Контора Гедобальда Роксена была такой же неопрятной, как он сам. Правда, она находилась почти в центре, на Давид-Багаресгатан, зато владелец дома раскошеливался разве только на то, чтобы сменить перегоревшую лампочку в подъезде. С тех пор как построили дом, а это было давно.

У Роксена не было ни секретаря, ни приемной, только одна комната с невероятно грязным окном и с кухонькой, где он иногда варил себе кофе. Если имелись в наличии кофе и пластмассовые стаканчики.

Кое-кто говорил, будто он чаще заглядывает в рюмку, чем в уголовный кодекс, однако эти люди ошибались. Рокотун спиртного не принимал, его нельзя было уговорить выпить даже кружку пива.

В тесном кабинете обитали две кошки и стояла клетка с несколько блеклой и лысоватой старой канарейкой. Бóльшую часть площади занимал письменный стол, несомненно очень старинный и к тому же такой огромный, что многие дивились, какие это гениальные грузчики ухитрились некогда внести его через дверь. Сам Рокотун, вероятно в шутку, уверял, что стол сколотили прямо на месте, когда лет семьдесят назад или около того строился дом. Так сказать, еще одна версия запертой комнаты.

Сидя за столом, Роксен читал коммунистическую газету; его сигара лежала в заваленной окурками пепельнице, а неожиданно живые разноцветные глаза адвоката с любопытством посматривали поверх газетного листа на очередного клиента.

Стол был загроможден внушительными кипами деловых папок.

Адвокат, очевидно, привык, что у него не бывает больше одного клиента за раз, потому что для посетителей стояло лишь одно кресло, основательно продавленное, главным образом папками, бумагами и старыми газетами, которые лежали вровень с подлокотниками.

Он и в суде часто читал газету, к немалому возмущению многих, на радость себе, а иногда и на благо клиентам, ведь столь самоуверенное поведение адвоката лучше иных доводов говорило в пользу невиновности обвиняемого. К тому же доказывать виновность надлежит обвинителям, а они, за редким исключением, сбивались и теряли самообладание, столкнувшись с необычными методами Рокотуна. Бульдозер Ульссон принадлежал к числу редких исключений.

Через минуту-другую взгляд его прояснился, и он произнес:

– А-а, Роберта…

– Ребекка, – сказала девушка.

– Ну, конечно, Ребекка.

Роксен отложил газету и посадил на стол кошку.

Некоторые товарищи по профессии добивались его исключения из коллегии защитников, ссылаясь, в частности, на то, что кабинет Роксена – не служебное помещение адвоката, а зверинец. Сии собратья принадлежали к наиболее щеголеватым и преуспевающим, во всяком случае в денежном смысле, ибо чаще всего они проигрывали дела или же добивались полюбовных соглашений, на чем зарабатывали только сами, тогда как Рокотун иногда выигрывал такие процессы, которые любой другой шведский адвокат с самого начала назвал бы безнадежными.

То, что дело Ребекки Линд досталось Рокотуну, было ее счастьем, по крайней мере до сих пор.

– Ну, – сказал он, поглаживая кошку от носа до кончика хвоста. – дело мы выиграли. Любитель контрабандных галстуков не обжаловал решение. В апелляционном суде заседают юридические чурбаны, которые толкуют законы буквально и своеобразно. Было бы очень трудно убедить их, в чем заключается истина. Иногда я вообще сомневаюсь, что это слово входит в их лексикон. – Он заметил ее вопросительный взгляд и поспешил объяснить: – То есть, в словарный запас. Слова – понимаешь?

Рокотун закурил сигару, сделал глубокую затяжку и выдохнул огромное кольцо дыма. Повторил процедуру и поместил второе кольцо под прямым углом к первому, получилось нечто вроде гироскопа или колец Сатурна.

С этим замечательным номером он мог бы выступать в цирке. Жаль только, что дурацкие запреты не позволяли ему демонстрировать свое искусство в суде. Он давно мечтал посадить дымовой нимб на макушку председателя суда.

У девушки был подавленный вид, и Роксен поинтересовался:

– Как поживает твой мальчуган?

– Девочка. Камилла ее зовут.

– Разумеется, – сказал Рокотун. – Да-да.

– С ней все в порядке. Я оставила ее у подруги, а сама поехала сюда. Она не любит ездить в метро. Кричит и мочит пеленки.

– Помню, когда я был маленьким мальчиком, – отозвался Роксен, – мы любили прыгать по льдинам. Разумеется, это было запрещено. Я плюхнулся в воду, и, конечно же, это произошло на глазах у полицейского.

Рокотун выпустил еще два дымовых кольца, таких же элегантных, как первые, и близких к абсолютному совершенству.

– Что было дальше? Меня притащили в полицейский суд – тогда еще были такие – и присудили к штрафу в две кроны. Это составляло все мои карманные деньги за два месяца. Не говоря уже о лупцовке, которую мне задал отец.

Он снова зацепился за ее непонимающий взгляд и объяснил:

– Попросту, он меня поколотил. Я получил, увы, несколько старомодное воспитание. – Роксен продолжал: – И ведь не было же закона, который запрещал бы прыгать по льдинам. От силы каких-нибудь две строки в правилах поведения в общественных местах. Так или иначе, в тот момент я решил рано или поздно стать юристом, хотя все кругом твердили, что я на это не гожусь. – Он неожиданно рассмеялся: – Не гожусь? В стране, где в девяноста девяти случаях из ста на место защитника можно поставить ночной горшок!

Рокотун заметил, что его речи не производят никакого впечатления на посетительницу. Отыскал на кухоньке две таблетки соды и растворил их в кружке воды. Проглотил раствор и через четверть минуты великолепной отрыжкой оправдал свое прозвище.

Его массивное лицо выражало озабоченность. Откинувшись назад в своем кресле, он потуже затянул ремень.

– Вам бы надо подтяжки носить, – деловито заметила девушка.

– Верно, – согласился Рокотун. – Да-да, разумное и правильное предложение.

Взял лист бумаги и старательно вывел аккуратными буквами: ПОДТЯЖКИ.

Потом серьезно посмотрел на посетительницу.

– Ну, Роберта…

– Ребекка, – поправила она.

– Ну, Ребекка. Чем ты так огорчена? Стряслось что-нибудь?

– Стряслось, и вы единственный человек, который когда-либо мне помогал.

Рокотун снова закурил сигару, успевшую потухнуть, пока он пил соду. Посадил себе на колени кошку и почесал ей за ухом так, что она замурлыкала.

Он ни разу не перебил Ребекку, пока та излагала свои проблемы.

– Как мне теперь быть? – беспомощно заключила она.

– Обратись в социальное бюро или в детский надзор. Поскольку ты не замужем, к тебе, наверно, уже прикрепили опекуна?

– Нет-нет, – поспешно возразила она. – Ни в коем случае. Эти люди и без того преследуют меня, словно зверя какого-нибудь. И они уже запустили Камиллу один раз, пока я сидела под арестом, а она была у них.

– Запустили?

– Ну да, неправильно кормили. Я три недели билась, чтобы наладить ей животик.

– У меня живот никогда не работал как надо.

– Это от сигар и от неправильного питания.

– Гм-м, – пробурчал Рокотун. – Возможно, возможно. Но теперь я, слава Богу, слишком стар, чтобы мне стоило отказываться от так называемых дурных привычек. Взять хотя бы тот факт, что я был женат четыре раза, курю сигары с тринадцати лет, с небольшим перерывом в годы войны, когда выменивал марихуану у американских летчиков, и при этом у меня одиннадцать детей и шестнадцать внуков. А мой брат вегетарианец и никогда не курил. У него нет детей и, по законам логики, нет внуков. Зато у него есть рак легких, и он умрет через полгода.

– Как мне теперь быть? – повторила Ребекка.

Роксен спустил на пол кошку, безобразное черно-желто-бело-коричневое создание, и сказал:

– Долголетняя борьба со всякого рода властями, особенно с высшими инстанциями, научила меня, что очень редко удается заставить кого-нибудь прислушаться, не говоря уже о том, чтобы доказать им свою правоту.

– Кто управляет этой вонючей страной? – спросила она.

– Формально – риксдаг, практически – правительство, правительственные комиссии, капиталисты и разные лица, которые избраны либо потому, что у них есть деньги, либо потому, что они представляют важные в политическом отношении группы. Например, профсоюзные боссы. А всему, так сказать, голова…

– Король?

– Нет, короля никто не спрашивает. Я подразумеваю главу правительства.

– Главу правительства?

– Ты про него никогда не слыхала?

– Нет.

– Глава правительства, премьер-министр, председатель совета министров, или кабинета министров, – выбирай, что больше нравится. Он руководит политикой страны.

Рокотун порылся в своих бумагах.

– Вот. Тут в газете есть его портрет.

– Ну и тип. А этот, в ковбойской шляпе?

– Американский сенатор, он скоро приедет к нам с так называемым официальным визитом. Кстати, он был одно время губернатором того самого штата, где родился твой дружок.

– Мой муж, – сказала она.

– В наше время никогда не знаешь точно, как выразиться. – Рокотун рыгнул.

– А можно пойти и обратиться к этому главе? Он по-шведски говорит?

– Не так-то это просто. Он не принимает кого попало, разве что перед выборами. Но можно обратиться к нему с ходатайством, иначе говоря, послать письмо.

– У меня не получится написать такое письмо, – безнадежно произнесла она.

– У меня получится, – сказал Рокотун.

Откуда-то из недр своего выдающегося письменного стола Гедобальд Роксен извлек доску с привинченным к ней древним «ундервудом».

Вставил в каретку два листа бумаги, переложив их копиркой. И принялся быстро стучать по клавишам. Человек, знакомый с машинописью, глядя на его работу, сразу понял бы, что Роксен когда-то занимался на специальных курсах.

– Это во сколько же мне обойдется, – неуверенно произнесла Ребекка Линд.

– Я так считаю, – ответил Рокотун, – если человека, который совершил преступление или причинил ущерб обществу, судят бесплатно, то с какой стати совершенно невинный человек должен платить большие деньги адвокату.

Он пробежал глазами письмо, протянул первый экземпляр Ребекке и спрятал второй в папку.

– Теперь что? – спросила она.

– Подпиши. Обратный адрес я указал.

Она несмело подписалась, пока Роксен надписывал конверт.

Он заклеил конверт, налепил марку с изображением бессильного короля и подал ей письмо.

– Когда выйдешь из подъезда, поверни направо, потом еще раз направо и увидишь почтовый ящик. Опусти письмо туда.

– Спасибо, – сказала она.

– Привет, Ро… Ребекка. Где я смогу найти тебя теперь?

– Нигде пока.

– Тогда зайди сама. Скажем, через недельку. Раньше ответа ждать нечего.

Когда она закрыла за собой дверь, Роксен убрал пишущую машинку и поднял с пола пеструю кошку. Посмотрел на газетное фото премьер-министра и сенатора, привстал и выразительно крякнул.