Страх рвался наружу с каждым выдохом, приливал к вискам, заставлял сердце стучать очень-очень часто и, возможно, даже неритмично. Чтобы точно выяснить, так это или нет, требовалась запись органных токов. Папа мог бы… о, нет, не мог. Дурацкие мысли! Она только что сбила насмерть человека. Венси. Девушку. Молодую. Это, это…

Эва глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь успокоиться.

— Она вам сильно машину повредила, юная госпожа? — спросил патрульный.

От равнодушия в его голосе стало совсем не по себе. Законник присел рядом с погибшей и начал ощупывать карманы ее брюк. Рука девушки вывернулась под странным углом, огненные косы пропитались водой из лужи. Жирные пятна покрывали ее грубые парусиновые брюки, курточка была расстегнута. На шее над вырезом клетчатой блузки свисал с грубого шнура маленький латунный дирижабль.

Эва, переборов дрожь в ногах, сделала шаг вперед из-за спины патрульного, стянула с руки кожаную перчатку. Наклонилась над девушкой. Приложила пальцы к ее шее, туда где раньше билась… билась? Точно, еще билась артерия. Жива. О, хвала Судьбе, венси жива!

— Госпожа?! — законник тронул Эву за плечо. — С вами все в порядке?

— Со мной? Со мной — да, да. Но пострадавшую нужно немедленно доставить в госпиталь!.. — Эва распрямилась и скомкала перчатку в кулаке. — Что же я натворила! Я и не думала, что из переулка может кто-то выскочить. Я не хотела!

— Да не волнуйтесь вы так. Это ж венси. Она удирала от меня без оглядки. Разрешения, положим, у нее нет, а потому она — обычная преступница. Помочь вам дойти до паромобиля?

Патрульный поднялся и предложил Эве локоть:

— Или, может, лучше позвать вам извозчика? Вы не переживайте, мэр сектора возместит весь ущерб.

— Ущерб?! Она не причинила мне ущерба. Машина цела. Это я… Ну что же вы стоите? Свистите, пусть подъедут ваши… коллеги и отвезут ее в госпиталь!

Эва сжала второй кулак. Какие же рядовые патрульные тугодумы!

Шаркающий звук заставил ее на миг обернуться: из подворотни к ним направлялся неприятный бородатый мужчина. Лицо его скрывали обвисшие поля мятой шляпы, штаны с дырой на колене болтались ниже голой полосы живота. Фу, что за квартал! Папа столько раз просил ее не ездить окраинами. Эва подняла глаза: в окнах домов напротив торчали неухоженные женские и лохматые детские головы. О, Судьба! Все эти люди были свидетелями! У нее возникло желание прыгнуть скорее за руль и умчаться прочь. Домой! Домой немедленно! Остановил Эву голос законника.

— Какой госпиталь, госпожа? Венси убегала. Эта преступница обойдется тюремным санитаром. Сейчас ее заберут, раз вас так это беспокоит, — он уже потянулся к цепочке свистка, свисавшей из кармана.

Эва остановила его руку.

— Нет, подождите…

Так нельзя! Венси, конечно, ограничены в правах. Но они тоже люди. Они испытывают боль, они ощущают несправедливость. Они просто люди другой национальности! Если девушка умрет — Эве будет очень стыдно, что могла помочь, а не помогла…

— Позвольте, господин патрульный, давайте доставим ее в университетский госпиталь. Мой отец является его совладельцем и главным врачом. Вы можете приставить к ней охрану, а потом забрать ее, когда поправится. Но сейчас бедняжке нужна помощь.

Представитель закона вдруг резко развернулся и гаркнул:

— Па-алажить! А-тайти!

Вихрастый мальчишка ловко сунул под мышку сумку, которая валялась на мостовой чуть в стороне, и пустился наутек. Патрульный махнул рукой ему вслед.

— Что вы стоите?! — почти взвизгнула Эва.

Он удивленно поднял брови и снова потянулся к свистку.

— Что вы стоите, мы теряем время, — повторила она снова спокойным тоном.

Эва разозлилась. Ничего хорошего это не сулило. Не только ей… Бедняжка венси: сбили, обокрали. Это кошмар! Так нельзя с людьми, с любыми людьми так нельзя! Вот папа бы…

— Погрузите девушку в мой паромобиль. Вы теперь не узнаете, было ли у нее разрешение. А я отвезу ее в госпиталь.

Она чувствовала, как изменился голос, как он вибрирует в ее собственной голове, как спускается по позвоночнику до копчика, вызывая ощущение напряженного ожидания. Пространство расширилось, изогнулось, тонкие нити энергии проявились в утреннем воздухе. Зеваки, которые уже собрались поодаль, замерли, как статуи. Патрульный бережно поднял пострадавшую на руки и молча понес ее к машине.

Эва последовала за ним. В кончиках пальцев нарастало покалывание. Стук собственных каблуков эхом отдавался в висках.

Она щелкнула ручкой поджигателя. Котел возмущенно фыркнул пару раз, и паромобиль задрожал. Эва крутила вентиль подачи газа до тех пор, пока мотор не заработал ровно и монотонно. Патрульный все еще стоял у пассажирской двери, не сводя с венси глаз. Эва натянула перчатку и нажала ногой на педаль.

Голова венси качнулась, упала к плечу. Главное — резко не тормозить, а то девушка улетит вперед и разобьёт себе лицо. Впервые в жизни Эва пожалела, что паромобиль у нее двухместный. Пассажирку всем видно. И это еще ничего, пока она едет по пристенным районам, но в центре люди начнут обращать на них внимание.

Эва рывком переключила передачу. Что-то заедает, нужно вызвать механика.

Почему что ни год, так она влипает в историю? Папа ужасно огорчится. Про них и так постоянно сплетничают, Карл бесится от этого и орет на весь дом. Это он только на людях строгий выдержанный полковник, а дома — мерзкий скандалист. О, как хорошо, что он уехал, что его сейчас нет!

Брата Эва не любила. Не любила — и все тут. Все детство, а после — и юность, он задирал ее, высмеивал, порой даже поднимал на нее руку. Он позволял себе повышать голос на папу, лупил слуг, ломал вещи. Извинений от Карла никто никогда не слышал. Эва порой недоумевала, почему папа не ставит брата на место… Но брату было позволено почти все.

Эва прибавила газ. Только бы венси не скончалась в машине по пути в госпиталь!

Она покосилась на девушку, но тут же перевела глаза обратно на дорогу. Вроде живая, еще розовая. Трупы синеют. Потому что дыхательный газ заканчивается в крови, а сердце стоит, и новому взяться неоткуда. Клеточки работают, работают, запасы иссякают, накапливается кислота. Кожа становится сначала бледной, а потом приобретает голубой оттенок…

Может, отвезти венси не в госпиталь, а домой, и оттуда позвонить папе? Не придется ехать через центр и университетский район. Есть шанс, что никто не заметит, как они проскочат: время раннее, день выходной.

Да, пожалуй. Так и следует поступить!

Эва свернула с Паровозной дороги, обогнула квартал, и хотела было вернуться прежним маршрутом, но вовремя одумалась. Патрульный, конечно, уже пришел в себя после контроля разума. И чувствует себя так, словно ему дали поленом по голове. У него могут быть некоторые проблемы с памятью. А могут — и не быть… И тогда проблемы будут у Эвы.

Сколько раз она зарекалась использовать свой дар? Только в этом году — дважды. Ладно, ситуация была безвыходной! Папа поймет, а Карла дома нет. Все обойдется! Должно обойтись.

Эва снова покосилась на сбитую девушку. Та, кажется, застонала.

Паровозная дорога перешла в Пристенную улицу. Оттуда Эва свернула на аллею парка. Там она ускорилась: вихрем пронеслась под кронами дубов, подняла в воздух пыль и засохшие бурые листья. Затем выскочила через тротуар на площадь и в зеркало заметила, как садовник погрозил вслед паромобилю кулаком. Наверное, он еще и пробурчал себе под нос что-нибудь про «клятых йенских аристократов». Да и ладно, зато какой отрезок пути удалось срезать!

С площади в переулок Эва завернула так лихо, что венси завалилась на нее. Зато нянька Капеттоа не успела разглядеть пассажирку. Пока все складывалось наилучшим образом. Если мог быть наилучший в такой ситуации.

Она затормозила у ворот своего дома, оттеснила венси на место, прислонив головой к двери. Нервно подергала за шнур гудка. Около минуты ничего не происходило. Эва потянулась к дверной ручке. Не до условностей уже: скорее бы попасть во двор. Но в этот момент зазвенели приводные цепи и кованные створки поползли в стороны. Она завела машину по дорожке под навес, закрыла газовый вентиль. Котел зашелестел выпускаемым паром: пространство гаража заволокло белой дымкой. Эва откинулась на спинку дивана и шумно выдохнула. Как замечательно не носить корсет! Как замечательно, что ее папа — врач, и понимает что…

— Что-то случилось, госпожа Эва?

Встревоженное лицо Герты возникло за стеклом. Ну и быстро же она спустилась!

Служанка потянула водительскую дверцу на себя, Эва развернулась, спуская ноги на выезжающую подножку.

— Да, я сбила человека…

— О-о! — и без того худое лицо Герты с длинным подбородком вытянулось еще сильнее.

— Венси, — добавила Эва тут же, и едва не ущипнула себя. Отвратительно так оправдываться. — Она все еще не приходит в себя, хотя я привезла ее из нижнего города. Срочно позвони папе, пожалуйста!

— Сию минуту, госпожа…

— И позови к нам Хенри, пусть он отнесет бедняжку в синюю гостевую.

— Венси?! В гостевую?!

Герта застыла на пороге черной двери и развернулась. Руки ее напряглись.

— А что такого-то? Герта, ты предлагаешь положить ее на пол в коридоре? — Эва пожала плечами.

Служанка уперлась кулачками в широкий пояс:

— Есть комнаты для прислуги. Это же венси, госпожа!

Вот даже слуги считают обитателей Стены вторым сортом! То, что венси не могут свободно выходить в город, и вообще — во внешний мир, в определенном смысле спасает их от этого вездесущего йенского презрения. Двести лет прошло… нет, больше. Ладно. Герта выжидающе смотрела на нее, вздернув подбородок.

— В синюю гостевую, — повторила Эва слегка повысив голос. — И не спорь со мной, будь добра.

Бедняжка венси что-то забормотала и пошевелилась. Эва стянула с шеи шарф и протерла им лоб. Все должно обойтись…

К ночи у Эвы случился первый приступ. На лестнице. Хорошо, что папа, осмотрев сбитую ею девушку, не вернулся в госпиталь. Эва соврала ему, что дала патрульному взятку. Но он только вздохнул и покачал головой. Не поверил. Обман ей всегда плохо давался.

Она спускалась вниз из библиотеки, когда пространство свернулось и потеряло материальность. Вместо стен, ступеней, предметов мебели остались только призрачные контуры. Они изгибались под немыслимыми углами, сбивали ее столку, путали. Эва сделала неверный шаг и полетела вниз. К счастью, случилось это почти у подножия лестницы, и она лишь нелепо растянулась на полу.

Лежала она так, пока не пришла Герта. Горничная помогла ей сесть и позвала папу. Уже в спальне Эва призналась ему, что использовала дар.

Папа сел напротив, и они долго практиковали дыхательные техники, пока мир не стал плотным. Потом он ушел, но вернулась Герта, принесла ей сок со льдом. И таблетку. Голова налилась тяжестью.

Утро в Йене. Солнце льётся через витражи, крадётся к Эвиной кровати. В Йене утро!

— Утро, Эвита! — мама гладит ее по волосам.

Эва еще в полудреме, мурлычет, прижимает к себе тряпичную куклу. Приоткрывает глаза. На ее кукле сорочка с розовым бантом. На самой Эве — с лиловым.

— Утро, Эвита! Тебя уже ждут на прогулку. Просыпайся, малютка моя…

Голос мамы звучит песней. Эва садится, сладко тянется, вручает маме куклу. Её ждут! Её ждёт правительница-тетя, целая толпа красивых дам, лодки, персики, виноград. Нужно бежать со всех ног! Эва вскакивает, в комнату заходит служанка.

Всё на Эве сегодня красное, кроме чулочков. Две косы уложены корзинками, ленты алые, атласные. Она крутится перед зеркалом, воображает себя большой. Потом целует маму, и они спускаются в холл. Сегодня праздник, Аглед, вечером — бал и карнавал. На бал Эве рано, на карнавал жуть как хочется.

Внизу Эва встречает Карла, тоже разодетого, с маленькой настоящей саблей на поясе. Карл дергает её за ленту, перед тем как убежать в сад.

Эва стоит на носу судна рядом с высокой черноволосой женщиной в дорогих одеждах. Лопасти небольших колёс молотят по воде — пароход крадётся под гирляндами из листьев и цветов. Их провожают восторженные глаза и машущие руки. Заполнены все набережные, все балконы и крыши. Эва в эпицентре праздника.

Но она устаёт, ей надоедает так стоять, она дёргает няню за юбку. Та кладёт руки ей на плечи, больно сжимая их, тянет назад, заставляет Эву выпрямить спину. Эва бунтует. «Уведи меня вниз, я хочу персиков!» Всё будет, как она хочет! Тетя бросает им вслед один короткий, удивлённый взгляд.

Уже через час у Эвы — новая няня. Новая сероволоса, сероглаза и суха. Губы поджаты, голос резкий. «Я хочу» с ней не работает. Няня похожа на кирпичную стену.

Наступает вечер, все переодеваются. Приезжает папа, хватает Эву на руки, кружит в воздухе, как она любит. Папа пахнет лекарствами, папа очень сильный.

И вот у Эвы маска на железной ручке и веер, как у взрослой. Карнавал проходит на катерах и лодках мимо дворца, во внутреннем дворе скоро начнутся танцы. Мама с Карлом остаются, Эву уводит сероволосая няня. Эве её не заставить сделать по-своему. Няня — скала.

Спать рано! Да и за окном салют. Эва одна в комнате, и ей это очень не нравится. Она выползает из-под одеяла, топает босыми ногами по цветной мозаике пола. Дверь заперта.

— Выпустите меня, выпустите! — барабанит она по дереву, плачет. — Выпустите, выпустите, я боюсь…

Эва рыдает, валяясь под дверью. «Одна, одна!» Потом топает к двери балкона, виснет на ручках. И створки открываются. Эва видит внизу куст, на нем висит спелый персик. Она тянет к фрукту руку, тянется к нему всем телом, перегибается через перила. И летит вниз, схватив добычу.

А потом она лежит в горячке, бредит, слышит только обрывки речи. К ней никого не пускают, даже папу, её лечит другой доктор. Эва хочет плакать, но не может. Ещё не может ходить. И не хочет разговаривать.

А время утекает сквозь щели в стенах Гранитного дворца. Она поправляется. Она слезает с кровати и топает в коридор, ещё совсем слабая, чувствует себя невесомой. Идёт в кабинет, к папе. Папа сильный, он возьмёт её на ручки. В кабинете полумрак, горят только две керосиновые лампы. Эва стоит на пороге и смотрит, как тётя с отцом спорят.

— Ее способности уже сейчас превосходят мои. Я её забираю. Не знаю, как у твоей неодаренной супруги получился такой ребенок, но это Судьба.

— Ты рехнулась, Вирджиния! Я ее здесь не оставлю. Вероника сойдет с ума.

— Мне плевать на твою жену. Назревает очередная революция, Бен!

И тётя думает в голову патрульных, которые стоят за дверью: «Схватите его и бросьте в Потс!» А Эва прерывает эту мысль. Она начинает думать, что правительница — пустая бутылка. И что она папе врет. И что больше она никому приказать не сможет. Нет больше ее «хочу».

Тетя Вирджиния оседает на пол. Папа подскакивает к ней. Патрульные застывают в дверях. Потому что теперь Эва в них думает: «Остановитесь!» А еще Эва злится, прикусывает губу, сжимает кулачки.

Боль.

Эва стоит в кругу света. Тьма вокруг непроглядная, густая, осязаемая. Липкая жижа — шаг из круга — и тебя засосёт. Всё на Эве сегодня красное, кроме чулков. Волосы собраны в высокий пучок. Атласная лента на шее, на ленте — огромный рубин. Эва взрослая.

Вокруг Эвы стоят люди. На самом краю круга.

Тётя. Мама. Папа. Брат. Катти.

Каждый из них встречается с Эвой взглядом и в ужасе делает шаг назад. Липкая тьма тут же поглощает их.

Шаг назад. Шаг назад. Шаг.

Эва знает, что останется одна.

Одна! Она боится быть одна!

Тьма просачивается в круг.

Эва кричит.

Проснулась она от собственного голоса. Достала из прикроватной тумбочки дневник и записала «Двадцатое число первого осеннего месяца года 211 от создания Союза. Пережила искажение измерений. Таблетка не помогла. Снилось прошлое, потом — кошмар».