мои милые слушатели, когда один из семьи, состоящей из двухсот человек, взбесился, трудно изменить фамилию всем остальным или прятаться по кустам. Большинство из нас Усаму в глаза не видели.

– Это хорошо, – шепчет с облегчением посол.

Марыся опускает взгляд, потому что знает кое-что другое о своем муже. «А он до сих пор мне об этом случае не рассказывал! – удивляется она в душе. – А может, лучше не разгребать старую грязь, а то начнет вонять? Ведь сейчас он не может всем сообщить, что был у дядюшки-террориста в Афганистане и увековечился на фотографии с американским оружием за поясом! Сообщение об этом, особенно в таком отборном обществе янки, было бы смерти подобно».

Она ехидно улыбается и смотрит на искренние, открытые лица слушателей.

– Сейчас наша семейная фирма строит по всему Ближнему Востоку, а два года тому назад мы сдали в Дубаи самое высокое здание в этом регионе, – с большим воодушевлением, красноречиво рассказывает Хамид. – Я, например, работал какое-то время в Йемене. У нас там филиал, который действует на волонтерских принципах.

– В качестве благотворительности там строят школы, дороги, больницы, – с гордостью говорит Марыся.

– Мы сотрудничаем с ЮНЕСКО при реставрации старинных достопримечательностей, которых в той необыкновенной, но бедной стране в изобилии. И там я познакомился с моей красивой женой, которая была самой дорогой жемчужиной в старом городе Саны.

Хамид подходит к Марысе и нежно целует ее в лоб, а она счастлива, что муж не стыдится публично выказывать чувства.

– Прекрасная история, – подытоживает американский посол.

Стив же, который знает Хамида и то, чем тот действительно занимался в Йемене, прикладывает указательный палец ко рту и сильно его прижимает.

– Но Усама был исключительный сукин сын! – подводит итог его превосходительство. – Хорошо, что его все же выследили и убили, как гадюку!

Он выкрикивает это с гордостью, а все собравшиеся аплодируют и радостно его приветствуют.

– Дорогие господа! – вспыльчивая Марыся решает процитировать прочитанное и правдиво осветить лицо американской политики. – Во времена холодной войны все голубили саудовского богача и очень охотно с ним сотрудничали, так как он выступал против Советов и коммунизма. Ваше правительство поставляло оружие и деньги в лагеря маджахетов, вышколенных бен Ладеном в Афганистане. Ваше оружие боевики так и не выпустили из рук и использовали его против своих давних покровителей. А почему? Потому что, когда они вам стали не нужны, вы оставили их на произвол судьбы под присмотром сумасшедшего фундаменталиста Усамы. Если бы у Усамы не было вашей поддержки, то он, может быть, так и остался безвестным сыном миллионера, живущим в Саудовской Аравии. Вы же и создали чудовище, а сейчас его ликвидировали. Большой успех!

Слушатели с кислыми минами признают ее правоту, но медленно расходятся, решая не продлевать создавшейся неловкой ситуации. Они знают посла и его взгляды и понимают, что он не отпустит, пока не возьмет верх. По его мнению, Америка – самая прекрасная страна, начинания американского правительства безупречны, а какая-либо критика недопустима.

– Но, девушка! – поднимается он со складного стула.

– В конце концов проблема уже окончательно разрешена и нечего переливать из пустого в порожнее, – Марыся встает. – Окончание этой истории, как и судьба Усамы, так же удивительно и неясно, как и вся его жизнь.

Она вежливо кланяется и уходит, таким способом заканчивая бесплодную дискуссию.

– Какой твердолобый! – шепчет она по-арабски Хамиду. – Самое важное – в нужный момент выследить, убить – и дело сделано. А потом можно упиваться своим величием. Великие этого мира не берут во внимание тот факт, что открыли ящик Пандоры, и ликвидация Усамы ничем на этот раз не поможет.

– Любимая! Послы не критикуют политику своего правительства.

Хамид хохочет, развеселенный вмешательством жены.

– Позволили Усаме жить в большом городе рядом с главным управлением полиции семь лет, а потом «вдруг» его нашли и ликвидировали!

Марыся сейчас без опаски может высказать свое мнение, предназначенное только для ушей мужа.

– Какой вывод? Уже не нуждались в нем для запугивания общественности и своим обычным методом разрешили проблему. Такие слепые марионетки, как этот генерал в отставке, рассказывающий глупости на публике, приводят меня в бешенство, – говорит она.

– Это просто типичный военный, – поясняет цинично Стив, который, разумеется, хорошо знает их язык. – Он не вникает, не понимает и не анализирует. Такие тоже нужны.

В утешение он похлопывает вспыльчивую женщину по плечу.

– Кто на прогулку? Стало немного прохладнее! – зовет он знакомых и тянет за собой и супругов бен Ладен. – Только тридцать пять градусов!

Все взрываются смехом, но побродить решаются не все. Молодой мужчина, который шептал что-то послу на ухо, скорее всего что-то о Хамиде, присоединяется к гуляющим.

– Sorry за моего шефа. Он только цитирует полученные из нашего центра депеши, – подшучивает он. – Я Петр. Работаю в американском посольстве атташе.

– Старик, ничего страшного! Каждый, кто слышит мою фамилию, сразу хочет или убежать или выпустить мне кишки. Слава Богу, Усама не всегда был так известен, – говорит с сарказмом саудовец. – Только после одиннадцатого сентября для меня начался ад. Фамилия бен Ладен появилась на первых страницах всех газет, в ведущих новостных изданиях. Шумели также и в Интернете. Тогда я впервые столкнулся с вопросами: «Ты из тех бен Ладенов? Усама – это твой родственник?» Да, я получал по голове на каждом шагу, прозвища, плевки, оговоры. А некоторые молили, чтобы их взяли в организацию.

Саудовец продолжает рассказывать о своей невеселой ситуации:

– Когда я выехал в Штаты, то в течение всего времени моего пребывания там у меня был ангел-хранитель. Бывало, я радовался охране, так как не раз меня хотели избить или даже зарезать только за то, что я вонючий паршивый араб. С одним парнем из органов американской безопасности я подружился. Когда он меня охранял, мы шли вместе в пивнушку выпить по одной. Это был Крис, наш общий со Стивом знакомый.

Группа гуляющих растаяла и остались только два тайных агента ЦРУ, бывший саудовский шпион и его отважная жена Марыся, которая знает о нем почти все, но охотно слушает истории из жизни своего необычного мужа. В душе она благодарит Бога, что одарил ее особенным человеком. Она садится на больших камнях на скале, возвышающейся в тени немногочисленных деревьев, и молча оглядывает местность.

Пустыня простирается, сколько хватает глаз, но пересечена асфальтированными дорогами и гравийными тропками, по которым можно добраться до редких, отделенных друг от друга участков. На них стоят большие цветные палатки, арендованные для свиданий или разного рода приемов. Солнце все быстрее катится на запад и заливает все розовым. Видно, как разогретый воздух дрожит у земли.

Хамид продолжает, заканчивая рассказ:

– … В это время у меня произошла личная трагедия: ушли из этого мира все мои близкие. Я хотел вернуться в Америку, но родственники уговорили меня выехать в Йемен. Это было не так давно, может, три-четыре года тому назад. Как я вспоминал публично, я должен был там основать филиал нашей фирмы, ведущий деятельность не ради прибыли, а чтобы помочь бедному соседу. Если удастся сделать, хорошо, если нет – так нет. Но, как вы наверняка знаете, я приехал туда еще и с другой целью.

Хамид иронично улыбается.

– Наш общий друг, Крис, мой личный охранник из Америки, был послан в Эр-Рияд, чтобы помочь дружественному правительству ловить террористов, которые во множестве начали переселяться в Йемен. Там легче найти бедолаг для реализации их сумасшедших планов. Ну и втянул меня в это. Все казалось чертовски просто, мятежники и террористы верили каждому моему слову. И одни, и другие падали на колени по поводу моих родственных связей. Основное – это происхождение и известная фамилия!

Хамид иронизирует.

– Я же только хотел стереть с себя пятно исламского терроризма. И комплекс дядюшки Усамы. Вовлекся в деятельность в Йемене, где, несмотря на смерть Криса, план удался. Это было одноразовое дело, и я поклялся себе, что никогда больше не буду этим заниматься.

– А Ливия? – Марыся впервые спрашивает об этой волнующей ее и никогда не затрагиваемой теме.

– Старик, ты действовал в Ливии?! – не может не удивляться Стив. – Я не знал.

– А я знал, – признается атташе. – Наши из Катара все нам передали. У нас на господина Хамида бен Ладена толстая папка.

– Охо-хо!

Хамид пристально смотрит на своих американских собеседников, и у него просто дыхание перехватывает от бешенства. Марыся, нервничая, сглатывает.

– Не бойся, ты наш туз в рукаве. Решаем постоянно, как тебя снова завербовать, но пока ничего в голову не приходит, – на реакцию возмущенного Хамида Петр не обращает внимания.

– Я вам тут рассказываю о себе искренне, как друзьям, а оказывается, вы, может, больше знаете обо мне, чем я сам! – возмущается саудовец. – Ну, я и наивный! И вы хотите вовлечь меня в вашу лживую шпионскую шайку! Банда аферистов и только!

– А почему я не знаю всего? – разозлившийся Стив тоже пренебрегает нервами и гневом араба, обращаясь к коллеге.

– Ты не на том уровне…

– А это что, какая-то компьютерная игра?! Я действовал на месте! – выкрикивает агент.

– Ну, конечно. Ты подвергаешься опасности, потому что практически безоружен. Если бы тебя похитили, то знаешь, что пел бы, как жаворонок. С мачете на шее каждый бы это сделал.

– Не каждый, Крис не произнес ни словечка, – возмущаясь, бормочет разведчик.

– А ты чувствуешь себя в такой уж безопасности? – Хамид решает припереть к стенке дипломатическую шишку. – Потому что работаешь в посольстве? Никуда не выходишь за покупками, не арендуешь виллу? А хоть бы сейчас. Ты у них как на ладони.

Он делает широкий круг рукой, показывая пространную безлюдную местность.

– Видишь вон тех? – атташе показывает на холмы в отдалении, где в полумраке видны саудовцы в белых тобах, которые сидят на земле и покуривают кальян.

Напрягая взгляд, Хамид замечает блеск металла и какое-то оборудование, напоминающее штатив.

– А наши шоферы? Прекрасно вышколенные американские коммандос корейского происхождения. Или вы думаете, что посол Соединенных Штатов подался бы на вылазку в пустыню без охраны? Каждые два километра стоят джипы с пеленгующей аппаратурой и самыми лучшими датчиками движения. Даже кролик не высрется, чтоб мы не знали.

Он взрывается грубым смехом.

– Сегодня этот огромный парк в Тумаме зарезервирован только и исключительно для нас. Дипломатический корпус и Министерство иностранных дел оказали нам такую любезность. И это даже нам ничего не стоит!

– Так что с Ливией? – настаивает Стив. – Уже прошло, минуло, революция победила, сказал «а», нужно говорить «б». Интересно только мне. Те шпики и так все о тебе знают. – В бешенстве он показывает пальцем на Петра, становясь теперь на сторону Хамида.

– Не знаю…

Хамид колеблется, продолжать ли рассказ, сраженный тем, что его контролируют, и своим подробным досье в американских тайных картотеках, и полным отсутствием личной жизни. «Неужели они наблюдали за нашим домом? – думает он. – А может, установили прослушку?»

– Если вы все знаете, то мне уже нечего добавить, – заканчивает он разговор с кислой миной.

– Не обижайся, коллега, – Петр прекрасно чувствует настроение человека и обращается мягко и вежливо. – У нас только сухой рапорт о том, что ты поплыл на катарском эвакуационном корабле с доставкой для партизан. Высадился в Мисурате, а выехал из Ливии через границу с Тунисом. В Саудовскую Аравию вернулся на пароме, путешествуя с семьей первым классом. Вас трудно удивить чем-либо. Вы должны восстановиться после таких событий.

Хамид внимательно оглядывает говорившего, голубые глаза которого как две поверхности прохладного озера. Ничего в них не прочитаешь.

– Мы должны собираться, потому что ведь не может же столько времени моя бедная мама сидеть с нашим ребенком. Надя дает ей прикурить.

Марыся чувствует все больше растущее напряжение и решает вытянуть мужа из этого общества.

Она крепко берет Хамида под руку и осторожно ступает по почти невидимой дорожке.

– Надеюсь, что еще когда-нибудь встретимся и без обид, искренне поговорим! Мы вам не враги, только уговариваем порядочных людей сотрудничать. Кто-то, к сожалению, должен выполнять эту грязную работу.

Супруги даже не поворачивают головы.

– Кстати говоря, у вашей дочери ведь есть нянька… – выразительно повышает он голос.

– Кретины на вас работают! – не выдерживает Хамид и просто скрипит зубами в приступе бешенства. – Есть и нянька, и кормилица! – информирует он с большим удовлетворением.

– Так почему ты участвовал в ливийской революции? – подойдя к машине, решает одним махом обговорить все трудные вопросы Марыся. – И что ты там на самом деле забыл? Может, лучше обсудим в машине? В доме я сейчас даже пукнуть буду стесняться.

– Едем в торговые ряды, с прослушкой я справлюсь как можно быстрее.

Взволнованные бен Ладены не прощаясь уезжают, решив в будущем держаться от американского общества на расстоянии.

Супруги садятся на мраморную скамью посреди толпы снующих вокруг людей.

– Окей. Так расскажи, что ты делал в Триполи? – спрашивает Марыся. – Я немного об этом знаю. Мне и маме рассказал эту страшную историю знакомый аптекарь. Но правда ли это? Все тешу себя надеждой, что, может, мой любимый двоюродный брат Муаид где-то живет себе спокойно…

– Что ж… Допускаю, что он уже не ходит по земле, хотя обстоятельства указывают на то, что он не достиг своей цели. Возможно, он был убит, когда его разоблачили. Так или иначе, выжить он не мог.

– Wallahi!

Марыся опускает взгляд, она уже слышала ту же печальную весть из уст ливийского аптекаря.

– Неужели он сам спланировал такое безумное дело? – вздыхает она с тоской в сердце, но, несмотря ни на что, хочет узнать подробности.

– Сумасшедшая идея! – вскрикивает Хамид, но тут же успокаивается.

Проходящие мимо внимательно к нему приглядываются.

– Знаешь ведь, что у него был пунктик по поводу своего биологического отца, а чем больше он на него становился похож, тем больше росла фобия.

Девушка согласно кивает.

– Под конец ливийской революции, наблюдая растущую силу Каддафи, которая могла послужить причиной поражения восставших, Муаид был в отчаянии и, видимо, решил его убить.

Марыся громко вздыхает.

– Нонсенс! И никто в здравом уме его от этого не отговорил! Если бы я там была…

– Ты могла со мной поехать, но не захотела, – с претензией в голосе напоминает ей Хамид. – В конце концов, может, даже и лучше, что так получилось, – говорит он, смягчившись.

– Как ты вообще в это пекло вляпался? Кто предоставил тебе возможность добраться до Ливии во время самых тяжелых боев? Кто тебя завербовал? – задает она давно волнующие ее вопросы.

– Что ж, у Муаида было много тайных связей, знакомых… – вспоминает минувшие события ее муж, глядя в пустоту. – Сама знаешь, какой это был человек! И к Хасану, его другу, военному и вождю революции, которого в конце позорно замучили его же товарищи, обращались страны и отдельные лица с предложением помочь делу. Весь мир ненавидел Каддафи, поэтому все было естественно и искренне. Наладил с ними связь мой двоюродный брат, который работает на катарское правительство.

Марыся делает удивленное лицо, но не перебивает супруга.

– Бен Ладенов как собак нерезаных разбросано по всему свету, – поясняет муж. – Этот родственник очень на меня похож, тоже бешено ненавидит терроризм и исламский фундаментализм. У него жена – американка. Он наладил контакт со службами из-за океана. Зная, что у меня жена – ливийка, он связался со мной, выяснял, был ли я когда-нибудь в Ливии и поддерживает ли твоя семья революцию. Когда я узнал, что основной груз предназначался Муаиду Салими, то не думал и пяти секунд. Так я приплыл на том корабле из Катара, на который ты, любимая, не села.

Он шутливо поджимает губы, но веселиться не получается, глубоко в его глазах читается упрек.

– Я хотела бороться ради революции, – мгновенно отвечает Марыся, но ее сердце дрожит от беспокойства. «Он что-то знает! Он догадывается!» Она паникует и, нервничая, краснеет до корней волос.

– После того, что я пережила и чему была свидетельницей… – продолжает она, закрывая глаза. – Я не могла выехать и повернуться ко всему этому спиной! Поверь мне!

– Надеюсь, что это единственная причина…

– Нет, не единственная! – женщина решает идти ва-банк. – Я надеялась, что с повстанцами я доберусь до мамы в Налуте, где тоже шли жестокие бои. Я уже один раз ее лишилась в детстве, и сейчас, уже взрослым человеком, решила, что не выеду из Ливии без нее. Не дам ее у себя снова отобрать! – признается она дрожащим голосом. – Или это недостаточно веская причина?

– Что ж, война – страшное дело, – вздыхает Хамид и решает не касаться больше волнующей темы, объяснение жены его устроило. – Возвращаясь к моему рассказу… Я вез Муаиду в Триполи горы денег на покупку оружия, медикаментов, продовольствия и всяких других необходимых вещей и самый лучший, самый эффективный взрывчатый материал и оборудование. Я, будучи саудовским правительственным шпионом и агентом в рядах «Аль-Каиды» в Йемене, участвовал в подготовке акции террориста-самоубийцы, поэтому для реализации плана твоего двоюродного брата был незаменимым человеком. Благодаря тренировкам в американских антитеррористических бригадах и участию в разных акциях я прекрасно знаю не только о том, как противостоять терактам, но и как к ним готовиться. Как подключить взрыватель и заложить детонатор. Никто из организующих взрыв не знал, как это делается. Я оказался в Триполи тоже случайно. Такое стечение обстоятельств. Я оказался нужным человеком в нужном месте, – шутит он, но пот покрывает его лицо, свидетельствуя о глубине переживаний. – Ты не представляешь, как много бы я дал, чтобы никогда не очутиться на вилле Салими в Триполи.

Он задумывается, возвращаясь мысленно к страшному моменту подготовки самоубийцы к смерти.

– А ты знаешь, что они, Муаид с Хасаном, спорили друг с другом о том, кто из них это сделает?! – импульсивно выкрикивает он и мгновенно прикрывает рот рукой.

– Это что-то нездоровое! – не может поверить Марыся.

– Эта болезнь называется патриотизм, – серьезно говорит отважный Хамид.

– Послушай, Хамид, в Йемене молодой фундаменталист размещал пластид в прямой кишке, а куда заложил врывчатку Муаид? – волнуется она, хотя от фармацевта знает подробности.

Она хочет все же услышать окончательное подтверждение из уст собственного мужа.

– Аптекарю дали задание приготовить капсулки со взрывчаткой в виде маленьких сарделек, которые потом Муаид с большим трудом проглотил.

Хамид произносит эти слова шепотом, а его глаза при воспоминании об этих трагических минутах горят, как угли.

– Я же соорудил бомбу и поместил взрыватель в мусульманских четках, которые могли показаться наименее подозрительными. И так мы подготовили к взрыву Мауида, отослав на смерть в логово Каддафи. Что стало потом, один Бог знает.

– Wallahi! Так значит, это правда! Мне не хотелось в это верить.

Из горла женщины вырываются тихие всхлипывания, а по щекам тонкими струйками стекают слезы. Как саудовка, она натягивает черное покрывало и закрывает им лицо. Впервые в ее жизни покрывало выполняет свою функцию – скрывает горе от глаз любопытных.

– И больше я его не видел, – заканчивает Хамид. – Я очень его полюбил, мы с ним даже подружились, а потом я должен был участвовать в подготовке его самоубийства. Подготовка людей к верной смерти – это наихудший кошмар, который можно себе представить. Он будет меня преследовать наяву и во сне до конца моих дней.

Хамид признается, не скрывая боли, которую носит в сердце.

– Но ты не отвечаешь на первый вопрос, – шепчет Марыся и осторожно пожимает холодную руку мужа. – Почему ты на самом деле поехал в Ливию? Почему участвовал в революции? Что она тебе? Ведь вы, саудовцы, считаете ливийцев крестьянами и пастухами, неряхами и необразованными идиотами!

– Ты по-прежнему не знаешь почему? – спрашивает Хамид с недоверием. – Ты, конечно, права. Мне наплевать на Ливию, но есть одна такая наполовину ливийка, без которой я не могу жить.

– Правда? – женщина слегка улыбается, она растрогана.

– Я, как дурак, позволил тебе уйти, а потом должен был тебя отыскать, чтобы все исправить и рассказать…

Он глубоко вздыхает и нежно смотрит на жену.

– Я тебя люблю, Мириам, и буду любить до конца жизни, и даже еще дольше.

Несмотря на проходящие мимо толпы и возможность появления мутаввы, посреди торгового центра Хамид поднимает с лица жены черное покрывало, откидывает его и страстно целует в губы. Марыся со слезами на глазах бросается мужу в объятья, а черный платок спадает ей на спину, открывая длинные блестящие волосы.

– Haram! Haram! – слышат они крики. – Мутавва, позовите мутавву! Саудовки касается мужчина. Разврат!

Супруги срываются как ошпаренные и бегут что есть сил к выходу. Они немного успокаиваются только в машине, но Хамид не снимает ноги с газа до самого дома. Они вздыхают с облегчением, только высаживаясь в собственном дворе.

– Хорошо быть вместе с любимой женушкой под боком и красивой маленькой доченькой, – признается Хамид. – Я рад, что тайны прошлого исчезли и мы выяснили все недосказанное.

– Мне тоже легче стало, – неискренне говорит Марыся, надеясь только, что о ее самом большом секрете любящий, добрый муж никогда не узнает.

 

Жизнь принцессы

 

День как день

Ламия просыпается с привкусом во рту. Она шевелит языком, который стоит колом, и переворачивается на бок, в полумраке ища воду на тумбочке. Рука натыкается на недопитый стакан с джином. Посудина летит на пол. Звук разбитого стекла бьет ей по ушам и отдается болью в голове. Принцесса приоткрывает глаз и видит вокруг страшный беспорядок. На барной стойке большая пепельница с окурками сигарет и остатками косяков с марихуаной, а рядом – открытая бутылка «Гордонс» и банка от тоника. Тут же – двухлитровая бутылка с колой. Женщина тянется за теплым газированным напитком. «По крайней мере, немного кофеина, – радуется она. – Это должно поставить меня на ноги».

«Уф, что я снова вчера вытворяла? – старается вспомнить она. – Была вечеринка, называемая гордо дипломатическим ужином…»

Ей тяжело думается. «Ах да, точно, у британского дипломата. Полно людей и, конечно, множество саудовцев, словно с другой планеты, – думает она. – Некоторые в нормальной европейской одежде, а другие – традиционно: в белых тобах и белых или бело-красных ghutrach на головах. Одежда не мешала им вести себя расслабленно, смеяться или пить гектолитрами любимый виски. Какое же это притворство и вранье!»

Ламия кривит презрительно рот и массирует стучащие виски. Эти мужчины, высокопоставленные государственные чиновники, не считают женщин людьми, а за закрытыми дверями, при минимальной свободе, ведут себя хуже испорченных и аморальных иностранцев. Они преклонялись перед откровенно одетой принцессой, так как наконец-то имели возможность пообщаться с женщиной-землячкой, в придачу благородных кровей, которая изо дня в день в обществе накрывается от стоп до головы черными широкими одеждами и часто не показывает даже сантиметра тела. «Как же это все отвратительно, как меня душит! – девушка просто подскакивает на кровати. – Я именно поэтому демонстративно вышла с одним из молодых рыжих и веснушчатых британцев! Какой все же неинтересный тип! Какой-то там атташе, наверняка молодой приверженец искусства шпионить». Женщина хихикает себе под нос. «А он наложил полные штаны от страха, когда лимузин остановился перед парадным въездом во дворец. Ворота отворились автоматически, а у него глаза разбежались, как будто он хотел охватить обе створки сразу и осмотреть одну и другую стороны». Иногда не знаешь, где притаилась опасность. Своих случайных любовников Ламия всегда проводила тайным задним входом. Оттуда убраны все камеры, которые вмонтировал опе