Рамаяна

Вальмики

Рамаяна — древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст — в том виде, котором он дошёл до нас, — сложился во II-III в. до н. э. Рамаяна излагает историю подвигов обожествлённого впоследствии Рамы, освобождение его жены Ситы, захваченной предводителем демонов Раваной. Важное значение имеет философское содержание поэмы. Из 48000 строк оригинального текста в книгу включено в стихотвороном переводе В. А. Потаповой 6000 строк, передающие основной ход описываемых в поэме событий.

 

«Первая поэма» Древней Индии

Почти у каждого парода уже в самую раннюю пору его истории появляются литературные произведения, без которых невозможно представить последующее развитие его культуры, литературы, искусства. Поэмы Гомера, конфуцианское «Пятикнижие» в Китае и иранская «Авеста», средневековые тюркские сказания, и германские эпические песни, и русское «Слово о полку Игореве», сами по "себе выдающиеся художественные памятники, замечательны и тем глубоким, многосторонним воздействием, которое они оказали на эстетические и нравственные идеалы, всю национальную традицию в тех странах, где были созданы. К числу таких памятников принадлежит и древнеиндийская эпическая поэма «Рамаяна».

Для миллионов индийцев на протяжении многих поколений «Рамаяна» — и священная книга о деяниях бога Вишну, воплотившегося в смертного царя Раму, и непререкаемое наставление в практической жизни и морали, и увлекательное повествование о подвигах древних героев-предков. Написанная на санскрите, она была переведена — и обычно по нескольку раз — на большинство современных индийских языков; ее идеи и образы вдохновляли всех индийских писателей и мыслителей от Калидасы до Тагора и Неру; ее содержание перелагалось в бессчетных творениях изобразительного искусства и литературы, народного театра и пантомимы. До сих пор на площади любой индийской деревни или города можно встретить сказителей, часами, а иногда и днями напролет читающих нараспев взволнованным слушателям эту сочиненную около двух тысяч лет назад и все еще живую поэму.

Однако «Рамаяне», наряду с созданным приблизительно в то же время, что и она, вторым древнеиндийским эпосом «Махабхаратой», выпала и другая завидная участь, сравнимая, пожалуй, лишь с участью библейских сюжетов и «Илиады» и «Одиссеи». Та роль, которую сыграли эти книги в европейской культурной традиции, суждена была «Рамаяне» на азиатском континенте. В III и V вв. н. э. две версии сказания о Раме вошли в состав китайского буддистского канона; не позже VII в. «Рамаяна» проникла в Тибет, а впоследствии в Монголию; три восточноиранские (согдийские) рукописи поэмы, относящиеся, по-видимому, к IX в., были обнаружены в Хотане (Восточный Туркестан). Но особенно значительным и действенным по своим последствиям было распространение «Рамаяны» в странах Южной и Юго-Восточной Азии. Уже со второй половины первого тысячелетия н. э. многочисленные переводы и переделки индийского эпоса появились в Индонезии и Малайе, Кампучии, Лаосе и Вьетнаме, Сиаме (Таиланде) и Бирме, на Шри Ланке и Филиппинах. Повсюду знакомство с «Рамаяной» обогащало местную эстетическую и философскую мысль, стимулировало развитие литературы и других видов искусства. Под влиянием «Рамаяны» складывались местные литературные жанры. Содержание поэмы было воспроизведено на рельефах яванских храмов в Прамбанане (IX в.) и Панатрапе (XIV в.), знаменитого кампучийского архитектурного комплекса Ангкор-Ват (XII в.). Почерпнутые из этого эпоса сюжеты составили основу репертуара индонезийского теневого театра — ваянг, сиамского театра масок — кхона, кхмерской танцевальной драмы, бирманских кукольных представлений и т. д.

Замечательно при этом, что везде в этих странах «Рамаяна» рассматривалась как свой национальный эпос, полноправное достояние собственной традиции. Вьетнамцы полагали, что события «Рамаяны» происходили в Тьямпе — древнем государстве на территории современного Вьетнама; лаосцы видели в герое поэмы Раме принца из Вьентьяна; в сиамской «Рамаяне» столица Рамы Айодхья идентифицировалась с местной Аютией, эпическое действие переносилось в долину реки Менам, и не менее шести королей Таиланда взяли себе впоследствии имя Рамы, претендуя быть его земным воплощением; в малайских ваянгах царство Ланка, которое завоевывает Рама, отождествлялось с небольшим островом Лангкави неподалеку от Малакки.

Одна из причин такой повсеместной популярности «Рамаяны» состояла в общедоступности ее сюжета. «Рамаяна» рассказывает, как Рама получает руку прекрасной царевны Ситы, превзойдя всех других искателей, как спустя некоторое время враждебный богам и людям демон-ракшаса Равана похищает Ситу, уносит ее в свое царство и держит там в заточении, как Рама, после долгих поисков и преодолев многие опасности, находит жену и убивает в» поединке Равану. Рассказ этот по своему колориту, характеристике персонажей, мифологическому фону и историческим реалиям чисто индийский, но сюжетный его костяк общераспространен и архетипичен. Героическое сватовство, похищение жены героя, ее поиск и возвращение, так же как и связанные в «Рамаяне» с этпм сюжетом мотивы божественного происхождения героев, освобождения земли от чудовищ, нисхождения в подземный мир, чудесных помощников, временной или мнимой смерти и т. п., принадлежат мировой фольклорной традиции, засвидетельствованы и в ближневосточных мифах об умирающем и воскресающем боге, в богатырских сказаниях Средней Азии и Сибири, и в русских былинах, и во многих памятниках героического эпоса. Общепри-нятость сюжета «Рамаяны» иногда вводила в заблуждение даже ученых. Так, видный немецкий индолог XIX века А. Вебер полагал, что для «Рамаяны» «послужили образцом похищение Елены и осада Трои в «Илиаде», а еще совсем недавно советский исследователь и переводчик Б. Л. Смирнов отмечал «полное совпадение схемы «Повести о Раме» со схемой «Руслана и Людмилы» Пушкина (колдун похищает жену, муж отыскивает жену, сражается с ним и возвращает жену)» и предлагал «выяснить, какими путями дошла до Пушкина эта схема». Тем более не удивительно, что, когда «Рамаяна» попадала из Индии в другие страны Азии, в фольклоре которых имелись сходные по композиции мифы или сказки, она казалась «знакомым незнакомцем» и легко усваивалась и даже присваивалась местной традицией.

Притягательность «Рамаяны» объяснялась, однако, не только простотой ее адаптации. Архаический сюжет был облечен в ней в зрелую форму героического эпоса и насыщен характерной для него проблематикой. Доисторическое или внеисторическое время претворялось в поэме во время, по крайней мере, квазиисторическое, в славное прошлое страны и народа, определившее их настоящее и будущее. Противостояние «своего» и «чужого» было переосмыслено в контексте складывания национальной государственности, а мифологический конфликт между силами космоса и хаоса уступил место конфликту этическому — между силами добра и зла. Мифологические и сказочные персонажи предстали в «Рамаяне» уже эпическими богатырями, благородными героями, олицетворяющими, по определению В. М. Жирмунского, «в монументально-идеализированной форме... норму поведения человека героического, воинского века». Повествовательной литературе тех стран, куда проникла «Рамаяна», еще не были привычны такая проблематика и такие способы ее воплощения, но они уже нуждались в них, и это не могло не содействовать популярности древнеиндийского эпоса.

И наконец, широкое распространение «Рамаяны» обеспечивалось тем, что основным каналом этого распространения был фольклор, свободно преодолевающий языковые и государственные барьеры. В самой Индии поэма возникла и долгое время бытовала в устной традиции; и в устной же традиции, в устяой передаче она первоначально стала известной за ее пределани. Эта стадия фольклорного бытования наложила на «Рамаяну», какой мы ее знаем, заметный отпечаток.

«Рамаяна» сообщает, что первыми исполнителями поэмы были сыновья Рамы царевичи Куша и Лава, которые услышали ее от мудреца Вальмики, и стали ее петь на празднествах в сопровождении лютни сказители-кушилавы (видимо, в объяснение этого уже непонятного названия группы древних сказителей сыновьям Рамы и были даны их имена). Подобно легендарным Кушо и Лаве, исполнители «Рамаяны» в течение многих веков передавали поэму по памяти, но одновременно, согласно неписаным законам устного творчества, каждый из них вносил в нее нечто новое, варьировал языковую форму, устранял одни и добавлял другие эпизоды. Отсюда естественная неустойчивость текста «Рамаяны», отсюда наличие уже в глубокой древности разных ее версий. Помимо «Рамаяны» Вальмики, мы знакомы по меньшей мере с двумя такими версиями, сложившимися уже в Древней Индии: «Дашаратха-джатакой», вошедшей в священную книгу буддистов на языке пали «Типитаку» (приблизительно III—II вв. до н. э.), и «Сказанием о Раме», составившем одну из вставных историй «Махабхараты». В отличие от канонической «Рамаяны», «Дашаратха-джатака», повествуя об изгнании Рамы, его брата Лакшманы и Ситы, умалчивает о последовавшей войне Рамы с Раваной, а «Сказание о Раме» в «Махабхарате» не знает заключительного рассказа о жизни Ситы в лесу, в обители Вальмпки, рождении ею сыновей, последней встрече с Рамой и смерти. Вероятно, сказание о Раме и Сите в различных устных изводах существовало уже с IV—III вв. до н. э., и даже тогда, когда спустя пять или шесть столетий оно было записано (приблизительно во II—III вв. н. о.), разночтения в тексте поэмы продолжали сохраняться, так что и сейчас мы имеем несколько ее редакций.

Очевидны и другие приметы устного происхождения «Рамаяны». Основой устной эпической техники служит особого рода язык, который в современной фольклористике принято называть формульным. Для того чтобы непрерывно и без помех исполнять поэму такого грандиозного размера, как «Рамаяна», эпический певец пе мог полагаться только на свою память. Он должен был иметь «под рукой» большое число клишированных словесных оборотов — формул, которыми пользовался по мере надобности в согласии с контекстом и требованиями метра. Такие формулы в обилии насыщают дошедшие до нас редакции «Рамаяны». К героям не-нзмопно прилагаются постоянные эпитеты «бык (или лев, или тигр), среди людей», «блеском подобный солнду», «обладающий несравненной мощью», «могучий стрелок из лука» и др.; про красивую женщину говорится, что она «обладает узкой талией», «прекраснобедрая», «с глазами — лепестками лотоса», «прекрасная, словно богиня красоты» и т. п.; кони всегда «быстрые, как мысль или ветер», земля — «окруженная со всех сторон океаном», битва — «яростная, заставляющая подниматься волоски на теле»; во время сражения воин «стоит, недвижный, как скала», «проливает дождь стрел с золотым оперением, отточенных на камне», нападает на врага, «как лев на мелкое животное», «отправляет его в обитель бога смерти» и т. д.

Отдельные формулы складываются в «Рамаяне» в характерные и для эпической поэзии других народов тематические блоки, или «общие места». Таковыми являются в ней описания советов богов на небе и царских советов во дворце, пророческих снов, свадеб, празднеств, походов и отправления посольств, вооружения воинов и поединков героев. Эти общеэпичсские темы иногда разрабатываются в поэме кратко, в двух-трех строфах, а иногда охватывают по нескольку глав или песен, но всякий раз они сохраняют устойчивую последовательность мотивов, единообразие композиции.

Свойственны «Рамаяне», как памятнику, формировавшемуся в устной традиции, и многочисленные повторы, обусловленные длительностью исполнения, и перечисления, которые облегчали запоминание (например, предводителей обезьян и военачальников Ра-ваны в шестой книге поэмы). Поскольку в записанном тексте могли контаминироваться несколько версий, заметны в «Рамаяне» и отдельные противоречия (так, в пятой книге рассказано, как союзник Рамы обезьяна Хануман дотла сжег Ланку, а в шестой книге войско Рамы застает этот город цветущим и, по-видимому, не испытавшим никаких бедствий). Наконец, спецификой устного исполнения, во время которого каждый исполнитель стремился украсить повествование историями из собственного сказительского репертуара, объясняется включение в «Рамаяну» вставных эпизодов, мало связанных или вообще не связанных с основным рассказом. Таких вставных эпизодов особенно много в первой книге поэмы, где читатель знакомится с мифами о рождении бога Карти-кеи, нисхождении Ганги, пахтанье океана, легендой о царе Сагаре и его сыновьях и т. д.

В устной традиции «Рамаяна» существовала, как мы ужо говорили, много веков. Подобно большинству эпосов, она запечатлела в своем содержании исторические события, сохранившиеся надолго в народной памяти. В частности, толчком к сложению «Рамаяны» послужили, по мнению многих специалистов, воспоминания о постепенном продвижении вторгшихся в Индию в серсдине II тысячелетия до н. э. индоевропейских племен — ариев на восток и юг страны, покорение ими Декана и Цейлона (в эпосе — острова Ланки). Однако, как и во всяком эпосе, реальная история отразилась в «Рамаяне» в неузнаваемом, часто фантастически преломленном виде: аборигены индийского юга представлены в ней сказочными демонами, обезьянами, медведями; покорение новых земель изображается как поиск похищенной жены, как война из-за поруганной чести героя. И, кроме того, на ранний исторический слой в «Рамаяне» причудливо наложились исторические реминисценции куда более позднего времени. Наряду с племенами и царствами, известными по древнейшим памятникам индийской литературы — ведам, в поэме упоминаются греки, пехлевийцы, сакя, тохарцы и даже гуны, т. е. народы, с которыми индийцы столкнулись лишь на рубеже I тысячелетия н. э. Наряду с изображением патриархального мирка мелких царств и племенных демократий в ней описываются обширные империи и крупные, населенные тысячами жителей города. Наряду с архаикой родовых обрядов проповедуются социальные и юридические нормы развитого классового общества. Наряду со старыми, ведическими, божествами — Индрой, Ваю, Варуной, Агни — выдвигаются на первый план новые, индуистские боги: Брахма, Шива и особенно Вишну, чье почитание как верховного бога стало утверждаться в Индии лишь в первые века н. э. В «Рамаяне», таким образом, история не тождественна каким-то конкретным событиям, и она не отражает представления одного какого-то времени; поэма, как и большинство других эпосов, содержит, по справедливому наблюдению А. Н. Веселовско-го, «наслоение фактов, слияние несколькими веками разделенного».

Многослойность «Рамаяны» касается не только исторических реалий, но сказалась и на самой художественной концепции поэмы. В основе своей «Рамаяна» — эпос героический, типологически близкий такого же рода опосам античной Греции, а также европейского и среднеазиатского средневековья. Героика поэмы находит непосредственное воплощение в ее содержании и обрисовке центральных образов. Повествование сосредоточено вокруг великой битвы, решающей судьбы народов, а герои «Рамаяны» — в первую очередь воины, мерой оценки которых служит мужество, ум, физическая сила. Любой из них стремится утвердить свое право на бессмертную славу, залогом которой является безусловное соблюдение требований чести. В понятие чести входят и гордость высоким рождением, и верность данному слову, и самоотверженная защита друзей и близких, и безусловная решимость мстить за нанесенную обиду. Мужество и постоянная забота о чести отличают не только героев, но и их антагонистов. Характерно, что, только что сразив своего противника Равану в смертельном поединке, Рама торжественно восхваляет его доблесть и величие. При всех различиях персонажей эпоса в них акцентируются не индивидуальные, но типические черты, и каждый по-своему дополняет тот синкретический образ бесстрашного и благородного героя, который в целом воссоздает эпос.

Однако в конечной версии «Рамаяны» специфика героического эпоса в значительной мере оказалась стертой. Героический сюжет был переосмыслен и приспособлен для реализации задач, вытекающих из потребностей культуры и идеологии Индии первых веков нашей эры. По отношению к произведениям искусства и литературы действенными тогда стали уже собственно художественные, а не мифологические, исторические или иные критерии. И «Рамаяна», какой мы ее знаем, стремится отвечать именно таким критериям.

В начале «Рамаяны» имеется рассказ о том, как была создана поэма. Однажды мудрец Вальмики увидел в лесу чету безмятежно резвящихся цапель краунча. Вдруг некий охотник убил самца стрелою, и самка принялась горько оплакивать мужа. Тогда Вальмики проклял охотника, проклятие вылилось из его уст в форме двустишия — шлоки, и этим случайно изобретенным размером он сочинил по велению бога Брахмы поэму о подвигах Рамы. На символическое значение этого рассказа обратили внимание уже средневековые индийские комментаторы «Рамаяны». «Горе от разлуки», послужившее невольной причиной появления первого двустишия, оказалось, по их справедливому утверждению, доминирующим мотивом всей «Рамаяны», оно скрепило ее воедино, подобно тому как мотив «гнева Ахилла» стал композиционным стержнем всей «Илиады».

Так, мы уже знаем, что на относительно ранней стадии сложения «Рамаяны», отраженной во вставной истории «Махабхараты», сказание о Раме кончалось воссоединением Рамы и Ситы после победы над Раваной. В «Рамаяне» Вальмики, однако, за первой разлукой героев следует новая: вняв ропоту подданных, Рама отсылает Ситу в лес, и снова долгие годы герои живут вдали друг от друга. В конце поэмы Рама и Сита все же встречаются, сам Вальмики убеждает Раму в невиновности его супруги, но Рама опять колеблется, и Ситу поглощает земля, в третий раз и уже навсегда разлучая с мужем. «Рамаяна», как мы видим, стремится и здесь остаться верной центральной своей теме, хотя гем самым падает тень на поведение ее главного героя — безупречного Рамы.

Тема разлуки многократно дублируется не только в финале, но и на всем протяжении эпоса. Мы последовательно читаем о скорбной разлуке с Рамой жителей Айодхьи, матери его Каушальи и отца Дашаратхи, которого горе сводит в могилу; о похищении у Рамы супруги и его граничащем с безумием отчаяния; о трагедии одиночества в разлуке с женой и подданными царя обезьян Сугривы; о страданиях томящейся на Ланке вдали от Рамы Ситы; о горестной участи жен и роджчей героев, теряющих в битве под стенами Ланки своих мужей и близких. Мотив «горя от разлуки» звучит в десятках монологов персонажей поэмы, рассыпанных по всему ее тексту, в их плачах и мольбах, и составляет таким образом эмоциональный фокус «Рамаяны», или, пользуясь терминологией индийской эстетики, ее «настроение» — «раса».

С эмоциональным содержанием поэмы тесно связан и характер изображения в ней природы. Леса и горы Индии, моря и реки, времена года и суток представлены в «Рамаяне» многими пространными описаниями, послужившими образцом для десятков поколений индийских поэтов. Описания эти никогда не бывают нейтральными, природа в «Рамаяне» — не пассивный, а активный участник эпического действия, она чутко резонирует всему происходящему, и герои всегда проецируют на нее свои чувства и ощущения.

Вскоре после изгнания Рама, Сита и Лакшмана поселяются у склона горы Читракуты на берегу реки Мандакини. Жизнь рядом с дорогими ему людьми, вдали от дворцовых забот рождает у Рамы редкое чувство спокойствия и радости. И в согласии с этим чувством он так описывает Сите открывающийся перед ними пейзаж:

Дивись, луноликая, стаям бесчисленным птичьим И пиков, пронзающих небо, любуйся величьем... Вон желтый, как будто от едкого сока марены, И синий, как будто нашел ты сапфир драгоценный. Искрится хрустальный, поблизости рдеет кровавый, А этот синеет вдали, как сапфир без оправы! Иные мерцают, подобно звезде или ртути, И царственный облик они придают Читракуте... Размытые ложа и русла речные похожи На складки слоновьей, покрытой испариной кожи. Цветочным дыханьем насыщенный ветер ущелья Приносит прохладу и в сердце вселяет веселье... Теперь нам обоим, взойдя на прекрасную гору, Придется встречать не однажды осеннюю пору.

Но вот Рама остается без Ситы. Наступает весна, которая в индийской поэзии служит символом пробуждения всего живого, любви и веселья, но на сей раз яркие краски пейзажа лишь мучают истерзанное разлукой сердце Рамы:

О Лакшмана, птиц голоса в несмолкающем хоре На душу мою навевают не радость, а горе. И, слушая кокиля пенье, не только злосчастьем Я мучим, но также и бога любви самовластьем.., В оранжево-рдяных соцветьях пылает ашока И пламень любовный во мне разжигает жестоко. Царевич, я гибну, весенним огнем опаленный. Его языки - темно-красные эти бутоны... Теперь досаждает мне блеском своим неуместным Все то, что от близости Ситы казалось прелестным.

Стремление к эмоциональной выразительности подчеркнуто в «Рамаяне» и поиском новых изобразительных средств, несвойственных эпической поэзии прошлого. Для стиля «Рамаяны» характерно широкое применение необычных синтаксических конструкций, охватывающих целые строфы аллитераций и ассонансов, внутренней рифмы, всевозможных фигур и тропов. Наряду с простыми формульными сравнениями «Рамаяна» часто прибегает к весьма сложным их видам. Такова, например, так называемая «цепочка сравнений», каждое из которых, относясь к одному и тому же объекту, представляет его выпукло и многогранно:

Столица была, как поток, обмелевший от зноя: И рыба, и птица покинули русло речное! Как пламя, что, жертвенной данью обрызгано, крепло - И сникло, подернувшись мертвенной серостью пепла. Как воинство, чьи колесницы рассеяны в схватке, Достоинство попрано, стяги лежат в беспорядке. Как ширь океана, где гетер валы, бедокуря, Вздымал и крутил, но затишьем закончилась буря... Как жертвенник после свершения требы, что в храме, Безлюдном, немом, торопливо покинут жрецами...

И далее еще четыре так же построенные строфы.

Таково и «синтетическое сравнение», при котором два объекта сопоставляются и в целом, и отдельными своими частями или деталями. Если пруд сравнивается с ночным небом, то лплии на нем подобны звездам, а одинокий белый месяц—лебедю:

Блистают лилии на глади водной, Блистает пруд, со звездным небом сходный. Один, как месяц, льющий свет холодный, Уснул меж лилий лебедь благородный.

Иногда подобного рода сравнения разрастаются, составляя развернутую на несколько строф, но целостную и стянутую воедино образную миниатюру. Так, сопоставление залы во дворце Раваны, где спят его жены, с озером, полным лотосов, подкрепляется и уточняется частными сравнениями:

Округлы и схожи своей белизной с лебедями, У многих красавиц жемчужины спят меж грудями. Как селезни, блещут смарагдовые ожерелья - Из темно-зеленых заморских каменьев изделья. На девах нагрудные цепи красивым узором Сверкают под стать чакравакам - гусям златоперым. Красавицы напоминают речное теченье, Где радужных птиц переливно блестит оперенье. А тьмы колокольчиков на поясном их уборе - Как золото лотосов мелких на водном просторе.

Редкой для древней поэзии усложненностью отличается в «Рамаяне» и изображение внутреннего мира героев, которые часто сталкиваются с необходимостью выбора между противоречащими друг другу обязанностями и желаниями. Царевич Бхарата, руко водствуясь чувством справедливости и любовью к Раме, должен отказаться от сыновней почтительности к собственной матери; Лакшмане при появлении в лесу оленя-оборотпя приходится выбирать между повиновением приказу брата быть подле Ситы и ее настояниями идти на помощь Раме; последняя книга поэмы трагически окрашена неразрешимым конфликтом в душе Рамы между требованиями долга государя и любовью к жене. Некоторые сцены «Рамаяны» (например, описание радости Рамы, ожидающего помазания в цари, в то время как читатель уже знает, что ждет его не помазание, а изгнание) пронизаны драматической иропией, другие (например, попытка соблазнения Рамы демоницей Шурпа-накхой, пробуждение брата Раваны — гиганта Кумбхакарны) отмечены юмором и гротеском.

Все эти черты содержания и стиля «Рамаяны» свидетельствуют, что поэма достаточно радикально отходит от общепринятых норм героико-эпической поэзии. Переход от объективности к субъективности описания, о г бесстрастности повествования к под-чергнутой эмоциональности, от поэзии действия к поэзии чувства, намеченный в «Рамаяне», знаменует собой новый этап в развитии эпического жанра и истории индийской словесности. Лирическая стихия начинает вытеснять в «Рамаяне» героическую, и поэма оказывается предтечей так называемого «искусственного», или литературною, эпоса — в индийской традиции жанра «махакавья», представленного среди других произведений поэмами Ашвагхоши и Калидасы, прославившими сансьритскую литературу и многим обязанными «Рамаяне».

Те художественные открытия, которыми богата «Рамаяна», несомненно, были намеренными, осознанными, составляли внутренне связанную систему. И хотя, как мы говорили, формировалась поэма в устном народном творчестве, конечный облик ее, видимо, сложился под влиянием индивидуального почерка выдающегося поэта-новатора. Кто был этим поэтом: Вальмики, как утверждает традиция, или — что представляется более вероятным — некий неизвестный нам автор, скрывшийся за авторитетным именем древнего сказителя, — мы не знаем. Но так или иначе этот поэт удостоился в Индии читула «адикави» — «первого поэта», а сама «Рамаяна» по праву именуется «адикавьей», то есть «первой поэмой», первым собственно литературным произведением.

* * *

Предлагаемый читателю перевод «Рамаяны» — наиболее полный из имеющихся на русском языке. До сих пор — причем в весьма малом числе — были переведены лишь отдельные фрагменты поэмы. В 1965 году ленинградскими санскритологами Э. Н. Темкиным и В. Г. Эрмаком сделан ее прозаический пересказ.

«Рамаяна» — произведение чрезвычайно большого размера, оно состоит из двадцати четырех тысяч двустиший, то есть приблизительно в два раза превышает по объему «Илиаду» вместе с «Одиссеей». Из этого количества в книге переведены шесть тысяч строк оригинального поэтического текста. Переводчик ставил себе задачей последовательно познакомить читателя с основным содержанием поэмы, ее ключевыми эпизодами, характерными для нее описаниями городов, природы, времен года и т. д., мифологическими и легендарными отступлениями. Для того чтобы дать целостное представление об индийском эпосе, не нарушая его сюжета, остальные части поэмы представлены в сжатом прозаическом изложении.

Перед поэтом-переводчиком стояла, кроме того, исключительно сложная проблема — передать средствами русского стиха санскритскую метрику. Санскритское стихосложение считается квантитативным, то есть пострренным, подобно античному, на чередовании кратких и долгих слогов. Однако чередование это — особенло в эпическом стихе — крайне нерегулярно, и сколько-нибудь адр-кватно воспроизвести его невозможно Ввиду этого не существует устойчивой традиции перевода на русский язык древнеиндийской поэзии Здесь каждому переводчику так или иначе приходится силой поэтической интуиции отыскивать собственный путь Основной размер, которым написана «Рамаяна», — шлока, состоящая из двух нерифмованных полустиший (к ним иногда добавляется третье) но шестнадцать слогов в каждом. В предлагаемом переводе шлока передается рифмованными двустишиями, написанными пятистопным амфибрахием — по пятнадцать слогов в каждой строке. Второй, гораздо реке встречающийся эпический размер, — триштубх, составляющий четыре одиннадцатисложных строки В переводе «Рамаяны» ему соответствуют четверостишия — моноримы, тоже из одиннадцати слотов в строке, написанные пятистопным ямбом. Конечно, любой способ перевода санскритских эпических стихов по необходимости условен, и естественно, главную свою задачу поэт-переводчик видел в наиболее адекватной передаче художественной выразительности и силы древнеиндийского подлинника.

П. Гринцер

   • Книга первая. Детство

 

Книга первая. Детство

 

Красноречивейший среди людей, благомудрый подвижник Вальмики, спросил у святого Нарады: «О добросклонный, знающий веды! Назови мне имя безгрешною мужа, того, кто превосходит всех доблестью и отвагой, ученостью и добродетелью, верного в слове, прекрасного ликом и статью, не подверженного гневу, но в битве способного вселить ужас даже в небожителей».

И ответствовал святой Нарада: «Таков Рама, сын царя Дашаратхи из рода Икшваку!»

Выслушав из уст Нарады историю Рамы, Вальмики пожелал воспеть его деяния стихами, достойными великих подвигов Богоравного

Однажды Вальмики, придя на берег реки Тамаса, сказал своему ученику: «Взгляни, Бхарадваджа, на прекрасную, ничем не загрязненную местность. Прозрачны и невозмутимы волны этой священной реки!»

У опушки леса Вальмики увидел прелестную чету сладкогласных цапель краунча, погруженных в любовную игру. Но не прошло и мгновенья, как внезапно подкравшийся охотник пронзил стрелой самца с золотистым хохолком. Жалобные крики маленькой цапли краунча, оплакивающей супруга, что простерся на земле, раскинув крылья, тронули подвижника. В негодовании он воскликнул:

Будь проклят подкравшийся к завороженным любовью, Нарушив природы гармонию пролитой кровью!

Затем, как бы взвешивая смысл изреченного, великий Вальмики с удивлением помолчал и, после недолгого раздумья, обратился к Бхарадвадже: «О сын мой! Слова, только что произнесенные мной в порыве сострадания к умирающей птице, не что иное, как мерные строки стиха! Их можно петь, вторя себе на вине. Этот стих назову я «шлокой», ибо он рожден печалью моего сердца».

Тем временем явился отшельнику четырехликий Брахма и сказал: «О лучший из святожителей! Стих, по наитию слетевший с твоих уст и названный «шлокой», внушен мною, дабы воспел ты этим стихом подвиги богоравного потомка рода Икшваку».

Доколе высятся горы на земле и текут реки, до тех пор деяния Рамы будут жить в сердцах людей!

 

Часть пятая (Царство и столица Дашаратхи)

Сарайю-рекой омываясь, довольством дышала Держава обширная - славное царство Кошала, Где выстроил некогда Ману, людей прародитель, Свой город престольный, Айодхью, величья обитель. Двенадцати йоджанам был протяженностью равен Тот город и улиц разбивкой божественной славен. На Царском пути, увлажненном, чтоб не было пыли, Охапки цветов ароматных разбросаны были. И царь Дашаратха, владетель столицы чудесной, Возвысил ее, словно Индра - свой город небесный. Порталы ворот городских, защищенных оружьем, Украшены были снаружи резным полукружьем. Какие искусники здесь пребывали, умельцы! На шумных базарах народ зазывали сидельцы. В том граде величия жили певцы из Магадхи, Возничие жили в том граде царя Дашаратхи. И были на башнях твердыни развешаны стяги. Ее защищали глубокие рвы н овраги. А если пришельцы недоброе в мыслях держали, Им ядра булыжные в острых шипах yгрожали! Столица, средь манговых рощ безмятежно покоясь, Блистала, как дева, из листьев надевшая пояс. Там были несчетные копи, слоны и верблюды. Там были заморских товаров навалены груды. С дарами к царю Дашаратхе соседние раджи Съезжались - ему поклониться, как старшему младший. Дворцы и палаты искрились, подобно алмазам, Как в райской столице, построенной Тысячеглазым. Был сходен отчасти с узорчатой, восьмиугольной Доской для метанья костей этот город престольный. Казалось, небесного царства единодержавец Воздвигпул дворцы, где блистали созвездья красавиц. Сплошными рядами, согласья и стройности ради, На улицах ровных стояли дома в этом граде. Хранился у жителей города рис превосходный, Что «шали» зовется и собран порою холодной. Амбары Айдохьи ломились от белого шали! Там сахарный сок тростника в изобилье вкушали. Мриданги, литавры и вины в том граде прекрасном Ценителей слух услаждали звучаньем согласным. Так божьего рая святые насельники жили, За то, что они на земле, как отшельники, жили! В столице достойнейшие из мужей обитали. Они в безоружного недруга стрел не метали. Отважные лучники, в цель попадая по звуку, Зазорным считали поднять на бессильного руку. Им были добычей могучие тигры и вепри, Что яростным ревом будили дремучие дебри. Зверей убивали оружьем иль крепкой десницей, И каждый воитель владел боевой колесницей. Властитель Кошалы свой блеск увеличил сторицей, Гордясь многотысячным войском и царства столицей! Там были обители брахманов, знающих веды, Наставников мудрых, ведущих с богами беседы. Там лучшие жили из дваждырожденных, Послушных Велению долга, мыслителей великодушных, Радевших о жертвенном пламени, чтоб не угасло,- В него черпаком подливавших священное масло.

 

Часть шестая (город Айдохья)

Айодхьи достойные жители - вед достиженьем Свой ум возвышали и пользовались уваженьем. Их царь Дашаратха, священного долга блюститель, Из рода Икшваку великоблестящий властитель, Исполненный доблести муж, незнакомый с боязнью, Для недругов грозный, за дружбу платящий приязнью, Был чувствам своим господин, и могущества мерой Он с Индрой всесильным сравнялся, богатством - с Куберой. Преславный Айодхьи владыка был мира хранитель, Как Ману, мудрец богоравный, людей прародитель. И град многолюдный, где властвовал царь правосудный, Был Индры столице под стать - Амаравати чудной. От века не ведали зависти, лжи и коварства Счастливые и беспорочные жители царства. Не знали в Анодхье корысти, обмана, злорадства, Охотников не было там до чужого богатства. Любой, кто главенствовал в доме, не мог нахвалиться, Как род благоденствовал и процветала столица! Исполненных алчности, не признающих святыни, Невежд и безбожников не было там и в помине. Владел горожанин зерном, лошадьми и рогатым Скотом в изобилье, живя в государстве богатом. Снискали мужчины и женщины добрую славу И этим обязаны были безгрешному нраву. Привержены дхарме, в поступках не двойственны были, Души красота и веселость им свойственны были, И сердцем чисты, как святые отшельники, были, И перстни у лих, и златые начальники были, Никто не ходил без пахучих венков и запястий, И не было там над собой не имеющих власти, И тех, что вкушают еду, не очистив от грязи, Что без омовений живут и сандаловой мази, Без масла душистого, без украшений нагрудных, И не было там безрассудных иль разумом скудных. А жертвы богам приносить не желавших исправно И пламень священный блюсти - не встречалось подавно! И не было там ни воров, ни глупцов, ни любовной Четы, беззаконно вступающей в брак межсословный. Мыслители и мудрецы, постигавшие веды, Ученые брахманы, предотвращавшие беды, Дары принимая, о благе радетели были, Собою владели, полны добродетели были. Но знали в Айодхье мучителей и нечестивцев, Уродов, лжецов, ненавистников и несчастливцев. Вовек не встречались на улицах дивной столицы Злодеи, глупцы, богохульники или тупицы. Шесть мудрых порядков мышленья усвоены были Мужами Айодхьи, что храбрые воины были Притом отличались они благородства печатью, А женщины - редкой красой и пленительной статью. Отважный, радушный, за гостя богам благодарный, Делился народ на четыре достойные варны. Держались дома долговечных и благосердечнеых Мужей, окруженных потомством от жен безупречных. Лад воинством - брахманов славных стояло сословье. Ему подчинялись с достоинством, без прекословья. Отважных воителей чтили всегда земледельцы, Торговцы, потомственные мастера и умельцы. Купец ли, ремесленник, воин ли, брахман ли мудрый, - Трем варнам служили с отменным усердием шудры. Пещерой со львами был город, наполненный войском, Готовым его защищать в нетерпенье геройском. Свой род из Камбоджи вели жеребцы, кобылицы. Бахлийские лошади были красою столицы. Слонов боевых поставляли ей горные кряжи: Встречались в Айодхье слоны гималайские даже! И это божественное поголовье слоновье От Анджаны, от Айраваты вело родословье, От Ваманы, от Махападмы, что был исполином И в царстве змеином подземным служил властелинам. Бхадрийской, мандрийской, бригийской породы был каждый Из буйных самцов, называемых «Пьющими дважды». Айодхьи врагов устрашали их мощь и свирепость. Слоны украшали ее неприступную крепость. И йоджаны на две свое изливая сиянье, Столица являлась очам на большом расстоянье. Айодхьи властителю - недругов грозное войско Сдавалось, как месяцу ясному - звездное войско. Счастливой столицей своей управлял градодержец, Как тысячеглазый владыка богов, Громовержец!

Бездетный царь Кошалы, Дапгаратха молил небежителей даровать ему сына, дабы он мог насладиться радостями отцовства и передать престол достойному преемнику. Небожители и святые отшельники, постоянно страдавшие от притеснений десятиглавого Раваны, властителя кровожадных ракшасов, охотно согласились помочь благочестивому Дашаратхе.

Мирозиждитель Брахма некогда наделил высокомерного владыку Лапки неуязвимостью в борьбе с богами и демонами. Погибнуть же от руки человека повелителю ракшасов не казалось возможным: чересчур велико было могущество свирепого Равапы. Противника, достойного сразиться с ним, среди людей попросту не существовало. Бессмертные боги обратились к Вишну, Хранителю Вселенной, с просьбой воплотиться на земле в образе четырех сыновей праведного царя Дашаратхи. И Миродержец согласился признать последнего своим отцом.

Из жертвенного пламени, разожженного жрецами Дашаратхи, явился Вишну в огненно-красном одеянии, сияя величьем, подобно восходящему солнцу. Волосы его напоминали гриву льва, небесные украшения излучали немыслимый блеск. Был он ростом с гору, и, как жаровня, сверкал его божественный лик. В руках держал он огромный сосуд из чистого золота, накрытый серебряной крышкой. Звук его голоса напоминал сладостный гром лптавров.

«О царь над людьми! — изрек Вишну. — Возьми сосуд c паясой, приготовленной небожителями, и отдай своим супругам. Это яство благословенно! Оно принесет тебе сыновей и увеличит твое могущество».

Дашаратха, благоговейно приняв золотую посудину из рук божества, разделил паясу между своими женами. Половина досталась старшей царице — Каушалье. Восьмая доля — царице Канкейи, любимой супруге государя. Три восьмых небесного кушанья получила младшая царица, Сумитра.

Чрева трех супруг Дашаратхи не остались бесплодными. Каушалья разрешилась от бремени великим Рамой, коему суждено было возвысить славу Дома Икшваку. Кайкейи родила благородного Бхарату, а Сумитра — близнецов Лакшману и Шатругхну. Четыре прекрасных царевича питали глубокую привязанность друг к другу. Лакшмана всем сердцем был предан Раме. Шатругхпа был неразлучен с Бхаратой.

Сыновьям Дашаратхи не исполнилось и шестнадцати лет, когда в Айодхью прибыл царственный подвижник Вишвамитра. Престарелый государь едва не лишился чувств, когда тот попросил отпусти с ним Раму для защиты священной обители от притеснений ракшасов.

Однако делать было нечего! Рама и Лакшмана, с отцовского благословения, отправились в путь к подножию Гималаев. По дороге, совершая подвиги, Рама услышал из уст Впшвамитры немало древних преданий о небожителях и царях из рода Икшваку, правивших некогда Кошалой.

 

Часть трицать седьмая (Рождение Картикеи)

Выполняя просьбу доблестных царевичей, Вишвамитра поведал им о двух дочерях царя Гималаев, старшей — Ганге и меньшей — Уме.

«О бесценный мой, — начал он свой рассказ. — Да будет известно тебе и твоему отважному брату, что в незапамятные времена Махадева, будучи восхищен красотой Умы, взял ее в жены».

В согласии с мерой времени, принятой у бессмертных богов, он провел с ней сто лет, однако нимало не преуспел в своих притязаниях на супружеское блаженство, ибо Ума была усердной подвижницей, ни за что не желавшей нарушить воздержание.

Между тем боги роптали: «Кто же будет в силах отстаивать наше величье и славу, коль скоро нет отпрыска у этой могущественной четы?» Вмешательство богов рассердило строптивую Уму. Вспыхнув от гнева, изрекла она проклятье: «Да будут ваши жены бесплодны! Да не принесут они вам потомства!»

Небожители обратились к Брахме: «О бог над богами! Махадева и Ума в Гималаях заняты религиозными подвигами. Наши жены проклятьем Умы обречены на бесплодье. Наше величие и слава под угрозой. На них покушаются боговраждебные создания в трех мирах. Откуда взяться могучему воителю, способному им противостоять?»

О добросклонный царевич! Хотя бог-миродержец, родившийся из лотоса, не мог пренебречь проклятьем Умы, дальнейшие слова Брахмы обрадовали небожителей и вселили в них великую надежду.

С богами беседуя, Брахма изрек: «Непреложно Проклятие Умы! Ею отменить невозможно. Но старшую дочерь царя Гималаев к зачатью Ты, Агни, склони, осененный моей благодатьи! Родит она сына с божественной силой и статью, Такого, что справится с боговраждебною ратью! И матерью Ума племяннику будет второю, Поскольку он Гангой рожден - ее старшей сестрою». Премного утешены Брахмой, не медля и часу, Отправились боги на гору святую, Кайласу. От века ее почитали хранилищем злата. Здесь Агни увидел безгрешную дочь Химавата. «Веленье бессмертного Брахмы,- сказал он,- святыня! И сына должны мы родить непременно, богиня!» Небесною девой прикинулась Ганга без гнева И Богу Огня предалась, как небесная дева. Пылая, он семя свое заронил ей во чрево. На Гангу оно оказало такое влиянье, Что каждая жилка ее излучала сиянье. Но время приспело, и Паваке молвит богиня: «Мне тягостен блеск несказанный - твоя благостыня! Час от часу он возрастает! Нести я не в силах Такое свечение великолепное в жилах. Во чреве моем словно пламень пылает алтарный. Мне страшно! Спаси меня, Иавака, бог огнезарный!» «Богиня, на скат в Гималаях, не слишком отвесный, Дитя положи!» - отвечает он Ганге небесной. И Ганга на землю холодную горного склона Слагает сверкающий плод богоносного лона. Едва он к земле прикоснулся на склоне покатом, Как стало его вещество пламенистое златом. Где почву прожгла неземной этой сущности едкость, Под ней серебро залегло, дорогое на редкость. По милости чудных лучей, проницающих в недра, Железо и красная медь их наполнили щедро. На цинк и свинец, чтобы не было в этом нехватки, Свеченья чудесного пущены были остатки. На листьях и травах густых пламеневшее злато, Как злато из Джамбу, волшебной реки, было свято. Лесистые склоны надели такое убранство, Что залито было немыслимым блеском пространство. У самых вершин мирозданья, пылающих яро, Из этого великолепья родился Кумара. Ему небожители дали шесть любящих нянек. Был звездами вскормлен и выняньчен Умы племянник. Криттики питомца, как сына родного, лелея, Растили, и боги дитя нарекли «Картикея». Сказали они: «Этот мальчик - наш отпрыск бесценный! Своими делами прославится он во вселенной». Купая ребенка, мужьям отвечали богини: «Мы Скандой - Воителем - звать его станем отныне. Видать по всему, что дитя - небожителям ровня. Во мраке сверкает его красота, как жаровня!» Шесть уст от природы имел богоравный младенец. Высот мирозданья недаром он был уроженец. И рос не по дням - по часам этот божий избранник, Которого сразу кормили сосцами шесть нянек. Когда он один выступал против демонской рати, Отваги и мощи с избытком хватало дитяти.

 

Часть тридцать восьмая (История царя Сагары)

Царь Сагара, древней Айодхьи счастливый владетель, Коня приготовил для жертвы, явив добродетель. Приставили к стойлу царёва отважного внука. Известна была Апшуману возничих наука, И, кроме того, превосходно стрелял он из лука. Промеж Гималаев и Виндхьи, угодная небу, Лежала земля, где вершили правители требу. Но ракшаса облик приняв, жеребца Шатакрату Украл и нанес градодержцу Айодхьи утрату. Все жречество кинулось тут же к царю: «Не порука в общенье с богами тебе молодечество внука. А то, что встречает препону твое благочестье, Иначе нельзя толковать, как худое предвестье! Найди жеребца, конокрада казни без пощады, Чтоб не было царскому богослуженью преграды! Расправишься с вором, повинным в таком святотатстве, И в жертву коня своего принесешь без препятствий!» Сын Maну когда-то взыскал за спятую заслугу Айодхьи царя и вторую цареву супругу. Вторая супруга Супарне сестрой приходилась. Десятками тысяч младенцев она разродилась И юных царевичей доблестью редкой гордилась. Айодхьи тогдашний властитель и шурин Супарны, Взывает к бесчисленным отпрыскам царь светозарный: «Присвоил коня моего похититель коварный! В какие края он угнал жеребца — неизвестно! Обрыскайте землю, ищите его повсеместно. Пускай ваши ногти, с алмазами твердостью споря, Всю толщу земную разроют от моря до моря, Чтоб найден был жертвенный конь — такова моя воля! А вора сюда привезите, ему не мирволя». Обегав прибрежья морские, долины и кряжи, Царевичи всюду искали виновника кражи. Что делать? Нигде ни похитчика нет, ни пропажи. Искали на суше, а конь — словно канул он в воду! Святой жеребец не давался цареву приплоду. Осталось им землю разрыть, по отцову приказу, Ногтями, что твердостью не уступали алмазу. Не только ногтями царевичи рыли, к несчастью: Еще — лемехами, лопатами, всякою снастью! Была сыновей у царицы несметная сила: Шесть тысяч помножить па десять она породила. На столько же йоджан под землю они углубились И в край супротивный, меж гор Джамбудвипы, пробились. Земля содрогалась, и тучи над нею клубились. Когда под землей стали дети царевы чудесить, А было их — ровно шесть тысяч помножить на десять, Подземные грады разрыв, наносила увечья Титанам, и змеям, и демонам рать человечья. Тогда божества и гандхарвы, титаны и наги Отправились, движимы высшей заботой о благе, Защиты искать у создателя нашего Брахмы: «Неужто должны превратиться в безжизненный прах мы? Разрывшие землю ногтями и всякою снастью, Становятся отпрыски Сагары нашей напастью! Несчетные чада, рожденные сим государем, Житья не дают под землей приютившимся тварям. Созданья живые они убивают, увечат. Страдают и те, что обидчикам смело перечат. Задеть их попробуй не словом укорным, но взглядом. В ответ непременно тебя обзовут конокрадом, Притом святотатцем, что дело, угодное небу, Прервал, помешав отслужить богохвальную требу». Но жалобу выслушав, Брахма ответил без гнева: «Защитник вселенной и тварей живых — Васудева. Ступайте спокойно и помните: бог изначальный Уже уготовил мучителям жребий печальный. За то, что себя запятнали худыми делами, Царевичей сгубит их собственной ярости пламя. Вселенной просторы, ее красоту и величье Хранит Васудева, принявший Капилы обличье. Земли бытие непреложно: рукою беспечной Разрушить ее никому не дозволит Предвечный». Меж тем сыновья, повинуясь отцову приказу, Ногтями, что твердостью не уступали алмазу, С неистовством прежним копали за милую душу, Пока не наткнулись на гороподобную тушу. Они распознали слона Вирупакшу, который Восточному краю земли был живою опорой. Едва головою качнет исполинская туша, Как сразу придет в содроганье от этого суша. Они обошли Вирупакшу кругом, уваженье Ему оказав, и продолжили в недра вторженье. Восток обозрели царевичи мало-помалу. По дну океана они прибрели в Расаталу. Слона Махападму увидели братья на юге. Исполнен величья, он землю держал без натуги. И Сауманаса — так Запада звали опору — Пред ними явился громадиной с добрую гору. Учтиво они оказали слону уваженье И, прочь удалившись, копали до изнеможенъя. Пока не открылось им таинство сомы броженья. Приблизясь к держателю Севера, Химапандуре, Они подивились его необъятной фигуре, И стати его благородной, и складчатой шкуре. Царевичей буйных — шесть тысяч помножить на десять — Покинули Химапандуру и ну куролесить. Они добрались наконец, преисполнены гнева, До тихой лужайки, где молча стоял Васудева, Капилы обличье приняв, у зеленого древа. Вблизи божества жеребец нестреноженный пасся. И каждый из отпрысков царских со злости затрясся! Несчетных царевичей тут охватило злорадство. Вскричали они: «Это ты совершил святотатство!» Деревьев стволы, валуны, сошники и лопаты Подняв, устремились вперед, исступленьем объяты: «Глупец! Конокрад! Мы поймали тебя, похититель Коня, что для жертвы готовил Айодхьи властитель!» Легко ли! Взбрело им на ум состязаться с Капилой, Что был наделен от рожденья божественной силой. Ему на хулу отвечать не хотелось хулою. Промолвил он «гм» — и царевичи стали золою.

 

Часть сорок вторая (Нисхождение Ганги)

«О доблестный и правдолюбивый отпрыск рода Икшваку! — начал Вишвамитра. — Послушай преданье о нисхождении священной реки Гапги на землю. Царством Кошалы правил в ту пору твой предок, правосудный властитель Бхагиратха. Сыновья Сагары — а было их шестьдесят тысяч, о бесценный мой! — пребывали, как тебе известно, в аду. Печальный жребий этих покойных царевичей Айодхьи тревожил добродетельного Бхагиратху, которому они приходились двоюродными дедами.

К царю Бхагиратхе был милостив мирозиждитель: «Ты мне угодил, добросклонный Айодхьи властитель! Твоим пожеланиям благочестивым я внемлю. Да будет по-твоему: спустится Ганга на землю!» Но Шива сказал: «Для земли непосильное бремя Возьму на себя и под Гангу подставлю я темя!» А Ганга, мирами тремя почитаема свято, Как старшая дочерь Владыки Снегов — Химавата, Рекой обернулась и, с небом простившись лазурным, Обрушилась Шиве на темя течением бурным. Подумала Ганга: «Я в пекло столкну его живо!» Но мысли ее прочитал и разгневался Шива: «Кудрями своими свяжу непокорные воды! Священная эта река не увидит свободы. У Шивы в кудрях заплутаешься, как в Гималаях». И Ганга распутать за тысячу лет не смогла их. Теченье реки, что блуждала, как пленная дева, Удерживал в буйных своих волосах Маха дева. Сквозь жесткие пряди его, как сквозь поросль густую, Священные воды пробиться пытались впустую. Но Шива признал Бхагиратхи заслугу святую. Он Ганге вину отпустил и сложил с нее кару. И хлынули волны великой реки в Бриндусару. На семь рукавов разделилась она при паденье. Довольству людскому служило протоков рожденье. И трое из них на восток понесли полноводье: Где Храдини, Панаши, Налини — там плодородье! На запад отправились трое, чаруя приятной Красой и даруя прохладой своей благодатной: Сучакшу, и Сита, и Синдху — названье тем водам Божественной Ганги, с небесным расставшейся сводом. Седьмым у великой реки был проток безымянный. Последовал он за повозкой царя осиянной. А праведный царь Бхагиратха, в могучей деснице Сжимая поводья, скакал в золотой колеснице. И вторили гулкие горы, гремя, как мриданги, Ревущим потокам с небес низвергавшейся Ганги. Созданья, рожденные влагой соленой и пресной, Летели стремглав по течению Ганги небесной: И в панцирях пестрых, семья черепах пресноводных Среди серебром отливающих рыб разнородных, И бездна творений морских: непонятные дива, У коих окраска затейлива, стать прихотлива. Порою внезапный толчок выбивал из потока Живые, как ртуть, существа, что взлетали высоко И вспыхнув, как молния, гасли в мгновение ока. Поток закипал, белоснежною пеной блистая. Казалось, над Гангой плыла лебединая стая. Иль в неба густой синеве белопенной грядою Беспечно неслись облака над священной водою. Меж тем, безупречная, волны катящая плавно, Красавица Ганга могла повернуть своенравно, Подчас удивляя и струй неожиданным взлетом, Как будто он в райском селенье рожден водометом. Из горнего мира лиясь, человеку на благо, Была восхитительна Ганги божественной влага. Река, обладавшая даром смывать прегрешенья, Исправно служила земле для ее украшенья. В блистающих водах, что свежестью дивной дышали, Ревнители веры свои омовенья свершали. Иные созданья, прекрасные ликом и статью, Утратили рай, ибо преданы были проклятью. Но с тела великого Шивы упавшее — свято! Несла очищенье пресветлая дочь Химавата От скверны духовной,— не только от грязи телесной, И грешным изгнанникам рай возвращала небесный. Меж тем колесница с тогдашним Айодхьи владыкой Неслась перед бурными водами Ганги великой. И вслед за его колесницей бессмертные боги Вдогонку пустились, покинув златые чертоги. Толпою отшельники мудрые шли за богами, Священную пыль поднимая босыми ногами. Небесные не отставали от них музыканты, И боговраждебные данавы — злые гиганты. И слуги Куберы со статью своей двуединой, Рожденные с телом людским, с головой лошадиной, И странные жители царства змеиного — наги, И злые болезни, что косят людей,— махораги. И двигались поступью плавной небесные девы За Гангой священной, упавшей с главы Махадевы. А Ганга струилась, даруя земле орошенье, И смыла навес, под которым богам приношенье Готовил отшельник, от мира избрав отрешенье. Был Джахну-мудрец раздосадован этим событьем, Поскольку уплыли дары его разом с укрытьем. И реку святую, такой оскорбившись гордыней, Он выпил, как будто и не было Ганги в помине! Восторгом охвачен был каждый божественный зритель: Великое чудо и впрямь совершил святожитель! Дивились бессмертные боги: «Проглочена в гневе, Она у тебя, как дитя, помещается в чреве!» И Джахну, что мастером был превращений волшебных, Наслушался вдоволь таких восклицаний хвалебных. Польщенный, он выпустил волны ее через уши, И вновь разлилась полноводная Ганга по суше. Но царь в преисподнюю мчится к двоюродным дедам, И дочь Гималаев за ним устремляется следом. И Сагары буйных сынов бескорыстный радетель, — По дну океана несется Айодхьи владетель. Могучую Гангу сдержал он с великим усильем. Она колесницу теснила воды изобильем. Он к пеплу двоюродных дедов приблизился с грустью, Но Ганга омыла его и направилась к устью. И что же? Царевичи ад покидают кромешный! К высотам небесным возносится сонм их безгрешный.

 

Часть сорок пятая (Пахтанье океана)

Под стать Амаравати — Индры столице — дышала Блаженством небесным представшая взору Вишала. Царевич, сияньем ее восхищенный, учтиво Ладони сложил, вопрошая про дивное диво: Кто городом этим для подданных счастия правит? Чей род знаменитый, какая династия правит? Поведай, отшельник святой, мне и сыну Сумитры!» И Рагху потомок услышал рассказ Вишвамитры: Был век золотой, когда асуры, так же как боги, Охвачены думой одной, пребывали в тревоге. Они рассуждали: «Чем немощным стать или старым, Не лучше ли впрямь заручиться счастливейшим даром — Священною амритой, дивным бессмертья нектаром? Для этого мы океан будем пахтать молочный. Мутовку возьмем и обвяжем веревкою прочной. Наместо мутовки пусть Мандары служит громада, А крепче веревки, чем Васуки-змей, нам не ладо!» На Мандару царственный змей был намотан кругами, И асуры начали пахтанье разом с богами. Пыхтя, он вгрызался в утесы, стоящие рядом. От этого вырвало Васуки собственным ядом. На скалы обрушившись яро, исполненный злобы, Добытчик нектара отраву изверг из утробы. Как будто бы пахтали тысячу лет они кряду Затем, чтоб жильцы трех миров погибали oт яду! Тут боги пустились на пастбище в поисках Рудры И слезно взмолились ему: «Защити, Благомудрый!» И бросились к Вишну другие: «От этой отравы Не дай нам погибнуть, Живого Хранитель всеправый!» С улыбкой приблизился Вишну — он был жизнелюбцем! — К суровому Шиве, стоящему тут же с трезубцем: «Узнай, Махадева, Властитель миров беспорочный! Нам первую дань океан посылает молочный. За то, что мы пахтали тысячу лет его кряду, Ты первую дань океана прими, как награду. О бог над богами! Твоей она будет по праву». И Вишну исчез. Махадева же выпил отраву. Богам остальным причинив огорчепья избыток, Глотал он, как амриту, этот ужасный напиток. Но Шива не умер, однако, по милости змея, Навек у него посинела могучая шея. Великого лука носитель,— он с этого часу В свою удалился обитель, на гору Кайласу. А боги и демоны вновь окунули в Кшироду Мутовку громадную на удивленье народу. Не пахтая, будто и не было привязи прочной, Все глубже она в океан погружалась молочный. Воскликнули боги: «Наплачемся с пахтаньем этим. Бессмертья нектар не добудешь барахтаньем этим!» Что делать? Пришлось обратиться к Нараяне снова: «О Вишну, хранитель всего, что есть в мире живого! Мы Мандару-гору не в силах поднять без подмоги! Даруй нам опору», — взмолились в отчаянье боги. Нараяна мудрый не медля придумал уловку И, став черепахою, спину подвел под мутовку. Он Мандару поднял, ее поместил посредине, Но Васуки шея пришлась на одной половине, А хвост на другой; за него небожители змея Тащили, поскольку осталась у демонов шея. К хвосту оттеснили богов злоприродные дружно, И тысячу лет они пахтали вместе натужно. Но рано ли, поздно ли час наступает урочный: Из волн поднялся Аюрведы творец непорочный. Сначала Дханваптари — то было первое чудо! — С кокосовой миской и посохом вышел оттуда. Небесные девы, как масло мутовкою, сбиты, Душистыми брызгами пены молочной покрыты, За ним появляются, пахтаньем чудным добыты. Чарующей прелестью лиц эти девы блистали, Но боги и асуры их за блудниц посчитали. Прекрасная Варуни, мужа искавшая рьяно, — За ними из волн показалась и дочь Океана. С отвергнутой асурами, несмотря на богатство, — В ней боги меж тем находили большое приятство. Амброзией вскормлен и вспоен водою проточной, Конь Индры всплывает, светясь белизною молочной. Скакун быстролетный, что облака в небе воздушней, Теперь у царя небожителей заперт в конюшне. За белым конем — Кауштубха — божественный камень, Из пены молочной возникнув, искрится, как пламень. Все боги и демоны ждут вожделенного чуда: Неужто не выйдет бессмертья нектар из-под спуда? Но час для добра и для худа приходит урочный, И амриту им океан посылает молочный. С ее появленья — о Рагху потомок! — с богами Свирепые асуры стали навеки врагами. Упорно стремясь к обладапью нектаром волшебным, Они обращаются к ракшасам боговраждебным. В ужасной борьбе поколений, семейств и династий Три мира не чают спасенья от этих несчастий. Тем временем был озабочен картиной печальной, Узрев истребленье взаимное, бог изначальный. Он девы, по имени Мохини, образ прекрасный Внезапно приняв, появляется в битве опасной. Неузнанный, он похищает с великой сноровкой Сосуд со священною амритой, чудной мутовкой Добытый совместно из пены молочной богами И асурами, что смертельными стали врагами».

 

Часть пятдесят вторая (Волшебная корова Камадхену)

Когда-то, в незапамятные времена, Вишвамитра был могущественным государем. Однажды, со своим многочисленным войском, прибыл он в обитель великомудрою подвижника, Васиштхи.

Мудрец добросклонный сказал Вишвамитре с улыбкой:

«Без пиршества с гостем расстаться я счел бы ошибкой. А если царю и его многочисленной рати Радушье я выкажу — будет пристойно и кстати!» «Довольно того, что принес ты мне воду в кувшине,— Изрек Вишвамитра. — Не надо иной благостыни! С дороги уста освежить пересохшие смог я, И смыл раскаленную пыль с обессилевших ног я. Не нужно мне, Васиштха, лучшего благотворепья, Чем эти, на пальмовых листьях, плоды и коренья! Когда удалюсь из обители этой безгрешной, Да будет мне благословением взор твой утешный!» Однако мудрец не хотел с Вишвамитрой расстаться, И царственный гость наконец принужден был остаться. Не мешкая, Васиштха кликнул рябую корову. К нему Камадхену явилась по первому зову. Не то чтобы пестрая шерсть придавала ей цену: Умела желанья людей исполнять Камадхену! Отшельник премудрый сказал ей: «Лесную обитель Украсил своим посещеньем великий властитель. Царя с многочисленным войском порадую пиром, И после того отпущу Вишвамитру я с миром. Тебя, Камадхену, затем я призвал па подмогу, Чтоб каждому яств и напитков досталось помногу. Что — сладко, что — горько, что — терпко, что — остро, что — кисло, Что — солоно, — сравнивать вкусы людские нет смысла! Сластена — один, у другого душа просит перцу. Старайся, чтоб каждому кушанье было по сердцу!» Корова, премудрому Васиштхе вняв с полуслова, С отменным стараньем исполнила волю святого, Тотчас угощенье для пиршества было готово. И сахарный свежий тростник, и душистая ладжа — От жареных зерен таких не откажется раджа! Холмы белоснежного риса и сладостей груды, Молочные реки и с пальмовым соком сосуды. Мясные навары, похлебки с приправою пряной, Настойки, валящие с ног, и напиток медвяный. Жpeцам и царевым советникам было раздолье. Пришлось по нутру и воителям это застолье. Тьма-тьмущая лучников там, не чинясь, пировала, Но Васиштха всех ублажил, накормив до отвала. Сияя, как солнце весеннее в месяце читра, С восторгом сказал святожителю царь Вишвамнтра: «Не ты мне, по я тебе, брахман, воздать был обязан Почет небывалый, что здесь мне тобою оказан! Отшельник святой! Предложу тебе славную мену: Сто тысяч коров получай за свою Камадхену. Тебе обещаю лелеять ее и беречь я. Жемчужину эту отдай мне, Сосуд Красноречья! Сокровища нужно вставлять в золотую оправу. Сиянье камней дорогих венценосцам по праву. Отнять у тебя Камадхепу могу я по праву!» Но дваждырожденный ответил: «Мне цену любую Сули — ни за чю не отдам Камадхену рябую! Ты вверился ложной надежде, Врагов Истребитель: Жилищем, как прежде, ей Васишгхи будет обитель! Недаром пекусь я об этом созданье чудесном, Как честью своей дорожащий — об имени честном. Какую замену найду я священной корове? Желанья и нужды мои Камадхену не внове. Воздать ли дары прародителям, жертву ли богу — Я кликну ее, и она прибежит на подмогу. Возможно ль расстаться мне с этим твореньем волшебным — Усердным, разумным и добрым, как воздух потребным?» Горя нетерпеньем, властитель откликнулся с жаром: «Тебя, святожитель, обрадую царственным даром! Четырнадцать тысяч слонов получай, Добросклонный! При них — золотые стрекала, украсы, попоны. Вдобавок сто восемь златых колесниц, Беспорочный, Коней, четвернями влекомых, окраски молочной. А также объезженных славно, лихих, но не буйных Одиннадцать тысяч моих скакунов златосбруйных. И тысячу тысяч лоснящихся, сытых, дебелых Коров — краспошерстых дымчатых, бурых и белых. Отшельник премудрый, коль скоро мала тебе плата, Проси у меня сколько хочешь алмазов и злата!» Но Васиштха молвил: «Чрезмерна она иль ничтожна, Желаний своих исполненье продать невозможно». Тогда Вишвамитра, открыто не выказав гнева, Велел Приближенным украсть Камадхепу из хлева. «Была я доверчивой, преданной, кроткой, послушной! За что ты отверг меня, Васиштха великодушный? Утратив хозяина, в руки владельца второю Попала я! — слезы лия, сокрушалась корова. — Желанья святые твои выполнять было любо, А царские слуги со мною обходятся грубо. Тобою накормлена рать Вишвамитры радушно, А этот злохитрый тебя обокрал криводушно!» Постылую стражу свою разметав, Камадхепу Тем самым конец положила докучному плену. У хижины, листьями крытой, беглянка с любовью Прижала к ногам святожителя морду коровью: «Хозяин мой благорассудный, зачем ты дозволил, Чтоб этот неправый властитель меня обездолил? Зачем на глазах господина, рожденного Брахмой, Меня увели, невзирая на горе и страх мой?» Ответил подвижник: «Тебя он похитил бессудно. Тягаться с монархом, владеющим ратью, мне трудно! Неужто властителю мира терпеть прекословье, Имея коней, колесницы, и войско слоновье, И пешую рать, над которой колышутся сгяги, И бьющих без промаха лучников, полных отваги?» Спросила корова-пеструха, являя смиренье: «Идет ли насилье с величием духа в сравненье? В занятьях святых упражняясь, мудрец безгреховный Владеет великим источником силы духовной. О Васиштха, ты, со своим преимуществом главным, Возьмешь перевес над могуществом самоуправным. По если тебе, святомудрый подвижник, угодно, При помощи силы духовной, что брахманам сродна, На месте владений царя я оставлю пустыню, Собью с него спесь, растопчу Вшнвамитры гордыню!» Мясистые губы разжав, замычала корова И рать создала, превзошедшую войско царево. Усильем ее рождены, повинуясь ей слепо, На царских воителей ринулись персы свирепо. И стали глаза Вишвамитры от гнева багровы. Обрушил он стрелы на войско волшебной коровы. Увидя, что персов редеют ряды, Камадхену Им шлет ионийцев и лучников шакских на смену. По бранному полю кровавые хлынули реки. Отменные были воители шаки и греки! Там пик златоострых торчало, что желтых тычинок: Не меньше, чем было у пестрой коровы рябинок! И рать Вишвамитри, как пламень конца мирозданья, Дотла истребили свирепые эти созданья!

Царь Вишвамитра, чья гордыня была сломлена неожиданной для него победой великого подвижника Васиштхи, убедился в преимуществе духовной мощи брахмана перед воинской силой кшатрия. Передав сыну престол, он удалился в священную местность, называемую Пушкарои. Питаясь плодами и кореньями, в ее дремучих лесах размышлял он о бренности мира и совершал подвиги, угодные богам.

Довольный его деяниями, четырехликий бог-мирознждитель даровал Вишвамитре брахманство и примирил его с Васиштхой.

 

Часть шестьдесят первая (Жертва царя Амбариши)

Айодхьи царем, Амбаришей, для жертвы, угодной Бессмертным богам, уготован был конь благородный. Но Индра из стойла украл скакуна, и, услыша Об этой пропаже, разгневался царь Амбариша. Айодхьи властителя жрец укоряет верховный: «Ты худо смотрел за конем, государь безгреховный! Богам обреченный, украден скакун чистокровный. Не станут бессмертные боги внимать пусторечью: Верни жеребца или жертву найди человечью!» В дорогу отправился царь, чтоб восполнить утрату. За жертву он тыщу коров предназначил в уплату. Он грады, селенья, лесные обители видел, В которых спасенье нашли святожители,— видел. Он, горы и реки минуя, в долину спустился. Однако никто на такую награду не льстился. Тем временем бросилось в очи Айодхьи владыке На склоне горы Бхригутупги жилище Ричики. С тремя сыновьями разумными, с доброй супругой Ричика премудрый владел этой ветхой лачугой. Правитель к нему обратился с почтительной речью: «Я жертву бессмертным богам обещал человечью! Троих сыновей беспорочных счастливый родитель, За тыщу коров одного мне отдай, святожитель!» Ричика ответил: «Оставь себе стадо коровье, Хотя бы стотысячным было его поголовье! Владыка Айодхьи! Мне глаза дороже мой старший, И первенца я не отдам за подарок монарший». А женщина молвила: «Старший — мужчине дороже, Но матери отпрыск милее, который моложе! Мне Шумана, младший, великая в жизни отрада, И чадо свое не отдам я за царское стадо!» Меж старшим и младшим рожденный, сказал Шупашепа: «Отец любит старшего, мать любит младшего слепо. Тогда сам собою вопрос разрешается трудный: Поскольку я — средний, бери меня, царь правосудный!» За среднего сына, его здравоумьем довольный, Дал перлов и злата родителю царь богомольный. При этом к сияющим перлам и чистому злату Обещанных тыщу коров он добавил в уплату, Смышленому юноше сесть повелел в колесницу, И царские кони обоих помчали в столицу. У рощи священной коней осадили с разбега: Красивую местность правитель избрал для ночлега. Меж тем Шунашепа узрел Вишвамитру, что рядом С другими святыми был занят вечерним обрядом. Голодный и жаждущий, на расстоянии пяди, Узрел он внушительный облик великого дяди. Вконец опечаленный, бледный, почти без понятья, Царю Вишвамитре упал Шунашепа в объятья: «Я продан за стадо коровье и горстку жемчужин. Откуда мне помощи ждать? Никому я не нужен. Постылое чадо, — не старший, не младший, но средний, Богам обреченный, лишенный надежды последней! — С мольбой продолжал Шунашепа, в глаза ему глядя: — Опорой мне стань, сердобольный и любящий дядя! Как сына спасает от гибели добрый родитель, Ты должен спасти меня, праведный царь-святожитель. В делах благочестья не смею мешать Амбарише! Однако обресть я хочу долгоденствие свыше. Айодхьи властитель, — пускай совершает он требу. Святая заслуга дорогу откроет мне к небу». Сказал Вишвамитра, исполнен участья и ласки: «Ты в Пушкаре, роще священной, живи без опаски!» Созвав сыновей, изронил он премудрое слово: «Потомство свое мы рождаем для блага людского. Тому в подтвержденье сегодня представился случай: Мы юношу можем спасти от беды неминучей. Отшельника сын, он явился сюда, как изгнанник, Но дорог мне, дети мои, как любимый племянник! И волю того, кто сейчас пребывает со мною, Исполнить вам должно, хоть собственной жизни ценою Став жертвою богу Огня, пусть одно мое чадо Поможет царю Амбарише в свершенье обряда. Пусть Агни суровый увидит в нем веры укрепу. Вдобавок от гибели мы защитим Шунашепу. Спасая и тело его, и безгрешную душу, Я клятвы своей пред лицом божества не нарушу!» Но царские дети, не внемля его наставленьям, На мудрое слово отца отвечали глумленьем. И, вызвав насмешки других сыновей Вишвамитры, К нему обратился тогда Мадхучанда злохитрый: «О царь благосветлый, безмерна твоя добродетель! Своих отвергая, ты сыну чужому радетель. Впадая с людскими законами в противоречье, Ты собственным отпрыскам выказал бесчеловечье, Тому уподобясь, кто пищей пожертвует вкусной Затем, чтоб отдать предпочтенье собачине гнусной». Вскипел Вишвамитра, внимая сему срамословью. От гнева глаза палились у подвижника кровью. Придя в исступленье, он всвм сыновьям без изъятъя, Как Васиштхи отпрыскам, вслух изрекает проклятья: «За то, что моим наставленьям внимать не хотели, За злые слова, что власы поднимают на теле, На свете прожить суждено вам десятки столетий, Собачиной мерзкой питаясь, как Васиштхи дети!» Коль скоро с отцовским проклятьем покончено было, Предстал мудрецу Шунашена, бродивший уныло. И тут же заверил несчастного сына Ричики В сердечной приязни своей покровитель великий. «Запомни, — сказал Вишвамитра, — с той самой минуты, Когда, ощущая на теле священные путы, Сандалом натертый, в багряных венках и одежде, К столбу Адидевы прикручен — есть место надежде! На пальмовых листьях тебе начертал я два гимна. Когда заповедный огонь воспылает бездымно, Ты Паваке пой славословья, хвали Шатакрату И честь непременно воздай его младшему брату!» Подвижника слово для юноши было священно. Два гимна твердил наизусть Шунашепа смиренно. «О Индра среди государей! — царю Амбарише Сказал он. — Престол твой блистающий — неба превыше. Не мешкай теперь, святомудрый: коль скоро преграду Тебе устранить удалось, мы приступим к обряду!» И царь в колеснице примчался великоблестящий Туда, где алтарь помещался, укрывшийся в чаще. Затем у жрецов испросил Амбариша согласье И жертву свою подготовить сумел в одночасье. Он знаки и символы сам разместил в окруженье, Как этого требует Агнц святое служенье. К столбу Адидевы веревкою был конопляной Прикручен отшельника отпрыск в одежде багряной. Едва отошел от святого столба Амбариша, Как ветер поднялся, бездымное пламя колыша. Стал юноша Паваку славить, хвалить Шатакрату И честь по заслугам воздал его младшему брату. Громов повелитель доволен был пуджей успешной, Великим богам угодил Шунашепа безгрешный. Ему, ублажившему трех небожителей кряду, Они долголетье теперь даровали в награду. Властитель Айодхьи особенно рад был обряду. Царю Амбарише за то, что явил благочестье, Счастливое было ниспослано свыше предвестье.

 

Часть шестьдесят шестая (История Ситы)

Блистая, как солнце весеннее в месяце читра, Явился к Митхилы властителю царь Вишвамитра. «Стремятся увидеть, — сказал он, — два доблестных брата Тот лук, что потомкам хранить завещал Деварата!» Владетель Митхилы о луке чудесном преданье Охотно поведал, царевичам двум в назиданье: «Известно, что к тестю незваным пршёл Махадева И требу нарушил в порыве обиды и гнева. С издевкой сказал он: «О боги! Напрасно мой тесть вам Сулился, что долю мою посчастливится съесть вам! — Он поднял свой лук: — У меня вы сегодня во власти, И стрелами ваши тела расчленю я на части». От этой угрозы исполнились боги смиренья И с Шивой, в тревоге, пустились искать примиренья. Свой лук, оборотом событий доволен премного, Богам он вручил наподобие дружбы залога. При этом сказал обладатель волшебного лука: «Храните его! Он теперь миролюбья порука. По воле бессмертных берег его царь Деварата. В огромный, булатом окованный ларь Деварата Сей редкостный лук уложил, где, подобно святыне, Оружье бесценное Шивы хранится доныне. Однажды я в поле провел борозду, и оттуда Дитя красоты несказанной глядело — о, чудо! Для сердца отцовского лучшей не зная утехи, Я девочку Ситой нарек и царевной Видехи. Но время прошло, и теперь добиваются Ситы Цари, что величьем и войском своим знамениты. К пленительной деве моей, не из лона рожденной, Держав повелители рвутся, что в град осажденный! Притом беспокойство великое терпит столица От уймы царей, пожелавших со мной породниться. Сказал я, что дева Митхилы достанется мужу, В котором отменную доблесть и мощь обнаружу. Пусть лук Махадевы тугой тетивою он стянет, Тогда лишь для девы желанным супругом он станет. Пружинистый лук женихи не из лона рожденной Стянуть не смогли тетивою, из мурвы сплетенной. Никто и поднять не сумел боготворного лука! Меж тем от приезжих была горожанам докука. На них женихи изливали свой гнев и досаду, Но длили годами упорную эту осаду. Столица моя пострадала, казна поредела, А наглость искателей Ситы не знала предела. Но боги послали мне войско, и, с помощью силы, Изгнал женихов незадачливых я из Митхилы. Попробуй поднять этот лук, — молвил Джапака Раме, — И Ситу получишь, предбудущий царь над царями!»

 

Часть шестьдесят седьмая (Лук Шивы)

«Блистающий лук, Деварате подаренный Рудрой, Дай Раме узреть», — Вишвамитра сказал благомудрый. И раджа велел принести этот лук знаменитый, Душистым сандалом натертый, цветами увитый. Пять сотен мужей превосходных, исполненных силы, В телегу впряглись по приказу владыки Митхилы. На восьмиколесной телеге сундук помещался. Под крышкой железной блистающий лук помещался. Узрел этот ларь и сложил для привета ладони Митхилы властительный царь, восседавший на троне. И мыслями он поделился тогда с Вишвамитрой, И с тем, кто рожден Каушальей, и с тем, кто — Сумитрой. .» Великий подвижник и храбрых царевичей двое Услышали мудрого Джанаки слово такое: «Сей лук запредельный был нашего рода святыней. Надеть на него тетиву, обуяниы гордыней, Соседние раджи напрасно пытались доныне. Ни боги, ни демоны им не владеют, — рассудим, Откуда уменье такое достанется людям? Стрелу наложить и напрячь тетиву для посылу, Когда этот лук человеку поднять не под силу!» «О Рама,— воскликнул тогда Вишвамитра, — о чадо! Увидеть воочью божественный лук тебе надо». И ларь, где хранилось оружье Владыки Вселенной, Открыл дивноликий царевич и молвил смиренно: «Я лук бесподобный тотчас подниму и с натугой Концы, если нужно, сведу тегивою упругой!» Мудрец и Мbтхилы владетель вскричали: «Отменно!» И Рама рукою за лук ухватился мгновенно, И поднял, как будто играючи, над головою, И туго сплетенной из мурвы стянул тетивою. Внезапно раздался удар сокрушительный грома: Десницей могучей царевич напряг до излома Оружье, что Джанаки роду вручил Махадева! В беспамятстве люди попадали справа и слева. Лишь царь, да мудрец Вишвамитра, да Paгху потомки Смогли устоять, когда лук превратился в обломки. «Воитель, сломавший божественный лук Махадевы, Достоин моей не из лона родившейся девы. Явил он безмерное мужество нашему дому! — С волненьем сказал государь Вишвамитре благому.— А Сита прославит мой род, если станет женою Великого Рамы, добыта отваги ценою».

По приглашению Джанаки прибыл в Митхилу престарелый царь Дашарата с сыновьями Бхаратой и Шатpyгхнои. С большой пышностью был совершен в столице Видехи свадебный обряд. Рама, согласно обету Джанаки, стал супругом прекрасной Ситы. Лакшмане была отдана рука другой приемной дочери государя, Урмилы, в то время как Бхарата и Шатругхна женились на двух его любимых племянницах.

 

Книга вторая. Айодхья

 

Часть первая (Добродетели Рамы)

Шатругхной к царю Лшвапати, любимому дяде Отправился Бхарата в гости учтивости ради. И были царем Ашвапати обласканы оба, Как будто обоих носила Капкеии утроба. Но помнили братья, покинув родные пределы, О том, что в Айодхъе остался отец престарелый. Шатрух хна да Бхарата были средь поросли юной, Как Индра великий с владыкою моря Варуной. Айодхьи правитель, чье было безмерно сиянье, Царевичей двух вспоминал па большом расстоянье. Своих сыновей он считал наилучшими в мире: Четыре руки от отцовского тела. Четыре! Но Рама прекрасный, что Брахме под стать, миродержцу, Дороже других оказался отцовскому сердцу. Од был, — в человеческом облике — Вишну предвечный, — Испрошен богами, чтоб Равана бесчеловечный Нашел свою гибель и кончитесь в мире злодейство. Возвысилась мать, что пополнила Рамой семейство, Как дивная Адити, бога родив, Громовержца. Лица красотой небывалой, величием сердца, И доблестью славился Рама, и нравом безгневным. Царевич отца превзошел совершенством душевным. Всегда жизнерадостен, ласков, приветлив сугубо, С обидчиком он обходился достойно, не грубо. На доброе памятлив, а на худое забывчив, Услугу ценил и всегда был душою отзывчив. Мгновенно забудет он зло, а добра отпечаток В душе сохранит, хоть бы жизней он прожил десяток! Он общества мудрых искал, к разговорам досужим Любви не питал и владел, как мужчина, оружьем. Себе в собеседники он избирал престарелых, Приверженных благу, в житейских делах наторелых. Он был златоуст: краспоречье не есть краснобайство! Отвагой своей не кичился, чуждался зазнайства. Он милостив к подданным был и доступен для бедных, Притом правдолюб и законов знаток заповедных. Священной считал он семейную преданность близким, К забавам дурным не привержен и к женщинам низким. Он стройно умел рассуждать, не терпел суесловья. Вдобавок был молод, прекрасен, исполнен здоровья. Свой гнев обуздал он и в дружбе хранил постоянство. Он время рассудком умел охватить и пространство. Чтоб суть человека раскрылась, его подоплека, — Царевичу было довольно мгновения ока. Искусней царя Дашаратхи владеющий луком, On веды постиг и другим обучался наукам. Царевич был дваждырожденными долгу наставлен, К добру и свершенью поступков полезных направлен. Он разумом быстрым постиг обхожденья искусство, И тайны хранть научился, и сдерживать чувства: Не вымолвит бранного слова, и, мыслью не злобен, Проступки свои, как чужие, он взвесить способен. Он милостиво награждал и смягчал наказанье. Сноровист, удачлив, он всех побеждал в состязанье. Как царства умножить казну — наставлял казначея. В пиру за фиглярство умел одарить лицедея. Слонов обучал и коней объезжал он по-свойски. Дружины отцовской он был предводитель геройский. Столкнув колесницы в бою иль сойдясь в рукопашной, Ни богу, пи асуру не дал бы спуску бесстрашный! Злоречья, надменности, буйства и зависти чуждый, Решений своих никогда не менял он без нужды. Три мира его почитали; приверженный благу, Имел он Брихаспати мудрость, Махендры отвагу. И Раму народ возлюбил и Айодхьи владетель За то, чю сияла, как солнце, его добродетель. И царь Дашаратха помыслил про милого сына: «Премногие доблести он сочетал воедино! На царстве состарившись, радости ждать мне доколе? Я Раму при жизни увидеть хочу на престоле! Пугаются асуры мощи его и отваги. Он дорог народу, как облако, полное влаги. Достигнуть его совершенства, его благородства Не в силах цари, невзирая на власть и господство. Мой Рама во всем одержал надо мной превосходство! Как правит страной необъятной любимец народа, Под старость узреть — головой досягнуть небосвода!» Велел Дашаратха призвать благославпого сына, Чтоб царство ему передать и престол властелина.

 

Часть седьмая (Мантхара празднество)

Случайно с террасы, подобной луне в полнолунье, На город взглянула Кайкейи служанка, горбунья. Она, — с колыбели приставлена к этой царице, — Жила при своей госпоже в Дашаратхи столице. И видит горбунья на улицах, свежих от влаги, Душистые лотосы, царские знаки и флаги. И дваждырожденных узрела она вереницы, Что сладкое мясо несли и цветов плетеницы, И радостных жителей города, валом валивших, Омытых водою, сандалом тела умастивших. Из божьих домов доносился напев музыкальный, На улицах слышался гомон толпы беспечальной. И чтение вед заглушалось порой славословьем, Мешалось с коровьим мычаньем и ревом слоновьим. Увидя льняные одежды на няньке придворной, Что взором своим изъявляла восторг непритворный, Горбунья окликнула няньку: «Скажи мне, сестрица, С чего ликованья полна Дашаратхи столица И щедро казну раздает Каушалья-царица? Сияет владыка земной, на престоле сидящий. Какое деянье задумал Великоблестящий?» Придворную няньку вконец распирало блаженство. «Наследника царь возлюбил за его совершенства, И завтра, едва засияет созвездие Пушья, — Ответила женщина эта, полна простодушъя,— Прекрасного Раму властитель венчает на царство!» Проснулись дремавшие в Мантхаре злость и коварство. Поспешно горбунья покинула эту террасу, Что видом своим походила на гору Кайласу. Царицу Кайкейи нашедшая в спальном покое, Прислужница гневно сказала ей слово такое: «Я радость и горе делила с тобой год от года. Хотя ты — и раджи супруга, и царского рода, Но диву даюсь я, Кайкейи! Heужто спросонья Закон отличить не умеешь ты от беззаконья? Медовых речей не жалели тебе в угожденье, На ложе супруги послушной ища наслажденья, Твой муж двоедушный наивную ввел в заблужденье! Придется тебе, венценосной царице, бедняжке, Ходить у любимой его Каушальи в упряжке! Обманщик услал благосветлого Бхарату к дяде И Раме престол отдает, на законы не глядя! Твой муж на словах, он походит на недруга делом. И эту змею отогрела ты собственным телом! Тебе и достойному Бхарате, вашему сыну, Чинит он обиду, надев благородства личину. Для счастья тебя, несравненную, рок предназначил, Но царь Дашаратха тебя улестил, одурачил. Спасибо скажи своему ротозейству, что ходу В Айодхье не будет кекайя семейству и роду! Скорей, Удивленно Глядящая, действуй, доколе Царевич еще не сидит на отцовском престоле!» Царица, и впрямь изумленная речью горбуньи, Сияла подобно осенней луне в полполунье. Она подарила служанке, вставая с постели, Свое украшенье, где чудные камни блестели. «О Мантхара, это известье мне амриты слаще! Пусть Раму на царство помажет Великоблестящий. Мать Бхараты — Рамой горжусь я, как собственным сыном. Ему из двоих предначертано быть властелином, — Сказала царица Кайкейи.— Мне дороги оба, Как будто обоих моя породила утроба. Два любящих брата не станут считаться главенством. О Мантхара, я упиваюсь душевным блаженством! За то, что известье твое принесло мне отраду, Проси, не чинясь, дорогая, любую награду!»

 

Часть восьмая (Козни Мантхары)

«Где Рама, там Бхарата... В мире не станет им тесно. Отцовской державой они будут править совместно». Ответила Мантхара: «Глупо ты судишь о власти, Бросаешься, недальновидная, в бездну несчастий. У Рагху потомка неужто не будет потомства? Откроется Бхарате царской родни вероломство. Глумленье изведает этот могучий: не брат же, А сын богоданный наследует новому радже! Известно, что дубу, растущему в чаще дремучей, Одна от порубки защита — кустарник колючий! С Шатругхною Бхарата дружен, — его покровитель, А Лакшмапа ходит за Рамой, как телохранитель, И ашвнпами, божествами зари и заката, Недаром зовутся в пароде два преданных брата. Пойми, госпожа, если Раму помажут на царство, Не Лакшману — Бхарату он обречет на мытарства! Пусть Раму отправит в изгнанье, в лесную обитель, А Бхарате царский престол предоставит властитель! Купаться в богатстве ты будешь, Кайкейи, по праву, Когда он родительский трон обретет и державу. Для льва трубногласный владыка слоновьего стада Противник опасный, с которым разделаться надо. Так Рама глядит на твое несравненное чадо! Над матерью Рамы выказывая превосходство, Не можешь надеяться ты на ее доброхотство. Коль скоро унизила ты Каушальи гордыню, Не сетуй, найдя в оскорбленной царице врагиню, И Раме, когда заполучит он земли Кошалы, С горами, морями, где спят жемчуга и кораллы, Покоя не будет, покамест он Бхарату-брата Не сгонит со света, как недруга и супостата!»

 

Часть девятая (Обещание Дашаратхи)

Кайкейи с пылающим ликом и гневной осанкой Беседу свою продолжала с горбатой служанкой: «Любимому Бхарате нынче престол предоставлю. Постылого Раму сегодня в изгнанье отправлю. Дай, Мантхара, средство, найди от недуга лекарство, Чтоб сыну в наследство досталось отцовское царство!» Тогда, погубить благородного Раму желая, Царице Кайкейи сказала наперсница злая: «Припомни войну между асурами и богами, Сраженья отшельников царственных с Индры врагами! Когда на богов непоборный напал Тимидхваджа, Взял сторону Ипдры супруг твой, властительный раджа, Но в битву с Громовником ринулся чары творящий, Личину меняющий, имя Шамбары носящий! Хоть асуров стрелы впились в Дашаратху, как змеи, В беспамятстве с поля его унесла ты, Кайкейи. Они изрешетили раджу, но муж твой, богиня, Твоей добродетели жизнью обязан поныне. За то, что осекся Шамбара, людей погубитель, Два дара в награду тебе посулил повелитель. Но ты отвечала, довольствуясь царским обетом: «Две просьбы исполнишь, едва заикнусь я об этом!» Поскольку тебе изъявил повелитель согласье, Ты можешь награду свою получить в одночасье! Рассказ твой, царица, хранила я в памяти свято. Правителя слово обратно не может быть взято. У раджи проси, — ведь спасеньем тебе он обязан! — Чтоб Рама был изгнан, а сын твой на царство помазан. Чего же ты медлишь, прекрасная? Время приспело! Престола для Бхараты нужно потребовать смело. Народу полюбится этот счастливый избранник, А Рама четырнадцать лег проживет как изгнанник. В Дом Гнева ступай и, — царя не встречая, как прежде, — На голую землю пади в загрязненной одежде!»

(Кайкейи удаляется в дом гнева)

«На мужа не глядя, предайся печали притворной, И в пламя он кинется ради тебя, безукорной! Сносить не способен твой гнев и твое отчужденье, — Он с жизнью готов распроститься тебе в угожденье. Ни в чем Дашаратха супруге своей не перечит. Пускай пред тобой жемчуга и алмазы он мечет, Ты стой на своем и не вздумай прельщаться соблазном. Даров не бери, упоенная блеском алмазным! Свое осознан преимущество, дочь Ашвапати: Могущество чудной красы и божественной стати! Когда бы не ты, Дашаратхе погибнуть пришлось бы. Исполнить обязан теперь повелитель две просьбы. Напомни, когда тебя с пола поднимет Всевластный, Что клятвой себя он связал после битвы опасной. Пусть Рама четырнадцать лет обретается в чаще, А Бхарату раджей назначит Великоблестящий». И слову горбуньи послушно Кайкейи-царица Вверялась, как ложной тропе — молодая ослица. «Почти с колесо, дорогая, твой горб несравненный. Его по заслугам украшу я цепью бесценной! В себе воплощает он все чародейства вселенной И служит вместилищем хитростей касты военной. Твой горб умащу я сандалом, — сказала царица, — Когда на отцовском престоле мой сын водворится! Как только прикажет властитель постылому Раме В леса удалиться, тебя я осыплю дарами. Убором златым увенчаю чело, как богине. О Мантхара, будешь купаться в моей благостыне!» Кайкейи на ложе блистала, как пламень алтарный, Но сказано было царице горбуньей коварной: «Коль скоро вода утечет — пи к чему и плотина! Должна ты в своей правоте убедить господина». В Дом Гнева царица прекрасная с этой смутьянкой Вошла, как небесная дева с надменной осанкой. Сняла украшенья свои золотые Кайкейи, Свое ожерелье жемчужное сбросила с шеи И, в гневе на голой земле распростершись, горбунье Сказала: «Коль наши старанья останутся втуне, Не будет ни Бхарате трона, ни Раме изгнанья, Царя известите, что здесь я лежу без дыханья! Нa что мне теперь жемчуга, и алмазы, и лалы? Умру, если Раме достанутся земли Кошалы!» Она отшвырнула свои драгоценности яро И, словно упавшая с неба супруга кимнара, Приникла к земле обнаженной пылающим телом И скорую смерть объявила желанным уделом. Царица, без ярких венков, без камней самоцветных, Казалась угасшей звездой в небесах предрассветных.

 

Часть десятая (Дашаратха находит Кайкейи)

В Кайкейи обитель — подобье небесного рая — Вошел повелитель, безлюдный покой озирая. Обычно царица Каккейи, в своем постоянстве, Царя ожидала на ложе в роскошном убранстве. И Maну потомок, любовным желаньем охвачен, Задумался, видом постели пустой озадачен. Царицей, некстати покинувшей опочивальный Покой, раздосадован был повелитель печальный. Привратницу спрашивать стал он о царской супруге, И женщина эта ладони сложила в испуге: «В Дом Гнева моя госпожа удалилась в расстройстве!» Властительный раджа туда поспешил в беспокойстве. Он жалость почувствовал к этой презревшей приличье Жене молодой, что забыла свой сан и величье, На голую землю сменив златостланное ложе. Кайкейи была ему, старому, жизни дороже! Безгрешный увидел ее, одержимую скверной. Она, как богиня, блистала красой беспримерной. Царица отломанной ветвью древесной казалась, На землю низринутой девой небесной казалась, Она чародейства игрой бестелесной казалась, Испуганной ланью, плененной в лесу звероловом..; И царь наклонился к поверженной с ласковым словом, - Слоновьего стада вожак со слонихою рядом, Что ранил охотник стрелою, напитанной ядом. Касаясь прекрасного тела супруги желанной, Сказал Дашаратха: «Не бойся! Как сумрак туманный Рассеяло солнце — твою разгоню я кручину. Поведай мне, робкая, этой печали причину!»

 

Часть одиннадцатая (Кайкейи требует два дара)

Полна ликованья, во власти опасной затеи, Как вестница смерти, к царю обратилась Кайкеии: «Приверженный долгу подвижник, о благе радетель, Ты дал мне великую клятву, Кошалы владетель. Свидетели — тридцать бессмертных, сам Индра — свидетель, И солнце, и месяц, и звезды, и стороны света Слыхали тобой изреченное слово обета. Известно гандхарвам и ракшасам, духам и тварям О щедрой награде, обещанной мне государем». Властитель Айодхьи пылал, уязвленный любовью. В объятьях Кайкейи — внимал он ее славословью. Взывала к богам восхвалявшая мужа царица, И лучник великий готов был жене покориться. «Мой раджа, напомню тебе о сраженье давнишнем, Где бились могучие асуры с Индрой всевышним. Шамбара изранил тебя, ненавистник смертельный, И ты бы, наверно, отправился в мир запредельный, Но, видели боги, - в тяжелую эту годину Кайкейи на помощь пришла своему господину! И были два дара обещаны мне по заслугам Тобой, Дашаратха, моим венценосным супругом. Ты слово из уст изронил, и оно непреложно. А если ты клятву преступишь, мне жить невозможно! Властитель, нарушив обет, пожалеешь об этом: Тобой оскорбленная, с белым расстанусь я светом!» Весьма опечалился раджа, собой не владея. Казалось, оленя в капкан завлекает Кайкейи. Она расставляла тенета, готовила стрелы. Добычей охотничьей стал властелин престарелый. И волю свою изъявила немедля царица: «Хотя ожидает помазанья Рамы столица, Не сын Каушальи, но Бхарата пусть воцарится! А Рама четырнадцати лет из бересты одежду Пусть носит в изгнанье, утратив на царство надежду. Ты Раму в леса прикажи на рассвете отправить, Дабы от соперника Бхарату разом избавить! Пускай возликует законный наследник, по праву Отцовский престол получив и Кошалы державу. Два дара обещанных дай мне, Айодхьи владетель! О царь, нерушимое слово — твоя добродетель!»

 

Часть двенадцатая (Раджа отвечает Кайкейи)

Злосердью Кайкейи-царицы, ее своеволыо Дивился властитель, пронзенный внезапною болью. Он вслух размышлял: «Искушает меня наважденье, Мутится мой ум или душу томит сновиденье?» И раджа, Кайкейи жестокое слово услыша, Всем телом дрожал, как олень, зверолова услыша. Дыханье царя, оскорбленного речью супруги, Казалось шипеньем змеи зачарованной в круге. «О, горе! — вскричал побуждаемый честью и долгом, На голой земле пролежавший в беспамягстве долгом. - Зачем, ненавистница, волю дала душевредству? Какие обиды чинил тебе Рама, ответствуй? — И, праведным гневом палим изнутри, как жаровней, Добавил: — Дарил тебя Рама любовью сыновней! Зачем же ущерб, недостойной натуре в угоду, Наносишь ему и великому нашему роду? Не царские дочери, по ядовитые змеи Подобно тебе поступают, — сказал он Кайкейи. — Себе па погибель я ввел тебя в наше семейство! В упадок повергнет Кошалу твое лиходейство! Скажи, за какую провинность я Раму отрину? За что нанесу оскорбленье любимому сыну? Его добродетели славит народ повсеместно. Да будет об этом тебе, криводушной, известно! С богатством расстался бы я, с Каушальей, Сумитрой ... Но Рама? Да что тебе в голову впало, злохитрой! Мой Рама — отрада отца, воплощенье отваги. Без солнца земля проживет и растенье — без влаги, Но дух мой расстанется с плотью, когда я безвинно, По воле твоей изгоню благосдавного сына. Пусть водами Индры не будет омыта природа, И Сурья на землю лучей не прольет с небосвода! Но вид уходящего Рамы для сердца надрывней, Чем яркого солнца утрата и радужных ливней! Так царствуй, змея вредоносная, с Бхаратой вместе Стране в поруганье и нашему роду в бесчестье! Когда государство Кошалы повергнешь в упадок, Врагам поклонись, чтоб они навели в ней порядок! Зачем, раскрошившись, из этого скверны сосуда Не выпали зубы, когда изрыгалась оттуда Хула на того, от кого не видала ты худа? С рожденья мой сын благородства печатью отмечен. Мой Рама с людьми благодушен, приветлив, сердечен, Почтителен, ласков, безгневен, душою не злобен. Мой Рама обидного слова изречь не способен! Исчадье бесстыжее царского дома Кекаия, Не думай, чудовищной речью меня подстрекая, Что я для тебя, скудоумной, пущусь на злодейство! Державу замыслила ты погубить и семейство. Постылая лгунья, претит мне твое лицедейство!» Врагов сокрушитель, под стать одинокой вдовице, Рыдая, ударился в ноги жестокой царице. Как в муке предсмертной, супругу молил он усердно; «Ко мне, госпожа дивнобедрая, будь милосердна!»

 

Часть тринадцатая (Мольба Дашаратхи)

И снова просил у Кайкейи пощады властитель, Проживший свой век добродетельно, долга блюститель: «Не прихоти ради,— о пользе державы радея, Преемника раджа себе избирает, Кайкейи! Царица с округлыми бедрами, с ликом прекрасным, Дай Раме Айодхьи правителем стать полновластным! И Раму, и Бхарату — любящих братьев обрадуй! Тебе почитанье народное будет наградой». Стремясь победить нечестивицы злость и предвзятость, Молил он: «Уважь мою старость, наставников святость!» Глаза повелителя были от слез медно-красны, Но были его увещанья и просьбы напрасны. На землю свалился в беспамятстве раджа несчастный. Весьма оскорбленный супругой своей непреклонной, Он горько вздыхал и ворочался ночью бессонной. Когда на заре пробудили царя славословья, Велел он певцу отойти от его изголовья.

(3a Рамой посылают царского возничего Сумантру.)

 

Часть пятнадцатая (Сумантра во дворце Рамы)

Помазанья Рамы ждала с нетерпеньем столица. По городу лихо Сумантры неслась колесница. Дворец белоснежный узрел, торжествуя, возница. Красой отличались ворота его и террасы. Он высился вроде горы осиянной, Кайласы, Казалось, блистает не Рамы, по Индры обитель, Что в райском селенье воздвигнул богов повелитель. Обилыо камней драгоценных, златым изваяньям Громады порталов обязаны были сияньем. Огромный дворец походил па пещеру златую, Что Меру собою украсила, гору святую. В покоях сверкали гирлянды жемчужин отменных, Искрились тяжелые гроздья камней драгоценных. И, белым сандалом изысканно благоухая, Подобно туманом повитой вершине Малайя, Был полон дворец журавлей белокрылых, павлинов, Что дивно плясали, хвосты опахалом раскинув. А стены — приятное зрелище стад беззаботных — Являли резцом иссеченных прекрасных животных. Как месяц, как солнце, блистающий, стройный сверх меры, Дворец богоравного Рамы, — жилище Куберы, Небесную Индры обитель узрел колесничий, С пернатыми пестрыми, с разноголосицей птичьей, Горбатых прислужников, замерших в низком поклоне, И граждан Айодхъи, что, Раму увидеть на троне Желая, стеклись ко двору и сложили ладони. В дворцовом саду обретались олени и птицы. Сумантра, коней осадив, соскочил с колесницы, И, дрогнув, забилось от радости сердце возницы. Он трепет внезапный восторга почувствовал кожей: На ней волоски поднимались от сладостной дрожи. У царской обители, схожей с горою Кайласа, Толпился народ в ожиданье счастливого часа. Увидел Сумантра и Рамы друзей закадычных, Мужей — обладателей многих достоинств отличных. Олени, павлины гуляли у царского дома, Что блеском сравнялся с жилищем Властителя Грома. Внимая веселым речам, просветленные лица Встречая, направился в опочивальню возница.

 

Часть шестнадцатая (Пробуждение Рамы)

Сумантра не мог пренебречь соблюденьем приличий. И в спальном покое почтил песнопеньем возничий Того, кго, блистая, простерся на царственном ложе. Был солнцу в зените подобен царевич пригожий. Промолвил Сумантра: «О сын Каушальи прекрасный, Не медли! Тебя призывает родитель всевластный. О Рама, коль скоро взойдешь на мою колесницу, Мы ждать не заставим его и Кайкейи-царицу!»

 

Часть семнадцатая (Рама едет к Дашаратхи)

Торжественно двинулся Рама по улице главной, И сладостный дым фимиама вдыхал Богоравный. Украшенный стягами пестрыми град многолюдный Увидел Айодхьи предбудущий царь правосудный. Его окружало цветистых знамен колыханье, Он чувствовал запах сандала, алоэ дыханье. Дома белоснежные в городе этом чудесном, Блистая, вздымались под стать облакам поднебесным. Дорогою царской везли Многосильного кони. В курильницах жгли драгоценную смесь благовонии. Навалены были сандала душистого груды, И дивно сверкали круюм жемчуга, изумруды. Льняные одежды и шелковые одеянья, Венки и охапки цветов добавляли сиянья. Блестела везде по обочинам утварь из меди С великим обильем припасов и жертвенной снеди. Подобен пути, что избрал в небесах Жизнедавец, Был радостный путь, оглашаемый тысячью здравиц. Он кадями рисовых клецок, поджаренных зерен Был щедро уставлен, окурен сандалом, просторен. Сюяли чаны простокваши: цветов плетеницы На всем протяженье украсили ход колесницы.

Возничий Сумантра привез Раму во дворец.Престарелый властитель Айодхьи, обливаясь слезами, восседал на престоле вместе с любимой супругой и был не в силах объявить Раме свое решение.

Встревоженный видом Дашаратхи, доблестный царевич стал расспрашивать Кайкейи о том, какое горестное сооытие послужило причиной столь великого расстройства государя. Царица, без тени смущенья, поведала Раме о происшедшем.

«Да прикажи мне отец мой и повелитель броситься в огонь — и то я выполню волю его без колебаний,— ответил ей благородный Рагхава.— Из уважения к данному им обету я отправлюсь в лесную чащу, облачусь в одежду из древесной коры и уберу волосы в пучок, как это делают святые отшельники. В лесу Дандака проживу я четырнадцать лет безотлучно».

Сита — воплощение любви и верности — пожелала следовать в изгнание за своим супругом. Лакшмана, преданный брат, также ни за что не соглашался покинуть богоравного царевича перед лицом постигшей его беды. С трудом согласился Рама уступить их настояниям.

Бессердечная Кайкейи сама принесла для будущих отшельников грубые одежды из древесной коры и велела им тут же сменить свое убранство на этот непривычный наряд. На глазах у Дашаратхи цареьичи переоделись. Меж тем Сита, блистающая красотой в одеянье из желтого гаелка, глядя на платье из древесной коры, затрепетала, словно лань при виде охотника, расставляющего тенета.

Заливаясь слезами, она с помощью Рамы пыталась исполнить желание Кайкейи.

Возмущенный, опечаленный горестным зрелищем, Да-шаратха бранил и упрекал царицу в жестокосердии. По приказу престарелого правителя Кошалы его приближенные принесли богатое убранство и драгоценности для Ситы, а также оружие и снаряжение для обоих царевичей.

 

Часть сороковая (Горе Айодхьи)

Cумантра, как Матали — Раджи Богов колесничий, — До тонкостей ведал придворный обряд и обычай. Ладони сложив, пожелал он царевичу блага И молвил: «О Рама, твоя беспредельна отвага. Взойди на мою колесницу! Домчу тебя разом. Поверь, доброславный, моргнуть не успеешь ты глазом. Четырнадцать лет обретаться вдали от столицы Ты должен теперь, изволеньем Кайкейи-царицы!» Меж тем на повозку златую по собственной воле Прекрасная Сита взошла, покорившись недоле. И солнечный блеск излучали ее украшенья — Невестке от свекра властительного подношенья. Оружье для Рамы и Лакншаны Великодарный Велел поместить в колеснице своей златозарной. Бесценные луки, мечи, и щиты, и кольчуги На дно колесницы сложили заботливо слуги. Обоих царевичей, Ситу прекрасную — третью, Помчала коней четверня, понуждаемых плетью. На долтие годы великого Раму, как птица, Как яростный вихрь, уносила в леса колесница Отчаявшись, люди кричали: «Помедли, возница!» Шумели, вопили, как будто не в здравом рассудке, Как будто умом оскудели, бедняги, за сутки. И рев разъяренных слонов, лошадиное ржанье Внимали вконец обессиленные горожане. За Рамой бежали они, как от зноя спасаясь, Бегут без оглядки, в теченье речное бросаясь, — Бежали, как будто влекло их в жару полноводье, — Бежали, крича: «Придержи, колесничий, поводья!» «Помедли! — взывали столичные жители слезно, — На Раму позволь наглядеться, покамест не поздно! О, если прощанье могло не убить Каушалью, Ее материнское сердце оковано сталью! Как солнце блистает над Меру-горой каждодневно, Так, следуя солнца примеру, Видехи царевна Навечно душой со своим повелителем слита. Послушная дхарме, супругу сопутствует Сита. О Лакшмана, благо пребудет с тобой, доброславным, Идущим в изгнанье за братом своим богоравным!» Бегущие вслед колеснице Икшваку потомка, Сдержаться не в силах, кричали и плакали громко. И выбежал царь из дворца: "Погляжу я на сына!" А царские жены рыдали вокруг властелина, — Слонихи, что с ревом стекаются к яме ужасной, Где бьется, плененный ловцами, вожак трубногласный. И царь побледнел, словно месяца лик светозарный В ту пору, когда его демон глотает коварный. Увидя, что раджа становится скорби добычей, Вскричал опечаленный Рама: «Гони, колесничий!» Как только быстрей завертелись резные ободья, Взмолился народ: «Придержи, колесничий, поводья!» И слезы лились из очей унывающих граждан: Предбудущий раджа был ими возлюблен, возжаждан! И эти потоки текли, как вода дождевая, Взметенную скачкой дорожную пыль прибивая. И слезы, — как влага из чашечки лотоса зыбкой, Чей стебель внезапно задет проплывающей рыбкой, — У женщин из глаз проливались, и сердце на части Рвалось у царя Дашаратхи от горькой напасти. За сыном возлюбленным двинулся город столичный, И выглядел древом подрубленным царь горемычный. И Раме вдогон зазвучали сильнее рыданья Мужей, что увидели старого раджи страданья. «О Рама!» — одни восклицали, объяты печалью, Другие жалели царевича мать, Каушалью. И горем убитых, бегущих по Царской дороге, Родителей Рама узрел, обернувшись в тревоге. Не скачущих он увидал в колесницах блестящих, Но плачущих он увидал и безмерно скорбящих. И, связанный дхармой, открыто в любимые лица Не смея взглянуть, закричал он: «Быстрее, возница!» Толкая вперед, как слона ездового — стрекало, Ужасное зрелище в душу ему проникало, Подобно тому, как стремится корова к теленку, Рыдая, царица бежала за Рамой вдогонку. «О Рама! О Сита!» Но жалобный стон Каушальи! Копыта коней, по земле колотя, заглушали.

 

Часть пятдесят девятая (Рассказ Сумантры о проводах Рамы)

Вернувшись в Айодхью, Сумантра сказал: «Повелитель, Держава твоя — неизбывного горя обитель! Поникли деревья прекрасные, полные неги, — Сказал он,— увяла листва, и цветы, и побеги. О раджа, везде пересохли пруды и озера, И в дебрях не видно животных, приятных для взора. Не бродят стадами слоны трубногласные в чаще, Немой и пустынной, как будто о Раме скорбящей. Сомкнулись душистые лотосы, грязным налетом Подернута влага речная и пахнет болотом. Не видно ни рыбок, ни птиц, умиляющих душу, Весельем своим оживляющих воды и сушу. Густые деревья, что были цветеньем богаты, Теперь оскудели, утратив свои ароматы. Где ветви клонились, плодами душистыми славясь, Там вянущий цвет не сменяет упругая завязь! О бык среди Ману потомков, при въезде в столицу, Встречая пустую, без Рамы, твою колесницу, Никто не приветствовал нынче Сумантру-возницу! На Царском пути я услышал толпы многолюдной Рыданья о Раме, свершающем путь многотрудный. И жены у башенных окон, сдержаться не в силе, Стонали и слезы из глаз неподкрашенных лили. И, Рамы не видя, прекрасные эти, в печали, Сквозь горькие слезы, друг дружку едва различали, В стеченье народа, где плакали все без изъятья, Друзей от врагов распознать не хватало понятья. Почуя людскую разладицу и неустройство, Слоны ездовые и кони пришли в беспокойство. О раджа великоблестящий, подобна отныне Столица твоя Каушалье, скорбящей о сыне». И слово супруге сказал наделенный всевластьем Правитель Айодхьи, своим сокрушенный злосчастьем: «Без Рамы — тонуть в океане кручины остался! С невесткой — что с берегом бурной пучины расстался Мои воздыхапья, — сказал он, — как волн колыханье. Воздетые руки, — сказал он, — как рыб трепыханье. Горючие слезы, — сказал он, — морские теченья. И пряди седые, — сказал, — водяные растенья. Горбуньи коварная речь — крокодилов обилье. Кайкейи — врата в преисподнюю, морда кобылья!»

 

Часть шестьдесят девятая (Сон Бхараты)

Ночною порой, с появленьем посланников знатных, Привиделось Бхарате много вещей неприятных. С трудом на заре пробудился царевич достойный, Тоску и тревогу вселил в пего сон беспокойный. Тут сверстники Бхараты, видя царевича в горе, Ему рассказали немало забавных историй. Умели они толковать о смешных небылицах, Плясать, побасёнки и притчи разыгрывать в лицах. Но Бхарата, горестно глядя на эти потуги, Промолвил: «Недоброе знаменье было мне, други! Нечесаный, бледный, мне снился отец ненаглядный. Свалился он в пруд, от навоза коровьего смрадный. Он плавал со смехом и, каши отведав кунжутной, — Я видел, — из пригоршней масло он пил поминутно. Все тело царя Дашаратхи лоснилось от масла. Упала на землю луна и мгновенно погасла. Иссякшие воды морские и землю во мраке Узрел я, и сразу объял меня ужас двоякий. Еще мне привиделись нынче другие напасти: Что бивень слона ездового распался на части, Что жарко блиставшее пламя внезапно потухло, Что разом листва на деревьях свернулась, пожухла. Мне снилось: окутаны дымом, обрушились горы, А твердь под ногами разверзлась — и нет им опоры! И в черном убранстве — отца на железном сиденье, Влекомого женщиной черной, мне было виденье. Царя украшали багряных цветов плетеницы. Ослов увидал я в оглоблях его колесницы, Что к югу стремилась, а мерзкая ракшаси в красном Глумилась над ним, сотрясаема смехом ужасным. Чью гибель, друзья, знаменует виденье ночное? В нем было для нашего рода предвестье дурное! Кто едет во сне в колеснице, влекомой ослами, Тому угрожает костра погребального пламя! И горло мое пересохло, и дружеской шутке Внимать я не в силах, как будто не в здравом рассудке, Дрожу от боязни, хоть страх недостоин мужчины. Слабеет мой голос, поблекла краса от кручины. Я словно в разладе с собою самим без причины».

За Бхаратой, гостившим у своего дяди, царя народа кекайя, Ашвапати, были отряжены гонцы из Айодхьи. На расспросы встревоженного царевича они не отвечали ни слова. Вернувшись в столицу Кошалы, Бхарата поспешил во дворец. Там узнал он от Кайкейп о ее корыстных происках, из-за коюрых скончался царь Дашаратха, чье сердце не могло вынести разлуки с любимым сыном. Бхарата не чувствует себя вправе занять отцовский престол. Моля царицу Каушалыо о прощенье, он клянется разыскать Раму и привезти в Айодхью, дабы вернуть старшему брату, законному наследнику, царство, завещанное отцом.

Совершив погребальный обряд и собрав неисчислимое войско, благородный Бхарата отправляется на поиски Рамы.

 

Часть восемдесят третья (Путешествие Бхараты)

Почтительный Бхарата, еле дождавшись денницы, Чтоб свидеться с братом, велел заложить колесницы. Передние шли со жрецами, с мужами совета И были под стать колеснице Дарителя Света. И десятитысячной ратью слоны боевые За Бхаратой двинулись, как облака грозовые. Там было сто раз по шестьсот колесниц, нагруженных Отрядами ратников, луками вооруженных, — Сто раз по шестьсот колесниц, оснащенных для боя, В которых отважные лучники ехали стоя. Сто тысяч наездников храбрых но данному знаку Погнали сто тысяч копей за потомком Пкшваку. Царицы, как праздника ждущие Рамы возврата, Сидели в повозках, отлитых из чистого злата. За Бхаратой следуя, слушая грохот и ржанье, О Раме беседуя, радовались горожане. Они восклицали, бросаясь друг другу в объятья: «Вы Раму и Лакшману скоро увидите, братья! Добро, воплощенное в Рагху великом потомке, Рассеет печали земные, как солнце — потемки!» В стремленье найти благородного Раму едины, На поиски вышли достойные простолюдины, Что дивно алмазы гранят, обжигают кувшины. Явились прядильщики шелка и шерсти отменных, Сверлильщики узких отверстий в камнях драгоценных, Искусники тe, что куют золотые изделья, Павлинов ловцы, продавцы благовонного зелья. Там первой руки мастера-оружейники были, Ткачи, повара, лицедеи-затейники были. Там лекари, виноторговцы, закройщики были, Чеканщики, резчики, банщики, мойщики были. И пильщики, и рыбаки, бороздившие воды, И лучшие из пастухов — главари, верховоды. Стекло выдувая, кормились умельцы иные, Другие — одежды выделывали шерстяные. В телегах, влекомых быками, за Бхаратой следом Отправились брахманы, жизнь посвятившие ведам. Сандалом тела умастили, сменили одежду И Раму увидеть лелеяли в сердце надежду. Торжественно двигались копи, слоны, колесницы За отпрыском братолюбивым Кайкейи-царицы. На праздничный лад горожане настроены были, Весельем охвачены Бхараты воины были. И долго царевич терпел путевые мытарства, Но Гангу увидел, вступая в нишадское царство. К столице нишадской он конскую рать и слоновью Привел осмотрительно, движимый братской любовью. Там царствовал Гуха. Он Рамой не мог надышаться, И Рама любил за величие духа пишадца. К стенам Шрингавера и Ганги божественным водам Приблизилось Бхараты войско торжественным ходом И замерло... Резвые стаи гусей златоперых Играли, красуясь, на этих прибрежных просторах. Священные волны увидел Айодхьи правитель, Лесами поросшие склоны и Гухи обитель. Не чужд красноречья, он молвил сановникам знатным: «Я нашему войску, готовому к подвигам ратным, У Ганги великой, что слиться спешит с океаном, Велю па приволье немедля раскинуться станом! Как только забрезжит над Гангой денницы сиянье, Мы все переправимся и совершим возлиянье Водой, чтобы радже земному, почившему в благе, В селеньях небесных не знать недостатка во влаге». Усталое воинство спало, но, братниной доле Сочувствуя, Бхарата глаз не смыкал поневоле: «О Рама, ты должен сидеть на отцовском престоле!»

 

Часть девяносто четвёртая (Слово Рамы о красоте Читракуты)

Возлюбленный сын Дашаратхи царевне Видехи Горы пестроцветыой открыл красоту и утехи; Желая развеять печаль и душевную смуту, Как Индра — супруге своей, показал Читракуту: «При виде такой благодати забудешь мытарства, Разлуку с друзьями, утрату отцовского царства. Дивись, луноликая, стаям бесчисленным птичьим И пиков, пронзающих небо, любуйся величьем, Окраской волшебной утесы обязаны рудам. Серебряный пик и пунцовый соседствуют чудом. Вон желтый, как будто от едкого сока марены, И синий, как будто нашел ты сапфир драгоценный. Искрится хрустальный, поблизости рдеет кровавый, А этот синеет вдали, как сапфир без оправы! Иные мерцают, подобно звезде или ртути, И царственный облик они придают Читракуте. Оленей, медведей не счесть, леопардов пятнистых И ярких пернатых, ютящихся в дебрях тенистых. Богата гора Читракута анколой пахучей, Кунжутом, бамбуком, жасмином и тыквой ползучей, Ююбой и манго, эбеновым деревом, хлебным, Анюкой, цитронами, вараной — древом целебным, И яблоней «бильвой», и асаны цветом лиловым, И яблоней розовоцветной, и болиголовом, Медовою мадхукой, вечнозеленою бхавьей, — Ее упоительный сок — человеку во здравье. Блаженством и негой любовной объяты кимнары, На взгорьях тенистых играют влюбленные пары. На сучьях развесив убранство, мечи и доспехи, Резвятся четы видьядхаров, царевна Видехи! Размытые ложа и русла речные похожи На складки слоновьей, покрытой испариной, кожи. Цветочным дыханьем насыщенный ветер ущелья Приносит прохладу и в сердце вселяет веселье. Деревьям густым, пестрокрылых пернатых приюту, Я радуюсь вместе с тобой, возлюбив Читракуту. Теперь нам обоим, взойдя на прекрасную гору, Придется встречать не однажды осеннюю пору. Я взыскан двоякой наградой: и Бхарату-брата Никто не обидел, и слово отцовское свято! Охотно ли здесь разделяешь со мною, царевна, Все то, что приятно — словесно, телесно, душевно? От царственных предков мы знаем: в леса уходящий Питается амритой, смертным бессмертье дарящей. Утесы тебя обступают кольцом прихотливым, Сверкая серебряным, желтым, пунцовым отливом. Ночами владычицу гор озаряет волшебно Огнистое зелье, богатое силой целебной. Иные утесы подобны дворцу или саду. Другой: обособленно к небу вздымает громаду. Мне кажется, будто земля раскололась, и круто Из лона ее, возблистав, поднялась Читракута. Из листьев пуннаги, бетеля, из лотосов тоже Любовникам пылким везде уготовано ложе, Находишь цветов плетеницы, плоды под кустами. Их сок освежающий выпит влюбленных устами. Водой и плодами полна Читракута сверх меры, А лотосам равных не сыщешь в столице Куберы! Свой долг выполняя, с тобою и Лакшманой вместе Я счастлив, что роду Икшваку прибавится чести».

 

Часть девяносто девятая (Встреча братьев)

Узрел добродетельный отпрыск покойного раджи Тот край, о котором он слышал рассказ Бхарадваджи. «Взгляните, вдали поднимается дыма завеса, Огни алтарей зажигают насельники леса. Мапдакини волн позлащенных я вижу теченье И Лакшманы, брата, во всем узнаю попеченье. Кусками древесной коры он выкладывал знаки, Дабы находить без опаски дорогу во мраке. Друг друга на бой выкликая, свирепствуя в течке, По склонам слоновьи самцы пробираются к речке. И страшен их рев трубногласный, когда в поединке, Сшибаясь клыками, столкнутся на узкой тропинке. У хижины — куши охапки и ворох душистых Цветов, что растут в изобилье на склонах лесистых. Кизяк подле хижины высушен столь домовито, Что в зимней ночи не озябнут ни Рама, ни Сита. Как бедный изгнанник, находится здесь поневоле Потомок Икшваку, достойный сидеть па престоле. На Раму без умысла злого навлек я немилость. И с этого часа душой овладела унылость. Мне горько, что сын Дашаратхи великоблестящий, Коварством застигнут врасплох, обретается в чаще. Упасть ему в ноги — что может быть сердцу приятней? — Дабы заручиться опять благосклонностью братней!» Покрыта душистой листвой ашвакарны и шала, Просторная хижина свежестью леса дышала. И куша-травою полы были выстланы в доме, Как в храме — священный алтарь для служения Соме. Висели на гладкой степе два златых полукружья — Два лука, что были опаснее Индры оружья. Ломились покрытые дивным узором колчаны От стрел златозарпых, сулящих смертельные раны. Со змеями, что озаряли подземное царство, Роднил эти стрелы их солнечный блеск и коварстве. Лежали два добрых меча в златокованых ножнах, А подле мечей два щита красовались надежных. Блистал на обоих щитах, в золотом ореоле, Узор из гвоздей золотых на серебряном поле. Напальчники и рукавицы, чтоб лучникам руки Тугой тетивой не изранили грозные луки, Там были из замши оленьей, и, нитью златою Искусно расшиты, сияли они красотою. И было, хранимое Рамой и Лакшманой купно, Лесное жилище для недруга впрямь неприступно. Не так ли олени и лани лесные, к примеру, Свирепого льва осторожно обходят пещеру? Алтарь в этой хижине, крытой листом ашвакарны, Глядел на восток, и светился в пей пламень алтарный. Тут Бхарата братьев любимых фигуры увидел. На них антилоп черношерстые шкуры увидел. В пучок были убраны волосы двух святомудрых. Глядели задумчиво очи мужей темнокудрых. И Рама, и Сита, и Лакшмана богоприятпый — Все трое сидели в обители этой опрятной. На льва походивший сложеньем своим и величьем, Был сын Каушальи-цариды прекрасен обличьем. На пламя взирал Богоравный, и сам ненамного В тот миг отличался от Агни, всевластного бога. И Бхарата наземь упал, подавляя рыданья, Как будто увидел он Брахму, творца мирозданья: «О Рама, отцова престола достойный наследник! Был каждый в столице мудрец для тебя собеседник. Ученых мужей, что входили в дворцовые двери, Тебе заменяют лишь птицы лесные да звери. Здесь нет никого, кто в Айодхье к тебе был приближен, И звери гуляют вокруг этой лучшей из хижин. Ты сбросил убор из камней драгоценных, что прежде Сверкал горделиво на царственно-желтой одежде. Ее ты отринул, дремучего леса насельник, И платье из шкур антилопьих надел, как отшельник. Душистый венок возлагал ты на темные пряди. Сегодня в пучок без прикрас они убраны сзади. Ты белым сандалом себя умащал из сосуда, А здесь только тина да грязь пересохшего пруда. Для счастья рожденный, потомок династий великих, По милости брата стал жертвой несчастий великих!»

Рама обнял Бхарату и расцеловал его, говоря: «Тебя не в чем упрекнуть! Я выполняю волю нашего царственного родителя. Невместно было бы мне поступить иначе!»

Узнав о кончине Дашаратхи, Рама впал в беспамятство. Лакшмана и Сита проливали горькие слезы.

Когда Рама пришел в сознание, Бхарата стал умолять его вернуться в Айодхью и занять отцовский престол. Но Рама оставался непреклонным, он считал себя не вправе нарушить повеление Дашаратхи, связанного к тому же обетом, данным царице Кайкейи.

Тогда Бхарата взял украшенные золотом сандалии старшего брата и сказал: «Клянусь обувь с ног твоих поставить на престол Кошалы и править страной твоим именем, покуда ты, Сита и Лакшмана не возвратитесь в Лйодхью!»

 

Часть сто четырнадцатая (Опустевшая Айодхья)

С неистовым грохотом Бхарата гнал колесницу И въехал на ней в Дашаратхи пустую столицу, Был совам да кошкам приют — ненавистницам света В Айодхье, покинутой ныне мужами совета. Так Гохини, мир озаряя сияньсм багровым, При лунном затменье окутана мрака покровом. Столица была, как поток, обмелевший от зноя: И рыба, и птица покинули русло речное! Как пламя, что, жертвенной данью обрызгано, крепло — И сникло, подернувшись мертвенной серостью пепла. Как воинство, чьи колесницы рассеяны в схватке, Достоинство попрано, стяги лежат в беспорядке. Как ширь океана, где ветер валы, бедокуря, Вздымал и крутил, но затишьем закончилась буря. Как жертвенник после свершения требы, что в храме, Безлюдном, немом, торопливо покинут жрецами. Как в стойле корова с очами печальными, силой С быком разлученная... Пастбище бедной немило! Как без драгоценных камней — ювелира изделье, — Свой блеск переливный утратившее ожерелье. Как с неба на землю низвергнутая в наказанье Звезда, потерявшая вдруг чистоту и сиянье. Как в роще лиана, что пчел опьяняла нектаром, Но цвет благовонный лесным опалило пожаром. Казалось, Айодхъя без празднеств, без торжищ базарных Под стать небесам без луны и планет лучезарных. Точь-в-точь как пустой погребок: расплескали повсюду Опивки вина, перебив дорогую посуду. Как пруд, от безводья давно превратившийся в сушу И зрелищем ржавых ковшей надрывающий душу. Как лука пружинистая тетива, что ослабла, Стрелой перерезана вражьей, и свесилась дрябло. Как воином храбрым оседланная кобылица, Что в битве свалилась, — была Дашаратхи столица. ...Почтительный Бхарата в царскую входит обитель. Как лов из пещеры, он уда ушел повелитель! Лишенный солнца день — Так выглядел дворец. И Бхарата слезам Дал волю наконец.

   • Книга третья. Лесная

 

Книга третья. Лесная

 

Часть семнадцатая (Встреча с Шурпанакхой)

Под стать святожителю, в хижине, листьями крытой, Безгрешный царевич беседовал с братом и Ситой, Оп притчу рассказывал Сите и сыну Сумитры, Блистая, как Месяц, в соседстве сияющей Читры. Одна безобразная ракшаси в поисках дичи Туда забрела — и прервалось течение притчи. С рожденья звалась Шурпанакхой она за уродство, — За когти, ногам придававшие с веялкой сходство. И взору ее луноликий представился Рама, Прекрасный, как тридцать богов, как пленительный Кама, И мягкие кудри, и мощь благородной десницы, И блеск удлиненных очей сквозь густые ресницы, И смуглое, схожее с лотосом синим, обличье, И царские знаки, и поступи юной величье, Что плавностью напоминала походку слоновью, Увидела ракшаси — и воспылала любовью Уродина эта — к прекрасному, как полполунье, К нему, сладкогласному,— скверная эта хрипунья Противноволосая с дивноволосым равнялась. Противноголосая с дивноголосым равнялась. Сама медно-рыжая — с ним, темнокудрым, равнялась И, дура бесстыжая, с великомудрым равнялась. С красавцем равнялась она — при своем безобразье, И с лотосоглазым таким — при своем косоглазье. С таким тонкостанным и царские знаки носящим Равнялась она, страхолюдная, с брюхом висящим. Приблизившись к Раме, палима любовною жаждой, Сказала ему Шурпанакха: «Решится не каждый Избрать этот лес для жилья, если ракшасов племя Сюда без помех прилетает во всякое время. Эй, кто вы, с собой прихватившие луки и копья, Да деву-отшельницу, — шкура на ней антилопья?»

На это отвечал он учтиво и чистосердечно: «Я — Рама, старшин сын покойного царя Дашаратхи, что могуществом был равен богам. Со мной здесь преданный и добросклонный брат Лакшмана и верная супруга Сита, царевна Видехи. Я поселился в лесу Панчавати, выполняя отцовскую волю и свой долг».

Догадавшись по устрашающему облику своей собеседницы, что перед ним ракшаси, он осведомился об ее имени и спросил, с какой целью явилась она сюда. Неожиданная гостья ответила так:

«Прозванье мое Шурпанакха. Под стать чародею — Искусством свой облик менять я с рожденья владею. Брожу и пугаю святых обитателей чащи. Ты Равану знаешь? Он брат мой великоблестящий! Другой — Кумбхакарна, что в сон погружен беспробудный, А третий — Вибхишана, праведный, благорассудный. Четвертый и пятый — отважные Душана с Кхарой, Считаются в битвах свирепой, воинственной парой. Я доблестью их превзошла. Разве есть мне преграда? Своим изволеньем по воздуху мчусь, если надо. А Сита? Что толку в уродце таком неуклюжем! О Рама прекрасный, ты должен мне сделаться мужем. Цавевич мы - ровня. К тебе воспылавшую страстью, Бери меня в жены, не вздумай противиться счастью!»

 

Часть восемнадцатая (Бегство Шурпанакхи)

И той что в супруги ему набивалась бесстыдно, Учтивый царевич ответил, смеясь безобидно: «Женою мне стала царевна Видехи, но, кроме Себя, госпожа, не потерпишь ты женщины в доме! Тебе дивнобедрая, надобен муж превосходный. Утешься! В лесу обитает мой брат благородный. Живи с ним, блистая, как солнце над Меру-горою, При этом себя не считая супругов второю». Тогда похотливая ракшаси младшего брата Вовсю принялась улещать, вожделеньем объята: «Взгляни на мою красоту! Мы достойны друг друга. Я в этих дремучих лесах осчастливлю супруга». Но был в разговоре находчив рожденный Сумитрой И молвил, смеясь над уловками ракшаси хитрой: «Разумное слово, тобой изреченное, слышу, Да сам я от старшего брата всецело завишу! А ты, госпожа, что прекрасна лицом и осанкой, — Неужто согласна слуге быть женою-служанкой? Расстанется Рама, поверь, со своей вислобрюхой, Нескладной, уродливой, злобной, сварливой старухой. В сравненье с тобой, дивнобедрой, прекрасной, румяной, Не будет мужчине земная супруга желанной». Сама Шурпапакха, поскольку была без понятья, Смекнуть не могла, что над ней потешаются братья. Свирепая ракшаси в хижине, листьями крытой, Увидела Раму вдвоем с обольстительной Ситой. «Ты мной пренебрег, чтоб остаться с твоей вислобрюхой, Нескладной, уродливой, злобной, сварливой старухой? Но я, Шурпанакха, соперницу съем, и утехи Любовные станешь со мною делить без помехи!» — Вскричала она и на Ситу набросилась яро. Глаза пламенели у ней, как светильников пара. Очами испуганной лани глядела царевна В ужасные очи ее, полыхавшие гневно. Казалось, прекрасную смертными узами Яма Опутал, по быстро схватил ненавистницу Рама. Он брату сказал: «Ни жива ни мертва от испуга Царевна Митхилы, моя дорогая супруга. Чем шутки шутить с кровожадным страшилищем, надо Его покарать, о Сумитры достойное чадо!» Тут Лакшмана в гневе из ножен свой меч извлекает. Чудовищной деве он уши и нос отсекает. И, кровью своей захлебнувшись, в далекие чащи Пустилась бежать Шурпанакха тигрицей рычащей. С руками воздетыми, хищную пасть разевая, Она громыхала, как туча гремит грозовая.

Оскорбленная Шурпапакха, разыскав своего великосильного брата Кхару, сидящего в кругу свирепых ракшасов, с рыданьями бросилась ему в ноги. «О сестра! Кто испортил твою красоту?» — спросил Кхара. «Двое могучих лотосооких юношей, одетых в луб и черные антилопьи шкуры. Они назвались сыновьями царя Дашаратхи: Рамой и Лакшманой. На них и впрямь царственные знаки, притом смахивают они на небожителей. С ними прекрасная тонкостанная дева в уборе из золота и драгоценных каменьев».

Разгневанный Кхара с войском из четырнадцати тысяч ракшасов обрушился на обитель Рамы. Великий сын Дашаратхи повелел Лакшмапе остаться с Ситой в пещере, пока он сам не разобьет несметное войско, приведенное сюда Шурпанакхой. Рама напряг оправленный в золото лук н сказал ракшасам: «Этот лук взял я для того, чтобы расправиться с вами за зверства и притеснения, чинимые святым отшельникам, обитающим в лесу Данда-ка. Если вы хоть самую малость дорожите жизнью — поворачивайте вспять!»

В ответ па эти слова в доблестного сына Дашаратхи полетели многочисленные копья. Однако неустрашимый потомок Рагху рассекал своими златыми стрелами вражеское оружие. Придя в ярость, он извлек из колчана острые «нарача», точенные на камне, блистающие подобно лучам солнца. Они истребляли ракшасов, как громовая стрела — врагов Индры. Четырнадцать тысяч ратников Кхары остались на поле сраженья, в том числе трехголовый демон Тришира. Не избежал общей участи и сам Кхара. Весть о гибели брата и всех его сподвижников поведал Равапе спасшийся бегством Акампаца. Свой рассказ о беспредельном могуществе Рамы, которого не могут лишить жизни ни боги, ни асуры, заканчивает он советом похитить Ситу. «Послушай меня внимательно! — говорит Акампана повелителю ракшасов. Эта жемчужина среди женщин поражает своей несказанной красотой. В трех мирах нет ей равной! Нужно хитростью заманить Раму в лес и увезти его сокровище на Ланку. Нет сомненья в том, что сын Дашаратхи не перенесет разлуки с любимой супругой». Гавана, подстрекаемый вдобавок своей сестрой Шурпанакхой, с восторгом выслушал совет Акампаны. Он приказывает ракшасу Мариче, приняв обличье златошерстого оленя, приблизиться к обители Рамы. Когда оба царевича, в угоду Сите, погонятся за прекрасным животным, она останется одна, и Равана сможет осуществить задуманное похищение.

Грозный Марича, с превеликим трудом спасшийся в свое время от рук доблестного сына Дашаратхи, был мучим страхом и дурными предчувствиями. Но Равана, не желая внимать его увещаниям, велел ему взойти на воздушную колесницу, примчавшую обоих в Панчавати, н жилищу царственных отшельников.

 

Часть сорок вторая (Марича превращается в оленя)

Под сенью смоковницы ракшасов буйных властитель Увидел смиренную хижину, Рамы обитель. И Десятиглавый, с небес опустившись отвесно, Сошел с колесницы, украшенной златом чудесно. Он Маричу обнял и молвил, на хижину глядя: «Не мешкай, должны мы исполнить свой замысел, дядя!» И ракшас не мог пренебречь властелина веленьем. Он, облик сменив, обернулся волшебным оленем, Красивым животным, что взад и вперед у порога Носилось, хоть Маричи сердце снедала тревога. Олень пробегал по траве меж деревьев тенистых. Сверкали алмазы на кончиках рожек ветвистых, А шкура его серебрилась от крапин искристых. И губы оленя, как лотос, па мордочке рдея, Блестели, слегка изгибалась высокая шея. В отличье от многих собратьев, покрытый не бурой, А золотом и серебром отливающей шкурой, Два лотосовых лепестка — два лазоревых уха Имел он и цвета сапфира — поджарое брюхо, Бока розоватые, схожие с мадхукой дивной, Как лук семицветный Громовника — хвост переливный. На быстрых ногах изумрудные были копыта, И чудное тело его было накрепко сбито. При помощи сил колдовских, недоступных понятые, Стал Марича гордым оленем, прибегнув к заклятью. Его превращенье продлилось не дольше мгновенья. На шкуре златого оленя сверкали каменья. Резвился у хижины, облик приняв светозарный, Чтоб Ситу в силки заманить, этот ракшас коварный. И Рамы приют освещал, и поляны, и чащи Сей блеск несказанный, от оборотня исходящий. Спиною серебряно-пестрой, исполненный неги, Олень красовался, жуя молодые побеги, Покамест у хижины, сенью смоковниц повитой, Нечаянно не был замечен гуляющей Ситой.

 

Часть сорок третья (Сита восхищается оленем)

Срывала цветы дивнобедрая, н в отдаленье Пред ней заблистали бока золотые оленьи. «О Рама, взгляни!» — закричала она в умиленье. Жена тонкостанная, чья красота безупречна, За этим диковинным зверем следила беспечно. Она призывала великого Рагху потомка И Лакшману, храброго деверя, кликала громко. Но тот, на оленью серебряно-пеструю спину Взглянув, обращается к старшему царскому сыну: «Мне чудится Марича в этом волшебном животном. Ловушки в лесах расставлял он царям беззаботным, Что, лук напрягая, летели, влекомы соблазном, В погоню за тенью, за призраком дивнообразным. Легко ли! В камнях драгоценных серебряно-пегий Олень по поляне гуляет и щиплет побеги!» Но Сита с улыбкой чарующей, Лакшманы слово Спокойно прервав, обратилась к царевичу снова, Не в силах стряхнуть наважденье кудесника злого. «Похитил мой разум, — сказала царевна Видехи,— Олень златозарный. Не мыслю я лучшей утехи! О Рама, какое блаженство, не ведая скуки, Играть с ним! Диковину эту поймай, Сильнорукий!» И Раму олень златошерстый поверг в изумленье, Пестря серебром, словно звезд полуночных скопленье. Венчанный рогами сапфирными с верхом алмазным, Он блеск излучал несказанный, дышал он соблазном! Но Рама жену не хотел опечалить отказом И Лакншаие молвил: «Олень, поразивший мой разум, Будь зверь он лесной или Марича, ракшас коварный, Расстанется нынче со шкурой своей златозарной! Притом Богоравный добавил: «Следи неустанно, Чтоб этот злонравный вреда не нанес Тонкостенной! Оленя стрелой смертоносной, отточенной остро, Убью и вернусь я со шкурой серебряно-пестрой».

 

Часть сорок четвёртая (Рама убивает Маричу)

Врагов Истребитель, отваги отмечен печатью, Свой стаи опоясал мечом со златой рукоятью. Он лук взял изотпутый трижды и стрелы в колчане, За зверем диковинным он устремился в молчанье. Подобного Индре царевича раджа олений Увидел и сделал прыжок, подгибая колени. Сперва он пропал из очей, устрашен Богоравным, Затем показался охотнику в облике явном, Сияньем своим пробуждая восторг в Сильноруком, Что по лесу мчался с мечом обнажённым и луком. То медлил прекрасный олень, то, как призрак манящий, Мелькал — и стремглав уносился в далекие чащи, Как будто по воздуху плыл и в простор поднебесный Прыжком уносился, то видимый, то бестелесный. Как месяц, повитый сквозных облаков пеленою, Блеснув, исчезал он, укрытый древесной стеною. Все дальше от хижины, в гущу зеленых потемок, Стремился невольно за Маричей Рагху потомок. Разгневался Рама, устав от усилий надсадных. Олень обольстительный прятался в травах прохладных. Приблизившись к царскому сыну, Летающий Ночью Скрывался, как будто бы смерть он увидел воочью. К оленьему стаду, желая продлить наважденье, Примкнул этот ракшас, но Раму не ввел в заблужденье, С оленями бегая, в купах деревьев мелькая, Серебряно-пегою дивной спиною сверкая. Отчаявшись оборотня изловить и гоньбою Измучась, решил поразить его Рама стрелою. Смельчак золотую, блистающую несказанно, Стрелу, сотворенную Брахмой, достал из колчана. Ее, смертоносную, на тетиву он поставил И, схожую с огненным змеем, в оленя направил. И Мариче в сердце ударила молнией жгучей Стрела златоперая, пущена дланью могучей. И раненый ракшас подпрыгнул от муки жестокой Превыше растущей поблизости пальмы высокой. Ужасно взревел этот Марича, дух испуская. Рассыпались чары, и рухнула стать колдовская. «О Сита, о Лакшмана!» — голосом Рагху потомка, Послушен велению Раваны, крикнул он громко. Немало встревожило Раму такое коварство. «Ни Сита, ни Лакшмапа не распознают штукарства, — Помыслил царевич,— они поддадутся обману!» И в сильной тревоге назад поспешил в Джанастхану.

 

Часть сорок пятая (Сита отсылает Лакшману)

А Сита услышала горестный крик лицедея И кинулась к деверю в страхе, собой не владея. «Ты Раме беги на подмогу, покамест не поздно! — Взмолилась она к добросклоцному Лакшмане слезно, — Нечистые духи его раздирают на части, Точь-в-точь как быка благородного — львиные пасти!» Но Лакшмана, следуя Рамы веленью, от Ситы Не смел удалиться, оставив ее без защиты. «Как видно, ты гибели Рагху потомка желаешь, Затем что бесстыдно ко мне вожделеньем пылаешь! — Сказала она.— Ты прикинулся братом послушным! На деле ты был супостатом ею криводушным. Лишенная милого мужа, не мыслю я жизни!» И горечь звучала в неправой ее укоризне. Но Лакшмана верный, свою обуздавший гордыню, Ладони сложил: «Почитаю тебя, как богиню! Хоть женщины несправедливы и судят предвзято, По-прежнему имя твое для меня будет свято. Услышит ли Рама, вернувшись, твой голос напевный? Увидит ли очи своей ненаглядной царевны?» «О Лакшмана! — Нежные щеки рыдающей Ситы Слезами горючими были обильно политы. — Без Рамы, поверь мне, напьюсь ядовитого зелья, Петлей удавлюсь, разобьюсь я о камни ущелья! Взойду на костер или брошусь в речную пучину, Но — Рамой клянусь! — не взгляну на другого мужчину». Бия себя в грудь, предавалась печали царевна, И сын Дашаратхи ее утешал задушевно. Ладони сложив, он склонился почтительно снова, Но бедная Ста в огвет не сказала на слова. На выручку старшему брату пустился он вскоре, И Рамы супругу покинуть пришлось ему в горе.

 

Часть сорок шестая (Разговор Раваны с Ситой)

Явился в обитель, что выстроил сын Каушальи, Владыка Летающих Ночью, обутый в сандальи, С пучком, одеянье шафранного цвета носящий, И с чашей — как брахман святой, подаянья просящий, И зонт его круглый сквозь слезы увидела дева, И посох тройчатый висел на плече его слева. В подобном обличье к царевне, оставленной в чаще, Направился ракшасов раджа великоблестящий. Без солнца и месяца в сумерки мрак надвигался — Без Рамы и Лакшманы — Равана так приближался! На Ситу он хищно взирал, как на Рохини — Раху. Листвой шелестеть перестали деревья со страху. Как прежде, не дул освежающий ветер в испуге, Когда он украдкой к чужой подбирался супруге. Годавари быстрые волны замедлили разом Теченье свое, за злодеем следя красноглазым, Что, Рамы используя слабость, походкой неспешной, Монахом одет, подступал, многогрешный, к безгрешной Царевна блистала звездой обольстительной, Читрой, Вблизи пламенел грозновещей планетой Злохитрый. Надев благочестья личину, был Десятиглавый Похож на трясину, где выросли пышные травы. Он молча взирал на прекрасную Рамы подругу, Что ликом своим, как луна, освещала округу, Пунцовые губы и щек бархатистых румянец Узрел он и белых зубов ослепительный глянец. Рыданья и вопли красавицы, горем убитой, К нему долетали из хижины, листьями крытой. И слушал неправедный Равана, стоя снаружи, Как в хижине плачет Митхилы царевна о муже. К прекрасной, из желтого шелка носящей одежду, Приблизился он, понапрасну питая надежду. И с видом смиренным Летающих Ночью властитель, Прикинувшись нищим, супруги чужой обольститель, Не ракшас, но брахман достойный, читающий веду, С Видехи царевной завел осторожно беседу. Ее красоте несказанной дивился Злонравный: «О дева! Тебе в трех мирах я не видывал равной! Трепещет, как пруд соблазнительный, полный сиянья, Твой стан упоительный в желтом шелку одеянья. В гирлянде из лотосов нежных ты блещешь похожей На золото и серебро ослепительной кожей. Признайся, ты — страсти богиня, прекрасная Рати? Иначе откуда бы взяться такой благодати? Ты — Лакшми иль Кирти, сошедшая к нам с небосклона? Одно достоверно — что ты рождена не из лона! Прекрасные острые ровные зубы невинно Сверкают своей белизной, словно почки жасмина. От слез покраснели глазные белки, но зеницы Огромных очей, пламенея, глядят сквозь ресницы. О дева с округлыми бедрами, сладостным станом, С обличьем, как плод наливной, бархатистым, румяным, С чарующим смехом, с грудями, прижатыми тесно Друг к дружке, что жемчуг отборный украсил чудесно! Похитили сердце мое миловидность и нега. Так волны уносят обломки размытого брега. Доселе супруги богов и людей не имели Столь дивных кудрей, столь упругих грудей не имели, Не знали жилицы небес и Куберы служанки Столь гибкого стана и гордой сверх меры осанки. Три мира — небесный, земной и подземный — доныне Не видели равной тебе красотою богини! Но если такая, как ты, в трех мирах не блистала, Тебе обретаться в дремучих лесах не пристало. Охотятся ракшасы в чаще, не зная пощады, А ты рождена для дворцов, для садовой прохлады, Роскошных одежд, благовоний, алмазов, жемчужин, И муж наилучший тебе, по достоинству, нужен. Ответь, большеглазая, кто же с тобой, темнокудрой, В родстве: богоравные маруты, васу иль рудры? Но здешняя чаща — Летающих Ночью обитель. Откуда возьмется в окрестных лесах небожитель? Не встретятся тут ни гандхарвы, ни слуги Куберы. Лишь бродят свирепые тигры, гиены, пантеры. Богиня, ужель не боишься опасных соседей - Ни цапель зловещих, ни львов, ни волков, ни медведей. Откуда ты? Чья ты? Не страшны ль тебе, луноликой, Слоновьи самцы, что охвачены яростью дикой И жаждой любовной томимы, вступать в поединки Готовы на каждой поляне лесной и тропинке? Красавица, кто ты? Зачем пребывать ненаглядной В лесу, где охотится ракшасов род плотоядный!» С речами лукавыми демонов раджа злотворный В обличье святого явился к жене безукорной. Царевной Митхилы почтен был Великоблестящий, Как дваждырожденный мудрец, подаянья просящий

Слова Раваны отнюдь не походили на речь святожителя. Однако, считая пришельца брахманом и своим гостем, прекрасная дочь Джанаки приняла его радушно и учтиво. «Я — Сита, царевна Видехи,— сказала она.— Со своим супругом Рамой и деверем Лакшманой, по воле покойного царя Дашаратхи, я обитаю в этой красивой хижине. Не соблаговолишь ли ты, святомудрый, назвать мне свое имя, род и племя?»

 

Часть сорок седьмая (Равана открывается Сите)

Владыка Летающих Ночью, исполненный блеска, Супруге великого Рамы ответствовал резко: «Я страшен богам, небожителям, людям и тварям, Властителям горного мира, земным государям! О Сита, я — Равана, демонов раджа всевластный! Увидя шелками окутанный стан сладострастный И негу твоей отливающей золотом кожи, Делить перестал я с несчетными женами ложе. О робкая, зваться ты будешь царицею главной. Как Ланка зовется столицею великославной. Твердыня ее на вершине горы осиянной Стоит посредине бушующего океана. По рощам ты станешь гулять, благоизбранна мною, Расставшись охотно с обителью этой лесною. Толпой пятитысячной будут всечасно служанки Творить угожденье супруге властителя Ланки». Но вспыхнула дева Видехи, как факел зажженный. Был полон презренья ответ Безупречно сложенной: «Как Индра всесильный, питающий землю дарами, Один у меня повелитель: я предана Раме! Как ширь океана, глубок и спокоен, с горами Сравнится бестрепетный воин. Я предана Раме! Он — древо баньяна, что сенью вегвен, как шатрами, С готовностью всех укрывает. Я предана Раме! Он ликом прекрасней луны, что блестит над мирами, Он мощью безмерной прославлен. Я предана Раме! С повадкой шакальей — гоняться за львицей, что в жены Избрал этот лев, Каушальей-царицей рожденный? Зачем злодеянье творишь ты, себе в посмеянье? Ведь я для тебя недоступна, как солнца сиянье! Преследуя Рамы жену — вместо райского сада Любуешься ты золотыми деревьями ада! Зубов у змеи ядовитой с разинутым зевом, Клыков у голодного тигра, объятого гневом, Перстами не вырвешь ты, Равана Десятиглавый, В живых не останешься, выпив смертельной отравы. Ты Мандару-гору скорей унесешь за плечами, Чем Рамы жену обольстишь колдовскими речами. Ты, с камнем на шее плывя, одолеешь пучину, Но Рамы жену не заставишь взглянуть на мужчину. Ты солнце и месяц в горст или пламя в подоле Задумал теперь унести? Не в твоей это воле! Натешиться всласть пожелал ты женой добро нравной И мыслишь супругу украсть, что избрал Богоравный? Не жди воздаянья потугам своим бесполезным. Стопами босыми по копьям пройдешь ты железным! Меж царственным львом и шакалом различья не знаешь, Меж грязной водой и сандалом различья не знаешь. Ты низости полон и Рамы величья не знаешь! Мой Рама в сравненье с тобой, похититель презренный, Как амриты чаша — с посудиной каши ячменной! Запомни, что ты против Рамы, великого мужа, Как против зыбей океанских — нечистая лужа. Под стать Шатакрату, он славится твердостью духа. Не радуйся, ракшас, как в масло упавшая муха!» Так праведная — нечестивому, вспыхнув от гнева, Ответила — и задрожала, как райское древо.

 

Часть сорок восьмая (Равана продолжает уговаривать Ситу)

«Я с братом Куберой затеял умышленно ссору. В неистовой схватке его победил я в ту пору. Он в страхе ушел на Кайласу, священную гору. Я назло Кубере ею колесницей чудесной Доныне владею и плаваю в сфере небесной. О дева Митхилы! Бегут врассыпную, в тревоге, Мой лик устрашительный видя, бессмертные боги. И шума зеленой листвы, распустившейся пышно, О царская дочь, при моем появленье не слышно. И ветер не дует, недвижно речное теченье, А солнца лучи — как луны голубое свеченье. Среди океана мой град, именуемый Ланкой, Для взора, под стать Амаравати, блещет приманкой. Стеной крепостной обнесен этот град многолюдный. Она золотая, в ней каждый портал — изумрудный. Свирепые ракшасы, жители дивной столицы, Дворцами владеют, имеют слонов, колесницы. Густые деревья прохладных садов и беспыльных Красуются многообразьем плодов изобильных. Божественные наслажденья со мной повседневно Вкушая, ты жребий земной позабудешь, царевна! О Раме напрасно печалишься, век его прожит! Ведь он — человек, и никто его дней де умножит. Отправил в леса Дашаратха трусливого сына, Любимцу меж тем предоставил престол властелина. На что тебе Рама, лишенный отцовского царства, От мира сего отрешенный, терпящий мытарства? Не вздумай отвергнуть меня! Повелитель всевластный, Явился я, Камы стрелой уязвлен любострастной. Раскаешься, словно Урваши — небесная дева, Ногой оттолкнувшая милого в приступе гнева. Перста моего испугается Рама твой хилый! Зачем ты противишься счастью, царевна Митхилы?» Но пылкую отповедь этой красавицы дивной Услышал немедленно Равапа богопротивный: «Похитив жену Громовержца, прекрасную Сачи, Ты можешь остаться в живых, — ведь бывают удачи! Но если ты Ситу похитил — спастись не надейся: Умрешь неизбежно, хоть амриты вдоволь напейся!»

 

Часть сорок девятая (Равана похищает Ситу)

Тут подлинный облик побочного брата Куберы Явил соблазнитель, ее устрашая сверх меры. Личину монаха он сбросил, притворством наскуча, И встал перед ней красноглазый, огромный, как туча. Очами багровыми Ланки властитель постылый Уставился в лотосы — очи царевны Митхилы. В одежде из пурпура, златом тяжелым украшен, Он, десятиглавый и двадцатирукий, был страшен. А вихрь благовонный, над братом Куберы побочным Кружась, на лету осыпал его ливнем цветочным. Сказал он отважного Рамы прекрасной супруге, На облик его супостата взиравшей в испуге, — Сказал темнокудрой, убор огнезарный носящей, Летающих Ночью властитель великоблестящий, — Сказал дивпобедроя красавице Десятиглавый: «Тебе, несравненная, надобен муж величавый, Как я, в трех мирах осиянный немеркнущей славой! Покинь человека! Моей не противься приязни. Ты мне, как супругу, предаться должна без боязни. О женщина, мужу ты будешь творить угожденье. Ко мне вожделеньем пылая, вкусишь наслажденье». Был Равана страстью своей ослеплен сумасбродной. Как Рохини — Будха, царевну схватил злоприродный. За темнокудрявые волосы Десятиглавый Пребольно поймал ее левой рукою, а правой Округлые бедра обвив, соблазнитель постылый К себе прижимал благородную деву Митхилы. Тогда божества, населявшие чащу лесную, Гонимые страхом, пустились бежать врассыпную: Ведь это страшилище гороподобное было, Клыкастое, полное силищи, злобное было! За Раваной тут с высоты колесница спустилась. Он ликом был грозен, как туча, что в небе сгустилась, А эта повозка златая, отменной чеканки Была отнята у Куберы властителем Ланки. Царевну в охапку схватил он могучею дланью. Ее в колесницу внеся, разразился он бранью. Она зарыдала, у Раваны сидя на ляжке. И взмыли в лазурное небо, на горе бедняжке, Волшебные кони — зеленые, в чудной упряжке.

 

Часть пятьдесят вторая (Равана похищает Ситу)

«О Рама!» — взывала, рыдая, царевна Видехи, Но Равана в небо ее уносил без помехи. И нежные члены, сквозь желтого шелка убранство, Мерцали расплавом златым, озаряя пространство. И Равану пламенем желтым ее одеянье Объяло, как темную гору — пожара сиянье. Царевна сверкала, как молния; черною тучей Казался, добычу к бедру прижимая, Могучий. Был Десятиглавый осыпан цветов лепестками: Красавица шею и стан обвивала венками. Гирлянды, из благоухающих лотосов свиты, Дождем лепестков осыпали мучителя Ситы. И облаком красным клубился в закатном сиянье Блистающий царственным золотом шелк одеянья. Владыка летел, на бедре необъятном колебля Головку ее, как цветок, отделенный от стебля. И лик обольстительный, ракшасом к боку прижатый, Без Рамы поблек, словно лотос, от стебля отъятый. Губами пунцовыми, дивным челом и глазами, И девственной свежестью щек, увлажненных слезами, Пленяла она, и зубов белизной небывалой, И сходством с луной, разрывающей туч покрывало. Без милого Рамы красавица с ликом плачевным Глядела светилом ночным в небосводе полдневном. На Раваны лядвее темной, дрожа от испуга, Блистала она, златокожая Рамы подруга, Точъ-в-хочь как на темном слоне — золотая подпруга. Подобная желтому лотосу, эта царевна, Сверкая, как молния, тучу пронзавшая гневно, Под звон золотых украшений, казалась влекома По воздуху облаком, полным сиянья и грома. И сыпался ливень цветочный на брата Куберы С гирлянд благовонных царевны, прекрасной сверх меры. Казался, в цветах утопающий, Равана грозный Священной горой, что гирляндой увенчана звездной. У Ситы свалился с лодыжки браслет огнезарный. Но без передышки летел похититель коварный. Он древом казался, она — розоватою почкой, Налившейся туго под гладкой своей оболочкой. На Раваны ляжке блистала чужая супруга, Точь-в-гочь как на темпом слоне — золотая подпруга. По небу влекомая братом Куберы злодушным, Она излучала сиянье в просторе воздушном. Звеня, раскололись, как звезды, в струящемся блеске О камни земные запястья ее и подвески. Небесною Гангой низверглось ее ожерелье. Как месяц, блистало жемчужное это изделье! «Не бойся!» — похищенной деве шептали в печали Деревья, что птичьи пристанища тихо качали. Во влаге дремотной, скорбя по ушедшей подруге, Меж вянущих лотосов рыбки сновали в испуге. Охвачены яростью, звери покинули чащи И долго бежали за тенью царевны летящей. В слезах-водопадах — вершин каменистые лики, Утесы — как руки, воздетые в горестном крике, И солнце без блеска, подобное тусклому кругу, Оплакивали благородного Рамы супругу. «Ни чести, пи совести в чире: мы видим воочью, Как Ситу уносит владыка Летающих Ночью!» И дети зверей, запрокинув мохнатые лица, Глядели, как в небо уходит ею колесница. И все разноокие духи, живушие в чаще, О деве скорбели, глаза боязливо тараща. «О Рама! О Лакшмана!»—Сита взывала в печали. Ее, сладкогласную, кони зеленые мчали.

Престарелый Джатайю, царь ястребов, сквозь сон услышал сетования царевны Митхилы, похищенной Десятиглавым: «О благородный Джатайю, взгляни, сколь безжалостно увлекает меня нечестивый владыка демонов! Можно подумать, что я женщина, лишенная защитника! Такому старцу, как ты, не под силу тягаться с кровожадным властителем Летающих Ночью. Однако молю тебя, божественная птица, поведай Раме и Лакшмане всю правду, без утайки, о моем похищении!»

Пробужденный горестными рыданиями Ситы, давний друг царя Дашаратхи, могучий Джатайю набросился на Десятиглавого. Тот, оттягивая тетиву до уха, стал осыпать противника острыми стрелами, без промаха пронзающими цель. Царь пернатых, однако, впился когтями в отделанный жемчугом и самоцветными каменьями лук Раваиы. Обломки блистающего лука и бесценного щита рухнули на землю. Вслед за этим Джатайю убил волшебных коней владыки ракшасов и разбил его огнезарную колесницу. Десятиглавый схватил другой лук, и бесчисленные стрелы вонзились в тело Джатайю. Равана, лишенный коней, колесницы и возничего, опустился на землю, прижимая Ситу к груди. Мечом отрубил он престарелому царю ястребов ноги и крылья. Простертый в пыли, истекающий кровью, златогрудый Джатайю походил на угасающий факел.

Равана, увлекая с собой Ситу, продолжал полет на Ланку. Меж тем царевна Видехи сверху увидала вершину горы и на ней — пять рослых обезьян, глядящих в небо Одетая в желтый шелк, Сита оторвала от своего платья лоскут и бросила в надежде, что обезьяны передадут его Раме с вестью о случившемся.

 

Часть шестидесятая (Поиски Ситы)

Царевич Айодхъи, расставшийся с Джанаки-девой, Споткнулся в пути, и задергался глаз его левый. «Жива ль моя Сита?» — поверив недобрым приметам, Настойчиво Лакшману спрашивал Рама об этом. Царевич у хижины заросль раздвинул густую И замер внезапно, увидя обитель пустую. И тщетно метался потом Богоравный в испуге, Нигде не встречая своей дивнобедрой подруги. Царевны Впдехи лишенная, хижина эта Была — как без лотосов озеро в знойное лето. Одни ашвакарпы, толпою стоящие тесной, Над ней шелестели сочувственно сенью древесной. Ушли видьядхары — лесные жильцы и жилицы. Поникли цветы, притаились животные, птицы. Из куши священной, входящего сердце тревожа, Разметаны были подстилки, затоптаны ложа, Обители вид придавая безлюдный и хмурый, Валялись лесных антилоп черношерстые шкуры. И, слезы лия, устремился на поиски Ситы Царевич Лйодхьи, отвагой своей знаменитый. «Жива она или погибла? А может быть, в чаще, Под сенью древесной найду луноликую спящей. Возможно, царевна Видехи, по берегу пруда Гуляя, — с охапкою лотосов белых кумуда И с полным кувшином воды возвратится оттуда». Айодхьи царевич, гонимый тоской неизбывной, Вконец изнемог, но подруги не встретил он дивной. В безгласном лесу, что вчера еще был многошумпым, Потомок великого Рагху казался безумным. К деревьям, раскинувшим ветви, Великоблестящий, Не помня себя, устремлялся с мольбою щемящей: «Ашока пурпурная, если людские печали Всевластные боги тебе утолять завещали, Что знаешь, скажи, о подруге моей луноликой! Вовек я тебе не забуду услуги великой. Прекраснодушистая, белым усеяна цветом, Меня осчастливь, карникара, правдивым ответом!» Но тщетно расспрашивал он золотую кадамбу, Ашоку, ванаспати, и карникару, и джамбу. Он счастья пытал у паннаги, папасы, ююбы, У бимбы, чей плод — словно Ситы румяные губы. Смоковное древо сказать не посмело, робея: «Твоя безгреховная дева — добыча злодея!» Столь страшным казался ее похититель суровый, Что, Раме не вняв, и жасмин отмолчался махровый. И, словно рассудок утратив, слетами омытый, Блуждал он по лесу безмолвному в поисках Ситы.

   • Книга четвёртая. Кишкиндха

 

Книга четвёртая. Кишкиндха

 

Часть первая (На озере Пампа)

Лазурных и розовых лотосов бездну в зеркальной Воде созерцая, заплакал царевич печальный. Но зрелище это наполнило душу сияньем, И был он охвачен лукавого Камы влияньем. И слово такое Сумитры достойному сыну Сказал он: «Взгляни на отрадную эту долину, На озеро Пампа, что лотосы влагою чистой Поит, омывая безмолвно свой берег лесистый! Походят, окраской затейливой радуя взоры, Верхушки цветущих деревьев на пестрые горы. Хоть сердце терзает возлюбленной Ситы утрата И грусть моя слита с печалями Бхараты-брата, Деревьев лесных пестротой над кристальною синью, Заросшей цветами, любуюсь, предавшись унынью. Гнездится на озере Пампа плавучая птица, Олень прибегает, змея приползает напиться. Там диким животным раздолье; пестреющий чудно Разостлан ковер лепестков по траве изумрудной. О Лакшмана! Сколь упоителен месяц влюбленных С обильем румяных плодов и цветов благовонных! Деревья, в тенетах несчетных лиан по макушки, Навьючены грузом душистым, стоят на опушке, Как сонм облаков, изливающих дождь благодатный, И щедро даруют нам дождь лепестков ароматный, Бог ветра колышет ветвями, играя цветками, Соцветьями и облетающими лепестками. Он радужное покрывало накинул на долы. Ему отзываясь, жужжат медоносные пчелы. И кокиля пенью внимая (он — Камы посланец!), Деревья от ветра ущелий пускаются в танец, А он их качает и цепко перстами хватает, Верхушки, цветами венчанные, крепко сплетает. Но, став легковейней, насыщенней свежим сандалом, Он сладкое отдохновенье приносит усталым. Колеблемы ветром, в цвету от корней до вершины, Деревья гудят, словно рой опьяненный пчелиный. Высоко вздымая лесин исполинских макушки, Красуются скалы, верхами касаясь друг дружки. Гирляндами пчел-медоносиц, жужжащих и пьющих, Увенчаны ветви деревьев, от ветра поющих. Как люди, одетые в царственно-желтые платья, Деревья бобовые — в золоте сплошь, без изъятья. Названье дождя золотого дано карникарам, Чьи ветви обильно усыпаны золотом ярым. О Лакшмана, птиц голоса в несмолкающем хоре На душу мою навевают не радость, а горе. И, слушая кокиля пенье, не только злосчастьем Я мучим, но также и бога любви самовластьем, Датьюха, что весело свищет вблизи водопада, — Услада для слуха, царевич, а сердце не радо! Из чащи цветущей доносится щебет и шорох. Как сладостна разноголосица птиц дивноперых! Порхают они по деревьям, кустам и лианам. Самцы сладкогласные жмутся к подружкам желанным. Не молкнет ликующий сорокопут, и датъюка, И кокиль, своим кукованьем чарующий ухо. В оранжево-рдяных соцветьях; пылает ашока И пламень любовный во мне разжигает жестоко. Царевич, я гибну, весенним огнем опаленный. Его языки — темно-красные эти бутоны. О Лакшмана! Жить я не мыслю без той чаровницы, Чья речь сладкозвучна, овеяны негой ресницы. Без той дивпогласной, с кудрей шелковистой завесой, Без той, сопричастной весеннему празднику леса. Я в месяце мадху любуюсь на пляски павлиньи, От ветра лесного невольно впадая в унынье. Хвосты на ветру опахалами чудно трепещут. Глазки оперенья сквозными кристаллами блещут. Взгляни, в отдаленье танцует павлин величаво. В любовном томленье за пляшущим следует пава. Ликуя, раскинули крылья павлицы-танцоры. Им служат приютом лесные долины и горы. О Лакшмаиа, участь моя им сдается забавой. Ведь Ланки владыка в леса прилетал не за павой! И трепетно ждут приближения самок павлиньих Красавцы с хвостами в глазках золотистых и синих. Мой Лакшмана, сладостный месяц любви и цветенья На душу мою навевает печаль и смятенье. Как пава — в павлине, во мне бы искала утехи, Любовью пылая, прекрасная дева Видехи. Усыпаны ветви горящими, как самоцветы, Соцветьями, но не сулят, мне плодов пустоцветы! Без пользы они опадут, и осыплются пчелы С деревьев, что будут зимою бесплодны и голы. Мой Лакшмана, в благоухающих кущах блаженно Пернатых певцов переливы звучат и колена. Пчела шестиногая, как бы пронзенная страстью, Прильнула к цветку и, дрожа, упивается сластью. Цветет беспечально ашока, но дивное свойство Священного древа меня повергает в расстройство. Цветущие манго подобны мужам, поглощенным Любовной игрой, благовонной смолой умащенным. Стекаются слуги Куберы в лесные долины,— Кимнары с людским естеством, с головой лошадиной. И лилии налина благоуханные блещут На озере Пампа, где волны прозрачные плещут. Везде в изобилии гуси и утки рябые, И влагу кристальную лилии пьют голубые. Над светлыми водами лотосы дышат покоем. На глади озерной, как солнце, блистающим слоем Тычинки слежались, пчелиным стрясенные роем. К волшебному озеру Пампа слоновьи, оленьи Стада устремляются, жажде ища утоленья. Приют чакравак златоперых, оно, посредине Лесами поросшего края, блестит в котловине. Подернута рябью от ветра внезапных усилий, Колышет вода белоснежные чашечки лилий. Но тягостна жизнь без моей дивноокой царевны! Глаза у нее словно лотосы, голос напевный. И горе тому, кто терзается думой всечасной Об этой безмерно прекрасной и столь сладкогласной! О Лакшмана, свыкнуться с мукой любовной нетрудно, Когда б не весна, не деревья, расцветшие чудно. Теперь досаждает мне блеском своим неуместным Все то, что от близости Ситы казалось прелестным. Сомкнувшийся лотос на яблоко девы глазное Походит округлостью нежной и голубизною. Порывистым ветром тычинки душистые сбиты. Я запахом их опьянен, как дыханием Ситы! Взгляни, порожденный Сумитрой, царицею нашей, Какие деревья стоят над озерною чашей! Вокруг обвиваются полные неги лианы, Как девы прекрасные, жаждой любви обуянны. Мой Лакшмана, что за веселье, какая услада, Какое блаженство для сердца, приманка для взгляда! Роскошные эти цветы, уступая желанью Вползающих пчел, награждают их сладостной данью. Застелены горные склоны цветочным покровом, Где царственно-желтый узор переплелся с пунцовым. Красуясь, как ложе, укрытое радужной тканью, Обязана этим земля лепестков опаданью. Поскольку зима на исходе, цветут, соревнуясь, Деревья лесные, природе своей повинуясь. В цветущих вершинах гуденье пчелиного роя Звучит, словно вызов соперников, жаждущих боя. Не надобны мне ни Айодхья, ни Индры столица! С моей дивноглазой желал бы я здесь поселиться. Часы проводя без помехи в любовных забавах, Царевну Видехи ласкать в усладительных травах. Лесные, обильно цветущие ветви нависли, Мой ум помрачая, в разброд приводя мои мысли. На озере Пампа гнездятся казарки и цапли. Па лотосах свежих искрятся прозрачные капли. О чадо Сумитры! Огромное стадо оленье Пасется у озера Паыпа, где слышится пенье Ликующих птиц. Полюбуйся на их оперенье! Но, Лакшмана, я с луноликой подругой в разлуке! Лишь масла в огонь подливают волшебные звуки. Мне смуглую деву с глазами испуганной лани Напомнили самки оленьи на светлой поляне. Царицу премудрую смею ли ввергнуть в печаль я? Ведь спросит меня о невестке своей Каушалья! Не в силах я, Лакшмана, вынести Ситы утрату. Одни возвращайся к достойному Бхарате, брату». Расплакался горько царезич, исполненный блеска, Но Лакшмана Раме промолвил разумно и веско: «Опомнись, прекрасный! Блажен, кто собою владеет. У сильного духом рассудок вовек но скудеет. О Рама! Не знают ни в чем храбрецы преткновенья, Мы Джапаки дочь обретем — лишь достало бы рвенья! Прославленный духа величьем и твердостью воли, Не бейся в тенетах любви, отрешись и от боли!» Одумался Рама, и Лакшмана вскоре заметил, Что полон отваги царевич и разумом светел.

Охваченный тоской, Рама приводит Лакшмапу на берега реки Годавари в надежде, что Сита отправилась туда нарвать лотосов. Тщетно молит он священную реку поведать ему правду о царевне Видехи. Река молчит, опасаясь гнева Раваны. «О Лакшмапа, — внезапно воскликнул Рама, — взгляни, каким разумным взором следят за мной глаза этого могучего оленя. Уж не хочет ли вожак стада, пришедшего на водопой, сообщить мне что-нибудь о моей луноликой царевне?»

Олени и впрямь повернули головы к югу и побежали туда, словно указывая дорогу людям. Братья последовали их молчаливому призыву и вскоре наткнулись на следы битвы благородного Джатайю со свирепым властителем Летающих Ночью.

«О любимый брат мой! — заговорил потрясенный Рама.— Что за обломки драгоценного лука в жемчугах и самоцветных каменьях валяются па земле? Какому божеству или демону принадлежит этот панцирь, ослепительный, как восходящее солнце, обильно усеянный изумрудами? Чьи эти зеленые копи, с головами ракшасов, закованные в золотые брони? Так и видно, что владелец потерял их в поединке! Бок о бок с волшебными конями, сжимающий плечь и поводья, лежит колесничий. А вот и следы исполинской стопы одного из участников битвы».

Так и не узнали бы правды доблестные сыновья Да-шаратхи, когда бы не набрели па его умирающего друга, повелителя пернатых Джатайю. Прежде чем испустить последний вздох, успел он поведать Раме о случившемся: «Равана унес твою прекрасную супругу па остров Лапку. Убив злонравного, ты соединишься с пей вновь». Опечаленные царевичи предали тело Джатайю огню и отправились дальше на юг.

По пути отважные братья совершили подвиг: убив и бросив в погребальный костер лесное чудище, ракшаса по имени Кабандха, они тем самым освободили его от заклятья.

Блистая красотой, из пламени поднялся полубог, в белоснежных одеждах и драгоценных украшениях, с душистыми гирляндами на шее. С небес к нему спустилась златокованая колесница, запряженная лебедями. «На западном берегу озера Пампа,— сказал он сыновьям Даша-ратхи,— в пещере горы Ришьямукха, нашел пристанище обезьяний царь Сугрива, у которого отнял престол Валип, его единоутробный брат. Отправляйтесь туда, ибо не кто иной, как Сугрива, со своими подданными поможет вам разыскать царевну Видехи».

Укрываясь от своего старшего брата Валипа, Сугрива увидел на вершине горы Ришьямукха двух могучих воителей — Раму и Лакшману — с мечами в руках. Опасаясь, что они подосланы Валином с худыми намерениями, утративший престол Сугрива повелел своему советнику, хитроумному Хануману, разузнать, кто эти грозные мужи и зачем они прибыли в обезьянье царство Кишкипдху.

Хануман, подобно своему отцу, богу Вайю, умел передвигаться по воздуху, а также произвольно менять внешний облик и размеры. Сын Ветра одним прыжком взлетел на вершину горы Ришьямукха и, приняв обличье монаха, просящего подаяния, побрел по тропинке навстречу Раме и Лакшмане. «О доблестные чужеземцы,— обратился к ним красноречивый Хануман. — Ваша кожа отливает золотом. Облаченные в древесную кору, вы владеете лука-мн, подобными оружию Ипдры. Что привело вас на эту пустынную гору?»

Успокоенный правдивыми, доброжелательными ответами царевичей, Хануман сбросил личину нищенствующего монаха и, вновь превратившись в обезьяну, проводил их туда, где Сугрива скрывался от своего вероломного брата.

«О властитель Кишкиндхи! — молвил Сугриве его дальновидный советник.— Пред тобой богоравный Рама, сын царя Дашаратхи, и с ним Лакшмана — другой отпрыск этого покойного монарха. Они разыскивают несравненную супругу Рамы, похищенную Раваной. Благородные царевичи из рода Икшваку предлагают тебе, государь, свою дружбу и помощь в беде. Братья надеются, что и ты, со своими подданными, «Живущими на ветвях», будешь верным сподвижником Рамы в борьбе против бо-говраждебного владыки ракшасов».

«О Рама, своей готовностью вступить со мной в дружбу ты оказываешь мне великую честь! Я только бедная обезьяна. Нет у меня ни царства, ни престола. Но я протягиваю тебе руку, дабы скрепить обоюдной клятвой наш союз. Отныне сердце мое принадлежит тебе и в радости, и в горе!» — так отвечал Сугрива царевичу Айодхьи.

По совету Рамы он вызвал на поединок своего свирепого брата Валина. Однако Раме и Лакншапе не удалось помочь новому другу. Сходство между Валином и Сугривой оказалось столь велико, что старший сын Дашаратхи, скрываясь в лесных зарослях, не решился пустить в ход пук и стрелы, дабы не пронзить по ошибке Сугриву. Последний был вновь побежден своим жестоким братом.

Тогда Рама сказал: «О друг мой и законный государь обезьяньего царства! Сними с Лакшмапы гирлянду из цветов и надень себе на шею. Ты будешь выглядеть в ней как месяц, окруженный звездами, А я без труда отличу тебя от вероломного Валина и смогу исполнить данное тебе обещание: ты получишь обратно престол Кишкиндхи и свою супругу, прекрасную Руму».

Сугрива, надев плетеницу, испустил оглушительный рев, сотрясающий небеса. Столь дерзновенный вызов на поединок разгневал могучего Валина. Уверенный в своем превосходстве, он вышел бы победителем из этого сражения. Но Рама, сделав засаду в чаще, достал из колчана стрелу, которой он пробивал кряду семь деревьев шала. Эту стрелу, оттянув тетиву до уха, послал он в сердце Валина. Царь обезьян рухнул наземь. Потомки Рагху медленно и уважительно приблизились к нему.

«О сын Дашаратхи,— проговорил умирающий Валин. — Я верил в твою добродетель и справедливость, а ты убил меня из засады!»

Но царевич Кошалы ответил Валипу: «О безрассудная обезьяна! Как слепой, ведомый слепым поводырем, ты сбит с толку своими беспечными и глупыми советниками. Земля эта принадлежит роду Икшваку, и правит ею благородный Бхарата. Зачем, не спросясь у него, беззаконно изгнал ты Сугриву из Кишкипдхи? Зачем отнял у брата престол и прелюбодействовал с его супругой Румой? Не упрекай меня, Валин, в том, что я убил тебя из засады. В нашем мире охота дозволена даже царственным отшельникам, твердо исполняющим свой долг. Ты — зверь, а я человек, охотник. Потому я и вправе выстрелить в тебя из засады».

 

Часть двадцать седьмая (Слово Рамы о Прашраване)

Сугрива в столице своей восседал на престоле, Меж тем как царевич, покорный родительской воле, Сказал венценосцу: «Прощай, обезьяний властитель! В пещере мы с Лакншаной, братом, отыщем обитель». Пришлись по нутру им Прашраваны горные выси, Где тигры водились, и львы, и проворные рыси, Где щедрый приют обезьянам различной породы Давали зеленых ветвей многошумные своды. Медведи и буйволы в чаще встречались прекрасной, И стадо водил к водопою олень трубногласный. Казалось, что соткана эта вершина из дивных, Пронизанных солнцем насквозь облаков переливных. Айодхьи царевичи были довольны сверх меры При виде удобной, обширной, скалистой пещеры. Сын Рагху воскликнул: «Такую обитель мы ищем! Во время дождей нам пещера послужит жилищем. Утес восхитительный, как бы венчающий гору, То черным, то белым, то серым является взору. Поверь мне, богатство великое залежей рудных, Должно быть, веками накоплено в скалах безлюдных, Есть рыба в реке и пернатые в зарослях чудных! С хростами в глазках золотистых, зеленых и синих На склонах лесистых самцов мы встречаем павлиньих. У входа в пещеру — кадамбы и арджуны кущи, Жасмина махрового и спндувары цветущей. При этом бок о бок с пещерой, для жизни пригодной, Блистает убранством из лотосов пруд превосходный. И камень — гляди! — без единой морщины иль складки У самого входа покоится, черный и гладкий, Как маслом омытой сурьмы необъятная груда. Постичь невозможно, откуда взялось это чудо? И царственный гребень вершины, в ее многолесье — Как туча, недвижно блистающая в поднебесье. А с юга Прашравана, дымкой подернута мглистой, Особенно схожа с Кайласой-горой серебристой. Таящая клады, гора осиянная эта Снаружи как будго кольчугой булатной одета. А реку сравнил бы я с Ганга волною прозрачной, Сбегающей долу с Трикуты, горы златозрачной! В деревьях цветущих два берега — правый и левый — Река, отражая, глядит обольстительной девой. На ней из жасмина венок, из кадамбы подвески; Ее одеянье струится в немыслимом блеске. Пернатые стаи и разноголосица птичья Проточной воде придают красоты и величья. На глади зеркальной, пером переливным сверкая, Резвится вовсю миловидная дичь водяная. Летят белокрылые стерхи и лебеди к чудным, Намытым журчащей рекой островкам изумрудным. Кто щедрой рукою раскинул по водной равнине Три дивных ковра: белоснежный, пунцовый и синий? Ближайший — из лотосов белых, другой — из пурпурных, А третий — из пышноцветущих, как небо, лазурных. Ныряют казарки, по берегу бродят павлины, Камышница свищет, и слышится крик журавлиный. К чарующим водам, святого исполнены рвенья, Отшельники мудрые ходят свершать омовенья. Любуясь деревьями арджуны или сандала, Подумаешь: воля разумная их насаждала; Повсюду, где берег речной образует уступы, Цветущих деревьев пятерки сливаются в купы. О доблестный отпрыск Сумитры, Врагов Истребитель! В пещере пленительной мы отыскали обитель. Кишкиндха,— полна ликованья и звуков напевных,— Находится близко отсюда, в лесах златодревных. Сугриве жену и престол возвратил я монарший, Которым владел в беззаконии брат его старший. Желая правителю новому преуспеянья, Сугриву сегодня приветствует рать обезьянья. Как только закончится время дождей жизнедарных, С их помощью мы разгромим супостатов коварных».

 

Часть двадцать восьмая (Слово Рамы о поре дождей)

«На горы походят, клубясь, облака в это время, Живительной влаги несущие дивное бремя. В себя океаны устами дневного светила Всосало брюхатое небо и ливни родило. По облачной лестнице можно к Дарителю Света Подняться с венком из кутаджц и арджупы цвета. Мы в сумерки зрим облаков розоватых окраску, Как будю на рану небес наложили повязку. Почти бездыханное небо, истомой объято, Желтеет шафраном, алеет сандалом заката. Небесными водами, точно слезами, омыта, Измучена зноем земля, как невзгодами — Сита! Но каждого благоуханного облака чрево Богато прохладой, как листья камфарного древа. Ты ветра душистого можешь напиться горстями. Он арджуной начнет и кетаки желтой кистями. Чредою летучей окутали черные тучи Грядою могучей стоящие горные кручи: Читающих веды, отшельников мудрых фигуры Застыли, надев антилоп черношерстые шкуры. А небо, исхлестано молний златыми бичами, Раскатами грома на боль отвечает ночами. В объятиях тучи зарница дрожащая блещет: В объятиях Раваны наша царица трепещет. Все стороны неба сплошной пеленою одеты. Исчезла отрада влюбленных — луна и планеты. Тоской переполнено сердце! Любовных услад же, О младший мой брат и потомок великого раджи, Я жажду, как ливня — цветущие ветви кутаджи... Воды небесной вдоволь есть в запасе. Кто странствовал — стремится восвояси. Прибило пыль, и, с ливнями в согласье, Для воинов настало междучасье. На Манас-озеро в лучах денницы Казарок улетают вереницы. Не скачут по дорогам колесницы: Того и жди — увязнешь по ступицы! Небесный свод, повитый облаками,— Седой поток, струящийся веками! И преграждают путь ему боками Громады гор, венчанных ледниками. Павлин кричит в лесу от страсти пьяный. Окрашены рудой темно-багряной, Уносят молодые воды рьяно Цветы кадамбы желтой, сарджи пряной. Тебе дано вкусить устам желанный, Как пчелы — золотой, благоуханный, Розовоцветных яблонь плод медвяный И, ветром сбитый, манго плод румяный. Воинственные тучи грозовые Блистают, словно кручи снеговые. Как стяги — их зарницы огневые, Как рев слонов — раскаты громовые. Обильны травы там, где ливень, хлынув На лес из туч, небесных исполинов, Заворожил затейливых павлинов, Что пляшут, опахалом хвост раскинув. На пики, па кремнистые откосы Присядут с грузом тучи-водоносы И побредут, цепляясь за утесы, Вступая в разговор громкоголосый. Небесный свод окрасила денница. Там облаков блистает вереница. По ветру журавлей летит станица, Как лотосов атласных плетеница. Листву червец обрызгал кошенильный. Как дева — стан, красотами обильный,— Одела покрывалом, в чан красильный Окунутым, земля свой блеск всесильный. Па миродержца Вишну, по причине Поры дождей, глубокий сон отныне Нисходит медленно; к морской пучине Спешит река, и женщина — к мужчине. Земля гордится буйволов четами, Кадамбы золотистыми цветами, Павлинов шелковистыми хвостами, Их пляской меж душистыми кустами. Слоны-самцы трубят на горных склонах. Густые кисти кетак благовонных Свисают с веток, влагой напоенных, Громами водопада оглушенных. Сверкают мириады капель, бьющих По чашечкам цветов, нектap дающих, По сочням пчел, роящихся и пьющих Медовый сок в кадамбы мокрых кущах. Дивлюсь розовоцветных яблонь чуду! К ним пчелы льнут, слетаясь отовсюду. Их плод — нектара дивному сосуду Под стать, а цвет похож на жара груду. Клубясь потоками вспененной влаги, Неистовые, как слоны в отваге, Несутся в небе грозных туч ватаги. Их осеняют молнии, как стяги. Приняв за вызов — гром, вожак слоновий Вполоборота замер наготове. Соперничества голос в этом реве Почуяв, он свирепо жаждет крови. Меняется, красуясь, облик чащи, С павлинами танцующей, кричащей, С пчелиным роем сладостно жужжащей, Неистовой, как слон, в лесу кружащий. Леса, сплетая корни в красноземе, Хмельную влагу тянут в полудреме. Павлины ошалелые, в истоме, Кричат и пляшут, как в питейном доме. Пернатым ярким Индра благородный Подарок приготовил превосходный: Он в чашечки цветов палил холодной Кристальной влаги, с жемчугами сходной. Мриданги туч гремят в небесном стане. С жужжаньем ищут пчелы сладкой дани, И кваканье лятушечъих гортаней Напоминает звук рукоплесканий. Свисает пышный хвост, лоснится шея Павлина, записного лицедея. Плясать — его любимая затея Иль припадать к верхушке древа, млея. Мридангом грома и дождем жемчужин От спячки род лягушечий разбужен. Весь водоем лягушками запружен. Все квакают блаженно: мир остужен! И, наглотавшись ливней, как дурмана, Обломки берегов качая рьяно, Бросается в объятья океана Река, супругу своему желанна. А цепи туч, водою нагруженных, — Как цепи круч, пожаром обожженных, Гряды холмов безлесных, обнаженных, Подножьем каменистым сопряженных. Где тик в соседстве с арджуной прекрасной Растет, мы слышим крик павлинов страстный, И по траве, от кошенили красной, Ступает слон могучий, трубногласный. Кадамбы хлещет ливень и толчками Колеблет стебли с желтыми цветками, Чей сок медвяный тянут хоботками Рои шмелей с мохнатыми брюшками. Утешены лесных зверей владыки, Цари царей — земель, морей владыки: Сам Индра, царь боюв прекрасноликий, Играя, льет с небес поток великий. Из туч гряды, гонимой ураганом, Грохочет гром над вздутым океаном, И нет преград гордыней обуянным Стремнинам, с дождевой водой слиянным. Наполнил Индра облаков кувшины И царственные окатил вершины, Чтоб красовались горы-исполины, Как после бани — смертных властелины. Из облаков лиясь неугомонно, Поток дождей поит земное лоно, И заслонила мгла неблагосклонно От глаз людских светила небосклона. Свой гром даря природным подземельям, Громада вод, искрящихся весельем, С громады скал жемчужным ожерельем Свисает, разливаясь по ущельям. Рождают водопады гор вершины, Но побеждают их напор теснины, Жемчужный блеск несущие в долины, Что оглашают криками павлины. Небесные девы любви предавались и, в тесных Объятьях, рассыпали нити жемчужин чудесных. Божественные ожерелья гремучим потоком На землю низверглись, рассыпанные ненароком. Сомкнувшийся лотос, и царство уснувшее птичье, И запах ночного жасмина — заката отличье. Цари-полководцы забыли вражду и в чертоги Спешат по размытой земле, повернув с полдороги. Пора благодатных дождей — для Сугривы раздолье! Вторично супругу обрел и сидит на престоле! Не царь, а изгнанник, в разлуке с возлюбленной Ситой, О Лакшмана, я оседаю, как берег размытый!»

 

Часть тридцатая (Слово Рамы об осени)

«Сам Индра теперь отдыхает, поля наши влагой Вспоив и зерно прорастив — человеку на благо. Царевич! Покой обрели громоносные тучи, Излившись дождем на деревья, долины и кручи. Как лотосов листья, они были темного цвета И грозно неслись, омрачая все стороны света. Над арджуной благоуханной, кутаджей пахучей Дождем разрешились и сразу истаяли тучи. Мой Лакшмана, ливни утихли, и шум водопада, И клики павлиньи, и топот слоновьего стада. При лунном сиянье лоснятся умытые кряжи, Как будто от масла душистого сделавшись глаже. Люблю красы осенней созерцанье, Зеркальный блеск луны и звезд мерцанье, И семилистника благоуханье, И поступи слоновьей колыханье. Осенней обернулась благодатью Сама богиня Лакнши, с дивной статью, Чьи лотосы готовы к восприятью Лучей зари и лепестков разжатью. И осень — воплощение богини — Красуется, лишенная гордыни, Под музыку жужжащих пчел в долине, Под клики журавлей в небесной сини. Стада гусей, угодных богу Каме, С красивыми и крепкими крылами, С налипшею пыльцой и лепестками, Резвятся с чакраваками, нырками. В слоновьих поединках, в том величье, С которым стадо выступает бычье, В прозрачных реках — осени обличье Являет нам свое многоразличье. Ни облака, ни тучки в ясной сини. Волшебный хвост линяет на павлине, И паву не пленяет он отныне: Окончен праздник, нет его в помине! Сиянье прияки златоцветущей Сильнее и благоуханье гуще. И пламенеет, озаряя кущи, Роскошный цвет, концы ветвей гнетущий. Охваченная страстью неуемной, Чета слонов бредет походкой томной Туда, где дремлет в чаще полутемной Заросший лотосами пруд укромный. Как сабля, свод небесный блещет яро. Движенье вод замедлилось от жара, Но дует ветер сладостней нектара, Прохладней белой лилии кахлара. Где высушил болото воздух знойный, Там пыль взметает ветер беспокойный. В такую пору затевают войны Цари, увлекшись распрей недостойной. Отрадно зреть быков ревущих братью Среди коров, стремящихся к зачатью Себе подобных с этой буйной paтью, Что взыскана осенней благодатью. Где переливный хвост из перьев длинных? Как жар, они горели на павлинах, Что бродят, куцые, в речных долинах, Как бы стыдясь насмешек журавлиных. Гусей и чакравак спугнув с гнездовий, Ревет и воду пьет вожак слоновий. Между ушей и выпуклых надбровий Струится мускус — признак буйства крови. Десятки змей, что спали, в кольца свиты, Порой дождей, в подземных норах скрыты, Теперь наружу выползли, несыты, Цветисты и смертельно ядовиты. Как смуглая дева, что светлою тканью одета, Окуталась ночь покрывалом из лунного света. Насытясь отборным зерном, журавлей вереница Летит, словно сдутая ветром цветов плетеница. Блистают лилии на глади водной, Блистает пруд, со звездным небом сходный. Один, как месяц, льющий свет холодный, Уснул меж лилий лебедь благородный. Из лотосов гирлянды — на озерах; Стада гусей, казарок златоперых Блестят, как пояса, на их просторах. Они — как девы в праздничных уборах! И ветер, заглушая вод журчанье, Прервет к закату тростников молчанье. В них, как густое буйволов мычанье, Рогов и флейт пробудит он звучанье. Душистый цвет лугов, с рекою смежных, Еще свежей от ветерков мятежных, Отмыта полоса песков прибрежных, Как полотно — созданье рук прилежных. Не счесть лесных шмелей, жужжащих яро, Как бы хмельных от солнечного жара, От цветня желтых, липких от нектара, Огрузнувших от сладостного дара. Все праздничней с уходом дней дождливых: Луна, цветы оттенков прихотливых, Прозрачность вод, и спелый рис на нивах, И вопли караваек суетливых. Надев из рыб златочешуйных пояс, Бредет река, на женский лад настроясь, Как бы в объятьях мысленно покоясь, От ласк устав, с рассветом не освоясь. В кристально-зыбкой влаге царство птичье Отражено во всем своеобычье. Сквозь водорослей ткань — реки обличье Глядит, как сквозь фату — лицо девичье. Колеблют пчелы воздух сладострастный. К ветвям цветущим липнет рой согласный. Утех любовных бог великовластный Напряг нетерпеливо лук опасный. Дарующие влагу всей природе, Дарующие нивам плодородье, Дарующие рекам полноводье, Исчезли тучи, нет их в небосводе. Осенней реки обнажились песчаные мели, Как бедра стыдливой невесты на брачной постели. Царевич! Слетаются птицы к озерам спокойным. Черед между тем наступает раздорам и войнам. Для битвы просохла земля, затвердели дороги, А я от Сугривы доселе не вижу подмоги».

Видя, что Сугрива отнюдь не спешит выполнять обещания, данные Раме, Лакшмана был охвачен гневом. Захватив лук и стрелы, направился он во дворец обезьяньего царя. Сознавая правоту Рамы и Лакшманы, Сугрива всеми силами старался умерить гнев последнего. Призвав Ханумана, царь велел повсеместно разослать гонцов, дабы обезьяны, живущие на горах, в лесах, в пещерах, по берегам рек и у самого океана, немедленно явились в Кишкипдху. Отрядили посланцев также в царство медведей, которым правил доблестный Джамбаван.

Поутру несметные рати обезьян и медведей стягивались к Кишкиндхе — в помощь отважному царевичу Кошалы.

Взойдя на колесницу, Сугрива и Лакшмана направились на гору Прашравану, к пещере Рамы. За колесницей, вздымая клубы пыли, с ревом и грохотом двигалось бесчисленное войско. Для поисков царевны Видехи Рама и Сугрива разделили его па четыре части. Хануман и Ангада, племянник Сугривы, возглавили обезьян, идущих на юг. Напутствуя хитроумного Ханумапа, потомок Рагху снял с руки, сверкающий перстень, на котором было выбито «Рама», и отдал вожаку обезьян, говоря: «Коль скоро, при встрече с дочерью Джапаки, ты покажешь ей это кольцо, опа убедится, что перед ней воистину мой посланец».

В то время как военачальники Сугривы, со своей ратыо отправившиеся па восток, запад и север, нигде не обнаружили следов Ситы, Хануман и Ангада продолжали упорные поиски царевны Видехи, пробираясь на юг.

 

Часть сорок девятая (Пешера Рикшабила)

Вожак обезьян и достойный племянник Сугривы Обшарили Виндхьи предгорья, леса и обрывы. То грохотом горных потоков, то ревом пантеры, То рыканьем льва оглашаемы были пещеры. Вперед продвигалось лесных обитателей племя. Горы юго-западный склон приютил их на время. Какие густые леса в этой местности были! Зелеными чащами скрыты окрестности были. Ущелья, пещеры полны неизвестности были. Меж тем Хануман приказал храбрецам обезьяньим На поиски Ситы пуститься с великим стараньем. Тогда друг за другом, поблажки себе не давая, Отправились Гайа, Шарабха, Гавакша, Гавайа И много отважных мужей обезьяньего царства, Готовых себя, не колеблясь, обречь на мытарства. Бродили они по заросшей лесами округе, Что острыми гребнями гор возвышалась на юге. Хоть силы уже изменяли воителям ражим — Отряд Ханумана успел ознакомиться с кряжем. Томимые жаждой и голодом, лютым не в меру, Они очутились внезапно у входа в пещеру. Был путь прегражден исполином, стоящим на страже, А вход заменяла расщелина узкая в кряже. Ее обступали деревья и справа и слева, Лианами было опутано каждое древо. Прекрасная эта пещера звалась Рикшабила. От птиц, вылетавших оттуда, в глазах зарябило! Там были цапли белизны молочной, И лебедь, влажный от воды проточной, Блистающий, как месяц полуночный, И стерх, пыльцой осыпанный цветочной. И привлекла вниманье Ханумана Пещера, что была благоуханна, Под стать селенью Индры осиянна И столь же недоступна, сколь желанна. И Хануман воскликнул: «Разве чудо, Что водяная дичь летит оттуда? Теперь не успокоюсь я, покуда В пещере этой не отыщем пруда!» Был тягостен мрак, но вступил он отважно в пещеру. Ведь он был вожак, и, в него не утративши веру, Последовал каждый смельчак Ханумана примеру. Не воссияло златозарным ликом Светило полдня в том ущелье диком, Где воздух оглашался львиным рыком. Да трубногласного оленя криком. Хотя обезьяны своей не утратили мощи, Но спали с лица, одичали и сделались тощи. Прижавшись друг к дружке, вверяясь подземному ходу, В пещере искали они вожделенную воду. Как вдруг обезьяны во мраке воспрянули духом: Они аромат несказанный учуяли нюхом. К отверстию светлому в дальнем конце подземелья Толпою пустились они, преисполнясь веселья. И в ту же минуту — за долготерпенье награда — Им бросилось в очи виденье волшебного сада. Стояли деревья, листвой лучезарной блистая, И светлопрозрачной казалась кора золотая. Поскольку у каждого древа был ствол изумрудным, Искрилась его сердцевина свеченьем подспудным. Красуясь кистями пунцовыми слева и справа, Свои удлиненные ветви раскинула дхава. Там были гибискусы в белых цветах и пурпурных И пруд благодатный, где лотосов бездна лазурных. И заросли чампаки, благоухание льющей, И мадхуки лунною ночью цветущие кущи. И светлою влагой наполнены были озера, Где плавала дичь водяная — утеха для взора. И златочешуйные рыбы резвились в проточной Воде, что усеяна сверху пыльцою цветочной. Притом золотыми деревьями, вместо ограды, Был сад окружен восхитительный, полный отрады. К земле клонило ветви в это время Плодов румяных сладостное бремя, И ароматными плодами теми Залюбовалось обезьянье племя. Дразня голодных обезьян привалом, Тугие, наливные, цветом алым Они как будто спорили с кораллом, Гранатом или драгоценным лалом. В саду волшебном дух царил медвяный. Пчелиный рой, благоуханьем пьяный, Жужжал над баухинией багряной, Над кетакой, над чампакою пряной. Дворцов золотых и серебряных блеск несказанный, Дивясь, увидали в цветущем саду обезьяны. Оконницы были украшены там жемчугами, Как будто дворцы обитаемы были богами. В полах драгоценных вкрапления разные были: Украсы жемчужные либо алмазные были. Из кованого злата — загляденье! — Любое ложе, каждое сиденье. Хватило златокузнедам уменья В них вставить самоцветные каменья! Ласкали взор заморских вин сосуды, Приправ обилье — роскоши причуды, Благоуханного сандала груды, Великолепье золотой посуды. Сафьян, из козьей шерсти одеянья И колесницы, полные сиянья... Казалось, видит племя обезьянье Луны и солнца чудное слиянье. И только с богатствами Раваны брата, Куберы, Могли бы сравниться сокровища этой пещеры. По сердцу пришлась обезьянам обитель златая, Где двери подземных палат раскрывались, блистая. Как вдруг им навстречу отшельница вышла святая. И не в наряд из ткани рукотворной, А в луб и шкуру антилопы черной Одета, вышла поступью проворной, Сияя добротою непритворной. Сказал Хануман: «Богоравного Рамы супругу Стараясь найти, мы обшарили эту округу. Слабея от жажды и голода, в поисках пресной Воды, в темноте с высоты мы спустились отвесной И еле опомнились в недрах пещеры чудесной». Ладони сложил Хануман, вопрошая учтиво: «Не ты ли хозяйка подземного этого дива?» «Пришелец могучий, тебе я скажу без утайки, Что Брахмой подарен чертог осиянный хозяйке. Мне апсара Хелга хранить повелела пещеру, Что блеском своим не уступит божественной Меру. Небесною девой поручен мне сад этот чудный: Деревья с листвой золоюй и корой изумрудной. Хотя над пещерой поставлена я для смотренья, Прекрасная Хема — владелица Брахмы даренья». Затем изрекла Сваямпрабха: «Сегодня впервые Отсель беспрепятственно выйдут созданья живые. Тебе помогу я и стае твоей спльнорукой. Заслуга святая да будет мне в этом порукой! Я путь укажу наделенному доблестью мужу И выведу всех обезьян из пещеры наружу. У четвероруких не лапы, а тонкие пальцы. Вы ими старательно очи прикройте, скитальцы!» Хоть были весьма велики подземелья размеры, Таинственным вихрем их вынесло вмиг из пещеры. Сказала отшельница: «Виндхьи, поросшей лесами, Друзья мои, склон благодатный вы видите сами! А там, за горою Прашраваной, в дымке зеленой, Прибрежную ширь океан омывает соленый. Прощайте!» — И тут же отшельница эта святая В пещеру ушла, где таилась обитель златая.

С помощью подвижницы Сваямпрабхи выбравшись на свет из подземного сада небесной девы Хемы, обезьяны ощутили благоговейный трепет. Их взорам открылась необъятная ширь озаренного солнцем океана, чьи соленые валы, грохоча, набегали друг на друга. Сидя у подножья горы Виндхьи, среди ветвей, отягощенных цветами, великодушные сподвижники царевича Кошалы были охвачены беспокойством. Наступила весна. Время, отпущенное на поиски Ситы, истекло. Обезьяньи военачальники не решались вернуться в Кишкиндху, не выполнив приказа Сугривы и опасаясь его гнева. Они предпочитали умереть и выполнили бы свое намерение, но были замечены старым ястребом Сампати, братом Джатайю, обитавшим в горах, на берегу океана. Узнав от Сампати, что Равана унес дочь Джанаки в свою столицу на остров Ланку, обезьяньи вожаки долго ломали головы над тем, как туда добраться. По был среди них разумный советник Сугривы, сын Ветра, Хапуман, унаследовавший от отца своего способность летать по воздуху. Притом Хануману дано было уменье произвольно изменять свои размеры. Этому гороподобпому воителю ничего не стоило превратиться в существо величиной не более кошки.

И сказал Хануман: «Ничто в целом мире не сможет выдержать силу моего толчка. Но здесь поблизости есть гора Махендра. С ее вершины я прыгну па целых четыреста йоджан!»

   • Книга пятая. Прекрасная

 

Книга пятая. Прекрасная

 

Доблестный Хануман изготовился к прыжку, чтобы отправиться на поиски Ситы, следуя тропой Ветра. Стремясь преодолеть простор океана, он быстро увеличился в размерах и с такой силой уперся передними и задними лапами в гору Махендру, что эта недвижная гора содрогнулась под его тяжестью. Цветущие деревья закачались, осыпая исполинскую обезьяну благоуханным ливнем лепестков. Из недр, потрясенных могучим обитателем лесных ветвей, потекли несчетные потоки золота, серебра, сурьмы. Отломившиеся глыбы скал, содержащих красный мышьяк, походили на жаровни, над коими клубился дым. Звери, птицы, гмеи в ужасе покидали насиженные места. Между тем Хануман летел над изумрудной обителью Сагары. Немало опасностей довелось ему преодолеть, пока узрел он дивный остров, утопающий в зелени, обнесенный крепостной стеной, за которой высились дворцы ослепительной белизны. Так выглядела прекрасная Лапка, не уступавшая красотой столице Индры, Амаравати.

Хитроумный Хануман опустился на одну из вершин горы Трикуты, дабы с наступлением темноты проникнуть в этот волшебный город и обозреть чертог повелителя ракшасов.

 

Часть вторая (Хануман проникает в Ланку)

Чуть солнце исчезло за Асты священною кручей, Сравнялся с пятнистою кошкой сын Ветра могучий. Во мраке ночном в этот город, блиставший чудесно, Единым прыжком он проник, изменившись телесно. Там были дворцы златостолпные. В улиц просторы Их свет изливался сквозь окон златые узоры. Дворцов ссмиярусных, кладки хрустальной, громады Вздымались до неба, светясь изнутри, как лампады, И входами в них золотые служили аркады. Жилища титанов — алмазами дивной огранки Сияли и блеск придавали немыслимый Ланке. С восторгом и скорбью вокруг обезьяна глядела: Душой Ханумана царевна Видехи владела! И белизной дворцов с узором золотым, В несокрушимости своей, столица-крепость Блистала перед ним. Оградой были ей Десница Раваны и ракшасов свирепость. Среди созвездий месяц в час урочный Скользил, как лебедь, по воде проточной, И раковине белизны молочной Он был подобен, свет лия полночный.

 

Часть третья (Хануман любуется Ланкой)

Храбрец Хануман! Перепрыгнул он стену твердыни, Что ракшасов грозный владыка воздвигнул в гордыне, И город увидел, исполненный царственной мощи, Прохладные воды, сады, густолистые рощи. Как в небе осеннем густых облаков очертанья, Белеют в сиянье луны исполинские зданья, Достойное место нашли бы в столице Куберы Их башни и своды порталов, прекрасных сверх меры Как в царстве змеином подземная блещет столица, Так сонмом светил озаренная Ланка искрится. Под стать Амаравати — Индры столице небесной, Стеной золотой обнесен, этот остров чудесный, От ветра гудит, в океан обрываясь отвесно. Колышутся стяги, и кажется музыкой дивной Висящих сетей с колокольцами звон переливный. На Ланку, ее золотые ворота и храмы Глядел в изумленье сподвижник великого Рамы. В ее мостовых дорогие сверкали каменья, Хрусталь, жемчуга, лазурит и другие вкрапяенья. Был каждый проем восхитительных сводчатых башен Литьем золотым и серебряной ковкой украшен. Смарагдами проступни лестниц усыпаны были, И чудом площадки в светящемся воздухе плыли. То слышался флейты и вины напев музыкальный, То клик лебединый, то ибиса голос печальный. Казалась волшебная Ланка небесным селеньем, Парящим в ночных облаках бестелесным виденьем.

 

Часть четвёртая (Хануман бродит по Ланке)

Являя души обезьяньей красу и величье, Сын Ветра отважный сменил произвольно обличье, И стену твердыни шутя перепрыгнул он вскоре, Хоть Ланки властитель ворота держал на затворе. В столицу вступил Хануман, о Сугриве радея, Своим появленьем приблизил он гибель злодея. И Царским путем, пролегавшим по улице главной, Где пахло цветами, прошел Хануман достославный. Со смехом из окон и музыкой запах цветочный На острове дивном сливался порой полуночной. На храмах алмазные чудно блистали стрекала. Как твердь с облаками, прекрасная Ланка сверкала. Гирляндами каменных лотосов зданья столицы Украшены были, но пышных цветов плетеницы Пестрели на белых дворцах, по соседству с резьбою, И каменный этот узор оживляли собою. В ушах обезьяны звучали сладчайшие трели, Как будто в три голоса девы небесные пели. Звенели бубенчиками пояса и запястья. Певиц голоса источали волну сладострастья. Из окон распахнутых плыл аромат благовоний. На лестницах слышался гул и плесканье ладоней. И веды читали в домах, и твердили заклятья Хранители чар, плотоядного Раваны братья. На Царском пути обезьяна узрела ораву, Ревущую десятиглавому Раване славу. У царских палат притаилась в кустах обезьяна, И новое диво явилось очам Ханумана: Чудовища в шкурах звериных, иные — нагие, С обритой макушкой, с косой на затылке — другие, С пучками священной травы, с булавами, жезлами, С жаровнями, где возжигается таинства пламя, С дрекольем, с оружьем теснились нечистые духи. Там были один — одноглазый, другой — одноухий. Бродили в отрепьях страшилища разной породы: Среди великанов толклись коротышки-уроды. Там лучники и копьеносные ратники были, С мечами, в доспехах узорчатых латники были. Ни карликов — ни долговязых, ни слишком чернявых — Ни белых чрезмерно, ни тучных — ни слишком костлявых, — Узрел Хануман грозноликих, исполненных силы, Несущих арканы, пращи и трезубые вилы. Хоть было диковинным воинов этих сложенье, Отвагу, бесспорно, они проявляли в сраженье. Тела умастив, украшенья надев дорогие, Венками увешаны, праздно слонялись другие. Мудрец обезьяний, душистыми кущами скрытый, Узрел исполинский дворец, облаками повитый, И лотосы рвов, и порталов златых украшенья, И ракшасов-львов с булавами — врагам Б устрашенье. С жилищем властителя Ланки, ее градодержца, Сравнился бы разве что Индры дворец, Громовержца! С приятностью ржали вблизи жеребцы, кобылицы, Которых впрягали в летающие колесницы. Белей облаков, что беременны ливнями были, Слоны с четырьмя бесподобными бивнями были. Юркнул Хануман хитроумный в чеканные двери, Где выбиты были мудреные птицы и звери. Так полчища духов ночных, стерегущие входы, Сумел обойти удалец обезьяньей породы. Проник во дворец Хануман, посмеявшись над стражей— Над множеством духов, хранителей храмины вражьей. Очам великосильной обезьяны Чертог открылся, блеском осиянный, Где превращались в дым курильниц пряный Алоэ черное, сандал багряный.

 

Часть пятая (Хануман не находит Ситы)

В коровьем стаде — бык, олень средь ланей, Зажегся месяц ясный в звездном стане. Его шатер из лучезарной ткани Над Мандарой мерцал и в океане. Его лучей холодное сиянье Оказывало на волну влиянье, На нет сводило черноты зиянье, — С мирскою скверной — тьмы ночной слиянье. На лотосы голубизны атласной Безмолвно изливая свет прекрасный, Он плыл, как лебедь царственно-бесстрастный, Как на слоне седок великовластный. Венец горы с отвесными боками, Слон Вишну с позлащенными клыками, Горбатый зебу с острыми рогами — По небу месяц плыл меж облаками. Отмечен знаком зайца благородным, Он мир дарил сияньем превосходным, Берущим верх над Раху злоприродным, Как жаркий солнца луч над льдом холодным. Как слон-вожак, вступивший в лес дремучий, Как царь зверей на каменистой круче, Как на престоле царь царей могучий, Блистает месяц, раздвигая тучи. Блаженный свет, рожденный в райских кущах, Он озаряет всех живых и сущих, Любовников, друг к другу нежно льнущих, И ракшасов, сырое мясо жрущих. И мужних жен, красивых, сладкогласных, Что спят, обняв мужей своих прекрасных, И демонов, свирепостью опасных, Летящих на свершенье дел ужасных. Тайком взирало око обезьянье На тонкостанных, снявших одеянья, С мужьями спящих в голубом сиянье, На демонов, творящих злодеянья. Достойный Хануман увидел праздных, Погрязших в пьянстве и других соблазнах, Владельцев колесниц златообразных, Услышал брань и гул речей бессвязных. Одни махали, в помощь сквернословью, Руками с шею добрую воловью, Другие липли к женскому сословью, Бия себя при этом в грудь слоновью. Но в Ланке не одни пьянчуги были: Мужи, носящие кольчуги, были, И луноликие подруги были, Чьи стройные тела упруги были. Сын Ветра, обегая подоконья, Увидел, как прелестницы ладонью Себе втирают в кожу благовонья, С улыбкой или хмурые спросонья. Был слышен зов оружие носящих, И трубный рев слонов звучал, как в чащах. Не город, а пучина вод кипящих, Обитель змей блистающих, шипящих! Сын Ветра здешних жителей увидел. Он мудрых чар хранителей увидел, И разума ревнителей увидел, И красоты ценителей увидел, И жен, собой прекрасных, благородных, За чашей собеседниц превосходных, Возлюбленным желанных и угодных, С планетами сверкающими сходных. Иная робко ласки принимала, В других стыдливость женская дремала, И наслаждались, не стыдясь нимало, Как будто птица птицу обнимала. Он увидал на плоских кровлях ложа, Где женщины, с возлюбленными лежа, Блистали дивной сребролуниой кожей Иль превосходном, с чистым златом схожей. По внутренним покоям, лунолицы И миловидны, двигались жилицы. Их взоры пламенели сквозь ресницы. Сверкали их уборы, как зарницы, Но где же Сита, Джанаки отрада, За добродетель дивная награда, Цветущий отпрыск царственною сада, Из борозды родившееся чадо? Где Раму возлюбившая душевно Митхилы ненаглядная царевна, Чей голос благозвучен, речь напевна, Лицо прекрасно, а судьба плачевна? Теперь ее краса мерцает вроде Златой стрелы высоко в небосводе, Златой прожилки в каменной породе, Полоски златолунной на исходе. Охваченное ожерельем дивным, Стеснилось горло стоном безотзывным. Так пава с опереньем переливным Лес оглашает криком заунывным... И, не найдя следов прекрасной Ситы, Лишенной попеченъя и защиты, Затосковал сподвижник знаменитый Потомка Рагху, с ним душою слитый.

 

Часть шестая (Хануман бродит по Ланке)

Владея искусством обличье менять и осанку, Храбрец быстроногий пустился осматривать Ланку. Как солнце, в очах заблистала стена крепостная, И чудный дворец обезьяна узрела лесная. Наполненный стражей свирепой, окопанный рвами, Был Раваны двор словно лес, охраняемый львами. Там золотом своды порталов окованы были, А входы литым серебром облицованы были. Красивые двери с резьбой и окраскою пестрой Ложились на белый дворец опояскою пестрой. Там были неистовые жеребцы, кобылицы, Слоны и погонщики, всадники и колесницы. Повозки, покрытые шкурами — львиной, тигровой, Обитые кованым золотом, костью слоновой. Как жар, самоцветные камни блистали в палате, Что местом совета избрали начальники ратей. Вблизи водоемов дремотных и струй водометных Немало встречалось диковинных птиц и животных. Не счесть было грозной военщины, стражи придверной, А женщины там отличались красой беспримерной. В покоях дворцовых звенели красавиц подвески, И слышались волн океанских гремучие всплески. И пахло сандалом в жилище владыки чудовищ, Владетеля женщин прекрасных, несметных сокровищ, Чью крепость украсили символы царственной власти, Чьи воины — скопище львов, разевающих пасти. Здесь камни красивой огранки свой блеск излучали, Литавры, и раковины, и мриданги звучали. Курился алтарь во дворце в честь луны превращений. Для подданных Раваны не было места священней. С пучиной звучащею сходный, дворец многошумный, — Дворец-океан увидал Хануман хитроумный! Покои сквозные, чья роспись — для взора услада, Затейливые паланкины — для тела отрада, Палаты для игр и забав, деревянные горки И домик любви, где дверные распахнуты створки, С бассейном, с павлиньими гнездами... Кама всеславный Едва ли под звездами создал когда-нибудь равный! В палатах блистали златые сиденья, сосуды И были камней драгоценных насыпаны груды: Сапфиры с алмазами, яхонты да изумруды. Как солнечный лик, лучезарным повит ореолом, Дом Раваны мог бы сравниться с Куберы престолом. Вверху на шестах позолоченных реяли флаги. Бесценные кубки, полны опьяняющей влаги, Сверкали в покоях, когда обезьян предводитель Незримо проник в златозарную эту обитель, Где чудно звенели в ночи пояса и браслеты На женах и девах, сияющих, как самоцветы.

 

Часть седьмая (Летающая колесница)

У Пушпаки, волшебной колесницы, Переливали жарким блеском спицы. Великолепные дворцы столицы Не доставали до ее ступицы! А кузов был в узорах шишковатых — Коралловьгх, смарагдовых, пернатых, Конях ретивых, на дыбы подъятых, И пестрых кольцах змей замысловатых. Сверкая опереньем, дивнолицы, Игриво крылья распускали птицы И снова собирали. Так искрится Стрела, что Камы пущена десницей! Слоны шагали к Лакнши по стремнине, И, с лотосами падма, посредине Сидела дивнорукая богиня. Такой красы не видели доныне! И обошла с восторгом обезьяна, Как дивный холм с пещерою пространной, Как дерево с листвой благоуханной, Громаду колесницы осиянной.

 

Часть восьмая (Летающая колесница)

Дивился Хануман летучей колеснице И Вишвакармана божественной деснице. Он сотворил ее, летающую плавно, Украсил жемчугом и сам промолвил: «Славно!» Свидетельством его старанья и успеха На солнечном пути блистала эта веха. И не было во всей громаде колесницы Ни пяди, сделанной с прохладцей, ни частицы, Куда не вложено усердья, разуменья, Где драгоценные не светятся каменья. Подобной красоты ни в царственном чертоге Не видели, ли там, где обитают боги!

 

Часть девятая (Женщины Раваны)

Полйоджаны вширь, а в длину равен йоджане целой, Предстал Хануману дворец ослепительно белый. Сверкали ступени златые у каждой террасы, Оконницы из хрусталя и другие украсы. Площадки висячие золотом были одеты, И в нем переливно отсвечивали самоцветы. Блестели в дворцовом полу жемчуга и кораллы, Сверкали смарагды зеленые, алые лалы. И красный сандал, золотым отливающий глянцем, Дворец наполнял восходящего солнца багрянцем. На Пушнаку влез Хануман и, повиснув па лапах, Услышал еды и питья соблазнительный запах. Манящее благоуханье сгустилось чудесно, Как будто бы в нем божество воплотилось телесно. И не было для Ханумана родней аромата, Чей зов уподобился голосу кровного брата: «Пойдем, я тебе помогу разыскать супостата!» Советник Сугривы последовал этим призывам И вдруг очутился в покое, на редкость красивом. С прекрасной наложницей Раваны мог бы, пожалуй, Мудрец обезьяний сравнить златостолиную залу. Сверкали в хрустальных полах дорогие вкрапленья, Резная слоновая кость, жемчуга и каменья. С оглавьями крылообразными были колонны. Казалось, парил в поднебесье дворец окрыленный. Четвероугольный, подобно земному пространству, Ковер драгоценный величья прибавил убранству. Пернатыми певчими, благоуханьем сандала Был полон дворец и его златостолппая зала. Какой белизной лебединой сияла обитель, Где жил пожирателей мяса единый властитель! Дымились курильницы, пахли гирлянды, враждебный Чертог был под стать Камадхену — корове волшебной, Способной сердца веселить, разрумянивать лица, Поскольку она исполненьем желаний доится! И чувствам пяти был отрадой дворец исполинский. Он их услаждал, убаюкивал их матерински! «У Индры я, что ли, в обители златосиянной Иль в райском селенье? — подумала вслух обезьяна. — Открылась ли мне запредельного мира нирвана?» Златые светильники на драгоценном помосте Склонились в раздумье, под стать проигравшимся в кости. «Соблещет величие Раваны этим горящим Светильникам и украшеньям обильно блестящим!» — Сказал Ханумап и приблизился к женщинам спящим. Их множество было, с небесными девами схожих. В роскошных одеждах они возлежали на ложах. Полночи для них протекло в неуемном веселье, Покуда красавиц врасплох не застигло похмелье. Запястья, браслеты ножные на сборище сонном Затихли и слух по тревожили сладостным звоном. Так озеро, полное лотосов, дремлет в молчанье, Пчела не жужжит, лебединое смолкло ячанье. На лица, как лотосы, благоуханные, некий Покой опустился, смежая прекрасные веки. Раскрыть лепестки и светило встречать в небосводе, А ночью сомкнуться — у лотосов нежных в природе! Сын Ветра воскликнул: «О дивные лотосы-лица! К вам пчелы стремятся прильнуть и нектаром упиться. Как осенью — небо, где светятся звезд мириады, Престольная зала сверкает и радует взгляды. Вы — сонмы светил перед ликом властителя грозным. Си — месяц-владыка в своем окружении звездном». И впрямь ослепительны эти избранницы были. Как с неба упавшие звезды-изгнанницы были! Уснувшие девы, прекрасные ликом и станом, Раскинулись, будто опоены сонным дурманом. Разбросаны были венки, дорогое убранство, И кудри свалялись, и тилаки стерлись от пьянства. Одни растеряли ножные браслеты с похмелья, С других соскользнули жемчужные их ожерелья. Поводья отпущенные кобылиц распряженных, — Висят поясные завязки у дев обнаженных. Они — как лианы, измятые стадом слоновьим. Венки и подвески разбросаны по изголовьям. Округлы и схожи своей белизной с лебедями, У многих красавиц жемчужины спят меж грудями. Как селезни, блещут смарагдовые ожерелья— Из темно-зеленых заморских каменьев изделья. На девах нагрудные цепи красивым узором Сверкают под стать чакравакам — гусям златоперым. Красавицы напоминают речное теченье, Где радужных птиц переливно блестит оперенье. А тьмы колокольчиков на поясном их уборе — Как золото лотосов мелких на водном просторе. И легче в реке избежать крокодиловой пасти, Чем власти прельстительниц этих и женственной страсти. Цветистых шелков переливчатое колыханье И трепет серег вызывало уснувших дыханье. Раскинув прекрасные руки в браслетах, иные С себя дорогую одежду срывали, хмельные. Одна у другой возлежали на бедрах, на лонах, На ягодицах, на руках и грудях обнаженных. Руками сплетаясь, к вину одержимы пристрастьем, Во сне тонкостанные льнули друг к дружке с участьем. И, собранные воедино своим властелином, Казались гирляндой, облепленной роем пчелиным,— Душистою ветвью, лиан ароматных сплетеньем, Что в месяце мадхава пчел охмелили цветеньем. И Раваны жены, объятые сонным покоем, Казались таким опьяненным, склубившимся роем. Тела молодые, уборы, цветы, украшенья — Где — чье? — различить невозможно в подобном смешенье!

 

Часть десятая (Хануман во дворце Раваны)

Небесное чудо увидела вдруг обезьяна: В кристаллах и перлах помост красоты несказанной. На ножках литых золотых и точенных из кости Роскошные ложа стояли на этом помосте. Меж ними, с владыкою звезд огнеблещущим схоже, Под пологом белым — одно златостланное ложе, В гирляндах ашоки цветущей оранжево-рдяных, Овеяно дымом курений душистых и пряных. Незримая челядь над ложем златым колыхала Из яковых белых пушистых хвостов опахала. Как туч грозовых воплощенье, прекрасен и страшен, На ложе, одет в серебро и серьгами украшен, Как облако в блеске зарниц, на коврах распростертый, Лежал Красноглазый, душистым сандалом натертый. На Мандару-гору, где высятся чудные рощи, Во сне походил Сильнорукий, исполненный мощи, Для ракшасов мужеобразных — радетель всевластный, Для демониц мужелюбивых — кумир сладострастный. Весьма оробел Хануман перед Раваной спящим, Что, грозно дыша, уподобился змеям шипящим. Взобрался па лестницу вмиг, несмотря на геройство, Советник Сугривы-царя, ощутив беспокойство. Оттуда следил за властителем взор обезьяны, И тигром свирепым казался ей Равана пьяный, Слоном-ярупом, что, устав от неистовства течки, Пахучей громадиной спать завалился у речки. Не руки узрел Хануман — Громовержца приметы! На толстых руках золотые блистали браслеты. От острых клыков Аираваты виднелись увечья, Стрелой громовою разодраны были предплечья, И диском Хранителя Мира изранены тоже, Но выпуклость мышц проступала красиво под кожей. Разодраны были предплечья стрелой громовою. Огромный кулак был округлостью схож с булавою, Округлостью схож с головою слоновьей кулак был. На ногте большого перста — благоденствия знак был. На царственном ложе, примяв златоткань, величаво Лежала тяжелая длань, словно змей пятиглавый. Сандалом ее умастили, и, брызжа огнями, Искрились на пальцах несчетные перстни с камнями. Прекрасные женщины холили Раваны руки, Гандхарвам, титанам, богам причинявшие муки. Кровавым сандалом натертых, атласных от неги, Две грозных руки, две опасных змеи на ночлеге, Узрел Хануман. Исполинский владетель чертога Был с Мандару-гору, а руки — два горных отрога, Дыханье правителя ракшасов пахло пуннагой, Душистою мадхавой, сладкими яствами, брагой, Но взор устрашало разверстого зева зиянье. С макушки свалился венец, изливая сиянье, — Венец огнезарный с каменьями и жемчугами. Алмазные серьги сверкали, свисая кругами. На грудь мускулистую Раваны, цвета сандала, Блистая, тяжелого жемчуга нить упадала, Сорочка сползла и рубцы оголила на теле. И, царственно-желтым покровом повит, на постели, Со свистом змеиным дыша, обнаженный по пояс, Лежал повелитель, во сне беспробудном покоясь. И слон, омываемый водами Ганги великой, На отмели спящий, сравнился бы с Ланки владыкой. Его озаряли златые светильни четыре, Как молнии — грозную тучу в темнеющей шири. В ногах у владыки, усталого от возлияний, Пленительных женщин увидел вожак обезьяний. И демонов женолюбивый единодержавец, Веселье прервав, почивал в окруженье красавиц. В объятьях властителя ракшасов спали плясуньи, Певицы, прекрасные, словно луна в полнолунье. В серьгах изумрудных, в душистых венках, плетеницах, В подвесках алмазных узрел Хапуман лунолицых. И царский дворец показался ему небосводом, Что в ясную полночь блистает светил хороводом. Плясунья уснувшая, полное неги движенье Во сне сохраняя, раскинулась в изнеможенье. Древесная вина лежала бок о бок с красоткой, Похожей па солнечный лотос, плывущий за лодкой. Уснула с манкукой одна дивнорукая, словно Ребенка баюкая или лаская любовно. Свой бубен другая к прекрасным грудям прижимала, Как будто любовника в сладостном сне обнимала. Казалось, танцовщица с блещущей золотом кожей Не с флейтой, а с милым своим возлежала на ложе. С похмелья уснувшая дева движеньем усталым Прильнула своим обольстительным станом к цимбалам. Другая спала, освеженная чашей хмельною, Красуясь, подобно цветущей гирлянде весною. Прикрывшую грудь, словно два златокованых кубка, Красавицу сон одолел — опьяненью уступка! Иной луноликой прекрасные бедра подруги Во сне изголовьем служили, округлы, упруги. Уснув, музыкантши,— как будто пред ними любимый, — Сжимали в объятьях адамбары, флейты, диндимы. И, на удивленье пришельцу, глядящему в оба, Одно бесподобное ложе стояло особо. Красы небывалой и нежного телосложенья Царица на нем возлежала среди окруженья, Бесценным убором своим из камней самоцветных, Сверканьем огнистых алмазов и перлов несметных И собственным блеском сиянье чертога удвоив. Мандодари — звали владычицу здешних покоев. Была золотисто-смугла и притом белолица, И маленький круглый живот открывала царица. Сверх меры желанна была эта Ланки жилица! «Я Ситу нашел!» — про себя Хануман сильнорукий Помыслил — и ну обезьяньи выкидывать штуки. На столп влезал, с вершины к основанью Съезжал, визжал, несообразно званью, Свой хвост ловил, предавшись ликованью, Выказывал природу обезьянью.

Тем не менее хитроумный Хануман, принявший было главную супругу Раваны за Ситу, быстро убедился в своей ошибке: разве могла бы царевна Видехи, — олицетворение любви и верности, — возлежать на ложе в опочивальне своего похитителя? Она предпочла бы лишить себя жизни!

 

Часть одиннадцатая (Трапезная Раваны)

Еды изобильем и пышным убранством довольный, Мудрец Хануман восхищался палатой застольной. Вкушай буйволятину, мясо кабанье, оленье! Любое желанье здесь может найти утоленье. Павлины и куры нетронуты были покуда, Под ними блистала, как жар, золотая посуда. С кабаниной сложены были в огромные чаши Куски носорожины, выдержанной в простокваше. Там были олени, козлы, дикобраз иглокожий И солью сохальской приправленный бок носорожий. Была куропаток и зайцев початая груда, И рыба морская, и сласти, и острые блюда. Для пиршества — снедь, для попойки — напитки стояли. На снадобьях пряных настойки в избытке стояли. Повсюду валялась браслетов блистающих бездна! Пируя, красавицы их растеряли в трапезной. В цветах и плодах утопая, исполнен сиянья, Застольный покой походил па венец мирозданья. Роскошные ложа расставлены были в трапезной. Она без лампад пламенела, как свод многозвездный. И эта застольная зала еще светозарней Казалась от яств и приправ из дворцовой поварни, От вин драгоценных, от мадхвики светлой, медовой, От сладких настоек, от браги цветочной, плодовой. Ее порошком насыщали душистым и пряным, Чтоб вышел напиток пахучим, игристым и пьяным. Цветами увенчанные золотые сосуды, Кристальные кубки узрел Хануман крепкогрудый И чаши, где в золоте чудно блестят изумруды. Початы, вина дорогого кувшины стояли, Другие — осушены до половины стояли; Иные сосуды и чаши совсем опустели. Неслышно скользил Хануман, озирая постели. Он видел обнявшихся дев, соразмерно сложенных, Вином опьяненных и в сладостный сон погруженных. Касаясь венков и одежд, ветерка дуновенье В разлад не вступало со зрелищем отдохновенья. Дыханье цветочное веяло в воздухе сонном. Сандалом, куреньями пахло, вином благовонным. И ветер, насыщенный благоухающей смесью, Носился над Пушпакой дивной, стремясь к поднебесью. Блистали красавицы светлой и черною кожей, И смуглою кожей, с расплавленным золотом схожей. В обители ракшасов, грозной стеной окруженной, Уснули, пресытясь утехами, Раваны жены. Тела их расслаблены были пптьями хмельными, Их лица, как лотосы ночи, в сравненье с дневными Поблекли. .. И не было Ситы прекрасной меж ними!

 

Часть четырнадцатая (Хануман входит в рощу)

Всем телом своим ощущая восторг и отраду, Вожак обезьяний проворно вскочил на ограду. Он видел тенистые купы ашоки и шала, Обильно цветущая чампака пряно дышала. Слегка обдуваемое ветерком тиховейным, Змеиное древо цвело по соседству с кофейным, Которому имя дано «обезьяньего зева». Уддалака благоухала и справа и слева, И амры стояли, опутаны сетью чудесной Цветущих лиан, в глубине этой чащи древесной. Туда Хануман устремился с ограды отвесной. Над золотом и серебром отливавшей листвою Пронесся стрелой, разлученной с тугой тетивою! Блистая, как солнца восход, красотой и величьем, Была эта роща наполнена щебетом птичьим. Пернатые пели, носились олени стадами, Зеленые ветви пестрели цветами, плодами. Прекрасна была эта роща, где сердце ликует, Где кокиль, объятый любовным томленьем, кукует, Деревья цветущие рой облепляет пчелиный, И резко кричат опьяненные страстью павлины. Храбрец Хануман, по деревьям снуя без помехи, Искал дивнобедрую царскую дочь из Видехи. Но птиц мириады, блаженно дремавшие в гнездах, Внезапно разбужены, прянули стаями в воздух. И вихрь обезьяну осыпал дождем разноцветным,— Душистых цветов и соцветий богатством несметным. И Маруты отпрыск отважный, исполненный мощи, Цветочным холмом красовался в ашоковой роще! Живые созданья, безмолвно дивясь Хануману, Считали проворным весны божеством обезьяну. Металась она, сотрясая зеленые кущи, Срывая покров обольстительный с рощи цветущей. Деревья стояли, под стать проигравшим одежду Нагим игрокам, заодно потерявшим надежду. Как ветер стремглав облаков разгонял вереницы— Вожак обезьяний лиан разрывал плетеницы. Руками, ногами, хвостом он завесу густую Шутя разрубил и дорожку узрел золотую. За этой дорожкой тянулись другие, одеты В кристаллы, блистающее серебро, самоцветы. Глядел Хануман изумленно и благоговейно На чистую, светло-прозрачную влагу бассейна. Его берега златолиственной сенью блистали. Игрой самоцветов ступень за ступенью блистали. На дне — жемчуга и кораллы затейно блистали. Украсив песчаное ложе бассейна, блистали. Цвели голубые и белые лотосы пышно, И лебеди по водоему скользили неслышно, Кричали казарки, и щебет камышниц датъюха Звучал над озерною гладью приятно для слуха. Журчали ключи и поили деревья мимозы Водой животворной, как амрита, чистой, как слезы. Ряды олеандров предстали очам Ханумана И купы цветущие райского древа — сантана. Поросшая зеленью, схожая с каменной тучей, Открылась громада горы обезьяне могучей. Блистающий пик обступали утесы и кручи. В утробе горы обнаружились ходы и своды. Прохладные гроты ее были чудом природы. Река с крутизны, уподобясь рассерженной деве, Летела, как будто покинув любовника в гневе. Толпою деревья вершины к теченью склоняли, Как будто красогку друзья к примиренью склоняли. Гека повернула, движенье замедлила кротко, Как будто сдалась на друзей уговоры красотка. С жемчужным узорчатым дном и водою холодной Затейливый пруд увидал Хануман благородный. Ступени спускались туда самоцветные, с блеском, Прохладною влагой пруда омываемы с плеском. И росписью был водоем изукрашен чудесный: Дворцами, как будто их выстроил зодчий небесный, Стадами красивых животных, резвящихся в пущах, Садами, где высились купы деревьев цветущих. Вокруг водоема скамейки златые попарно Стояли в тени, под густыми деревьями парна. Широким зонтом златолистые ветви ашоки, Роскошно блистая, раскинулись па солнцепеке. Вокруг зеленели поляны, потоки плескали. Цветущие заросли взор обезьяны ласкали. Деревья одни — пестротой изумляли павлиньей: Окраской своей золотой, и зеленой, и синей. Дивился пришелец деревьям другим, златолистым, Чей ствол горделивый отсвечивал золотом чистым. Как тьмы колокольчиков нежных деревья звучали, Когда ветерки золотыми ветвями качали.

 

Часть пятнадцатая (Хануман находит Ситу)

Вожак обезьяний, скрываясь в листве глянцевитой, Священную рощу оглядывал в поисках Ситы. Он мыслил: «Не в этой ли местности благословенной Находится пленной царевны приют сокровенный?» А роща, подобная Индры небесному саду, Божественно благоухая, дарила прохладу. Свисали с деревьев, красуясь, лиан плетеницы. Животные в чаще резвились н певчие птицы. Чертоги и храмы ласкали и тешили зренье, А слух услаждало приятное кокиля пенье. На водных просторах цветы в изобилии были, Там золото лотосов, белые лилии были. Соседством своим водоемов красоты умножа, Таились поблизости гроты и дивные ложа. Как солнца восход, полыхали багряные кущи, Но не было древа прекрасней ашоки цветущей. Горящая роща и жаркие рдяные кисти От птиц огнекрылый казались еще пламенистей. И ветви ашок, утоляющих мира печали, Обильно цветами усеяны, блеск излучали. Оранжевое попугаево дерево яро Пылало, бок о бок роскошно цвела карникара. Советник Сугривы-царя, наделенный отвагой, Увидел сиянье над желтой цветущей пуннагой. Деревья ашоки, раскидисты, крепки корнями, Стояли, блистая, как золото, брызжа огнями. И сотни деревьев увенчаны были цветами, Чей пурпур впадал в темно-синий оттенок местами. Священная роща казалась вторым небосводом, А дивных цветов изобилье — светил хороводом. И, рощей любуясь, воскликнул храбрец: «Не четыре, Но пять океанов безбрежных имеется в мире! Зеленая ширь — океан, а цветов мириады — Его жемчугов и кораллов бесценные клады!» Сродни Гималаям — своей красотой и величьем, Полна голосами животных и щебетом птичьим, Затмив Гандха-Мадану, благоуханную гору, Обильем деревьев, цветущих во всякую пору, Священная роща сулила восторг и отраду. Там белого храма увидел храбрец колоннаду. И тысячестолиный, незримый до этого часа, В очах заблистал белоснежной горою Кайласа. Пресветлый алтарь изливал золотое сиянье, И храм пребывал с высотою небесной в слиянье. Но горестный вид красоты, облаченной в огренья, Открылся среди несказанного великолепья. Краса луноликая, в платье изорванном, грязном, Владыкою вверена стражницам зверообразным, Обличьем печальным светила едва различимо, Как пламя, повитое плотной завесою дыма. Румянец поблек на щеках от невзгод и лишений, А желтое платье, лишенное всех украшений, Лоснилось, как пруд одичалый, без лотосов дивных, И царственный стан исхудал от рыданий надрывных. Сиянье, подобное Рохини слабому свету, Когда золотую преследует злобная Кету, Красавицы взор излучал сквозь бежавшие слезы, И демониц мерзких ее устрашали угрозы. Она трепетала в предвиденье гибели скорой, Как лань молодая, собачьей гонимая сворой. Начало берущие у обольстительной шеи, На бедрах покоились косы, как черные змеи. Была эта дева подобна земному простору, Что синью лесов опоясан в дождливую пору. Узрел Хануман большеглазую, схожую с ланью, Прекрасное тело увидел, прикрытое рванью. Сподвижник великого Рамы судил не по платью: Он Ситу узнал в луноликой с божественной статью, В красавице, счастья достойной, но горем убитой. И вслух размышлял Хануман, очарованный Ситой: «Осанки такой не знавали ни боги, ни люди. Лицо, как луна в полнолунье, округлые груди! Она, как богиня, что блеск излучает всевластный, Чьи губы, как дерева бимба плоды, ярко-красны. Черты и приметы ее сопоставил мой разум: Я с обликом женщины этой знаком по рассказам!» А Сита меж тем — тонкостанная Рамы супруга, Желанная всем, как прекрасного Камы подруга, — Усевшись на землю, казалась отшельницей юной, Ей скорби завеса туманила лик златолунный. И образ ее, омраченный безмерным страданьем, С апокрифом сходствовал, с недостоверным преданьем. Была эта дева, как мысль об ушедшем богатстве, Как путь к совершенству сквозь тысячи бед и препятствий, Как дымное пламя и в прах превращенное злато, Как робкой надежды крушенье и веры утрата, Как смутная тень клеветой опороченной славы. И царская дочь опасалась чудовищ оравы. Как лань, боязливые взоры она в беспокойстве Кидала, опоры ища, и вздыхала в расстройстве. Не вдруг рассудил Хануман, что любуется Ситой, Похожей на месяц печальный, за тучами скрытый. Но, без драгоценностей, в платье, забрызганном грязью, Ее распознал, как реченье с утраченной связью: «Два-три из описанных Рамой искусных изделий — И только! — остались блистать у царевны на теле. Усыпанные жемчугами я вижу браслеты, Швадамштру и серьги, что в уши по-прежнему вдеты. Они потемнели, испорчены долгим ношеньем, Но я их узрел, не в пример остальным украшеньям: Со звоном и блеском с небес ожерелья, запястья Посыпались в пору постигшего Ситу злосчастья. С отливом златым покрывало нашли обезьяны: На древе колючем висел этот шелк осиянный. А платье хоть великолепьем и славилось прежде, Но стало отрепьем, подобно обычной одежде. Премудрого Рамы жену узнаю в златокожей, Отменной красой со своим повелителем схожей. Четыре мученья он терпит — на то есть причина. Ведь к женщине должен питать состраданье мужчина, К беспомощной — жалость, а если утратил супругу, Тобою печаль овладеет, подобно недугу. Коль скоро с желанной расстался — любовью ты мучим. Вот муки четыре, что Рамой владеют могучим!»

 

Часть семнадцатая (Хануман видит Ситу в окружении ракшаси)

Луна в небесах воссияла, как лотос кумуда, Как лебедь, скользящий по синему зеркалу пруда. Взошла светозарная и, Хануману в услугу, Блистаньем холодных лучей озарила округу. Царевна под бременем горя казалась весомой Волнами ладьей, оседавшей под кладью весомой. Сын Маруты стражниц, уродливых телом и рожей, При лунном сиянье увидел вблизи златокожей. С ушами отвислыми были свирепые хари, И вовсе безухими были нелепые твари. С единственным оком и с носом на темени были. Чудовищны женщины этого племени были! А шеи — как змеи, хоть сами громадины были. У многих, однако, не шеи, а впадины были, И головы вдавлены в плечи. Природы причуды, Страшилища были брыласты и сплошь вислогруды. Иные плешивыми были, на прочих стояла Косматая шерсть, хоть валяй из нее одеяла! Царевну Видехи, с лицом, как луна в полнолунье, Кольцом окружали ублюдки, уроды, горбуньи, Тьма-тьмущая ракшаси рыжих, чернявых, сварливых, Отвратных, запальчивых, злобных, бранчливых, драчливых. Им копья, бодцы, колотушки служили оружьем. Сын Ветра дивился ногам буйволиным, верблюжьим. Ушам обезьяньим, коровьим, слоновьим, ослиным И мордам кабаньим, оленьим, шакальим, тигриным, Ноздрям необъятных размеров, кривым, несуразным, Носам, точно хобот, мясистым и трубообразным, И вовсе безносым уродам, еще головастей, Губастей казавшимся из-за разинутых пастей. Сподвижник царевича Рамы, великого духом, Дивился грудям исполинским, свисающим брюхам. Ругательниц глотки воловьи, верблюжьи, кобыльи На всех срамословье обрушивали в изобилье. Сжимали свирепые ракшаси молоты, копья. Нх космы свалялись, как дымчатой пакли охлопья. По самые уши забрызганы мясом и кровью, И, чревоугодью привержены, и сквернословью, Терзали они плотоядно звериные туши И жадно хмельным заливали звериные души. И дыбом поставило все волоски обезьяньи Ужасное пиршество это при лунном сиянье! Страшилища расположились для дикой потехи У древа ашоки, где плакала дева Видехи. Палимая горем, страдая телесно, душевно, Красой несравненной своей не блистала царевна. В тоске по супругу, подобно звезде, исчерпавшей Святую заслугу и с неба на землю упавшей, Бледна, драгоценных своих лишена украшений. Лишь верностью мужу украшена в пору лишений, С кудрями густыми, покрытыми пылью обильной, От близких отторгнута Раваны властью всесильной, — Слониха, от стада отбитая львом; в небосводе Осеннем — луна, когда время дождей на исходе. Волшебная лютня, таящая дивные звуки, Чьей страстной струны не касаются трепетно руки, — Царевны краса оскудела с любимым в разлуке. Прекрасная Сита, — без вешнего цвета лиана, — В отрепья одета, явилась очам Ханумана. Сложенная царственно, с телом, забрызганным грязью, С возлюбленным Рамой не связана сладостной связью. Глаза ее были тревоги полны и томленья. Она озиралась, как стельная самка оленья. И Паваны сын любовался красою невинной, Как лилией белой, что грязной забрызгана тиной.

 

Часть двадцатая (Обращение Раваны к Сите)

С медовою речью к отшельнице этой злосчастной Приблизился вкрадчиво Равана великовластный. «Зачем, круглобедрая, ты прикрываешь пугливо Упругие груди, живот, миловидный на диво? Люблю тебя, робкая, чье безупречно сложенье И неги полны горделивые телодвиженья. Не бойся меня, дорогая! Таков наш обычай, Что жены людские становятся нашей добычей! О дева Митхилы! Тебя не коснусь я, доколе, Желанная, мне не предашься по собственной воле! Любимая, полно! Богиня, чего тут страшиться? Гляди веселей! От унынья сумей отрешиться! Ты, ходишь в отрепьях, отшельница, землю нагую Избрала ты ложем, прическою — косу тугую. Алоэ, сандал и камней драгоценных мерцанье Нужней тебе, Сита, чем эти посты, созерцанье... Тебя ожидает обилие разнообразных Венков, ароматов, одежд и уборов алмазных. Напитки, роскошные ложа, златые сиденья Получишь заслуженно для своего услажденья. Отдайся мне, дева-жемчужина, без принужденья! Укрась, безупречно сложенная, нежные члены! Со мной сочетайся! К чему этот облик смиренный? Твоя обольстительна юность, но быстрые годы Умчатся и вспять не вернутся, как быстрые воды. Твоей красоты бесподобной творец, Вишвакрита, Должно быть, забросил резец, изваяв тебя, Сита! Богиня, при виде твоей соблазнительной стати Хранить равнодушье не смог бы и сам Праджапати. Так сладостно тело твое, что любая частица Нечаянный взор привлекает всецело, царица! Округлыми бедрами, дивного лика свеченьем Меня восхищая, расстанься с ума помраченьем. Над множеством женщин прекрасных — лишь дай мне согласье! - Я главной супругой поставлю тебя в одночасье. О дева, сокровища мира, добытые силой, И целое царство в придачу отдам тебе, милой! Чужие края покорить я замыслил и с честью Митхилы царю подарить, как желанному тестю. И боги и демоны мне уступают в отваге. В боях разрывал я не раз их надменные стяги. Коль скоро желанье ты встретишь ответным желаньем, Твой стан я украшу камней многоцветным блистаньем, Любуясь, как светится твой золотой драгоценный Убор в сочетанье с твоей наготой несравненной. Воспользуйся, дева, моей добротой неизменной. О робкая, не отвергай наслаждений, веселья... Для родичей дам тебе уйму богатых земель я. Красавица, что, если в чаще царевич Кошалы Бесславно погиб и его растерзали шакалы? Богиня, ты видишь на деле могущество Рамы: Наряд из бересты на теле — имущество Рамы! Отшельник, на голой земле, под смоковницей спящий,— Твой Рама, а я градодержец великоблестящий! О Сита, останешься ты светозарной луною, Что скрыта от Рамы ночных облаков пеленою. Летят они, словно косяк журавлей быстрокрылых, И больше никто, госпожа, обогнать их не в силах. У Индры Хиранья-Кашипу не отнял супруги Назад, несмотря на старанья его и потуги. О Рама, явись хоть с оружьем, одетый в доспехи, Вовеки не будешь ты мужем царевны Видехи. Игривая дева, улыбка твоя светозарна. Уносишь ты сердце мое, словно змея — Супарна. На хрупкое тело взгляну, что блестит сквозь прорехи, Уборов златых лишено, уроженка Видехи, — И в женах прекрасных найти не дано мне утехи! Так будь же царицей, властительницей образцовых Красавиц, что здесь обитают в покоях дворцовых. И станут, как девы небесные, Лакшми служанки, Тебе угождать превосходные женщины Ланки. Камней драгоценных и злата получишь сверх меры: Богата казна у меня, как у брата Куберы! Айдохьи царевич со мной не сравнится, богиня! Свой блеск он утратил, повержена Рамы гордыня. Отправимся, робкая, в пышно цветущие рощи, Где слышится гул океана, исполненный мощи, Где пчелы жужжат, опьяняясь густым ароматом, И тело укрась для меня жемчугами и златом!»

«Обрати сердце свое к собственным женам! — отвечала Сита слабым голосом. — Тебе не видать меня, как грешнику — рая небесного! Царство, богатство, столица в руках порочною государя, не владеющего собой, — лишь в pax и тлен! Не искушай меня сокровищами. Как неотторжимы от солнца его лучи, так я неотделима от Рамы! Два тигра из рода Икшваку, Рама и Лакшмана, расправятся с тобой, жалкий пес! Ты падешь от руки сына Дашаратхи, как древо, расщепленное молнией».

Стойкость и смелость дочери Джанаки разъярили донельзя десятиглавого правителя Ланки. Угрожая Сите смертью, Равана с женами удалился во дворец. Сита, в угоду ему осыпаемая бранью и насмешками свирепых ракшаси, облюбовала дерево ашоки, чтобы повеситься на своих прекрасных волосах.

 

Часть двадцать седьмая (Сноводения Триджаты)

Триджата, одна среди ракшаси глупых и злобных, Разумна была и себе не имела подобных. Товаркам сказала она: «Сновиденье такое Мне было, что Ситу вам должно оставить в покое! Негодницы! Лучше меня растерзайте в отместку, Да только не троньте царя Дашаратхи невестку!» Спросили злонравные: «Что тебе снилось, поведай?» «Мне снилось, что Рама в Айодхью вернулся с победой! И тут,— продолжала она,— пробудившись на ложе, Я чувствую, как волоски шевелятся на коже! Пригрезилось мне: в облаках лебединая стая Впряглась в колесницу из кости слоновой, блистая. И царственный Рагху потомок стоял в колеснице, В беспыльных одеждах, в роскошной густой плетенице. А сто лебедей белокрылых помчали куда-то Его и безгрешного Лакшману, младшего брата. Я деву Видехи, что схожа с лупой полуночной, Узрела, одетую в лен белизны беспорочной. Подножьем царевне служила гора снеговая. Вокруг океан простирался, ее омывая. Как солнце с лучами своими сливается дивно, Так Рама и Сита друг с другом слились неразрывно. Мне Рама и Лакшмана снились, два царственных брата, Сидящих на белом слоне, снаряженном богато. Гороподобный, с четырьмя клыками, Качая белоснежными боками, Гордился слон своими седоками, С могучим станом, с крепкими руками. Он мужа и деверя Ситы подвозит к дремучей, Нетронутым снегом покрытой заоблачной круче. И между лопаток слоновьих легко, без помехи Садится в одеждах блистающих дева Видехи. И вскоре три царственных отпрыска, с дивной осанкой, На белом слоне, в облаках, проплывают над Ланкой. Мне снилось: по-царски одетый, в густой плетенице, Возлюбленный сын Дашаратхи скакал в колеснице. Поводья златые держал он в могучей деснице. И восемь быков белоснежных упряжкой послушной Служили прекрасной чете в колеснице воздушной. Приснился мне Равана, маслом кунжутным омытый. Он — в красном, на голой земле, с головою обритой Простерся, гирляндами из олеандра обвитый. Что Равана пьяный лежал на земле, мне приснилось, Что тело его от кунжутного масла лоснилось, Он Пушпакой, отнятой им у Куберы, хвалился, И вдруг со своей колесницы воздушной свалился. Мне снилось, что Ланки владыка, исполненный страха, Как будто в беспамятстве рухнул на землю с размаха. И женщиной скверной влеком, изрыгавшей проклятья, Остриженный, в черных одеждах лежал без понятья. Мне Равана снился в наряде пурпурном, как пламя, В повозке железной, притом запряженной ослами. Плясал, и смеялся, и пил он кунжутное масло, Как будто в нем разум померк и сознанье угасло. Он плел ахинею, — в словах его не было склада, — И смрад источая, казался исчадием ада. И сей злоприродный, похитивший Рамы супругу, В повозке, влекомой ослами, направился к югу. А что до волшебной столицы, пленительной Ланки, Блистающей словно алмаз драгоценной огранки, — Столицы, где неисчислимо коней поголовье, Слоны ездовые и чудное войско слоновье, — Багряное пламя объяло прекрасную Ланку, Как будто оно тростника охватило вязанку! И в громокипящую глубь океанские воды Вобрали дворцы и порталов обширные своды».

Хануман, скрытый завесой ветвей, пристально следил за несчастной царевной Видехи, окруженной отвратительными ракшаси, походившей на лань, затравленную псами. Будучи обезьяной высокого и благочестивого рода, он счел бы уместным обратиться к ней на санскрите. Но опасаясь, что Сита примет его за Равану, явившегося к ней в обезьяньем облике, Хануман рассудил иначе. «Прежде всего я должен, — подумал он, — заговорить с ней о Раме, к которому обращены сейчас все ее помыслы. Тогда она доверится мне, на каком бы языке я ни изъяснялся! »

Улучив минуту, Хануман ласково и учтиво начал свою речь с рассказа о жизни Рамы, сына царя Дашаратхи. Заметив, что Сита с волнением прислушивается к его словам, осторожно спросил ее: «Скажи мне, кто ты, тонкостанная госпожа с глазами, подобными лотосам? Отчего царственный шелк твоего одеяния изорван и забрызган грязью? Отчего из очей у тебя сочатся слезы, как вода из разбитого сосуда? С какой целью привязываешь ты к ветвям ашоки свои темные кудри? Твой дивный облик, полный печали, убеждает меня, что передо мной похищенная Раваной супруга Рамы!»

Хануману с трудом удалось успокоить Ситу, устрашенную внезапным появлением исполинской обезьяны. «Откуда взялось это чудовище? — думала в испуге царевна Митхилы.— Быть может, я задремала, и оно пригрезилось мне? Но увидеть во сне обезьяну — худая примета!»

И все же знакомый перстень с выбитым на золоте именем Рамы не мог не вызвать доверия Ситы к неожиданному собеседнику. Узнав от Ханумана о преданных сыну Дашаратхи обезьянах и медведях, готовых нанести удар ее десятиглавому похитителю, царевна Видехи сказала: «Пусть Рама и Лакшмаыа с обезьяньей ратью поскорее вызволят меня отсюда!»

Сын Ветра предложил Сите сесть к нему на спину: «Перелетев океан, я домчу тебя к потомку Рагху!»

Сита, однако, отвечала: «О могущественная обезьяна! Я понимаю, сколь велика твоя мощь, а скоростью ты не уступаешь своему родителю Ветру. Но разве под силу мне переправиться через океан? С такой головокружительной высоты свалившись в бурные волны, я неизбежно стану добычей акул и крокодилов».

С этими словами Сита достала спрятанную в складках платья драгоценную жемчужину, украшавшую прежде ее дивное чело, и вручила Хануману, чтобы он передал ее старшему сыну Дашаратхи.

Хануман не сразу возвратился туда, где дожидались его Рама, Лакшмана и Сугрива с обезьяньим войском. Он воспользовался своим пребыванием на Ланке, дабы причинить Десятиглавому значительный урон и ослабить его военную мощь. Так, великосильный вожак обезьян, подобно урагану, обрушился на священную рощу и на месте ее оставил пустыню. Немало дворцов превратил он в развалины. Попытки ракшасов бороться с Хануманом не увенчались успехом. Могучий Индраджит, сын Раваны, пустил в ход оружие, дарованное Брахмой. Оно не убило Ханумана, но связало его по рукам и ногам. Это оружие, называемое «сетью Брахмы», сообщило ему неподвижность, и обезьяний военачальник рухнул на землю. Меж тем, находясь во власти оружия, созданного Самосущим, Хануман не испытывал ни малейшей боли. «Должно быть, Брахма не лишил меня своего благословения! — помыслил Хануман, припоминая все дары, которыми он старался заслужить милость этого Учителя мира. — Он связал меня, — думал советник Сугривы, — он и освободит! Примечательно, что я не испытываю ни малейшего страха. Тем более что «сеть Брахмы» не может быть пущена в ход дважды».

Будучи вдобавок опутан лыками и конопляными веревками ракшасов, Хануман почувствовал, что оружие Брахмы утратило свою волшебную силу, и старался не показать этого своим преследователям.

«Хорошо, что они думают, будто я взят в плен, — сказал себе хитроумный предводитель обезьян. Теперь мои недруги непременно поволокут меня во дворец Раваны, и я окажусь лицом к лицу с их грозным владыкой»

 

Часть сорок восьмая (Хануман позволяет взять себя в плен)

Неведомо было свирепым врагам Ханумана, Что Брахмы оружье утратило силу нежданно. Он взвешивал втайне уловки, ужимки, повадки. Дабы не внушить неприятелям этой догадки. Пеньковые путы меж тем обезьянью натуру Стесняли, впиваясь в его благородную шкуру. А он, злосвирепых врагов кулаками избитый, Забыв о себе, помышлял о спасении Ситы, Но тут наконец оголтелые ракшасы с криком Втащили его во дворец в исступленье великом. «Чего тебе надобно здесь, обезьянье отродье? Откуда на Ланку свалилось такое невзгодье? Ты — сам по себе или рати безвестной лазутчик? Посланец неведомо чей или так, баламутчик?» «Убить его! Сжечь! — Йатудханы орали надсадно. — Да будет отныне другим наглецам неповадно!» Сказал Хапумап хитроумный: «Я здесь чужестранец, Сугривы, царя обезьяньего, мирный посланец»,

 

Часть сорок девятая (Хануман созерцает Равану)

Вожак обезьяний дивился властителю Ланки, Его всемогуществу, и непреклонной осанке, И взорам, налившимся кровью от бешеной злобы, И блеску вокруг этой грозновеликой особы. Сверкающий золотом чистым венец неохватный Кругом украшали алмазы и жемчуг скатный. И, созданные волшебством воплотившейся мысли, В ушах его нерукотворные серьги повисли. На Раване было из тонкого льна одеянье. Камней самоцветных его окружало сиянье. Натертый сандалом и дивно душистою смесью, Главарь боговредных держался с великою спесью. У Раваны были мясистые красные губы, И, зверски оскалясь, клыками сверкал острозубый. Притом Хануман благородный помыслил, что в пору Нашествия змей он походит на Мандару-гору, Покрытую разноузорчатым сонмом чудовищ, Как Раваны стан — изобильем бесценных сокровищ. На нем ожерелье сверкало жемчужное — чудо! И выглядел он, как сурьмы темно-синяя груда. У Раваны было лицо багрянистого цвета, Как темная туча, хранящая отблеск рассвета. И Ланки властитель, чей дед был премудрый Пуластья, Носил огнезарные перстни, златые запястья. Сияли они на руках его — левой и правой, — И каждая схожа была со змеей пятиглавой. Была со змеей пятиглавой рука его схожа, И пахла сандалом холеная Раваны кожа. Играли вкраплепья камней самоцветных в престоле Кристальном, какого сын Ветра не видел дотоле. Под пышным навесом его безмятежно покоясь, Властитель, как солнце, сиял, обнаженный по пояс. У трона махали хвостами кутасов лохматых Ряды опахалыциц прекрасных, в одеждах богатых. В дворцовый покой, где светился престол огнезарный, Вошел и приблизился к Раване сын Кумбхакарны, Что звался Никумбхой, а с ним и Прахаста Рукастый, Дурдхара Неистовый, и Махапаршва Бокастый, И много советников Раваны, полных коварства, Вдобавок весьма искушенных в делах государства. И Ланки владыка среди четырех йатудханов Был тверди подобен среди четырех океанов. И выглядел он, окруженный своими слугами, Как Индра, властитель богов, окруженный богами. Принять венценосного Равану было бы впору За Меру — волшебную, чистого золота гору, Когда в облака грозовые из мрака и света Вершина горы златозарной бывает одета. Владыке Летающих Ночью, что проклят богами, Сын Ветра дивился, хотя был истерзан врагами. Для виду предавшись ватаге свирепой и шумной, О Раване мыслил вожак обезьян хитроумный: «Какое сиянье, роскошество, великолепье! Пред этим величьем — какое кругом раболепье! Ни в мощи, ни в доблесги нет недостатка, ни в славе. Но мы восхищаться владетелем Ланки не вправе! Нет спору, хотя и прекрасно могущество это, Носителя зла не спасет преимущество это! Не будь- он властителем ракшасов богопротивных, Он мог бы хранителем стать небожителей дивных. О Равана, десятиглавое зла порожденье! Жестокостью ты заслужил трех миров осужденье. Я знаю, коль скоро ты в ярость придешь, злоприродный — Из тверди земной сотворишь океан полноводный!»

 

Часть пятдесят четвёртая (Хануман сжигает Ланку)

Как быть? Упоенный удачей вожак обезьяний Обдумывал суть и порядок дальнейших деяний: «Я ракшасов тьму истребил, я оставил корчевья От рощи священной, где храм окружали деревья. Злодеи своих удальцов убирают останки. Отныне займусь неприступной твердынею Ланки! Мне демоны хвост подожгли! Я теперь сопричастен Огню, что богам доставлять приношения властен. Я дам ему пищи!» По крышам запрыгал Могучий С хвостом пламеносным, как облако с молнией жгучей. Па кровлю дворца, что построил Прахаста Рукастый, Вскочил — и огнем охватило палаты Прахасты. Дворец Махапаршвы Бокастого вспыхнул чуть позже, Дворец Ваджрадамштры Алмазноклыкастого — тоже. Жилище Увитого Дивной Гирляндой, Сумали, И, Яблони Цветом Увенчанного, Джамбумали Горящим хвостом запалил Хануман и владельцев Роскошных палат без труда превратил в погорельцу. У Сараны — Водной Струи, у Блестящего — Шуки Хвостом огненосным хоромы зажег Силнорукий. В роскошном дворце благоденствовал Индры Боритель. Вожак обезьяний спалил Индраджита обитель. Пожару обрек Светозарного дом, Рашмикету, И Сурьяшатру не забыл он, Враждебного Свету. Вовсю полыхали хоромы, где жил Светозарный, Когда Корноухого вспыхнул дворец, Храсвакарны. С палатами, где Ромаши обретался, Косматый, Сгорел Опьяненного Битвой дворец, Йудхонматты, И дом Видьюджихвы, как молния, быстрого в слове, И дом Хастимукхи, имевшего облик слоновий. Нарантаки дом занялся, Душегуба, злодея. Горело жилье Дхваджагривы — Предолгая Шея. Жилища Каралы, Вишалы, дворец Кумбхакарны, Чьи уши с кувшин, охватил этот пламень коварный. Огонь сокрушил Красноглазого дом, Шонитакши, Как чудо глубин, Пучеглазого дом, Макаракши, Вибхишаны — Грозного кров обратил в пепелище И Брахмашатру, ненавистника Брахмы, жилище. Дома и дворцы, где хранились бесценные клады, Великоблестящий огню предавал без пощады. Удачлив и грозен, как тигр, обезьян предводитель Туда устремился, где ракшасов жил повелитель. И вспыхнул чертог властелина сокровищ несметных, Прекрасный, как Меру, в сиянье камней самоцветных. Как в день преставления света, зловещею тучей Глядел Хануман и разбрызгивал пламень летучий. Росла исполинского пламени скорость и сила. Порывистым ветром свирепый огонь разносило. Дома, осиянные блеском златым и кристальным, Пожар охватил, полыхая костром погребальным. Сверкали обильем камней драгоценных чертоги, Подобно небесным дворцам, где живут полубоги, И рушились наземь, как падает с неба обитель, Коль скоро заслугу свою исчерпал небожитель. С неистовым топотом демоны все, без различья, Метались, утратив богатство и духа величье, Крича: «Это Агни пришел в обезьяньем обличье!» И женщин бездетных, и грудью младенцев кормящих Ужасная сила гнала из покоев горящих. И простоволосые девы, сверкая телами, Бросались в проемы, как молний мгновенное пламя. Расплавленное серебро и другие металлы Текли, унося жемчуга, изумруды, кораллы. Соломой и деревом разве насытится пламя? Не сыт был храбрец Хануман боевыми делами, И землю насытить не мог он убитых телами. Был Равапы город сожжен обезьяной премудрой, Как три укрепленья Трипуры — карающим Рудрой. И достигал небес огонь пожарный. И демонов телами, светозарный, Питался этот пламень безугарный, Как маслом жертвенным — огонь алтарный. Как сотни солнц, пылавший град столичный Услышал гром и грохот необычный, Как будто Брахма создал мир двоичный Из скорлупы расколотой яичной. Багряными вихрами пламень властный Напоминал цветы киншуки красной. Как лотосы голубизны атласной, Клубами плавал в небе дым ужасный. «Под видом обезьяны злоприродной Кто к нам сошел — Анила благородный, Варуна — божество стихии водной, Бог смерти — Яма, Арка светородный? Великий Индра. грома повелитель, Четвероликий Брахма, прародитель, Иль Агни — наш свирепый погубитель, Семиязыкий пламени властитель?» «То — Вишну, с беспредельностью слиянный, Немыслимым величьем осиянный, Прикрывшийся обличьем обезьяны, Чтоб уничтожить род наш окаянный!» На гребне кровли, меж горящих башен, Уселся Хануман, как лев, бесстрашен. Его пылавший хвост был не погашен— И словно огненным венком украшен. Столица сгорела дотла, и вожак обезьяний Охваченный пламенем хвост погасил в океане.

Стремясь поскорее увидеть Раму, Хануман взошел на восхитительную гору Ариштха, над которой проплывали озаренные солнцем облака. Испустив устрашающий рев, он оттолкнулся о г поросшей лесами громады, чьи теснины и ущелья были размыты руслами бурных рек. Эхо разнеслось по округе, когда исполинская гора с лесными чащами и водопадами, не выдержав толчка, провалилась в глубь земли.

Могучий отпрыск Ветра пересек воздушный океан и опустился на вершину горы Махендры, где дожидалось его возвращения обезьянье и медвежье войско.

Хитроумный Хануман не стал медлить. Отправившись в Кишкиндху, поведал он сыну Дашаратхи о том, как разыскал Ситу в ашоковой роще, как беседовал с ней и получил от царевны Митхилы бесценную жемчужину, чтобы вручить ее Раме. У потомка Икшваку глаза наполнились слезами, когда прикоснулся он к этому украшению, еще недавно блиставшему в кудрях его прекрасной супруги. «О Хануман! — воскликнул он.— Эта жемчужина — свадебный подарок Сите от государя Видехи. Весть о ней для меня — как для больного лекарство! Я не могу мешкать ни минуты, зная, где находится моя любимая».

   • Книга шестая. Битва

 

Книга шестая. Битва

 

Раване и его приспешникам стало известно о наступлении Рамы на Ланку. Младший брат властителя ракшасов, разумный Вибхишапа, пытался склонить Равану к примирению. Он советовал Десятиглавому возвратить Ситу ее законному супругу. 0 государь,— говорил Вибхишана, стожив ладони. — Война — последнее средство выполнить свое намерение, если этого нельзя достигнуть путем согласия и великодушия двух правителей. Что худого сделал тебе мудрый, благородный и доблестный Рама? Возврати ему Ситу, брат мой, пока не поздно! Он двинулся на нас с неисчислимой обезьяньей ратью. Побороть сына Дашаратхи не дано никому в трех мирах. Верни ему супругу, иначе от прекрасной Ланки не останется камня на камне!»

Равана, однако, презрел мудрый совет меньшего брата, говоря: «Общеизвестно, что из всех неприятностей наихудшие доставляет нам родня! Кто не знает, что от коров — молоко, от женщин — прихоти, а от родни - козни?»

Оскорбленный Вибхишана, в сопровождении четырех ракшасов, покинул Лапку. Они перелетели океан и явились к Раме. После недолгой беседы сын Дашаратхи принял их под свое покровительство.

Для того чтобы два великих войска приблизились к неприступной твердыне Раваны, им необходимо было переправиться через океанские воды.

Прошли три ночи. Доблестный сын Дашаратхи тщетно взывал к богу океана, однако надменный Сагара не показывался из своей изумрудной обители. Тогда Рама обратился к нему, говоря: «О Сагара! Если столь велика твоя гордыня, я осушу океан и превращу его в твердь! Пыль будет клубиться там, где бушевали воды. Мои обезьяны посуху пересекут царство Сахары!»

 

Часть двадцать вторая (Рама и океан)

Внезапно послышался рев, надрывающий душу. На йоджану волны свирепые залили сушу. Казалось, потопом грозил океан буйногласный. Но с места не двинулся Рагху потомок прекрасный. Тут Сагара всплыл из пучины морской, по примеру Дневного светила, что плавно восходит над Меру. Его окружали пространства блистающей влаги, И пламя из пастей своих извергали паннаги. Одет в наряд струистый, изумрудный, Носил убор из жемчуга нагрудный, А на чело венец надвинул чудный Властитель океана правосудный. Живые цветы, драгоценные камни и злато В затейливом этом венце сочетались богато. В алмазном начельнике переливалось, горело Все то, что в соленых волнах создавалось и зрело. Он Раме явился в одеждах своих изумрудных, Как царь Химавата, владетель сокровищ подспудных, Каменьев, горящих, как жар, тайников многорудных. Бурлила у ног водоверть, а туманы и тучи Клубились над Сагарой, как над горою дремучей. Священные Ганга и Синдху, плеща благозвучно, Почетными стражами были при нем безотлучно. И Сагары голос певучий раздался в пространстве, Когда из пучины он всплыл в изумрудном убранстве; Он первый приветствовал Раму, сложивши ладони, И царскому сыну сказал как нельзя благосклонней: «И суша, и воздух, и воды, о мой Безупречный, И звезды — в плену у природы своей вековечной! Я должен быть бездной: иметь невозможно мне брода, — Пойми, о любезный потомок великого рода! Отнять у меня две исконных приметы, два свойства — Мою глубину и неистовых волн беспокойство, — Не могут ни ужас, ни страсть, ни корысть, ни геройство! Поверь, мой царевич прекрасный, на свете нет силы, Способной смирить океан, где кишат крокодилы. Но если нужна для твоих обезьян переправа, Опасность не будет грозить им ни слева, ни справа. Как посуху пересечет океан это племя, А хищники моря недвижными станут на время. Вот — Нала, небесного зодчего мудрое чадо! Пусть мост он воздвигнет, а я поддержу, если надо!» Сказал — и пропал океана великий хранитель. И Нала воскликнул: «Подводных чудовищ обитель —