Испанская хроника Григория Грандэ

Василевский Лев

Переиздание книги об известном советском контрразведчике Г.Сыроежкине, участнике революционных боев в Испании в 1936-1939 годах. Страницы героической жизни Сыроежкина воссозданы его товарищем по событиям в Испании.

 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Как дорогую реликвию храню я фотографию, вделанную в горах Сьерра-де-Гвадаррамы, на вершине со странным названием "Мертвая женщина". Это было в Испании без малого сорок лет назад, во время националы^-революционной воины испанского на рода 1936—939 годов, Из семи человек запечатленных на этой фотографии, мне известны судьбы только троих, Двоих из них уже нет в живых: пег моего незабвенного друга Григория Сыроежкина, которого в Испания называли Григорий Грандэ; нет а комиссара нашего отряда испанца Галарса Переса Перегрина, задушенного гарротой в застенках мадридской тюрьмы Карабанчель в 1952 году. Пока живу я, уже вышедший из игры.

В Испании, где мы сражались в рядах республиканской армии, как и тысячи других антифашистов-добровольце в из многих стран мира, судьба спела меня с Григорием Сыроежкиным. Там прошли два последних года его жизни. Мы прошагали их вместе по раскаленным дорогам войны, стоившей испанскому народу миллиона человеческих жизней.

Этих двух лет, наполненных опасностями, риском, веем, из чего складывается жизнь человека па войне, с избытком хватило бы для книги воспоминаний. Но о делах Григория Сыроежкина, в которых он участвовал до войны в Испании, я много слышал и раньше, еще не зная его лично, не предвидя встречи с ним. Мог ли я после двух лег пребывания на войне в Испании, после всего пережитого вместе пройти мимо его прошлого, такого необычного, даже для биографии контрразведчика?

Вот почему я рассказываю здесь об эпизодах героической жизни Григория Сыроежкина, происходивших еще до войны в Испании. Эти эпизоды —звенья одной цепи.

Прошлое не умирает, оно всегда живет в нас, В моем сознании Испания оставила глубокий след. Воспоминания о ней никогда не исчезали, и даже Великая Отечественная война, явившаяся в жизни нашего народа таким всеподавляющем событием, не накинула покрывала забвения на все, что было в 1936—938 годах. По мере того как уходит время, воспоминании с новой силой всплывают в моей памяти, образы ушедших друзей-соратников неотступно окружают меня. Желание рассказать о людях, с которыми я прошел через эти события, о том времени двигало моим пером, когда я писал эту книгу.

 

ВСЕ НАЧАЛОСЬ С АВИАЦИИ...

У меня все началось с авиации. Крылатый лозунг "Комсомол - на самолет!" в 30-е годы захватил многих из нас, тогда еще молодых людей, выражал наши самые сокровенные мечты. В те годы я служил на границе. Проснувшаяся неудержимая тяга к авиаций целиком овладела мною: я бредил самолетами, каждую ночь мне снились полеты. Наверное, слова "кто ищет, тот всегда найдет" сбываются в большинстве случаев. Обстоятельства благоприятствовали мне. В то время спортивное общество "Динамо" создавало первые авиационные школы в крупных городах страны. Одну из этих школ окончил и я, твердо решив стать военным летчиком.

Начальником школы и моим инструктором, научившим меня летать, был старый русский летчик Иван Иванович Егоров. Он был романтиком, энтузиастом своего дела. Выхолен, из семьи кадровых военных, Егоров оказался в числе тех офицеров царской армии, которые с первых дней бесповоротно примкнули к революции и самозабвенно служили ем, сражаясь в годы гражданской войны на многочисленных фронтах.

Запомнился мне первый полет на учебном самолете У-2 , Мы набрали высоту 600 метров, и Егоров сказал мне по переговорному устройству: "Возьми, дорогуша, ручку и попробуй вести самолетик по прямой. Обращайся с ним на "вы" — очень вежливо и нежно, как с любимой девушкой!"

Через какое-то время я был командирован в Москву, где прошел курсы усовершенствования начсостава при оперативном факультете Военно-воздушной академии, а затем, в начале 1936 года, был назначен командиром-комиссаром отдельной авиационной части в Восточном пограничном округе. Так я оказался па границе Синьцзяна, обширной китайской провинции.

Наш небольшой авиационный городок был расположен в старинном урочище, у подножия высокого горного хребта Заилийского Алатау. Его снежные вершины почти круглый год сверкали под лучами южного солнца. На севере на сотни километров, вплоть до огромного озера Балхаш, простиралась пустыни.

Мы летали над высокими снежными горами, огромными ледниками, пустынями и большими озерами, тянувшимися цепью на восток, через Джунгарские ворота, где всегда дуют бешеные ветры. Воздух там наполнен мельчайшей гранитной пылью, и кажется, что чья-то гигантская рука накинула на эту суровую землю тонкую, сверкающую вуаль. Кто только не шел по этим тропам сквозь вечный ветер Джунгарии! Монгольские завоеватели, отважный венецианец Марко Поло, русские путешественники Пржевальский, Козлов... Здесь пролегали древние пути, казалось, каждый камень хранил старинные легенды.

Но вот началась война в Испании, и непреодолимая сила потянула меня туда. Представление об этой далекой стране в то время складывалось лишь под влиянием прочитанных книг, прежде всего, конечно, "Дон Кихота" Сервантеса, и было окутано ореолом романтики. Но реальность оказалась сильнее. Желание скрестить оружие с фашизмом заставляло с нетерпением ждать ответа на рапорт с просьбой отправить меня в Испанию. К счастью, ждать пришлось недолго. Через две недели из Москвы пришло распоряжение о моем откомандировании.

Так я оказался в числе советских добровольцев, направлявшихся в Испанию, чтобы сражаться в рядах борцов за свободу и независимость этой страны.

Все, что мне удалось прочесть в библиотеках за короткие дни пребывания в Москве перед отъездом, еще больше усилило мой интерес к Испании, стране с такой бурной, захватывающей историей. И вот теперь на ее земле нам предстояло лицом к лицу встретиться с фашизмом.

 

ВСТРЕЧА В ВАЛЕНСИИ

Мы ехали в Испанию по железной дороге черед гитлеровскую Германию и Францию. Красный паспорт с испанской визой, моя сильно загоревшая под жарким южным солнцем физиономия и вообще весь вид человека, не привыкшего носить штатский костюм, привлекли пристальное внимание нацистских чинов разных рангов и ведомств в Германии. Зато во Франции, в Париже, где в то время проходила очередная Всемирная Выставка, на меня и моего попутчика-радиста никто не обращал внимания. Мы чувствовали себя свободно, как и многочисленные туристы, наполняющие всегда этот город.

Но вот последняя французская станция —Сербер.

Здесь Пиренеи обрываются скалистым мысом в море, дальше —Испания. Путь туда лежит через мрачный туннель, который начинается почти у самой станции. Я вышел на перрон чистенького вокзала. Горы с трех сторон теснили маленький городок, расположенный на берегу Средиземного моря. Из раскрытых окоп вокзального ресторана доносились аппетитные запахи.

Сытым покоем дышала безмятежная французская земля, а там, за скалистой горой, бушевала воина.

Поезд в Испанию ожидало еще несколько человек. По всему было видно, что эти люди, как и мы, ехали сражаться с фашизмом. Холодно и подозрительно смотрели на нас два французских жандарма, проверявшие документы. Протяжный свисток вывел меня из раздумья. Послышались шипение пара и приглушенный грохот медленно подходившего поезда. Маленький паровоз вытащил из туннеля потрепанный вагон и остановился у края платформы. Пассажиров было немного, и без задержки поезд тронулся в обратный путь, тотчас погрузившись в прохладный сумрак туннеля. Несколько минут во мраке —и мы опять под ярким солнцем. Вот и первая испанская станции Портбу. В станционном здании со стеклянной крышей, сильно поврежденной воздушной бомбардировкой, было пустынно. Здесь не пахло сдобными булками, как в Сербере. На стенах висели красочные плакаты —остались от тех дней, когда переполненные поезда привозили в Испанию иностранных туристов.

Вокзал стоял на площадке, вырубленной в скалистом склоне горы, и от него вниз, к рыбачьей деревушке, круто падала улочка, вымощенная каменными плитами. Только один человек, дежурный по станции, встретил нас на замусоренном перроне станции Портбу. От него мы,узнали, что поезд на Барселону уйдет вечером, часов в семь, теперь же было десять утра. Времени оставалось много.

Ко мне подошли молчаливые спутники. Их было семеро: англичанин Даниэль (он пал потом в бою под Ирупете), двое латышей —Валли и Герт (они попали в 11-ю интербригаду, и последний раз видел я их в бою под Гвадалахарой) и четверо болгар (их я больше не встречал). Мы не знали друг друга, но первое чувство дружбы между нами уже возникло.

По перрону, покрытому битым стеклом и штукатуркой, вышли мы со станции и зашагали вниз.  Простые дома с выгнутыми решетками на окнах, казалось, стояли столетия, истертые каменные плиты, по которым мы шли, были такими же немыми свидетелями прошедших времен.

Внизу, как зеркало в оправе, поблескивала маленькая бухточка, окруженная зубчатыми скалами. Только с юга виднелся узкий выход в открытое море. В граните скал вырублены причалы, к ним жались рыбачьи лодки. В конце улочки, где берег отлого спускался к воде, была маленькая площадь с квадратным фонтаном, у которого росла старая пиния. Под плоском кроной пинии расставлены колченогие столы деревенской таверны. Неотразимой прелестью веяло от всего вокруг, такого простого и будто бы уже знакомого,

— Буэнос диас, сеньорес!—приветствовал нас пожилой испанец, хозяин таверны. Ему очень шли черный берет, широкая белая рубашка и брезентовые рыбацкие штаны, подпоясанные черным шарфом.

Нам сдвинули два стола.

—Есть вино, рыба, фрукты, —предложил он, проводя заскорузлой рукой по выскобленным доскам стола.

—Муй бьен! —ответил кто-то из нас, впервые используя свой скромный запас испанских слов.

В ожидании еды мы молча глядели по сторонам. Мы почти не понимали друг друга, еще не пережили вместе ни горя, ни радостей. Каждый был погружен в свои мысли и чувства. Для нас все здесь было необычным, но вместе с тем Испания казалась уже близкой и даже родной, ведь мы приехали сражаться за счастье ее народа и, быть может, погибнем здесь.

Вода в бухте была неподвижной. Крепко пахло морем. Летали крикливые чайки. Кое-где на скалах росли пинии, их черно-зеленые силуэты четко вырисовывались на безоблачном небе. Хорошо было сидеть молча и смотреть на все это...

Из черного провала дверей таверны вышел хозяин. Он принес два графина мутно-красного вина и, покуривая черную сигару, уселся на корточках возле меня. Хлопнув по колену, спросил: "Интернационалиста?" Я кивнул в ответ. "Камарада!" —протяжно произнес испанец, дружески улыбаясь. Прошло еще несколько минут, девушка принесла нам на деревянном подносе овощи и сковороду, на которой в кипящем оливковом масле шипели куски жареной рыбы. Все принялись за еду, запивая ее кисловатым и терпким вином. Солнце поднялось уже высоко. Тени ушли в скалы, и чаша бухточки теперь была ярко освещена. Из-за угла па площадь вышли двое. На груди тоненького юноши с блестящими, зачесанными назад волосами висела гитара; высокий слепой старик с неподвижным лицом держался за его плечо.

—Буэнос диас, сеньорес! —произнес юноша, и старик, как эхо, повторил приветствие.

Гитарист сел па стул и легким движением тронул струны. В глубине гитары родились тихие звуки —музыкант заглушил их ладонью. Старик стал за его спиной. Едва заметным движением он надавил на плечи гитариста, и тот начал вступление. Тонкие ловкие пальцы быстро перебирали струны, полились звуки. Закончив вступление, гитарист заглушил ладонью последние звуки и тогда запел слепой. Его голос был глух, но приятен, мотив песни печален и необычен для нашего слуха слов мы не понимали.

 Вокруг собрались жители деревушки. В паузах они произносили непонятное звучное слово "оле!". Оно дополняло песню и в то же время казалось одобрением ее. Старик кончил. Музыкантам мы поднесли вина. Медленно выпив, слепой опять подал знак гитаристу. Теперь старик пел плясовую. Гитара буйно звенела, кончиками пальцев музыкант постукивал по деке, и нам слышался стук кастаньет и каблуков танцоров.

Много несен услышали мы в тот день на крохотной площади рыбацкой деревушки. А когда под вечер медленно поднимались к станции, страна казалась нам уже знакомой и близкой.

Поздней ночью мы прибыли в Барселону. Большой город был затемнен. Здесь уже была война и пахло гарью недавно потушенных пожаров. Город бомбили итальянские самолеты, прилетевшие с Балеарских островов.

День мы провели в Барселоне, а ночью опять в путь. На этот раз в автомобиле по прекрасному шоссе. Впереди Валенсия. По этой прибрежной дороге в глубокой древности шли готы, тяжелые римские легионы,и скакала конница мавров. Вот следы римского владычества —триумфальная арка, воздвигнутая в честь какого-то императора, вот грандиозный виадук водопровода. Слева —теплое Средиземное море, справа —бесконечные благоухающие апельсиновые сады, а за ними—гряда невысоких гор.

 Подъезжая к Валенсии, мы увидели итальянские бомбардировщики. Черные клубы дыма поднимались над городом. Слышались глухие разрывы, частая стрельба зенитных орудий. Небо было усеяно белыми облачками от многочисленных разрывов снарядов. Откуда-то с юга появились республиканские истребители, они отогнали итальянцев, и мы, проследив их полет, продолжили путь. На улицах Валенсии уже было много народа, с воем проносились санитарные автомобили. Под пышными, высокими пальмами сквера, как заснувшие слоны, стояли огромные крытые грузовики, застигнутые бомбежкой на пути к фронту.

Шофер подвез меня к отелю "Мажестик",  где размещались советские военные советники.

Здесь я и познакомился с Григорием Сыроежкиным. Меня сразу захватила в плен беспрерывная смена выражений его глаз. То озорные, то задумчивые, то по детски наивные, они заставили меня залюбоваться им. Буйная русая шевелюра, мужественное лицо, словно вырубленное из гранита. Высокий и широкоплечий, он говорил слегка глуховатым, как бы простуженным голосом. Держался просто, скромно, даже чувствовалась и нем какая-то застенчивость, делавшая его еще более обаятельным.

Сыроежкин был старшим советником 14-го партизанского корпуса испанской республиканской армии, и я поступил в его распоряжение. Армейская субординация укореняется в человеке за время военной службы, и поначалу я чувствовал себя не в своей тарелке, разговаривая с новым моим начальником в комфортабельном номере валенсийского отеля "Мажестик". Представляться начальству в такой обстановке мне раньше не приходилось.

Человек, сидевший передо мной, был не по-военному, просто одет, на нем были серые брюки и рубашка с отложенным воротничком без галстука. Внешний вид Сыроежкина никак не соответствовал его должности —советника корпуса.

Испанцы называли его Гриша Грандэ —Гриша Большой. Это прозвище привилось и среди советских товарищей.

Для испанцев было непостижимо, как человек, занимающий высокое положение, не чванится, не придает никакого значения внешним атрибутам, по-простецки разговаривает со всеми и ничем не походит на генералов, знакомых им по старой королевской армии.

В своем неизменном штатском костюме Сыроежкин казался человеком, который вышел из дому на несколько минут. Пиджак и крупнокалиберный пистолет он почти всегда оставлял в автомобиле, где на полу перекатывалось с десяток ручных гранат-лимонок, запалы от которых он носил в портсигаре или небольшом дорожном несессере. Другой пистолет —"вальтер" —находился в заднем кармане брюк. Вряд ли эта огнестрельная "игрушка" могла считаться серьезным оружием в бою! Еще до того, как я впервые увидел бесстрашного разведчика Григория Сыроежкина в Испании, мне довелось многое слышать о его славных делах. Вокруг его имени ходили легенды. И вот стою я перед ним, совеем не "легендарным".

Прежде чем начать со мной разговор, Сыроежкин, как бы прицеливаясь, раза два посмотрел на меня. Затем достал из кармана затрепанную записную книжку, полистал ее и не глядя сказал:

— Значит, ты командовал авиационной частью? Кажется так? Но здесь летать тебе не придется. Да, не придется... —Он помолчал, снова полистал свою книжку и продолжал: —В Испанию присылают летчиков-добровольцев и спустя полгода меняют. Конечно, тех, кто вытащил счастливый билет и не остался в здешней земле. Так-то... Война! А ты не только летчик, но и пограничник, оперативный работник. Здесь такие очень нужны. Здесь найдется для тебя важная и интересная работа. Ну как?

Мне очень хотелось летать в Испании, приобрести боевой опыт летчика, помериться силами с фашистами в воздухе, и я прямо сказал об этом Сыроежки ну.

—Этот вопрос решен дома и перерешать его здесь никто не будет. Ты опытный человек, тебе не двадцать лет... Ну как, согласен? —Он засмеялся своему вопросу.

Действительно, вопрос о моем согласии мог быть поставлен только в шутку. Не возвращаться же мне домой лишь потому, что я лишался возможности сражаться в воздухе.

Заметив на моем лице разочарование, Сыроежкин взял со стола кувшин и наполнил два стакана.

—Пей, уж очень жаркий день сегодня.

Неожиданно он по-мальчишески подмигнул мне. И сразу возникло ощущение старого знакомства и дружбы.

—Хочешь поехать в Мадрид командовать интернациональным разведывательно-диверсионным отрядом?—неожиданно спросил Сыроежкин. —Испанцы называют эти отряды "герильерос", по-нашему —партизаны.

—Он затушил недокуренную сигарету и добавил:

—Они действуют там. —Жест его руки не оставлял сомнения, что речь идет о тылах противника. Правая рука у него выпрямилась не до конца, по-видимому, была сломана и неправильно срослась.

Что ж, Мадрид при всех условиях был местом, куда многие мечтали попасть: о героической обороне испанской столицы говорил весь мир.

День и ночь бомбят, обстреливает артиллерия... В Мадриде не очень выспишься...

—Я согласен...

Григорий одобрительно кивнул и, как старому знакомому, сказал;

—С авиацией расставаться трудно, но ведь и наше дело не хуже, а?.. Знал я одного летчика еще во время гражданской войны. Лихой был летчик. Между прочим, из офицеров царской армии. Иван Егоров, маленький такой, блондин...

Бог ты мои! Он знает Ивана Егорова!

—Это же мой инструктор, учитель. Он выучил меня летать! —задыхаясь от волнения, выпалил я.

Сыроежкин с интересом посмотрел па меня.

—Вот оно что! Значит, ты ученик Ивана. Достойный он человек, с первых дней революции с нами. На польском фронте дрался в 1920 году с французскими летчиками, летавшими на самых но тому времени современных самолетах. А наши —на "гробах" латаных-перелатаных. Одни из этих французских асов и сбил его однажды. Но Егоров уцелел, хотя и потерял половину зубов и основательно покорежил свою физиономию...

Все это я уже во всех подробностях слышал от самого Ивана Ивановича, но все же ловил каждое слово Григория о нем...

Весь этот день провели мы вместе. За обедом Григорий рассказывал о людях мадридского отряда. Он не раз уже ходил с ними "на ту сторону".

—Теперь ты походишь с ними. —Он бросил на меня испытующий взгляд, —Там у тебя будет надежный помощник —советский товарищ Александр Рабцевич. Ои известен здесь под именем Виктор. Старый белорусский партизан, живет в отряде с бойцами. У тебя будет номер в отеле "Гэйлорд", где живут все советские военные советники. Там линия поенной связи: телефон, радио, и я всегда смогу поддерживать контакт с тобой.

Но когда этого потребуют обстоятельства, ты будешь ночевать и в отряде. Знаешь, в Мадриде обстановка такая... как тебе сказать? Ну, не очень надежная: много агентов "пятой колонны", анархисты, троцкисты и всякая другая нечисть... Поживешь, сам увидишь...

 

МАДРИД

-

СЕРДЦЕ ИСПАНИИ

Из семи дорог, ведущих к этому географическому центру страны, шесть были перехвачены врагом в непосредственной близости от города. И только Французское шоссе, проходящее через Гвадалахару и Сарагосу, вернее, часть его, примерно на протяжении девяноста километров, находилась в руках республиканцев.

В полночь мы выехали на Французское шоссе у Алькала - де - Эпареса, городка, в котором родился автор "Дон Кихота". До Мадрида оставалось двадцать пять километров. Ровная дорога шла под уклон. Мадрид угадывался по вспышкам разрывающихся снарядов.

Навстречу нам изредка попадались машины с потушенными фарами. Мшу я безмолвные темные окраины, мы въехали на авениду Алькала, идущую к центру города. Когда проезжали парк Ретиро, Григорий сказал:

—Здесь стоит зенитная батарея, и фашисты часто обстреливают парк.

И как бы в подтверждение его слов где-то вблизи парка упал снаряд. А когда мы через минуту объезжали справа арку на площади Независимости, слева от нее разорвался второй снаряд, на мгновение осветив небольшую площадь. Грохот разрыва эхом отозвался в пустынных улицах. С воем пронеслись осколки.

—Мадрид приветствует тебя, —смеясь, сказал Сыроежкин и, похлопав меня но плечу, совсем уж добродушно и очень спокойно добавил: —Скоро привыкнешь...

Я был уверен, что привыкну, по пока чувство тревоги покидало меня. За аркой мы свернули в узкую улочку, носившую имя короля Альфонса XI, и подъехали к небольшому отелю, отведенному под жилье военных советников. Снаружи он казался необитаемым. Из его зашторенных окон не пробивался свет. В подъезде за тяжелой суконной занавесью был вестибюль, едва освещенным синей маскировочной лампочкой. Темная лестница вела на верхние этажи, на третьем нас уже ждали. Теплые рукопожатия и бесконечные распросы о доме людей, оторванных от Родины, обрушились на меня.

На всю жизнь запомнил я тот первый вечер и ночь. После ужина убрали со стола, погасили свет и открыли окна. Мадрид жил обычной жизнью осажденного города, ведь фронт проходил по его западным окраинам в известных уже тогда всему миру предместьях Карабанчель, Каса де Кампо и Университетскому городку. Время от времени где-то в кварталах рвались снаряды, слышалась пулеметная стрельба на ближайшем участке Мадридского фронта у королевского дворца, в полутора километрах от "Гэйлорда".

Сидевшие за столом товарищи не обращали на все это внимания, спокойно продолжая беседу. Я расспршивал их о положении на Мадридском фронте. Против Мадрида мятежники бросили свои самые боевые кадровые части, называемые "регулярес", или марокканский корпус. Командные должности в нем занимали офицеры-испанцы, прошедшие службу в колониальных войсках; их называли "африканистами", и они считались наиболее реакционной частью офицерства испанской армии. Тогда, кроме корпуса "регулярес", под Мадридом стоял иностранный легион Франко, навербованный из авантюристов и уголовников многих стран мира. Любой преступник, совершивший самое страшное преступление в своей стране и бежавший от заслуженной кары, принимался в иностранный легион. Он мог называться любым именем, от него не требовали никаких документов, он давал подписку служить пять лет, после чего получал испанское гражданство и таким образом легализовывался под новым именем, навсегда скрыв свое темное прошлое. Испанский иностранный легион, или терсио, которым одно время командовал Франко, участвовал в подавлении восстаний в Марокко и бастовавших испанских шахтеров в Бискайе. Легионеры отличались холодной жестокостью, они не задумывались, ради чего воюют и чьи интересы защищают. Восемь бандер легиона носили такие названия: "Хабали (дикий кабан), "Орлы", "Тигры", "Христос и непорочная дева", "Великий капитан" —в память о Гонсальво де Кордоба, "Герцог Альба", "Валенсуэла" и "Христофор Колум".

Их лозунгом было: "Легионер, к борьбе! Легионер, к смерти! Да здравствует смерть!".  Война развязывала им руки, мир был для них скучен и не приносил доход.

В легионе существовала жестокая дисциплина, а взаимоотношения с особо подобранными офицерами-испанцами носили характер аристократической фамильярности установившейся в Испании во взаимоотношениях между грандами и бедняками. Легион находился под сильным влиянием католической церкви.

Преступники из иностранного легиона были страшными противниками, с которыми нам предстояло встретиться в этой войне. В ту первую мадридскую ночь мне думалось, что легионеры и марокканцы могут ворваться в город. Признаюсь, я сунул тогда пистолет под подушку и на всякий случай решил спать не раздеваясь.

Нам с Григорием отвели свободную комнату. Украдкой я поглядывал на своего нового начальника. Позевывая, он не спеша раздевался, аккуратно складывая одежду. Казалось, он не обращал на меня внимании. Раздевшись, он лег, повернулся к степе и натянул одеяло. Дальше сидеть одетым было глупо, я тоже разделся и лег. Долго лежал без сна, прислушиваясь к ночным мадридским звукам. Уже засыпая, сквозь дремоту я увидел, как Григорий повернулся, приподнял голову и посмотрел на меня. Он дал мне возможность самому справиться со своими опасениями, и я в должной мере оценил его деликатность, впрочем, в этом я убеждался в дальнейшем не раз.

...Утром Гриша Грандэ повез меня в отряд, занимавший в пригороде Лас-Вегас две брошенные владельцами виллы с небольшими садами. Я попросил у него разрешения остаться в отряде и прожил там несколько дней. Нужно было познакомиться с людьми. Их было тогда человек полтораста. Половина бойцов —испанцы, главным образом андалузские батраки, прекрасные, отчаянные люди, но основательно зараженные анархическим духом. Остальные —интернационалисты: болгары, немцы, французы, англичане, американцы, канадцы и три латыша. Все они были коммунистами, у себя на родине прошли через подполье, некоторые подолгу сидели в тюрьмах. Для андалузских батраков они служили примером воинской дисциплины, учили их владеть оружием и даже элементарной грамоте.

Сам Сыроежкин обладал замечательным даром располагать к себе людей, с которыми работал. Иностранцы и испанцы, бойцы его очень любили. Гриша Грандэ был для них образцом бойца-коммуниста, безупречного, справедливого человека. "Правильного", как они говорили.

Особенно Меня поражали взаимоотношения, установившиеся между Григорием и его шофером, молодым испанцем Пако, с которым он разъезжал по фронтам. Пако был таким же неразговорчивым, как и его начальник. Он был не только шофером, но и адъютантом, незаменимым помощником. И хотя Григорий за время пребывания в Испании не сделал больших успехов в изучении испанского языка и чаще всего употреблял слово "пронто", то есть "быстрее", худенький, застенчивый Пако, не говоривший по-русски, прекрасно его понимал. Я с изумлением наблюдал, как Сыроежкин по-русски давал какое-нибудь поручение Пако, тот внимательно слушал, кивая головой, а затем отправлялся выполнять его и делал все точно так, как хотел его начальник. Взаимоотношения Григория Сыроежкина со своим шофером являлись примером интернационального братства для всех нас, впервые так тесно столкнувшихся в Испании с иностранцами-пролетариями.

 

В ГОРАХ СЬЕРРА-ДЕ-ГВАДАРРАМЫ

С неделю я прожил в отряде, в предместье Лас-Вегас, знакомился с людьми, слушал рассказы о походах в тыл к противнику. Вечерами мы собирались в саду, и я рассказывал о Советском Союзе. Готовился к первому походу с группой в тыл к франкистам. Об этом говорил с Александром Рабцевичем, которого, как и все в отряде, стал называть Виктором. Виктор был старым партизаном-подпольщиком еще со времен советско-польской войны 1920 года. Он носил аккуратно отглаженную и вычищенную пиджачную пару и светлую рубашку с галстуком. На мой вопрос, удобно ли всегда носить такой костюм, отвечал, что привык к нему, так одевался всегда, еще во время работы в подполье.

О походах по тылам франкистов Виктор рассказывал просто, не преувеличивая опасностей и не уменьшая риска. Это были обстоятельные, деловые разговоры, давшие мне достаточно ясное представление о том, в чем мне теперь предстояло участвовать самому.

Я чувствовал бы себя более уверенно, если бы в первый поход со мной пошел Григорий Сыроежкин, но тогда уж, наверное, командовал бы он, поэтому я считал важным совершить первый поход самостоятельно от начала до конца и тем самым показать ему и бойцам отряда, что способен организовать все сам.

В то время обстановка в Испании, на республиканской стороне, многим напоминала ту, что существовала у нас в начале 1918 года. Создавалась регулярная армия. Вместо разрозненных отрядов и колонн уже существовали бригады и дивизии, но их командиры часто не подчинялись главному командованию и по-прежнему ориентировались на политических вожаков. В этом сказывалось все еще значительное влияние анархистов. Штабы создаваемой регулярной армии были слабы по своему составу и не использовали свои права в полной мере. В этой обстановке наш мадридский разведывательно-диверсионный отряд только формально подчинялся командующему Центральным, или Мадридским, фронтом генералу Миахе: ни генерал, ни его штаб никаких задач перед нами не ставили и удовлетворялись доставляемыми нами разведывательными сведениями о противнике. Таким образом, нам предоставлялась полная свобода действий в выборе направления и времени посылки наших групп в тыл к противнику.

Итак, мне предстояло самостоятельно выбрать направление первого похода. Готовясь, я внимательно изучил последние материалы, полученные от наших людей с "той стороны". Самыми последними были сведения о том, что в небольшом городе Сеговии, у подножия северных склонов Сьерра-де-Гвадаррамы, у противника были мастерские по ремонту танков и автомобилей. Двоюродный брат Хосе Гарсиа, бойца нашего отряда, работал маляром в этих мастерских и был готов помогать нам. А невдалеке от Сеговии, в поместье Ла-Гранха, расположенном в горном лесу, у франкистов был большой склад боеприпасов. Оба эти объекта прямо напрашивались для совершения наших диверсионных акций, и я выбрал его направление.

Григорий одобрил мой выбор, сказав, что проводит до передовой и будет там ждать нашего возвращения.

...В горах Сьерра-де-Гвадаррамы, возвышающихся невысокой грядой над Касильской месетой в узкой долинке, поросшей высокими соснами, у подножия хребта прилепились дома деревушки Раекафриа. В деревенской таверне у большого очага камина под пирамидальным дымовым навесом расположилась моя группа. В глубине очага горел древесный уголь, и лиловые язычки слабого пламени лениво вылезали меж черных углей. Люди сидели на широкой каменной стенке очага, вытянув ноги к огню; тени медленно двигались по стенам полуосвещенной комнаты.

Закипал кофейник, и все вытащили из мешков свои кружки. Потом долго пили горячий кофе, макая в него черствый хлеб, и вели нескончаемый солдатский разговор о войне, о раненых и убитых товарищах и многом другом, что интересовало их и чем они жили теперь, оторванные от своих домов и стран.

Из отобранных мною для этого похода 12 человек половину составляли испанцы. Среди них был маленький валенсиец Карлос Пиитадо, прозванный за малый рост Чико. Он взял старую, потемневшую гитару, которую всегда таскал с собой, и заиграл всеми любимую арагонскую хоту, а старый испанец-проводник, дядюшка Хоакин, запел надтреснутым голосом. В его песне было совсем мало слов и чаще всего повторялась фраза: "В первый день на этой земле, О-о-о-о! А-а-а-а! Э-э-э-э!"

Каждый раз фраза произносилась им по-новому, и все выразительность усиливалась этим простым припевом из трех протяжных звуков. В паузах, когда старик умолкал, Карлос продолжал играть, лениво перебирая струны, и, извлекая из разбитой гитары причудливую мелодию, вязал ее как кружево, узелок за узелком. Это была старинная и простая народная песня. Иногда сквозь тихую музыку из разбитого окна с легким дыханием холодной ночи доносился то шум сосен, похожий на тихий морской прибой, то журчание ручья.

Как далеко я был от дома, от бескрайних пустынь Казахстана и снежных хребтов Алатау, над которыми летал всего несколько месяцев назад!

Григорий неотрывно смотрел в жар углей. Взор его был задумчивым, даже мечтательным. Свой обычный костюм на этот раз он дополнил лишь свитером и пиджаком.

"В первый раз на этой земле. О-о! Э-э!"

Эту фразу Григорий повторял про себя вслед за певцами, только шевелящиеся губы говорили об этом.

Карлос запел другую песню, любовную, про девушку:

Кармен, Кармела, Ты свет моих очей, Душа моего сердца...

Рядом с Чико сидел ладно скроенный блондин, поляк Ян, прозванный испанцами за светлые волосы Рубио. Он тоже молча смотрел в красный жар углей —они приковывали взоры всех, кто слушал испанские песни, — и думал о своем. Светлые волосы Яна были отброшены назад, серые глаза смотрели задумчиво. Все ладно сидело на нем: короткая кожаная куртка плотно облегала широкие плечи, свободные шаровары из толстого солдатского сукна были заправлены в тяжелые горные ботинки на шинах. Красивое строгое лицо с правильными чертами говорило о смелости и благородстве человека, уверенного в правоте своего дела,

"В первый день на этой земле. О-о! А-а! Э-э!" —пропел Хоакин, и Карлос Чико опять повторил на гитаре сложное кружево старинной мелодии.

Пять лет назад нужда заставила Яна покинуть родную Польшу и с тысячами других безработных поляков приехать во Францию. Там он работал в угольных шахтах Па-де-Кале. Когда в Испании начался фашистским мятеж, он бросил шахту и вступил в ряды интернациональной бригады...

Карлос и Хоакин умолкли, Ян словно пробудился от сна. Он достал уголек из очага и раскурил трубку.

Оле! —крикнул Карлос и ловко подбросил гитару.

Крепкая дружба связывала Яна с маленьким, отчаянным Карлосом Пиитадо. Она как бы олицетворяла братство бойцов-интернационалистов с испанским на родом. Карлос с горящим и глазами на оливково-матовом лице стоял, полуосвещенный, у стены и с любовью смотрел на Яна.

Они вдвоем пойдут в Ла-Гранху взрывать склад боеприпасов...

От углей в камине пахло угаром. В разбитое окно врывался ночной холод.

Григорий поднялся со своего места, он потянулся, расправил плечи и сказал:

- Давайте, друзья, поспим часок-другой. Нашим ногам предстоит большая работа.

Ян перевел на испанский слова Григория, и все тотчас замолчали, пристроившись кто как сумел. В наступившей тишине опять отчетливо слышался лишь говор горного ручья. А мне не спалось. Я еще не научился заставлять себя заснуть, когда представлялось для этого время. Да и как было спать накануне первого похода в тыл к противнику в Испании! Стрелки часов подходили к восьми. В десять подъем. Командир роты, занимавшей этот участок, вышел, чтобы не мешать нам, сказав, что к побудке прикажет приготовить еще кофе.

Григорий не докучал мне разговорами. Все уже было сказано, план им одобрен, и теперь он предоставлял мне все осмыслить еще раз. Он поднялся со своего места и ушел спать к Пако, в свой "паккард".

В десять часов мы покинули таверну и, провожаемые напутствиями солдат здешней роты, начали подъем на хребет. Нам предстояло пройти километра два по крутому склону до вершины. В горах это немалое расстояние. Впереди мерным шагом шел Ян. Он нес мешок с взрывчаткой и гранатами. Карабин лежал на мешке за плечами, а ремень держался на подбородке, под сжатыми губами. Карлос шел за Яном, шаг в шаг. К полуночи поднялись па хребет и в теплом блиндаже передового поста роты отдыхали до наступления сумерек. Примостившись в окопчике под соснами, мы с Григорием изучали местность впереди. Перед нами открывалась еще одна лесистая долина. Где-то там, на следующем хребте, могли быть скрытые посты противника.

Луна вставала за дальним высоким хребтом. Не еще не было видно, но зазубренный черный край поросшего лесом хребта теперь отчетливо выделялся на фоне густо-синего неба. В лунном свете бледнели звезды. По небу плыли маленькие облачка, подсвеченные снизу луной. Вокруг все было наполнено неумолчным говором горных ручьев.

Ниже, на обратном склоне хребта, чернел лес, казавшийся сплошной черной стеной, мрачный, таинственный...

Надо было идти, не теряя времени. Условившись о сигналах при возвращении, я повел свою группу вниз, к черневшему лесу. Впереди шел наш постоянный проводник, старик Хоакин. Всю старую Кастилию он знал как свою заскорузлую крестьянскую ладонь. Боец Хосе Гарсия опередил нас и первым углубился в лес. Его задача —пройти в Сеговию, встретиться там с двоюродным братом и передать ему круглую жестяную коробку со скрытым в ней термическим зажигательным снарядом. В таких коробках рабочие часто носят свой завтрак, и это не должно вызвать подозрений. Уходя вечером с работы, брат Хосе должен поставить ее на железную бочку с краской, перевернув крышкой вниз. Через два часа, когда кислота проест перегородку внутри снаряда, он воспламенится и, создав высокую температуру, прожжет бочку, вызвав сильный пожар. Такие зажигательные и различные взрывные снаряды, которые мы называли "игрушками", искусно изготовлял полуслепой Андрэ, химик из русских эмигрантов. Его "игрушки" мы брали в каждый поход и под видом безобидных вещей - карманных фонарей, портсигаров, полевых сумок и даже аккордеонов —подбрасывали на фронтовых дорогах в ближайших тылах противника.

Хосе успешно выполнил свое задание и вечером вернулся к нашему исходному пункту, на передовой пост роты. С наступлением темноты туда пришли и мы, заминировав дороги и мосты вокруг Сеговии. Не хватало Яна и Чико. Глубокой ночью мы слышали сильные взрывы в стороне Ла-Гранхи, и это говорило нам об успешном выполнении ими своего задания. Но то, что их до сих пор не было, вызывало тревогу. Ожидать их на передовом посту не было смысла, да и в блиндаже для всех не хватало места, поэтому я приказал спуститься к Раскафрии и там ожидать. Люди устали и нуждались в отдыхе.

До сумерек я ждал Яна и Чико на хребте и, не дождавшись, также спустился к Раскафрии. Что же могло их задержать? Об этом мы узнали позже...

...Когда группа углубилась в лес, Ян и Чико расстались с нами и пошли к Ла-Гранхе. Впереди были опасности, быть может, неравная схватка с врагами. Каждый раз, шагая по земле, занятой врагами, Ян ждал схватки. Он был готов и к смерти, по только после того, как убьет врагов и совершит подвиг. Тогда он считал свою смерть оправданной. Нельзя было не думать об этом, рискуя каждый день жизнью. И хотя он уже совершил много подвигов, важным для него был лишь тот, что еще предстояло совершить.

Карлос был юношей, почти мальчиком. До начала войны он жил как придется —день за днем. Неудачи, обиды и горе проходили, не оставляя глубоких следов в его молодой душе. С утра до позднего вечера бегал он у заправочной станции, протирал стекла, наливал бензин и воду в сверкающие лаком машины иностранных туристов, наводнявших Испанию. Мелкие чаевые были его заработком. В праздничные дни он ходил в церковь и, как все, становился на колени, равнодушно глядя на пышно разодетую статую девы Марии. Победу Народного фронта Карлос воспринял как праздник. События захватили его. По молодости он мечтал о коротких путях к победе. Но вскоре познал горечь поражения, увидел холодную жестокость врагов, тысячи смертей, руины городов и деревень. За эти месяцы Карлос стал взрослым, только в короткие минуты отдыха в кругу боевых друзей вновь просыпался в нем озорной мальчишка —тогда он лихо плясал и звонко пел андалузские песни...

Придерживаясь за стволы, они спустились по крутому склону в узкую долину к подножию горы Мухер Муэрта, ее вершина черной громадой вырисовывалась в ночном небе. То поднимаясь но склонам, то спускаясь, шли две неясные тени —большая и маленькая. Так достигли они полуразрушенной степы парка старого поместья Ла-Гранха. Ян остановился за толстым стволом сосны.

—Когда пойдем? —прошептал Карлос.

—Осмотримся, подождем. Еще рано.

Бежали минуты. Как всегда, рядом с Яном спокойно и уверенно чувствовал себя Карлос. Прижавшись к широкой спине, он ощущал тепло друга. Было безветренно, но лес шумел тем особенным шумом, который складывался из множества легких звуков, неизвестно где возникавших.

—Теперь пора! —сказал Ян и полез в пролом стены.

Пробираясь запущенным парком, они достигли площадки перед старинным домом поместья. Там, под старыми, густыми деревьями, длинным рядом стояли грузовики.

Одинокий часовой безмятежно шагал перед ними, закинув винтовку за спину.

—Возьмем его, —прошептал Ян, и, когда часовой отошел к дальним машинам, оба проскользнули к нагруженному боеприпасами крытому грузовику и подвязали под его заднюю ось мину с взрывателем замедленного действия.

Карлос с удовольствием представил себе, как через полчаса взрыв расшвыряет эти машины. Пристроив мину, они прошли еще немного вдоль машин и затаились. Теперь часовой шел обратно, тихо насвистывая себе под нос и похлопывая рукой по крыльям грузовиков. Когда он поравнялся с ними, Ян уверенным движением обхватил часового и, зажав ему рот, свалил. Винтовка глухо стукнула о крыло машины...

—Не шуми, —угрожающе прошептал Карлос, засовывая солдату в рот свой шейный платок и стягивая ремень на его запястьях.

—Как пойдем? —спросил Карлос.

—За парком сразу подымемся в лес...

Ян стоял спиной к заднему борту большого крытого грузовика, когда чья-то тень бесшумно поднялась оттуда и тяжелый приклад обрушился на его голову. Большое тело Яна без звука рухнуло на землю. Все произошло так неожиданно, что Карлос не сразу понял. Но кто-то выпрыгнул из кузова и оказался перед ним. Карлос выхватил пистолет и двумя выстрелами в упор покончил с обоими своими противниками. Затем он опустился на землю и ощупал разбитую голову Яна.

 —Ян, ми керидо, Ян! —скорбно прошептал он, убедившись, что друг его мертв.

Выстрелы Карлоса всполошили поместье. Захлопали двери, послышались голоса и топот бегущих людей. Горе, отчаяние, ярость —все смешалось в голове Карлоса. Что делать? Мстить. Уходить, оставив тело Яна врагам? Унести его он не сможет, но он не уйдет так просто! Отстегнув две гранаты, он бросил их через грузовики в мечущихся на площадке людей. Он кинулся в чащу парка, перемахнул через пролом в стене и чуть ли не на четвереньках стал быстро подниматься по крутому, заросшему цепкими кустами склону. Горькие слезы текли по его щекам. Все выше и дальше уходил он, не чувствуя боли в разодранном ветками лице...

Глухой, рокочущий взрыв, повторенный эхом горных долин остановил его. Вот взорвалась последняя мина Яна, и там, где внизу была Ла-Гранха, вспыхнуло зарево пожара. И после смерти Ян разил врагов!

Карлос забился в кусты под скалой на склоке Мухер Муэрта, прилег на камни. В голове была тяжесть. Усталость сковывала его. Потом он не мог вспомнить этих часов под скалой. Не то спал, не то был в оцепенении. Под вечер он сполз к роднику и долго пил холодную воду, а потом пошел напрямик к хребту, за которым была Раскафрия.

Уже ночью подошел он к таверне, где мы их ждали. Как и тогда, в камине тускло горел уголь. Ленивые фиолетовые огоньки медленно лезли из жара, бросая на стены колеблющиеся тени людей, сидевших вокруг очага. Карлос открыл дверь, все обернулись.

—Ян Рубио погиб... —тихо сказал он и опустился на колени, как в церкви.

Да, успех этого похода был оплачен гибелью Яна. Я долго не мог забыть этого человека, которого знал на протяжении всего лишь нескольких дней. Война сразу же показала мне свое кровавое лицо...

Карлос Чико стал моим "телохранителем" —он всегда ездил со мной, готовый вступить в схватку с убийцами из "пятой колонны", франкистами, охотившимися на пустынных дорогах и в темных улицах за советскими и другими добровольцами.

Прошло неполных два года со времени похода к Ла-Гранхе, и отважный испанский комсомолец Карлос Пинтадо, прозванный Чико, погиб в феврале 1939 года, сражаясь на улицах Мадрида, когда предатели Касадо и Миахи восстали против республики и сдали столицу франкистам. Я свято храню его фотографию, где он снят с непокрытой головой, в простой рубашке с боевыми ремнями крест-накрест...

Потом было много походов, они чередовались одни за другим. В густонаселенной небольшой Испании днем двигаться было опасно, а поэтому когда мы уходили на несколько суток, то обычно устраивали дневки в укрытых местах, в узких лощинках, окруженных холлами, или на склонах, усеянных гранитными глыбами и кустами. Наши наблюдатели сидели на высотках, со стороны возможных подходов. В светлое время дня часами рассказывали друг другу разные истории. Среди бойцов отряда были неутомимые, изобретательные рассказчики. Лежа на сухой земле в тени под кустами, смотрели на небо, но которому плыли облачка, похожие на куски белой ваты, парили орлы. Кругом трещали кузнечики. В кустах гнездились птицы, и их нежное щебетание слышалось со всех сторон. Они стремительно носились над кустами и, внезапно обнаружив нас, на мгновение застывали, трепеща крылышками, а затем исчезали, уносясь прочь. От окружающего пейзажа веяло таким безмятежным покоем, что ожесточенная война на этой земле уходила из сознания.

 

МЫ ДЕЙСТВУЕМ НА МАДРИДСКОМ ФРОНТЕ

Сыроежкин не засиживался в тылу (хотя понятие тыла в то время в Испании было весьма относительным). Под властью республиканского правительства находилась меньшая часть Испании, целиком доступная вражеской авиации. В городах при каждом удобном случае проявляли себя в диверсиях и вредительстве подпольные вражеские группы; так называемая "пятая колонна".

Приезжая в отряды, Григорий часто отправлялся с группой па выполнение заданий. Перед этим он обязательно сам изучал местность, переходил с одного наблюдательного пункта на другой и безошибочно определял, где безопасней перейти линию фронта, а ночью шел с группой "на ту сторону". Чего только не случалось с нами в этих походах!..

Однажды дождливой ноябрьской ночью мы возвращались из похода на реку Хараму. Машину вел матрос Игнасио, рядом с ним сидел мой постоянный спутник автоматчик Таба, отважный боец-болгарин, пришедший к нам из интернациональной бригады.

Мы с Гришей сидели на заднем сиденье удобного большого лимузина "испано-сюиза", мчавшегося по пустынной дороге со снятым глушителем. Проехали Аранхуэс, направляясь к Чинчону.

Дождь усиливался. Спустившись в темную долину, Игнасио спутал дорогу и, повернув налево, повел машину в сторону Сесеньи, занятой фашистами. Мы взяли подъем и выскочили на открытое плато. Кругом мрак. За ревом мотора мы не услышали выстрелов кавалерийского разъезда мавров, и только свист близко пролетавших пуль заставил Игнасио остановить лимузин. Послышался топот скакавших лошадей.

Не успел я сообразить, что произошло, как Гриша сунул в карман пару гранат, Схватил свой крупнокалиберный пистолет и, выскочив из машины, скрылся в темноте.

—Разверни машину! —крикнул он мне.

Таба побежал за ним, а я, выйдя на дорогу, стал помогать Игнасио разворачивать на узкой дороге громоздкую машину. Сделать это было совсем не просто. Два раза мы едва не вогнали наш автомобиль в кювет, из которого вряд ли выбрались бы без посторонней помощи.

Вблизи раздался треск автомата Табы, а за ним Два разрыва брошенных Гришей гранат, Мавры ответили воем и нестройной стрельбой. Наконец Игнасио удалось развернуть машину. Гриша и Таба появились из туманной мглы и вскочили на подножки. На предельной скорости Игнасио погнал автомобиль назад. Вдали на дороге был виден свет красного фонаря. Мы остановились и нас окружили вооруженные солдаты, охранявшие эту злосчастную развилку дорог. Здесь не было сплошной линии фронта. Шел дождь, охрана сочла за лучшее укрыться в шалаше и спать, полагая, что в такую ненастную ночь никто шататься по дорогам не будет. Когда же мимо них с ревом промчалась машина, они решили, что это перебежка к противнику. Подобные случаи бывали. Теперь же кто то мчался со стороны франкистов! Капрал приказал перегородить дорогу. С недоверием слушали солдаты нескладное объяснение Игнасио, признававшегося в своей ошибке. Но Таба вмешался в разговор, коротко объяснив, что в машине два русских товарища —военные советники. Это рассеяло сомнения патруля, и, пожелав нам счастливого пути, капрал разрешил следовать дальше. Когда я хотел вмешаться в разговор с патрулем, Григорий удержал меня, сказав: "Пусть они сами договорятся...".

Казалось, ничто не может вывести Григория Сыроежкина из равновесия. Все его поступки и действия обычно были неторопливы, порой казались медлительными и даже ленивыми. В любой обстановке он ориентировался мгновенно, принимай нужное решение. У него было скромное образование (да и никто из нас в то время не мог похвастаться ученостью), и тем не менее в его манере говорить было что-то от ученого; в суждениям осторожен, не спешил с выводами, взвешивал каждое свое утверждение, и в спорах всегда у него был убедительный довод.

В июне 1937 года, вскоре после гибели на фронте под Уэской командира 12-й интернациональной бригады генерала Лукача—венгерского писателя Матэ Залки, мы с Григорием выбирали на Гвадалахарском фронте место для ночного перехода одной из наших групп. Мы переезжали с одного наблюдательного пункта на другой, пока не оказались на Французском шоссе, проходившем по плоскогорью между двумя долинами, расположенными восточнее деревушки Гаханехос.

Местность была совершенно открытой, и с дальних высот противник просматривал участок шоссе, примыкавший к передовой. Игнасио поставил машину за полуразрушенным домом, а мы пешком прошли к наблюдательному пункту. Заметив наше возвращение, он вывел машину на шоссе и поджидал нас. В этот момент послышался выстрел 88-миллиметровой немецкой пушки, затем свист приближающегося снаряда, а за ним, несколько в стороне от дороги, его разрыв, примерно на уровне домика дорожного мастера. Едва мы тронулись с места, как вражеская батарея открыла беглый огонь. Снаряды стали рваться с обеих сторон шоссе. В моем сознании со всей отчетливостью возникла обстановка недавней гибели Матэ Залки. Я крикнул Игнасио: "Пронто!". Но этот обычно спокойный и немного флегматичный человек, видимо, тоже был взволнован и, как иногда бывает в подобных ситуациях, нечаянно заглушил мотор.

Я взглянул на Григория, сидевшего рядом со мной. Он спокойно закуривал сигарету. Затем локтем руки уперся мне в грудь, заставляя распрямиться. Оказывается, слыша свист летящих снарядов, я машинально нагнулся.

Наконец Игнасио вновь включил двигатель, и мы тронулись с места. Но не успели проехать и нескольких десятков метров, как очередной снаряд разорвался впереди прямо на шоссе. Со свистом пронеслись осколки, и один из них, видимо, совеем маленький, разбил переднее стекло нашей машины. Выключив скорость, Игнасио выскочил наружу и бросился в кювет, а за ним и я, Григорий и Таба, два невозмутимых человека, оставались на своих местах. Каждый миг ждал я попадания снаряда в машину и не мог преодолеть в себе этого чувства —ведь так погиб Лукач! Теперь от наблюдателей противника наш автомобиль был закрыт домиком дорожного мастера, и они его не видели, очевидно, предполагая, что он продолжает двигаться, а поэтому перенесли огонь вперед по шоссе.

Григорий жестом приглашал меня вернуться в машину. Когда я занял место рядом с ним, Игнасио на большой скорости повел тяжелый "испано-сюиз" среди падающих снарядов и быстро вывел его из зоны обстрела. Григорий протянул мне портсигар.

—Закури, это успокаивает, —сказал он и, помолчав, усмехаясь, добавил: —Раз родились, все равно умрем...

Я замечал, что на войне некоторые избегают разговоров о смерти, другие, наоборот, слишком часто говорят о ней но каждый втайне надеется, что его-то она минует. Был у нас в Мадридском отряде милый долговязый юноша, канадский студент Фрэнк, увлекавшийся химией. Как-то в разговоре он сказал: "Смерть тенью ходит за нами..."

Когда Григорию перевели его слова, он посмотрел на Фрэнка и, как всегда, не спеша сказал:

-Нет! У нее другая походка. Она сверкает всегда неожиданно, как молния.

Запомнились мне эти слова. В бою под Гвадалахарой, когда штурмовали Паласио де Ибарра, Фрэнка застрелил итальянский снайпер-чернорубашечник. Я видел как он бежал в цепи, что-то крича, и вдруг упал как подкошенный с простреленной головой. Смерть сверкнула как молния, и "великая гавань тьмы сомкнула над ним свои воды", —так говорил испанский поэт Рафаэль Альберти...

Смерть подстерегала нас на каждом шагу, и казалось, вот-вот сверкнет, ослепив навсегда. И каждый раз Григорий Сыроежкин являл собой пример спокойного и мудрого мужества.

Помню еще один случай, происшедший чуть позже описанного раньше. Я ездил по вызову Григория в Барселону. Возвращались мы вместе. За Тортосой, по пути в Валенсию, мы приближались к древней триумфальной арке, построенной во времена римского владычества в честь какого-то императора. Эта арка, кажется, вблизи Санта-Барбары, стояла посреди дороги, и шоссе обтекало ее с двух сторон.

Впереди нас шло еще несколько машин, которые были видны нам на большом расстоянии совершенно прямого шоссе. Неожиданно шофер Пинент крикнул: "Впереди самолет!". Мы увидели, как совсем низко над дорогой летела итальянская летающая лодка.

В передней открытой кабине во весь рост стоял стрелок. Он опустил стволы пулеметной спарки вниз и обстреливал идущие по шоссе машины. Одна из них уже уткнулась в кювет, другие остановились, и люди, выскочив из них, бросились в канавы , под защиту деревьев.

—Останови! —крикнул я Пнненту.

—Муй пронто аделанте! (Очень быстро вперед!) —спокойно приказал Гриша и, повернувшись ко мне, совсем обычным тоном сказал: —Так ему будет труднее попасть в нас...

Пинент нажал на акселератор, и машина понеслась вперед на скорости, большей, чем сто километров.

Как зачарованный и смотрел на фонтанчики пыли поднимаемые пулями на шоссе. За спиной раздался легкий стук, и я увидел и левом верхнем углу нашего лимузина две пробоины от пули, пролетевшей наискосок через крышу и заднюю стенку машины.

Гидросамолет с ревом промчался над нами. В заднее стекло было видно, как он, набрав высоту, развернулся в сторону моря.

Доставая из сумки апельсин, Гриша объяснил мне:

—Летит он навстречу нам, скорость у этой лодки вряд ли больше 200 километров, а мы мчимся ему на встречу со скоростью 120 километров в час. Значит, мы сближаемся друг с другом на скорости более 300 километров. Поэтому попасть в нас трудно. Если бы мы остановились, ему было бы значительно легче поразить нас. Да и запас патронов у него не такой большой, что бы стрелять длинными очередями.

—И все же он попал в нас, рядом с твоей головой!—сердито бросил я.

—Не без этого, —неопределенно протянул Сыроежкин и, опустив стекло, выбросил шкурки от апельсина.

"Что же это такое? —думал я. —Бравада, фатализм или прекрасно натренированная воля?" Да, это было умение держать себя и спокойно рассуждать в любой обстановке. Несмотря ни на что, выполнять свой долг.

Что такое храбрость? Пренебрежение к жизни? Нет! Храбрость —одно из проявлении красоты духа. О нем создают легенды, она надолго остается в памяти людей, ее ценят даже враги...

Однажды был у нас разговор о храбрости. Говорили об одном товарище, который в любой обстановке якобы не испытывал страха. Некоторое время Григорий молча слушал и не принимал участия в общей беседе, Но на его лице все больше проявлялось выражение досады и не довольства. Наконец он заговорил:

—Людей, которые не чувствовали бы страха, не существует. По-моему, все дело в том, что некоторые люди—а их немало —умеют преодолеть его то ли из сильно развитого чувства долга, то ли из нежелания показать другим свой страх...

Все мы ждали, что он скажет дальше. И вот после недолгого молчания он добавил:

- Иногда в опасной, рискованной ситуация человек совершает смелые поступки интуитивно, как бы несознательно... —Он усмехнулся, вспоминая что-то, и закончил; —Так не раз бывало и со мной. Но вот какая штука получается, потом, ночыо, мне казалось, что это был не я, а кто-то другой...

...Неслись дни, недели, месяцы. Наш отряд имел уже более ста шестидесяти бойцов, и мы могли одновременно посылать в тыл противника по нескольку групп на разных участках обширного Центрального фронта. Группы взрывали в тылу врага мосты, линии электропередачи, минировали дороги, брали пленных, устанавливали связи с надежными людьми, оставшимися на территории, захваченной мятежниками. Не обходилось без стычек, и порой мы несли потери в людях. Это была война...

Проявивших себя в походах молодых людей мы ставили во главе групп. Григории Сыроежкип хранил в своей памяти, наверное, весь личный состав отрядов, действовавших на всех фронтах, и всегда безошибочно указывал на тех, кого можно было назначить командиром групп. Одним из таких молодых бойцов был девятнадцатилетний Леня, сын белоэмигранта из Парижа, мечтавший поехать в Советский Союз. Он обладал всеми необходимыми качествами командира: спокойный, вдумчивый, осмотрительный, смелый юноша, бережно относился к людям. Он всегда был примером для всех, кто шел с ним. Прекрасно владея французским языком, он быстро освоил испанский и был очень полезен нам в деловых контактах с испанским командованием на фронте, когда нужно было договориться о переходе группой линии фронта. А это было не всегда просто, так как некоторые командиры предпочитали "не раздражать" противника, стоящего против их позиций. Леня был полезен и в разговорах с интендантством, добывая что-либо из снабжения для нашего отряда. Это тоже было далеко не легким делом, так как испанская армия постоянно испытывала недостаток абсолютно во всем.

Молодые испанские парни из числа андалузских батраков а их было в отряде человек двадцать — порой из-за пустяков, не сдерживая своего южного темперамента, затевали громкие ссоры и даже драки. Никто не умел их успокаивать и мирить так, как это делал Леня. Его любили и всегда охотно шли с ним на выполнение задания.

В июле 1937 года с группой в шесть человек Леня перешел линию фронта у Аранхуэса. Они минировали железнодорожный мост под Торихой, заложили несколько мин на шоссе, встретились со своим человеком в одной из деревень и передневали в яме на высотке. К вечеру второго дня двинулись к своим линиям. Летняя ночь коротка. В предрассветный час спустились к Тахо, готовясь перейти ее вброд. Низкий туман стлался над рекой и стоял в оливковых рощах. За юрами вставала бледная поздняя луна, она угадывалась по золотистому оттенку неба. Было удивительно тихо в этот час. Только какая-то болотная птица порой издавала резкий крик.

—Как кричит, —сказал Леня, обернувшись к шагавшему за ним Хоакину.

И в этот момент группа нарвалась на дозор противника, обходивший берег. Неожиданный залп свалил двух бойцов. Леня приказал отнести раненых к берегу и на спрятанном в камышах плоту переправить на свой берег. Сам он с ручным пулеметом залег у подножия старой оливы. Переправившиеся через реку бойцы еще слышали очереди его пулемета. Потом все стихло. Люди ждали своего командира. Он не шел. Всходило солнце. Поднимался туман. С наблюдательного пункта сообщили, что противник отходит, и тогда взвод роты, занимавшей этот участок, с четырьмя нашими бойцами переправился на вражеский берег. Там, у оливы, они нашли Леню. Издали показалось, что он спал, приложив голову к пулемету. Но... единственная пуля попала ему прямо в сердце.

С шестью бойцами нес Григорий гроб с телом Лени. За ними в строго шла рота итальянского батальона имени Гарибальди и многие жители этого испанского городка. В жаркий полдень похоронили мы Леню на кладбище в Чинчоне. Прозвучал залп прощального салюта, комья сухой земли застучали по крышке гроба. Вырос могильный холм, и девушки-испанки украсили его цветами. Григорий положил на свежую могилу черный Лёшин берет с красной звездочкой...

 

ДНИ И НОЧИ МАДРИДА

На протяжении почти трех лет бушевавшей в Испании войны Мадрид оставался самым горячим местом. Столица была символом Сопротивления испанского народа фашизму. С октября 1936 года фронт застыл на ее западных окраинах, в кварталах Куатро Каминос, Карабапчель, Каса-де-Кампо и Университетском городке. Мне часто вспоминаются строки замечательного испанского поэта Рафаэля Альберти, в которые он вложил весь пафос беспримерной мадридской эпопеи:

Мадрид —сердце Испании —бьется как в лихорадке. В нем клокочущей крови все яростнее клокотанье... Мадрид! Пусть не посмеют сказать о тебе иные, Что в жарком сердце Испании кровь превратилась в иней!

Франко не мог позабыть своего поражения под стенами столицы. Авиация германского легиона "Кондор" и пятьдесят артиллерийских батарей всех калибров ежедневно обрушивали на город массы снарядов и бомб. Любая инициатива республиканцев на фронте вызывала ожесточенный огонь по городу. Это были дикие, жестокие, бессмысленные обстрелы. В такие дни снаряды рвались на улицах всех районов города, и уже через час мы, долго жившие в Мадриде, начинали "психологически" ощущать этот обстрел: нервы сдавали даже у людей не очень впечатлительных. Невольно думалось: где упадет следующий снаряд? Да , Мадрид был горячим местом, и Гриша Грандэ знал об этом и поэтому чаще, чем в другие части, приезжал к нам, в Мадридский отряд.

В декабре 1937 года республикански войска успешно начали наступление на Леванте и взяли город Теруэль. Как всегда, Франко срывал злобу на Мадриде, подвергая его жестокой бомбардировке и обстрелу.

В эти дня Сыроежкин приехал в город.

По обыкновению он явился без предупреждения в самый разгар артиллерийского налета, длившегося уже вторые сутки,

Вокруг "Гейлорда" все грохотало. По улицам с воем проносились санитарные автомобили, подбиравшие раненых. К приезду Гриши обстрел, длившийся без перерыва пятнадцать часов, значительно понизил нашу "психическую сопротивляемость": нервы были натянуты до предела. Но мы не спускались в подвал отеля в убежище: оно не могло полностью защитить от тяжелых артиллерийских снарядов, не говоря уже об авиационных бомбах. Мы оставались на третьем этаже в своих комнатах.

И вот Гриша появился в дверях. Он сразу понял состояние нашего духа и не стал говорить о делах.

—Давайте обедать или ужинать. Как хотите?.. —предложил он, когда вошедший за ним Пако положил у дверей сумку с продуктами, привезенными ими из Валенсии.

Снаружи все продолжало грохотать. В наступавши сумерках разрывы вспыхивали как зарницы над крышами домов...

—Вчера приехали дипкурьеры, —начал Гриша, не обращая внимания на грохот за окном. —Я привез письма из дому, хорошие консервы, копченую колбасу... Ну, чего повесили носы?

—А коньяк привез? —спросил Панчо Боярский, он уже собирался домой, и поэтому очередной обстрел действовал на него сильнее.

—Привез. Марфиль тоже, —проговорил Гриша, выкладывая на стол содержимое своей сумки.

Он сумел поднять наше настроение, отвлечь от мрачных мыслей, и постепенно, глядя на этого спокойного человека, слыша его ровный глуховатый голос, мы обретали душевное равновесие.

Перед тем как сесть за стол, Григорий сказал:

—Там, у подъезда, я встретил Симону. Пригласим ее? —И, не дожидаясь нашего ответа, вышел из комнаты.

Через несколько минут он появился вновь в сопровождении Симоны Гринченко, московской комсомолки, переводчицы военного советника из 11-й испанской дивизии Энрике Листера. Очень красивая, совсем еще молодая девушка с насмешливыми глазами была общей любимицей в "Гэйлорде".

...Именно 11 -я дивизия после ожесточенных боев взяла Теруэль. В декабре 1937 года в Теруэльских горах стояли необычные для Испании морозы, температура упала до минус 20 градусов. Молодые бойцы дивизии жестоко страдали от непривычного холода, среди них было много обмороженных. Поднять людей в решительную атаку было в этих условиях совсем нелегко. И вот тогда Симона Гринченко пошла вперед с пистолетом и гранатой в руках, увлекая за собой обмороженных бойцов. Она первой ворвалась в Конкуд, ключевую позицию фашистов у Теруэля. В период Великой Отечественной войны Симона сражалась в тылу у гитлеровцев, в прославленном отряде Дмитрия Медведева. Это она в лесу нагретым на костре топорищем гладила отважному советскому разведчику Николаю Кузнецову немецкий офицерский мундир, который он носил, проникая в стан врагов. А после войны, в последние годы своей жизни, Симона работала на острове Куба. Там она тяжело заболела и вскоре после возвращения домой умерла. Ее похоронили в Москве на Новодевичьем кладбище. Там стоит она, изваянная из белого мрамора, с гордо поднятой головой... Каждый год в мае друзья и соратники приходят к ее могиле.

В тот вечер в Мадриде Симона шутила, заразительно смеялась, а когда мы попросили ее рассказать об атаке на Конкуд, она очень коротко сказала:

— Уж очень холодно было, нужно было разогреться, пробежать эти двести метров до окопов фашистов. Вот и пришлось вспомнить Москву, где я брала призы в беге на короткие дистанции...

Слушая Симону, глядя на ее милое веселое лицо, мы переждали обстрел, засидевшись до глубокой ночи.

Приезжая к нам в Мадрид, Гриша, подзадоривая нас, обычно спрашивал : "Сколько офицеров-фалангистов вы захватили за это время?". Только от пленных офицеров можно было получить ценные разведывательные данные, в которых  так нуждалось командование фронтом. Но изловить офицера было далеко не простым делом. Обычно они старались не ездить по прифронтовым дорогам ночью, да и днем не отваживались без охраны пускаться в путь.

В один из своих приездов в Мадрид, в начале осени 1937 года, Григорий решил отправиться с группой нашего отряда в район города Авилы, чтобы выйти на дорогу между Авилой и Вильякастином, на которой наши горные посты отмечали оживленное движение. Это направление считалось наиболее опасным (если на наши путях вообще были менее опасные или безопасные). Но именно там вероятнее всего можно было перехватить машину с офицерами. Этим и объяснялся выбор Сыроежкнна.

За несколько дней до его приезда мы получили от летчиков "подарок"—два скорострельных авиационных пулемета ШКАС, снятых с вышедшего из строя самолета. Прицельно стрелять из них с руки на дистанций в несколько сот метров было невозможно, зато с близкого расстояния противника можно было вымести, как метлой. Все только и говорили в отряде об этих пулеметах. До похода нам только однажды довелось стрелять из них, и хотя стрельба показала, как малопригодно это оружие для наших целей, расставаться с ними никто не хотел. Я решил взять один ШКАС в поход к Авиле.

Больше всех с этими пулеметами возился Чико - Карлос Пинтадот уж очень хотелось ему испытать их в деле. Видя его рвение, Табо сказал: "Уж если они тебе пришлись по душе, то и тащи сам". "И я буду стрелять из него?" —с жаром спросил юноша, "Конечно, если придется" —смеясь, ответил Таба.

Ночью у Экскориала мы перешли лесистый хребет и спустились к дороге между Авилой и Вильякастином. Оказывается, здесь Григорий решил испытать придуманный им "прибор для остановки автомашин". Что это было? Двухмиллиметровая стальная проволока, на которой обычно поднимают аэростаты заграждения, и два небольших металлических блока, употребляемых монтерами при натяжении линии электропередачи. Между двумя деревьями, росшими по обеим сторонам дороги, проволока "прибора" была туго натянута над дорогой на высоте примерно семидесяти сантиметров. Разделив людей на две части, Григорий приказал им укрыться в кюветах.

Едва закончились эти приготовления, как со стороны Авилы послышался треск мотоцикла и показался прыгающий луч фары. Мотоциклист гнал на большой скорости. С ходу он наскочил на проволоку, вылетел из седла и, пролетев метров десять, упал на асфальт. Мотоцикл был отброшен назад, на дорогу, трещал и вертелся на месте. Мотоциклист был мертв. Это был штабной связист-сержант, и в его сумке мы нашли приказы, разные штабные документы, представлявшие, как выяснилось позже, значительный интерес.

Быстро очистив шоссе, группа вновь затаилась в кювете.

Прошло не более четверти часа, как вдали, опять со стороны Авилы, показался свет фар. На этот раз шла легковая машина. Она также налетела на проволоку. Шофер был без сознания, вероятно, он сильно повредил себе грудную клетку о баранку машины, а сидевший рядом с ним лейтенант пробил головой переднее стекло и был убит. От резкой остановки автомобиля, мчавшегося на скорости не менее восьмидесяти километров в час, с места сорвался бак, и из-под капота автомобиля показались языки пламени. Дав знак всем оставаться на месте, Григорий подбежал к автомобилю. Он открыл заднюю дверцу, и сидевший за ней человек вывалился из кабины. Это был майор, потерявший сознание от сильного сотрясения. Никаких признаков тяжелых повреждений не было. Григорий расстегнул воротник его мундира и дал глотнуть воды из своей фляги. Майор застонал. Приводить его в чувство на дороге у нас не было времени, и четверо бойцов понесли его к хребту. Автомобиль тем временем уже полыхал, и с минуты на минуту можно было ожидать, что пожар заметят из ближайшего селения и примчатся к месту аварии.

Мы быстро отходили. Чико со своим пулеметом ШКАС шел позади и все бубнил Табе, что зря не подождали, когда на пожар примчится машина с фашистами. Был бы подходящий случай полоснуть по ним из пулемета, выпускавшего полторы тысячи пуль в минуту. Таба долго молча слушал его, но, когда ему надоели причитания, сказал:

—Ну хорошо, а где у тебя полторы тысячи патронов? Сколько их в диске? А? Довольно болтать, шагай к веселей...

Карлос переложил с плеча на плечо тяжелый пулемет и, вздохнув, замолчал. Подъем становился все круче. До хребта было совсем недалеко. Спустя час группа углубилась в горный лес и сделала первый привал, Майор пришел в себя. Он был, конечно, очень удручен пленением, испуган и с готовностью отвечал на все вопросы.

Нечасто попадались в плен такие офицеры, да к тому же еще штабисты. Командование Мадридского фронта получило от него весьма ценные сведения.

Когда мы вернулись в Мадрид, Григорий, раздумывая о применении своего "прибора", сказал, что его следует применять не на прямых отрезках дорог, а на поворотах, где машины замедляют ход, так как пленным надо сохранить жизнь.

Мы были тесно связаны между собой боевой работой, живя в обстановке быстротечных событии войны с ее успехами и неудачами. Неудач становилось все больше. Роковой ход войны для республики особенно чувствовался в Мадриде. Никогда не забыть осенние и зимние вечера 1937— 1938 годов в нетопленых стенах "Гэйлорда".

Мы были молоды, жизнерадостны, здоровы, не избалованы. И наши планы были грандиозны! Григорий Сыроежкин, будучи высокоидейным коммунистом, имея богатый опыт общения с разными людьми, был терпелив, внимателен и заботлив с нами. Его авторитет был непреложным, его слово —окончательным.

Но очень он не любил нереальных выдумок пустой фантазии, когда обсуждались планы предстоящих походов. Того из нас, кто увлекался и предлагал прямо-таки фантастические планы, ждал холодный, отрезвляющий душ Гришиной логики, порой беспощадной и даже едкой.

Одни из товарищей, действовавший параллельно с нами, но не подчиненный Григорию Сыроежкипу, тоже водил группу в тыл к франкистам и кое-что рассказал об этом Хемингуэю, с которым его познакомили Михаил Кольцов и Илья Эренбург, в то время находившиеся в Испании. Позже в своих воспоминаниях И. Эреибург писал, что этот советский товарищ якобы послужил Хемингуэю прообразом главного героя его романа "По ком звонит колокол".

Григорий не только не одобрял такие разговоры с журналистами, но категорически запрещал что-либо рассказывать о наших походах в тыл к противнику. Он считал, что время для рассказом о нашей работе наступит позже;

—Я считаю, —говорил он, —что все прояснится со временем. Сейчас многое еще не видно нам и представляется в неправильном свете. Лучше не спешить, посмотреть и осмыслить дальнейший ход этих событий. Тогда все станет на свои места. В испанских делах тоже надо хорошо разобраться, многое изучить и понять, ведь мы плохо знаем историю этой страны. А у нас нет ни времени, ни возможности изучать все детали, разобраться в сложной политической обстановке. — Григорий замолчал и, прежде чем продолжать, прищурился и посмотрел на меня. —Уж если писать, —вновь заговорил он, —так под старость, когда все сделал. Пока же мы молоды, можно сказать, прошли лишь половину положенного нам пути. Многое еще у нас впереди...

 

ТОВАРИЩИ ПО БОРЬБЕ

Были среди нас товарищи, жизнь и дела которых должны служить примером для молодых людей новых поколений. Коротко я уже упомянул об одном из них —Александре Рабцевиче, носившем в Испании имя Виктор. Вторым, прибывшим в наш отряд несколько позже, был Кирилл Орловский, в Испании его звали Стрик. Как и Рабцевич, Орловский в 1920 году партизанил в тылу у белополяков, а в период Великой Отечественной воины оба командовали крупными партизанскими группами в тылу у гитлеровцев, в Белоруссии. Многими славными делами прославились они и заслужили высокое звание Героя Советского Союза.

После войны Александр Рабцевич продолжал служить в  пограничных войсках до самой своей смерти (1956 год). А Кирилл Орловский стал во главе знаменитого белорусского колхоза "Рассвет", поднятого им из руин и превращенного в образцовое хозяйство. Он был членом ЦК  нашей партии и депутатом Верховного Совета СССР.

В Испании Кирилл Орловский —Старик —проделал за короткое время прямо-таки поразительные по смелости и отваге дела. С двумя товарищами, русским и испанцем, он совершил беспримерный 600-километровый рейд по тылам франкистов и дошел почти до португальской границы. На крутом повороте горной дороги, невдалеке от городка Мерида, что стоит па берегу реки Гвадианы, они остановили автобус с жандармами, проводившими кровавые карательные операции в этом районе, и уничтожили их. На поимку маленькой группы Орловского франкисты бросили несколько вооруженных до зубов отрядов, но хитрый белорусский партизан сумел запутать свои следы, выйти, казалось, из замкнутого кольца преследователей и после месячного пребывания на вражеской территории вернуться на республиканскую сторону. Об этом походе можно было бы написать целую книгу. Но это лишь один эпизод из многих героических дел, совершенных им за свою жизнь. Книга о жизни и борьбе Кирилла Прокофьевича Орловского еще ждет своего автора.

Григорий Сыроежкин и Кирилл Орловский давно знали друг друга, они были соратниками со времен гражданской войны.

Николай Прокопюк, Николас, как называли его испанцы, воевал со своим отрядом на юге Испании, на Андалузском фронте. Всегда веселый, жизнерадостный он был желанным гостем у нас в Мадриде, куда изредка приезжал. О делах своего отряда он всегда говорил кратко, без подробностей, когда придется к слову, с солдатской грубоватой прямотой. К тому же у него всегда находились меткие поговорки или соленые анекдоты. Он был поразительно находчив, сыпал экспромты и, с кем бы ни говорил, не изменял своей ироничной манеры.

До сих пор, встречаясь с ним в Москве, я с удовольствием пожимаю его мужественную руку. То же самое могу сказать о втором моем товарище —Станиславе Ваупшасове. В Испании он был Альфред. Это человек совсем иного склада, нежели Николай Проколюк. Немного сумрачный, молчаливый, со строгим, неулыбчивым лицом, худой, он казался даже немощным. Но в действительности был крепок как дуб, вынослив и неутомим. Свой большой партизанский опыт Альфред накопил еще в 1920 году, партизаня в тылу белополяков. Скромный и выдержанный, спокойный и храбрый, умевший не показывать своих переживаний и волнений, он всегда служил примером для своих подчиненных.

В 1938 году Ваупшасову предложили отправиться в зону Центр —Юг, которая вскоре оказалась совершенно отрезанной от внешнего мира, так как Каталония была захвачена мятежниками. Задание состояло в следующем: если в окруженной противником зоне Центр —Юг, заключавшей в себе Мадридский, Гвадалахарским, Левантийский, Эстремадурский и Андалузский фронты с десятками республиканских дивизий, будет сохранен порядок и боевой дух сопротивления, оставаться там в качестве старшего советника 14-го партизанского корпуса. Если же там начнется разложение, паника и предательство, найти способ уйти...

Станислав Ваупшасов после падения Каталонии продолжал активно действовать в отрезанной зоне, он даже создал там школу партизанских командиров. Так продолжалось несколько месяцев, пока генералы Миаха, Касадо, анархист Мера и правый социалист Бестейро не подняли восстание против республиканского правительства и сдали всю зону Франко. Десятки боеспособных дивизий, тысячи честных патриотов были преданы фашистам и расстреляны.

Выслуживаясь перед фашистами, предатели объявили вне закона коммунистов и оставшихся в зоне советских добровольцев. Ваулшасова и нескольких других оставшихся советских добровольцев разыскивали агенты "пятой колонны", теперь открыто вышедшие на улицы. Умело маскируясь и маневрируя, Ваупшасов дошел до побережья Средиземного моря. Там он нашел самолет и верного летчика- испанца. Счастливо избежав подставленную фашистами катастрофу, он с несколькими товарищами перелетел в Северную Африку, в город Оран во французском Марокко, и уж оттуда добирался домой.

Во время Великой Отечественной войны Николай Прокопюк и  Станислав Ваупшиасов возглавлял на временно оккупированной гитлеровскими войсками территории крупные партизанские соединения, а во второй половине войны их соединения действовали уже на территории Польши и Словении. Оба по праву заслужижили Золотые Звезды Героев Советского Союза. Я горд сознанием, что судьба свела меня с такими людьми на путях национально--революционной войны испанского народа.

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ОТДАЛЕННОЕ ПРОШЛОЕ

По литературе известно дело под названием "Синдикат", которое связано с именем неистового врага Советского государства Бориса Савинкова. Я упоминаю о нем по двум причинам. Во-первых, потому, что на долю Григория выпала честь сыграть в этом деле одну из главных ролей, а во-вторых, в Мадридском интернациональном разведывательно-диверсионном отряде среди не большой группы русских белоэмигрантов, добровольно приехавших сражаться в Испанию, был единственный сын Бориса Савинкова —Лев Савинков. Но о нем несколько позже.

Итак, коротко о деле "Синдикат". Два скупых документа подводят его итог. Первый документ —газета-хроника:

"В двадцатых числах августа с.г. (1924 г.) на территории Советской России ОГПУ был задержан гражданин Савинков Борис Викторович, один из самых непримиримых и активных врагов рабоче-крестьянской России (Савинков задержан с фальшивым паспортом на имя В. И, Степанова)".

Второй документ был опубликован значителен позднее:

"Из протокола Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР от 5 сентября 1924 года

§17. О награждении орденом Красного Знамени группы работников ОГПУ.  (Внесено секретарем ЦИК Союза ССР.)

Принимая во внимание успешное завершение, упорную работу и проявление полной преданности делу, в связи с исполнением трудных и сложных заданий ОГПУ возложенных на товарищей Менжинского В. Р., Федорова А. П., Сыроежкина Г. С., Демиденко Н, И., Пузицкого С. В., Артузова А. Х., Пиляр Р. А,, Гендина С. Г., Крикмаиа Я П ., Сосновского И. И., Президиум ЦИК Союза ССР п о с т а н о в л я ет:

Наградить орденом Красного Знамени тт. Менжинского В. Р., Федорова Л. П., Сыроежкина Г. С., Демиденко Н. И., Пузицкого С. В. и Пиляр Р, А.

Товарищам: Артуэову А. X., Сосновскому И. И., Гендину С. Г. и Крикману Я. П. объявить благодарность рабоче-крестьянского правительства Союза ССР за их работу.

Председатель Президиума Союза ССР М. И. Калинин

Секретарь А. Енукидзе

Я не буду здесь повторять подробности этого дела уже известного по книгам писателей В. Ардаматского "Возмездие" и Т. Гладкова и М. Смирнова "Менжинский", а напомню лишь основной ход и последовательность событий в той их части, которая имеет непосредственное отношение к Григорию Сыроежкину.

Борис Савинков, этот честолюбивый и неукротимый в своей активности человек, обладал большим опытом конспиративной работы, организации всевозможных авантюристических и террористических акции в период царизма и тонкий конспиратор, он к тому же имел преданных сподвижников, готовых повсюду следовать за ним и  выполнять его любое указание. Он был связан с английской, американской, французской и польской разведками- Ему верили и давали деньги.

Ф.Э. Дзержинский знал, что пока Савинков остается за границей, он ни при каких обстоятельствах не прекратит враждебной деятельности против нашего государства. Значит необходимо было захватить его и тем самым нанести сокрушительный удар не только по савинковской организации, но и по всем тем, кто делал на него ставку.

При всей своей изощренности Савинков не мог создать широко разветвленного контрреволюционного подполья. Для этого у нас в стране уже не было почвы. Его нелегальные организации представляли собой бандитские шайки, занимавшиеся убийствами и грабежами. И все же Савинков мечтал о широком кнтрреволюционном движении.

для успешного осуществления поставленной ОГПУ цели следовало учесть особенности характера этого человека, главной чертой которого было чудовищное честолюбие. И вот под руководством Дзержинского и Менжинского была разработана умная и очень тонкая комбинация, получившая название "Синдикат". Было решено создать видимость существования в нашей стране широко разветвленной подпольной антисоветской организации, объединяющей многих авторитетных и достаточно широко известных людей. Савинкову же нужно было внушить, что без его личного руководства подполье не сможет действовать.

В ОГПУ не было недостатка в тонких умах, уже блестяще проявивших себя в ряде сложных дел, в том числе и в деле "Трест". Но для посылки к Савинкову, для поездок за границу нужны были люди, не только обладающие исключительными личными качествами. Их положение в органах должно было быть менее заметным , чем положение таких людей, как Л. Артузов, В. Стырне, Р. Пиляр, С. Пузицкий и некоторые другие руководящие работники. Дзержинский и Меижииский остановили свой выбор на двух людях: Андрее Павловиче Федорове и Григории Сергеевиче Сыроежкине. Они начали игру; их целью было заставить такого опытного конспиратора, как Савинков, полностью поверить в существование большой антисоветской организации, которая только и ждет, чтобы он взял в свои руки бразды правления. Андрей Федоров и Григории Сыроежкин под видом членов этой подпольной организации ездили за границу.

Шли недели, месяцы напряженной, очень сложной работы. Обоим нужно было тщательно контролировать каждый свой шаг. Будет правильнее сказать, что Федоров и Сыроежкин перешли на нелегальное положение, они не появлялись в здании ОГПУ,  им было запрещено встречаться с товарищами, не посвященными в дело "Синдикат", они не жили на своих квартирах и имели документы на другие фамилии и имена.

С годами, когда о деле этом можно было говорить в прошедшем времени, рассказы о Федорове и Сыроежкине обросли чуть ли не легендами. Знал об этом и автор этих строк. Когда же судьба свела меня с Григорием Сыроежкиным в Испании, мне очень захотелось узнать хоть что-нибудь об этом деле из уст одного из главных его участников. Но не в правилах этого человека было рассказывать о себе. И я надеялся на какой-то исключительный случай, на подходящую обстановку и, вооружившись терпением, ждал. И вот такой случай представился.

Григорий рассказал мне один эпизод, кстати, по-разному описанный в книгах писателей В. Ардаматского, Т. Гладкова и М. Смирнова. Теперь, наверное, трудно установить, какая из версий более верная. Здесь же я изложу этот эпизод, как слышал о нем из уст самого Григория, а спустя более двадцати лет его мне подтвердил полковник Александр Тимошков, соратник Сыроежкина по работе в Китае.

Однажды вечером мы вернулись в Мадрид с очередной рискованной операции. В нашем отеле "Гэйлорд" был редкий день, когда подавали горячую воду. Разморенные усталостью и горячей ванной, мы рано легли. Григорий покрякивал от удовольствия, растирая руками свою атлетическую грудь. Потом прилег, с наслаждением вытянулся под одеялом и, похоже, задремал.

—Гриша, расскажи о том, как ты с Андреем Федоровым привез Савинкова, —неожиданно для себя отважился попросить я.

Он с удивлением и, как мне показалось, недовольно посмотрел на меня.

—Ну, чего рассказывать.,. Ну, было дело.,. Мало ли их было и еще будет... Это длинная истории. Давай спать! А? —И он Повернулся к стене, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Но через минуту вдруг повернулся ко мне и сел на постели.

Должно быть, у меня был уж очень смущенный вид, потому что Григорий засмеялся и сказал:

—Ладно уж. Так и быть, расскажу, а то ты не отстанешь от меня... Я уж вижу. По прямо тебе скажу, что обо всем деле рассказывать долго, да и всего я не знаю. Андрей мне тоже всего не рассказывал, а его доклады начальству я не видел... Ей-богу, это очень длинная история. Может, в другой раз?

Но я уже решил быть настойчивым:

—Нет, Гриша, раз согласился —рассказывай!

Ну и репей же ты, —усмехнувшись, пробурчал он.

Свой рассказ он начал так, как будто я уже многое знал, без вступления или объяснений.

Перешел я польскую границу под видом "Зеленого". Так тогда на Украине и в Белоруссии называли бандитские формирования. Явился на польскую заставу, так, мол, и так, ищу связи с эсерами, Конечно, офицер разведки не поверил мне сразу на слово. Польские разведчики — народ хитрый и опытный. Отправили меня в Вильно и поместили в гостинице. Чувствую, что поляк не доверяют мне, проверяют. Каждый день офицеры-разведчики устраивают попойки. Они рассчитывали, что я проболтаюсь в пьяном виде. Делав вид, что совсем пьян я рассказал им страшную историю, как красные уничтожили всю мою кулацкую семью, и, поверишь, плакал перед ними настоящими слезами, при этом Гриша беззвучно рассмеялся. —И откуда только слезы брались? Ведь я никогда в жизни не плакал! Офицеры обещали мне помочь установить связь с эсерами.

В ожидании связи живу себе в гостинице, ем, пью за их счет, гуляю но городу. Однажды иду, и вдруг бросается ко мне какой-то тип. Гляжу, мой старый сослуживей по трибуналу в 1918 году, поляк Стржелкевский. Подлец, вор, пьяница и перебежчик. В Польше он обосновался с 1922 года. Он знал, что я работал в ЧК. Конечно я тоже "обрадовался" встрече. Вспомнили прошлое. Я рассказал ему наскоро состряпанную историю что вот, мол, порвал с Советской властью, разочаровался решил уйти к "зеленым"... Выпили, как полагается и условились о следующей встрече. Но я не питал никаких иллюзий на тот счет, что он не донесет в полицию.

На следующий день сижу утром в ресторане гостиницы. Завтракаю. Вижу, как какой-то тип наблюдает за мной через просветы в матовом стекле двери.

"Что за черт?-думаю. —Надо выяснить, в чем тут дело.

Поднимаюсь со своего места и иду к двери, распахиваю ее и хватаю шпика за грудки. "Ты что за мной шпионишь?". -  А он как заверещит! "Я, —говорит, —не шпион, а здешний парикмахер. Только что брил двух полицейских и слышал, как они говорили, что будут арестовывать большевика-чекиста. Вот я и хотел на этого чекиста посмотреть".

Что делать? Вышел я из ресторана па улицу, и тут меня арестовала полиция. Привезли в участок. Вижу там за столом сидит мой "сослуживец". Прохожу мимо него и спрашиваю: "Что, доволен?" —"Да, доволен" - отвечает.

Я отказался отвечать полицейским и потребовал позвать знакомого мне офицера разведки. Когда тот приехал, я сказал, что "сослуживец" —пьяница, кокаинщик хочет свести со мной личные счеты. Понимаешь, попал в точку! Здесь этот тип тоже успел проявить себя с самой худшей стороны. И мне поверяли. Привезли опять в гостиницу, но наблюдение не сняли. Шпики, как тени, всюду ходили за мной. Тогда я устроил офицеру бурную сцену: "Если не верите, сажайте в тюрьму. В таких условиях работать не буду!". Представь себе, подействовало!

Гриша сделал паузу, закурил, посмотрел на часы и совсем уже другим тоном сказал:

 — Чувствовал, опасность усиливается с каждым днем. Хотелось все бросить и бежать без оглядки... —Сыроежкин помолчал, словно вспоминая что-то. —Спустя несколько дней направляют меня в Варшаву. Там я встретился с доверенными людьми Савинкова, передал им "донесение" от "организации". Они расспрашивали меня, проверяли. Ох и хитрые же были его люди! Но при всей их настороженности чем-то я им понравился, и поверили они мне. Просили провести в Советский Союз их эмиссара. Я отвечаю, что смогу провести. Давайте вашего человека, пусть пойдет со мной, проверит сам, убедится, что я говорю правду. Польская разведка тоже хотела переговорить со мной. Ну что ж, поговорил я с ними, дал "ценную информацию", а затем пошел с эмиссаром. В Москве показали ему "организацию", присутствовал он на ее заседании, слушал всякие споры и высказывания. Все сошло в лучшем виде, и эмиссар, убежденный в наличии крепкой организации, вернулся в Варшаву... После этого уж Савинков не сомневался и решил сам поехать в Москву...

На участке 15-го пограничного отряда устроили ему переход через границу. Андрей Федоров тоже переходил с ним. Шел Борис Викторович уверенно, захватив с собой ближайшего сподвижника Деренталя и его жену, свою любовницу. Привезли его в Минск на "конспиративную" квартиру организации. Стали завтракать, подали чай, закуски, выпивку... В это время открывается дверь, вбегают красноармейцы, входит полномочный представитель коллегии ОГПУ по Белоруссии товарищ Пиляр,

"Именем Союза Советских Социалистических Республик вы, Савинков Борис Викторович, арестованы!"

Я стоял за его стулом, па всякий случай. И если бы вздумал сопротивляться, то я обхватил бы его руки...

Щуплый он был мужчина. Вначале он не поверил в арест, решил, что все это подстроено для проверки мужества, что ли... Но потом, когда привезли его на Минский вокзал, убедился: "Узнаю ум ГПУ!—говорил он. - Браво, ГПУ!"

Гриша усмехнулся:

—Ну, вот а все... Но пусть тебе не кажется, что дело было таким простым и легким, как я о нем рассказал. Такие дела легко не делаются. Труда и нервов вложили много! А сколько времени заняло! Были такие моменты, когда казалось, что все дело провалено. Вот пошел я в Польшу проверить эти опасения. Шел и не знал, вернусь ли. И те, кто посылал меня, тоже не знали... —Григорий замолчал и после долгой паузы продолжал: —Если подтвердились бы наши опасения и Савинков убедился, что все нами подстроено, то, как ты сам понимаешь, они со мной не церемонились бы. Конечно, встреча со Стржелкевским —неприятный, не предвиденный эпизод, однако, на мое счастье, обстоятельства сложились так, что она не сорвала задания.

Григорий опять помолчал.

—Трудновато нам приходилось все это время, до окончания дела... Но разве обо всем расскажешь...Ни рассказать, ни описать во всех деталях такие дел, невозможно. Тут столько нюансов, и тон, и взгляд, обстановка, а главное —чувства, интуиция и еще черт его знает что... Нет, этого передать невозможно. Да нужно ли?

—А как же быть нам, у которых нет такого опыта. Кто должен нас учить?

—Вот мы с тобой здесь... Учись... Я здесь тоже учусь тому, чего не знал. —Немного подумав, Григорий, как бы спохватившись, поспешно добавил: —Но главную роль во всем деле играл не я, а Андрей Федоров. Это он ездил в Париж и сумел так представится Савинкову, что старый, хитрый и очень осторожный конспиратор поверил ему. —Гриша засмеялся, помотал головой и, подняв палец, очень убежденно сказал: —Для этого нужно было обладать огромным талантом. Андрей был настоящим артистом, хорошо играл свою роль... Ну а я, я только помогал ему... Что тебе еще сказать? Знаешь, давай спать! —неожиданно закончил он и, повернувшись к стене, натянул одеяло...

Да, на этот раз Григорий был разговорчив. Обычно когда его просили рассказать о каком-нибудь его деле, он отвечал: "Не знаю... Что-то вы путаете, это был не я" — или отделывался коротким "забыл". И говорил это с таким видом и так убедительно в своей непосредственной, неповторимой манере, что спрашивавший замолкал, и хотя не верил, но не пытался настаивать.

Его натренированной воле я всегда завидовал.

Вспоминается мне еще одна страничка жизни Григория Сыроежкина. О ней я узнал не от него.

Кадровый английский разведчик Сидней Рейли, опасный, непримиримый враг, упорный и настойчивый организатор диверсий и террористических актов, не раз нелегально появлялся в нашей стране и, сделав свое черное дело, благополучно уходил за кордон.

Но пришла и его очередь, Подобно Савинкову, попался он на тонко разработанную ОГПУ легенду и вновь в 1927 году нелегально отправился в Советский Союз.

Через реку на границе с Финляндией его на спине перенес чекист-пограничник товарищ Петров —Тойво Вяхя, по национальности финн, игравший в этом деле роль советского пограничника, якобы работавшего на финскую и английскую разведку. Тойво Вяхя долго вез Рейли по лесам в объезд пограничных железнодорожных станций. Так он довез его до станции Парголово, вблизи Ленинграда, и сдал в вагоне двум чекистам, поджидавшим их. Одним из этих чекистов и был Григорий Сыроежкин, доставивший английского шпиона в Ленинград.

Как-то я спросил Григория об этой встрече с Рейли, на его лице появилась презрительная гримаса, и он с отвращением отозвался о нем как о человеке, у которого за душой не было ничего святого. Он говорил, что этот "знаменитый" английский разведчик был презренным трусом; попав в руки чекистов, Рейли сразу же предал своих хозяев, предложив ОГПУ свои услуги, и рассказал все, что было  ему известно о деятельности английской разведки против нашей страны.

В первые годы революции, когда  Ф. Э. Дзержинский возглавлял ВЧК, он писал: "Я нахожусь в самом огне борьбы. Жизнь солдата, у которого нет отдыха, ибо нужно спасать наше дело. Некогда подумать о своих и о себе. Работа и борьба адская...

И когда я думаю об операции "Синдикат" и об учстии в ней Григоря Сыроежкина, мне всегда вспоминаются эти слова.

Итог героической работы Федороваи Сыроежкина, работы, в которой ставкой была их жизнь, изложен в коротком документе—приговоре Военной коллегий Верховного Суда СССР от 29 августа 1924 года. В приговоре говорится:

"В своих показаниях на заключительном слове Савинков открыто признал свою политическую деятельность, направленную против Советской власти, ошибкой и заблуждением, решительно отрекся от своей борьбы с Советской властью, разоблачил деятельность иностранных интервентов и признал, что во всех пунктах, которые заставляли его подняться на борьбу против Советской власти, Октябрьская революция оказалась целиком и полностью права".

Свое последнее слово на суде Савинков закончил, безоговорочно признав Советскую власть и заверив в своей готовности подчиниться ей. Его преступления были тяжки. И все же Советское правительство сочло возможным сохранить этому человеку жизнь.

Но, человек неуемных страстей и неуправляемых подчас порывов, Савинков в один из дней покончил жизнь самоубийством: выбросился из окна с шестого этажа комнаты, отведенной ему под жилье. Его подруга Деренталь жива и теперь: она живет в одном из южных городов нашей страны.

 

ВСТРЕЧА С "ПЯТОЙ КОЛОННОЙ"

Пожалуй, не нужно объяснять, почему в Испании я все же больше всего тяготел к летчикам и часто бывал на аэродромах. Вскоре у меня появился там друг, Евгений Саввич Птухин, почти мой однолеток. Он значился старшим авиационным советником, но фактически командовал частями советских летчиков-добровольцев. Ведь в республиканской авиации 60 процентов летного состава были советские добровольцы.

Евгений Птухин часто участвовал в боевых полетах, и на его счету был уже не один воздушный бой. Любовь к авиации сблизила нас, и мы стали друзьями.

Во времена своих приездов в Мадрид Григорий Сыроежкин встречался с Евгением Птухиным, и не один вечер мы провели втроем. Два отважных человека начавших свою молодость в боевые годы гражданской войны, подружились. Им было что вспоминать И они тянулись друг к другу.

В счастливые часы в "Гэйлорде" мы втроем допоздна засиживались у открытого окна в темной комнате слушая ночные звуки Мадрида и ведя задушевные беседы. Но прежде чем рассказать об одном вечере едва не кончившемся для нас трагически, мне хочется отдать должное моему другу как военачальнику.

Евгений Птухин, несомненно, был выдающимся авиационным командиром, одним из тех людей, которые твочески осмысливали роль боевой авиации в будущей войне.

Старая тактика, созданная на академических кафедрах, не всегда оправдывала себя на практике. Необходимо было создавать новые приемы боевого применения авиации. Но печатное слово уставов, не поспевающее за быстрым развитием авиационной техники, связывало творческую мысль многих командиров. Требовались большая смелость,уверенность в себе и определенный риск чтобы в условиях войны, вдали от Родины, решиться на боевые эксперименты. Птухин был одним из немногих, кто шел на такой риск, не задумываясь над тем, что неудачи могут грозить ему неприятностями.

Можно было бы многое рассказать о том, как блестяще проявились способности Евгения Птухина в Испании, как умел он внушить летчикам веру в свои силы. В беседах с молодым талантливым летчиком Николаем Остряковым он психологически подготовил его к смелой атаке германского линкора "Дойчланд", из которой Остряков вышел победителем. Птухин одобрил и беспримерную, отчаянно смелую атаку эскадрильи истребителей Александра Гусева, увенчавшуюся победой над кораблями мятежников. Им была разработана и осуществлена атака секретного аэродрома противника в Гарапинильясе.

Однажды, когда мы с Птухиным вдвоем сидели после ужина в темной комнате у раскрытого окна, приехал Сыроежкин.

— Поедемте куда-нибудь в кафе или бар, только подальше, где не падают снаряды, —предложил он.

На авениде Тореадоров, в восточной части Мадрида, наиболее удаленной от линий фронта, напротив огромного темного здания Пласа де Торос мы остановились у одного еще открытого бара и отпустили шофера.

В зале с низким потолком тускло горело несколько синих маскировочных ламп, едва освещавших людей, сидевших за столиками. Только одна белая лампочка, упрятанная в глубокий абажур, бросала узкий, яркий луч на стойку бармена. Дым сигарет облачком плавал под потолком, сгущая мрак. Хриплые голоса подвыпивших мужчин и женщин сливались в общий гул, наполняя зал, пропахший табаком, вином и дешевыми духами.

Мы заняли места за стойкой и заказали бутылку марфиля прекрасного белого каталонского вина. Григорий бросил быстрый взгляд вокруг. Вблизи от нас, в конце стойки, за кассой сидела женщина, как мы узнали позже, хозяйка бара. Ей, несомненно, было уже лет за сорок. Тщательно причесанная, с большим гребнем в волосах, с мантильей, накинутой на плечи. На ее руках поблескивало много колец, и браслет позванивал каждый раз, когда она поднимала руку к кассе. В ее лице было что-то такое, что заставляло нас временами поглядывать на нее. Скорей всего мы ловили на себе ее взгляды.

Мы не хотели привлекать к себе внимании посетителей бара. В Мадриде скрывалось много тайных агентов "пятой колонны" Франко, готовых при удобном случае всадить на неосвещенной улице нож в спину или пустить пулю в затылок иностранному добровольцу.

Мы сидели молча, потягивая вино и поглядывая по сторонам. Двое парней, аккомпанируя на гитарах, пели не совсем пристойные песни. Расположившиеся за ближайшим столиком анархисты с черно-красными платками на шеях одобрительна кричали: "Оле!"

На улице у входа заскрежетал тормозами автомобиль комендантского патруля. Вооруженные люди вошли в бар. Тонкие лучи их электрических фонарей заметались по залу, выхватывая из синего сумрака лица притихших людей.

—Внимание! Всем оставаться на своих местах. Предъявить документы! —произнес резкий голос. К освещенной стойке подошел офицер, начальник патруля, с крупнокалиберным пистолетом в руке. Он оглядел сидевших у стойки людей и, вплотную приблизившись к Евгению, произнес;

—Документы!

Птухин молча протянул свою штабную книжку.

—О мой генерал! Прошу прощения! —громко воскликнул офицер, почтительно возвращая документ. —Это ваши товарищи? —указал он на нас и, не ожидая ответа, вдруг сказал: —Разрешите  выпить с вами за русских летчиков!

Засунув свой "стайер" за пояс, офицер жестом потребовал у бармена бокал. Мы чокнулись с ним, и к нам потянулись со своими стаканами собравшиеся вокруг люди.

—Вызывай машину, —буркнул Григорий.

Но телефон в баре был давно снят.

—Тогда пошли пешком, а то придется пить со всеми,—сказал Евгений и направился к выходу.

Мы вышли на темную авениду и, дойдя до угла свернули на улицу Алькала.

До "Гэйлорда" было далеко, кварталов десять. Позади нас, на противоположной стороне пустынной улицы, послышались поспешные шаги. Людей в темноте не было видно.

Арриба, Эспанья!—задыхаясь, выкрикнул кто-то фашистский лозунг на другой стороне улицы. Вслед за тем загремели выстрелы. Пули ударялись о стену дома рядом с нами. Зазвенело разбитое стекло. Евгений выхватил пистолет и, став за деревом у края тротуара, несколько раз выстрелил. Григорий действовал по-партизански: в фашистов полетела граната, а за ней крепкое русское слово. Грохот разрыва отозвался эхом в переулках, и вспышка осветила двух убегавших людей.

—Н-нда, инкогнито сохранить не удалось, — проговорил Сыроежкин, засовывая пистолет в кобуру. —Что будем делать?

—Подождем. Сейчас на шум примчится патруль и довезет нас до дому, —сказал я.

Григорий перешел на противоположную сторону посмотреть на место, где разорвалась его граната. Вернувшись к нам, пробурчал:

—Счастливо отделались! —И, обращаясь к Евгегению Птухину, добавил: —Зря стрелял, только обозначил свое место..

Агенты "пятой колонны" Франко, скрывавшиеся в Мадриде, при каждом удобном случае писали нам угрожающие письма, стреляли в советских добровольцев из за угла.

В ожидании патруля мы оставались на месте, приняв необходимые меры предосторожности: где-то могла скрываться и вторая группа фашистов Вскоре послышался шум идущего на большой скорости автомобиля, и я, выйдя на мостовую, подал сигнал карманным фонариком.

Большой открытый "испано-сюиз" со скрежетом затормозил, и четверо вооруженных людей вышли из него.

Узнав, что все обошлось благополучно и среди нас нет раненых, они предложили нам занять места в их машине. Еще через несколько минут мы были в "Гэйлорде".

Рано утром нас разбудил офицер из СИМа. Он попросил подробно рассказать о ночном нападении на нас и, узнав, что оно произошло но пути из бара на авениде Тореадоров, сказал, что СИМ давно наблюдает за посетителями этого заведения, муж владелицы которого бежал к мятежникам.

—Вот оно что, —задумчиво проговорил Григорий, когда офицер из СИМа покинул нас. —Наверное, эта дама из бара навела фалангистов на нас.

Так закончилось наше посещение одного из мадридских баров, еще продолжавших существовать в осажденном городе. В таких местах бывал не раз Хемингуэй, он описал их в своих мадридских рассказах.

Кстати, о Хемингуэе. Имя и произведения этого талантливого американского писателя пользуются большой популярностью и любовью в нашей стране. Во время национально-революционной войны испанского народа 1936—1939 годов Хемингуэй несколько раз приезжал в Испанию и даже оказывал республиканцам материальную помощь.

Я не раз видел его в Испании. Но наши встречи были случайными и мимолетными. Тридцать пять лет тому назад Хемингуэем еще не были написаны многие произведения, получившие затем широкую известность и вес, общее признание, в том числе его знаменитый роман "По ком звонит колокол". Тогда его имя не звучало так, как звучит теперь. Для нас, большинства молодых людей, советских добровольцев в Испании, он был одним из иностранных журналистов. Поскольку же среди предъявителей капиталистической прессы было много тайных агентов иностранных разведок, мы избегали длительных бесед с ним. Так было и с Хемингуэем.

 

РАЗГОВОР В ОТЕЛЕ

И снова я восстанавливаю прошлое Григория Грандэ, его деятельность в 1927 году. Записи в его личном деле, касающиеся этого времени, дают богатую пищу для размышлений.

"Провел следствие по ликвидации террористической и шпионской организации офицеров Аксютиса и Шилова, подготовлявших террористические акты над руководителями партии. Ликвидировал террористическую, шпионскую фашистскую организацию, созданную германской разведкой... Энергичный работник. Провел большую работу по ликвидации террористических организаций и групп в Ленинграде. Награжден: орденом Красного Знамени, золотыми часами и двумя маузерами. За особые заслуги и боевые подвиги вне очереди присвоено звание майора государственной безопасности". По тем временам это было высокое звание, впоследствии приравненное к воинскому званию генерал-майора. Эти лаконичные строчки красноречиво говорят о героической работе Григория Сыроежкина в Ленинграде до отъезда и Испанию.

Этот документ нуждается в некоторых комментариях. Под "ликвидацией террористических организаций" имеется в виду крупное дело по ликвидации РОВСа. Российский общевоинский союз (РОВС) —белоэмигрантская организация, существовавшая за границей, —1924 году создал несколько нелегальных групп на территории Советского Союза. Особенно активно они действовали в Москве и Ленинграде.

Дело по ликвидации РОВСа известно под названием операции "Трест". Читатель хорошо знает его по телефильму и по роману Л. Никулина "Мертвая зыбь".

Мы не будем восстанавливать отдельные страницы его, тем более что, кроме короткого упоминания, Григорий Сыроежкин  не рассказывал о нем. А вот обстоятельства, при которых однажды в отеле он обмолвился об этом деле, мне хорошо помнятся, я о них я расскажу.

Мадрид 1937 года кишел шпионами. Здесь подвизались многочисленные агенты капиталистических разведок, не говор я уже о франкистском подполье. Фронт проходил в самом городе, по его окраинам.

—Похоже на Ленинград, когда армия Юденича рвалась к городу и контрреволюционное подполье сидело у нас на шее, —сказал Сыроежкин.

Борьбу с вражескими шпионами в Мадриде вел СИМ Мадридского фронта (военная контрразведка испанской армии). Аппарат этого органа имел небольшой опыт и, нечего греха таить, был не всегда надежен. Летом 1937 года на должность начальника СИМа Мадридского фронта был назначен Густав Дуран, до этого командовавший 69-й испанской дивизией. Это был молодой человек не более тридцати лет, известный в Испании композитор, человек, охваченный романтикой и высоким пафосом революционной борьбы. Его политические взгляды не отличались ни глубокой убежденностью, ни большой ясностью, но он, несомненно, был антифашистом. Дружелюбно относился к коммунистам, видя в них убежденных и самоотверженных борцов с фашизмом, с симпатией и без предубеждения также относился и к нам, советским добровольцам, приехавшим сражаться в рядах республиканской армии, Дуран не принадлежал к тем людям, из которых революционная война делала талантливых военачальников.

Пост начальника СИМа требовал от Дурана если не военных знаний и опыта, то большой изворотливости в тогдашней сложной обстановке. Основная трудность заключалась в том, что республиканское правительство в то время больше всего опасалось, что так называемые западные буржуазные демократии заподозрят его в намерении установить в Испании Советскую власть. По этой причине борьба с иностранным шпионажем и отечественной контрреволюцией велась с оглядкой на Запад, нерешительно, без применения крутых мер, диктуемых условиями ожесточенной войны. По по сравнению с другими как раз Густав Дуран был сторонником решительных мер.

Положение его было не из легких: с одной стороны, он хотел по настящему бороться с контрреволюционерами и шпионами, с другой —на него давил генерал Миаха, командующий Мадридским фронтом, его непосредственный начальник, противник крутых мер.

Теперь я уже не помню, при каких обстоятельствах Дуран познакомился с Григорием Сыроежкиным, но, несомненно, Гриша произвел на пего с первого же раза сильное впечатление, и его мнение стало авторитетно для Дурана.

Однажды он явился к нам в отель поздно ночью и рассказал, что его люди установили местонахождение резидента франкистской разведки в Мадриде. Для нас не было неожиданностью узнать, что франкистский резидент обосновался в здании одного из иностранных посольств и широко использовал дипломатическую неприкосновенность этого дома для своей работы. Было известно, что в домах дипломатических миссий в Мадриде скрываются многие контрреволюционеры. Но ни СИМ, ни республиканская полиция не решались производить аресты в этих домах, так как правительство категорически запрещало нарушать их дипломатическую неприкосновенность.

—Что же предпринять? Как быть? —закончил Дуран свой рассказ о результатах разведки.

Как всегда, Григорий не спешил с ответом. Он обдумывал услышанное и красноречивым взглядом дал мне понять, что спешить с советом не следует.

—Скажите, посол этой страны находится в Мадриде в своем доме? —спросил оп Дурана.

—Его в Мадриде нет уже давно. Как и все остальные послы, аккредитованный при республиканском правительстве, он переехал в Барселону, где теперь обосновалось наше правительство. В здании же осталось несколько человек прислуги для охраны имущества...

—В таком случае, по моему мнению, ваша задача облегчается. Правда, если вы войдете в дом посольства и не найдете там резидента, не миновать дипломатического скандала... Вам влетит не только от генерала Миано и от самого премьер-министра...

—Что же делать?

Прежде всего тщательно проверить и твердо убедиться, что резидент действительно находится в доме, и только тогда действовать наверняка. Вам надо обеспечить такую обстановку, при которой ваши люди войдут в дом посольства как бы случайно, понимаете, не преднамеренно, а случайно. Ну как вам еще объяснить:

—Я понимаю, понимаю, —поспешил ответить Дуран.

—Я имею в виду такую обстановку, —продолжал Григорий, —когда разбираться нет времени... В осажденном городе, каким в настоящее время является Мадрид, такая обстановка может сложиться в любой момент. Но, повторяю, вы должны быть абсолютно уверены в том, что найдете там резидента.

Дуран некоторое время с любопытством смотрел на Сыроежкина, тер лоб, на его лице то появлялась улыбка, то оно становилось серьезным. Наконец с веселым видом он проговорил:

—Обстановку обеспечим, обязательно обеспечим. Я вас понял, амиго!

—Ну и прекрасно. Если вы тонко и успешно проведете эго мероприятие, то уж не испанскому правительству, а послу придется извиняться, и это послужит хорошим уроком для других.

Через несколько дней мы узнали, что Дуран с успехом осуществил придуманную им комбинацию, правда, несколько смахивающую на сцену из детективного фильма. В тот день но улице, где находилось посольство, шла похоронная процессия. Хоронили командира одного из батальонов, оборонявших Мадрид. За гробом в строю шла рота солдат и группа жителей, среди которых было десятка два сотрудников СИМа. Когда процессия поравнялась с домом посольства, откуда-то с крыши раздался выстрел, пуля пролетела над процессией и разбила стекло в окне дома на противоположной стене. За звуками военного оркестра точно нельзя было определить, с крыши какого дома был произведен выстрел, но сотрудники СИМа были уверены, что стреляли с крыши дома посольства. Они ворвались в дом, произвели в нем обыск и обнаружили резидента с его рацией и неопровержимыми документами, доказывавшими его враждебную республике деятельность.

Дуран направил правительству подробный доклад о происшествии. Правительству же не оставалось ничего другого, как выразить послу этой страны протест. А послу пришлось привести свои извинения.

 

АНАРХИСТЫ ОТКРЫВАЮТ ФРОНТ

В июле 1937 года республиканская армия предприняла крупную наступательную операцию северо-западнее Мадрида. Началось длительное и кровопролитное сражение, вошедшее в историю под названием боев под Брунете. В первые дни наше наступление с целью отбросить войска Франко от столицы развивалось успешно. Но затем Сопротивление противника начало усиливаться с каждым днем, и наступление республиканских войск приостановилось. В этот момент Григорий и я прибыли в Брунете на командный пункт генерала Вальтера. Под этой фамилией в Испании сражался старый польский коммунист Кароль Сверчевский, в сражении под Брунете командовавший 35-й смешанной дивизией.

От гладких гранитных валунов, от выгоревшей травы и сухих кустов ладанника несло нестерпимым жаром. Такой же жар шел и с облачного бледно-голубого неба, словно это была раскаленная железная крыша. Густой, знойный воздух был неподвижен, тучи пыли висели в воздухе и, медленно оседая, покрывали потные тела людей сплошной коркой грязи.

Пули марокканских стрелков щелкали о камни и рикошетом разлетались во всех направлениях. Артиллерия мятежников беглым огнем обстреливала деревню. Немецкие "юнкерсы" и итальянские "фиаты" сыпали бомбы, добавляя жару в это испанское пекло.

Генерал Вальтер стоял в наспех вырытой траншее, на южной окраине деревни, захваченной нами несколько дней назад после ожесточенного боя. Оп был по пояс голый, и только генеральская фуражка отличала его сейчас от таких же полуголых и грязных солдат и офицеров, теснившийся с ним в этой каменной щели. У генерала на резко очерченном глубокими морщинами лице с немного нависавшим над тонкими губами носом, мясистым подбородком и суровыми серыми глазами, все время подергивалась бровь. Вытирая грязным платком наголо обритую голову, он посмотрел на меня и, еще раз выругав фашистов на замысловатой смеси польского и испанского языков, сказал:

—Хочу, чтобы ты поехал сейчас к Мера. Надо добиться, чтобы они выполнили приказ штаба фронта о наступлении. Будь дипломатичным, черт побери! Иди на все, но сдвинь их с места! Не задерживайся у них... Очень важно еще сегодня ночью с группой пробраться на сторону противника, побродить по его тылам, выяснить, какие резервы подходят... Хорошо бы захватить офицера...

Собственно, для этого мы и прибыли на фронт. Григорий просматривал в бинокль местность, выбирая направление для ночного перехода линии фронта нашей небольшой группой, с которой мы решили провести этот ответственный поиск.

Выслушав просьбу Вальтера, я вопросительно посмотрел на Гришу. Он кивнул мне в знак согласил, добавив:

—Поезжай к этому идолу, я его знаю. Держи ухо востро, от них всего можно ожидать. На всякий случай я вызову из Мадрида твой отряд, наши люди нужны будут здесь. К тому же, если ты не задержишься, мы успеем еще ночью сходить на ту сторону. Держи меня в курсе дела. Ну, поезжай! —И он хлопнул меня по плечу.

Метрах в ста впереди траншеи, вполоборота к противнику, стоял наш танк со сбитой гусеницей. Два танкиста лежали под ним, ожидая буксира. Вокруг рвались снаряды, их осколки звонко стучали по броне. Стрелок оставался в башне танка и вел редкий огонь из пушки, экономя снаряды. Этот неравный поединок танка с батареей противника приковал внимание всех.

Генерал опять повернулся ко мне, чтобы что-то сказать, но в этот момент снаряд попал в танк. Желто-фиолетовое пламя вырвалось из люка башни.

—Еще один, —сквозь зубы проговорил Сверчевский и, взглянув на меня, в сердцах закричал: —Чего ты ждешь?!

Схватив в охапку одежду и оружие, я рывком выскочил из траншеи и пополз вдоль невысокой стенки ближайшего двора. Неотступно за мной полз разведчик Таба, мой всегдашний спутник, такой же почерневший и грязным, как и все, в своем неизменном бурнусе, одетом на голое тело. На засыпанных обломками улицах Брунете стояла тошнотворная вонь от разлагавшихся под жарким солнцем трупов, которые невозможно было убрать под жестоким огнем. Петляя среди развалин, припадая к горячей земле при каждом близком разрыве, мы приблизились к северной окраине деревни и, выбравшись на дорогу, ведущую в тыл, поползли по кювету к лощине. Там, среди густых кустов и низкорослых деревьев, укрывались ближние тылы дивизии.

Пока мой шофер, матрос Пинент, с трудом маневрировал, выводя наш "шевроле" из запутанного лабиринта камней, нам с трудом удалось напиться у маленького родника. Таба попытался немного смыть с себя грязь, но его с руганью и свистом прогнали ошалелые от жары солдаты. Он предпринял еще одну отчаянную попытку пробиться к роднику, ринувшись в мешанину тел, энергично работая локтями и руками, но тут же вылетел вон, получив мощный пинок.

—Черт с ними, пусть пьют, —сконфуженно пробормотал он.

В другое время я от души посмеялся бы над этим очередным приключением славного парня Табы, но сейчас было не до этого. Наше положение в Брунете с каждым часом становилось все тяжелее, и исход успешно начатого наступления, с которым у республиканской стороны было связано столько надежд, был под угрозой.

Наконец Пинент вывел машину и подъехал к нам. На полу "шевроле" сидели двое раненых с забинтованными головами.

Камарада хефе, можно довезти этих парней до госпиталя в Тореладонес? —спросил меня Пинент.

Раненые испанцы были матросами, собратьями Пимента по оружию.

—Конечно, —сказал я. —Только давай быстрей, надо спешить...

Поднявшись из лощины по руслу высохшего ручья,мы остановились в кустах осмотреться и выбрать удобный момент, чтобы выскочить на шоссе, Оно беспрерывно обстреливалось противником и хорошо просматривалось им. Разрывы то там, то здесь вздымали каменистую почву. Освещенная ярким солнцем дорога была пустынна.

— Поезжай, —сказал я Пиненту, убедившись, что ожидание бесцельно.

На большой скорости мы выскочили на асфальт и помчались на север. С нашим появлением обстрел заметно усилился. Пинент резко отворачивал при близких разрывах, от чего нас бросало из стороны в сторону.

Один из раненых матросов застонал, ударившись головой о борт машины. Через бинты его повязки стала просачиваться кровь. Второй лежал, скорчившись у моих ног. Оба сильно страдали, боль отражалась в их черных затуманенных глазах. Через несколько минут бешеной гонки мы вышли из зоны обстрела.

Нам предстояло проехать километров пятьдесят по дуге тыловых дорог и вновь опуститься к фронту на участке анархистской дивизии.

Мы мчались но извилистой дороге. Теперь на встречу неслись грузовики с боеприпасами и людьми. Лихие шоферы испанцы давали волю своему южному темпераменту.

Несмотря на быструю езду, не чувствовалось прохлады. Сухой жаркий воздух иссушал кожу и горячей струей проникал в нос и горло. Через полчаса гонки мы влетели в Тореладонес и, сдав раненых в госпиталь, подкатили к большому квадратному бассейну в центре деревни. Солдаты купались в нем, перекликаясь с женщинами, стиравшими тут же белье и оглушительно колотившими по нему своими вальками.

Пока Пинент ездил заправлять машину, мы кое-как вымылись.

—Одну минутку, —проговорил Таба и, накинув бурнус, скрылся среди домов. Когда подъехал Пинент Таба вновь появился, держа в руках две бутылки анисовой водки. Матрос одобрительно скосил глаза на бутылки и потуже надвинул на лоб замусоленную фуражку, на ленте которой еще можно было разобрать название его корабля —"Хаиме I".

Мы тронулись дальше. Грохот боя затихал по мере удаления от фронта, и у Кольменар-де-ла-Вьеха слышался только приглушенный гул. Здесь мы повернули на юго-восток, проехав километров пятнадцать.  наткнулись на рогатку, перегораживающую дорогу. Лаконичная надпись "Альто" висела посреди, предлагая остановиться. Кругом, однако, никого не было видно.

—Вот начинается их царство, —зло сказал Пинент и надавил на кнопку сигнала.

Мы ждали, изнывая от жары и нетерпения, но никто не показывался у этого заслона.

—Чего ждать! Я сброшу рогатку, и мы поедем дальше, —предложил Таба.

—Омбре! Ты в своем уме? -—воскликнул Пинент. —Ты их еще не знаешь: сразу получишь пулю в спину!

Наконец на очередной продолжительный сигнал откуда-то со стороны послышался голос, и над кустами появилась голова в солдатской пилотке.

—Эсперо покито! —крикнул солдат и двинулся в нашу сторону. Видимо, он отлеживался в тени кустов.

Выйдя на дорогу, он взял винтовку на руку. Черно-красный платок на шее говорил о его принадлежности к анархистам.

—Кто будете, куда направляетесь?

—Мы едем к комдиву Мера. Мы из Брунете, —ответил Таба.

—О! Из Брунете! Бойнос диас, сеньорес! —И неожиданно засуетившись, солдат отодвинул рогатку.

—Поезжайте, пожалуйста. Счастливого пути!

—Этот анархист не такой страшный, как ты о них говорил, —сказал я Пиненту.

—Карамба! —зло пробурчал он в ответ.

Еще через четверть часа мы подъехали к штабу 14-й анархистской дивизии, занимавшему небольшое поместье с фруктовым садом, обнесенным высокой оградой. Ворота сада выходили на шоссе, и от него до дома вела широкая асфальтированная дорожка. Охрану у входа несли солдаты с черно-красными косынками на шее, вооруженные крупнокалиберными маузерами, кинжалами и ручными гранатами у поясов.

—Альто! —приказал нам один из них.

Я повторил им, что еду из Брунете к комдиву Мера. Упоминание Брунете и здесь возымело свое действие. Нагловатый тон сменился почтительным уди плен нем.

—Пожалуйста, проезжайте, —хором ответили они, и ворота широко распахнулись перед нами.

У входа в дом тоже стояли солдаты, вооруженные маузерами.  Молоденький парень в форме лейтенанта, почти мальчик, в лихо сдвинутой набок фуражке,выставив ногу вперед, некоторое время молча рассматривал нас, играя свистком на серебряной цепочке. Но, узнав, откуда мы прибыли, он вежливо попросил подождать и тут же скрылся за дверью.

Несколько солдат, стоявших у входа, перешептывались между собой, с любопытством разглядывая нас. Наша потрепанная и грязная одежда красноречиво говорила о том, что мы недавно вышли из боя и прибыли из этого самого Брунете, молва о котором широко распространилась.

—Как там в Брунете? Крепко дерутся мавры и легионеры?—спрашивали они, обращаясь к Табе.

Вначале Таба просто отвечал на их вопросы, но вот в его глазах блеснул лукавый огонек, и он, в свою очередь, стал задавать им вопросы:

—А как у вас? Что-то тихо на вашем участке, а?

Анархисты переглянулись, и один из них после недолгой паузы сказал:

—Знаешь, амиго, тут они ведут себя тихо.

Такой ответ, видимо, должен был означать, что франкисты боятся анархистов. Таба с плохо скрытой иронией заметил:

—Вас они боятся...

—Кларо, —гордо подтвердил широкоплечий парень, небрежно подбрасывая на ладони ручную гранату.

Скорчив прискорбную рожу, Таба продолжал опасный разговор;

—Нас они не боятся. С нами они воюют, и мы их понемногу бьем!

Опасаясь, что плохо скрытая ирония все же будет понята, я незаметно толкнул Табу. К счастью, в этот момент из дверей дома вышел лейтенант, а за ним высокий человек в форме капитана. Посмотрев на странную фигуру Табы, капитан, обращаясь только ко мне, пригласил следовать за ним.

—Оставайтесь здесь, - сказал я своим спутникам и шагнул вслед за капитаном.

Мимолетные впечатления, полученные от первых встреч с людьми этой дивизии, —их подчеркнутая развязность, обособленность и напускная воинственность,—как бы дополняли все то, что я слышал и знал об анархистах вообще. "Что ждет меня в этом штабе?"—подумал я, оказавшись за дверью дома.

Пройдя через прихожую, где у стен стояли средневековые рыцарские доспехи, столь привычное украшение богатых испанских домов, мы вошли в обширную столовую, отделанную светлой корабельной сосной. В глаза бросалось необычное освещение этой комнаты. Над столом висела большая люстра с массой хрустальных подвесок, среди которых горели небольшие электрические лампочки. Одну стену занимал большой витраж, изображавший бой рыцарей на турнире, а на других стенах вперемежку с безвкусными картинами в дорогих рамах было развешано старинное оружие.

Капитан подвел меня к человеку, сидевшему во главе стола.

—Команданте Мера! —громко произнес он.

Я представился комдиву но всем правилам испанского воинского этикета. Не торопясь, Мера встал из-за стола и молча подал мне руку, а затем, показав на сидевших за столом, скрипучим голосом произнес:

—Офицеры моего штаба.

Сделав полуоборот, я откозырял им.

Мера был высоким и немного сутуловатым человеком, с широкими плечами, суровым, неприветливым лицом. Его глаза, сидевшие глубоко под спутанными бровями. смотрели жестко.

—Будем обедать, потом поговорим о делах, —сказал он и, усевшись в свое кресло, добавил: —На войне надо быть сытым. Ешь больше... —Он улыбнулся, видимо, проявив максимум добродушия и юмора, на которые был способен.

На столе искрилась дорогая хрустальная и фарфоровая посуда. Но пища была простой и обильной —куски жареной баранины на большом блюде. Запыленные бутылки старого вина из подвала какого-нибудь разграбленного анархистами замка. Овощи, сыр, горка маленьких испанских белых хлебцев из крутого теста. При виде такой еды у меня засосало под ложечкй: все дни боев мы питались плохо, от случая к случаю. Но все же я переборол желание немедленно сесть за стол по приглашению Мера. От предчувствия назревающей неудачи под Брунете, от жалости к гибнущим там людям, наконец, от голода и душившей меня злобы против анархистов, не оказавших помощи сражающимся частям, хотелось взреветь, Но я заставил себя улыбнуться. Помня наказ генерала Вальтера быть дипломатичным, я сказал, изобразив на своём лице самую любезную улыбку, на которую был только способен:

—Благодарю вас. Но, может быть, вы хотите сперва выслушать то, что поручил мне передать вам генерал Вальтер?

Мера вопросительно посмотрел на меня, не скрывая своего изумления.

—Полчаса ничего не изменят. Как ты думаешь? - проворчал он, разворачивая салфетку и засовывая ее за воротник.

Почувствовав, что выполнить поручение генерала будет совсем нелегко, я пожалел, что со мной не поехал Гриша Сыроежкин.

В отчаянии я решил пойти па все: просить, упрашивать, унижаться даже, а если потребуется, то и угрожать. Передо мной стояли картины ожесточенного боя за Брунете; кровь на горячих камнях, муки раненых под палящим солнцем и гибель сотен бойцов —испанцев и интернационалистов... А здесь эти сытые анархисты... Гранату бы нм на стол!..

—Товарищ Мера, я прежде всего хочу выполнить поручение генерала, поэтому я прошу выслушать меня сейчас, —проговорил я уже без улыбки.

—Что опять там стряслось у вас? —сквозь зубы презрительно прохрипел Мера.

—Разрешите доложить? —спросил я и шагнул в сторону двери, как бы освобождая ему проход.

Мера поднялся, сорвал с себя салфетку и бросил ее на стол с нескрываемым раздражением. Но затем, внезапно передумав, опять сел в кресло и, повернув ко мне злое лицо, сказал:

—Говори здесь, У меня нет секретов от своих людей!

Эти слова встретили полное одобрение всех сидевших за столом. Те из них, кто был помоложе, приняли нарочито небрежные позы, приготовившись слушать меня и всем своим видом давая понять, что и их мнение будет играть немалую роль.

В поведений эти людей, в их манерах сквозило желание во всем подражать офицерам старой королевской армии, замкнутой и недоступной касте аристократов, почти целиком перешедших на сторону генералов-мятежников. У всех до блеска были напомажены волосы. Тонкие подстриженные усики и бакенбарды придавали их лицам задорно-фатоватый вид, а страсть к золотым украшениям и побрякушкам убедительно говорила о том, кем они были на самом деле.

Кольца, браслеты и брелоки в большом количестве —трофеи сомнительного происхождения —украшали каждого из них. Можно было не сомневаться, что совсем недавно все они подвизались в притонах Мадрида, Барселоны, Валенсии и других больших городов. Эти люди пришли в революцию из мрака вертепов, и анархизм прикрыл их преступное прошлое. Ни о какой идейности здесь не могло быть и речи. Оли ни во что не верили, кроме темной силы, жив шеи в них самих. Это была грязная накипь бурных революционных событий, которая рано или поздно должна была быть сметена.

—Мы слушаем тебя, —сказал Мера, раскуривая большую сигару.

— После упорного боя мы взяли Брунете, —начал я, сдерживая волнение.

—Слыхали об этом, —вставил он.

—Мы несем большие потери... Противник подбрасывает подкрепления и с часу на час должен перейти в контрнаступление...

—Это вам точно известно?

—Да, точно. Именно поэтому нам сейчас и нужна ваша помощь. —Я сделал паузу, в который раз удивляясь, что, получив приказ командующего Мадридским фронтом о наступлении, Мера и не думал его выполнять, а нам приходится его уговаривать вступить в бой.

—Так... —неопределенно пробурчал Мера в ответ на мои слова. —Хм! Значит, мы должны развить успех?

—Ваша дивизия боеспособна, она хорошо вооружена,—продолжал я, намекая на то, что совсем недавно

14-я дивизия получила оружие, доставленное из Советского Союза.

—Говоришь, хорошо вооружены? Не мы одни получили новое оружие... Да и получили далеко не в первую очередь. Без оружия не воюют. Правильно я говорю? —проговорил Мера под одобрительные кивки сидевших за столом.

Я не знал, как все же повернуть разговор в нужное русло, добиться своего от этого демагога. Я пытался представить себе, как бы действовал в такой обстановке Сыроежкин, как разговаривал бы с анархистами. Наверное, он принял бы приглашение отобедать, спокойно сел за стол и своей обаятельной манерой разговаривать, непосредственностью и всем своим видом, внушавшим каждому уважение и веру в его слова, смог бы получить от этого анархистского вожака необходимое.

Но Сыроежкнна рядом со мной не было.

—Что же мне сообщить генералу Вальтеру? -сдавленным голосом спросил я.

—О чем?

— Когда ваша дивизия перейдет в наступление?

—Это не так просто, как вам там кажется, пробормотал Мера.

—Против вас стоят всего два марокканских табора и один батальон иностранного легиона...

—Кто знает? Может быть, и больше, —небрежно бросил Мера.

—Тогда нужно немедленно организовать разведку для захвата пленных, —продолжил я.

—Пленные мавры не очень разговорчивы...

—А у вас уже были пленные мавры?

На этот вопрос я не получил ответа. Горечь все больше захлестывала меня. От волнения, усталости и, должно быть, от голода я испытывал легкое головокружение. Все это мешало мне спокойно вести разговор с этим скользким человеком. Выждав несколько минут, я продолжал;

—В соответствии с приказом командования фронта ваша дивизия должна была начать наступление еще три дня тому назад, —выпалил я.

—Откуда ты это взял?

—Мне известен приказ генерала Миахи.

—Кто ты такой, что явился сюда проверять, как мы выполняем приказы! —грозно прорычал Мера. Ты приехал командовать нами? Не туда приехал. Мы вольные анархисты и командовать собой никому не позволим!

Что было делать? Я был на грани отчаяния.

Он неожиданно поднялся из-за стола, за ним поднялись остальные, бросая на меня злобные взгляды. Сделав несколько шагов к двери, Мера так резко повернулся, что шедший за ним анархист едва не наткнулся на него. С яростью глядя на меня, он заговорил.

—Говоришь, боевая дивизия, боевой дух! Врешь! Все врешь! Я знаю, у вас говорят, что у анархистов нет побед на фронте. А знаешь ли ты, что без нас невозможна победа революции в Испании?

Его душила злоба. Затронутый вопрос был самым больным для анархистов.

—Победы будут! Будут победы! Вы еще в этом убедитесь!—кричал он. “ Мы не участвуем в правительстве, но дали согласие на создание регулярной армии. Я тоже за регулярную армию, хотя она и против моих анархистских убеждений и взглядов... Я, я был самым близким другом Дурутти! —задыхаясь, выкрикнул он.

—Я знаю об этом. Мы уважаем Дурутти, —пытаясь его успокоить, вставил я.

—Знаешь? Ни черта ты не знаешь! —опять заорал он, —Мы воюем вместе с коммунистами, социалистами и другими партиями против Франко, несмотря на наши политические разногласия. Потом, потом, после победы, мы поговорим обо всем!..

Это было довольно откровенно и многозначительно сказано. Для этого многозначительного "потом" анархисты и берегли свои части и полученное оружие, чтобы в удобный момент, после побед над мятежниками, захватить власть в стране.

Мера продолжал зло смотреть на меня, тяжело переводя дух. Воспользовавшись этим, я попытался вернуть его к цели своего приезда.

—Опасность угрожает всему Мадридскому фронту,—начал я. —А это значит, что угроза существует и для вашей дивизии. Надо немедленно действовать, иначе будет поздно. Товарищ Мера, поймите, поймите же! —чуть не с мольбой проговорил я.

Не знаю, подействовал ли на него мой тон или он уже успокоился и понял, что должен дать ответ, но, отвернувшись от меня, он бросил в сторону:

—Сегодня я еще ничего решить не могу. Сейчас поеду на передовую... Ты можешь остаться у нас до моего возвращения.

—Не могу ли я сопровождать вас?

—Нет!... У меня нет места в машине...

—Я могу поехать на своей следом за вами.

—Вот и оставайся с ней здесь! Я сказал все!

При этом он вновь зло посмотрел на меня и быстро вышел. За ним —все остальные, бросая злобные взгляды на меня и досадливые на остывавшую баранину.

Я оглянулся. В нескольких шагах от меня стоял встретивший меня капитан. Он холодно улыбался и, показал на стол, церемонно сказал:

—Сеньор майор, может быть, мы с вами все же пообедаем? Уж это, наверно, ничего не изменит.

Молча сев за стол, я быстро поел и сказал, что хочу проведать своих людей, оставшихся в саду с машиной.

—Они уже пообедали. Я побеспокоился об этом.

—Большое вам спасибо, —искренне сказал я, готовый многое простить этому анархисту за небольшую заботу о моих измученных товарищах.

Мы вышли в сад. Было время сиесты, свято соблюдаемой в этой бездеятельной дивизии. Всюду под деревьями спали сытые солдаты. Я написал записку и приказал Табе и Пиненту немедленно отвезти ее Грнше Грандэ и как можно быстрей вернуться обратно. Когда моя машина ушла, капитан спросил, не хотел я присутствовать на занятиях по тактике.

—На какую тему занятия? —спросил я.

—О тактике Махно.

—Какого Махно? —не сразу сообразив, в чем дело, спросил я.

—Это же ваш известный анархист. У него была своя армия. Одно время он воевал в союзе с Красной Армией против русских генералов.

—А потом? —задал я ему вопрос.

—Что потом?

—Вы сказали, что одно время он воевал вместе Красной Армией. Вот я и спрашиваю, что было потом, после того, как этого союза не стало?

—Ну, потом... потом Махно воевал самостоятельно...

—Против кого?

Капитан замялся. Очевидно, он уже пожалел, что начат этот разговор. Выждав некоторое время, я сказал, что тактика Махно неприменима к современной войне.

—Нет, почему же, —не очень уверенно заметил капитан.

Решив покончить с этим разговором, я откровенно сказал что Махно вообще никогда не был революционером и известен лишь как главарь погромной банды грабителей и убийц.

— Вы повторяете то, что коммунисты говорят о всех вождях анархистской партии, —с нескрываемым раздражением ответил мой собеседник.

Я извинился, сказав, что устал и не хотел бы вести этот бесполезный спор, —надо отдохнуть до приезда комдива.

Капитан провел меня в небольшую комнату на втором этаже виллы и тут же ушел. Я намеревался растянуться на диване, но в дверь комнаты кто-то постучался, а вслед за этим в нее проскользнул человек, которого я мельком заметил в столовой.

—Амиго-о-о, —протяжно произнес он и рассыпался дребезжащим смехом, —ке тал?. Расскажи, как вы воюете в Брунете?

Вошедший без приглашения уселся за стол. Заметив мой вопросительный взгляд, он назвал себя: Горки, командир батальона имени Бакунина. Горки, несомненно, был псевдоним, взятый в честь Максима Горького, которого анархисты почему-то причислили к своим политическим сторонникам. Решив в этом доме ничему не удивляться, я стал рассказывать Горки о ходе Брунетской операции, но скоро убедился, что слушает он меня без особого интереса. Из небрежно заданных, как бы между прочим, вопросов мне стало ясно, что больше всего его интересует, подойдут ли к нам резервы и каковы дальнейшие планы командования, если не удастся продвинуться южнее Брунете. Конечно, на эти вопросы я не давал определенных ответов.

Моему собеседнику было немногим более тридцати лет. На его худом смуглом лице с очень живыми, бегающими глазами, лежала печать напускного добродушия и простоватости, в нем чувствовалась укоренившаяся манера казаться проще, чем он был в действительности. Впрочем, его лицо не производило особого впечатления. Привлекали внимание его руки, очень подвижные, с длинными пальцами, слегка расплюснутыми на концах. Они беспрерывно двигались, скользили по столу, ощупывали лежавшие на нем вещи. И делал он это очень быстро и ловко. "Наверное, такие пальцы бывают у шулеров —ими они ощупывают крапленые карты —подумал я.

- Амиго! Грасиас! Адиос, - неожиданно на полуслове обрывая наш разговор, произнес он и тут же исчез.

Я раздумывал над целью этого странного визита но не придя ни к какому выводу, взял бинокль и вышел на плоскую крышу виллы. К югу, на местности, полого спускавшейся в сторону противника, виднелась небольшая полуразрушенная деревушка . Там проходил передним край правого фланга анархистском дивизии. Дальше, на протяжении нескольких километров до самой Брунете, простиралась труднопроходимая местность, вдоль которой у противника и у нас тянулась лишь редкая цепь постов.

Внизу послышался шум подъезжающих машин. Из-за парапета крыши я увидел большой лимузин, в котором сидел Мера. За ним во второй машине сидел Горки. Обе машины выехали на шоссе и помчались в сторону передовой, но, отъехав с километр, остановились. Горки пересел в автомобиль Мера, видимо, для какого-то разговора, так как минут через пять он вернулся в свою машину и направился в сторону передовой, а Мера не последовал за ним, а к моему удивлению, направился на север, в тыл...

Я вернулся в комнату, не раздеваясь лег на диван и сморенный усталостью последних дней, уснул. Я проспал до вечера, когда меня неистово стал тормошить Таба.

—Анархисты бегут?

—Как бегут! — спросонья, не понимая его, переспросил я.

—Они, видимо, видимо, открыли фронт и бегут в тыл. Да ты вставай, посмотри сам!

Я спустился на первый этаж, держа в руке не распечатанный пакет, привезенный мне Табой от Гриши.

—Где комдив?—спросил я одного из пробегавших офицеров.

—Он давно уехал...

Быстро наступала ночь, в потемках люди бегали по дому вытаскивая имущество и укладывая его в машины. Одна за другой они выезжали на шоссе и на большой скорости мчались на север, в тыл. Я разыскал знакомого мне капитана и спросил его, что все значит.

— Марокканцы прорвали фронт... нас окружают...мы отступаем... спасайтесь, пока не поздно... —бросил он на бегу.

Я с ужасом представил, как марокканские таборы бросятся в открытую анархистами брешь, войдут в тыл дивизии Вальтера и всей Брунетской группировке войск, окружат ее, и начнется резня. Страшно было думать о том, что может произойти.

Содрогаясь от нахлынувших мыслей, я стоял в прихожей дома, озираясь по сторонам, пока мой взгляд не упал на городской телефон. Я снял трубку и тотчас услыхал голос телефонистки. На мой вызов ответил дежурный по нашему отряду. Он сообщил, что весь отряд с Виктором уже часа два назад выехал на фронт, но приказу Гриши Грандэ, взяв с собой "тяжелое вооружение". "Значит, все будет в порядке, —с облегчением подумал я, —Григорий уж примет необходимые меры".

В Мадридском отряде герильерос имелось "тяжелое вооружение": три небольших бронеавтомобиля "фиат" и две итальянские танкетки с пулеметами. Это вооружение досталось отряду после разгрома итальянского экспедиционного корпуса под Гвадалахарой в марте 1937 года. "Сто шестьдесят бойцов нашего отряда выполнят свой долг в любых условиях", —подумал я.

Укоренившееся недоверие к анархистам мешало мне безоговорочно принять их версию о наступлении марокканцев, и я решил сам проверить эти сведения.

Мы направились в деревушку, находившуюся в четырех километрах от штаба дивизии. На ее южной окраине проходила передовая линия одного из батальонов 14-й дивизии. Навстречу нам попадались автомашины с солдатами и офицерами, а также пешие группы солдат. Все они бежали в тыл и на наши вопросы отвечали одним словом: "Морос! Морос!"

Но ничто не говорило о наступлении марокканцев. Со стороны фронта не было слышно ни выстрела, ни разрыва снарядов. Нас уже миновали последние группы бегущих, когда мы подъехали к перекрестку дорог, километрах в двух от деревушки. Одновременно с нами, с востока, к этому же перекрестку подкатила легковая машина с черно-красным анархистским флажком. Из нее вышел капитан.

— Стойте! —крикнул он нам. —Почему отступаем?

— Об этом мы и хотели спросить у вас, —ответил я. — Вы получили приказ об отступлении.

—Да нет, мы не получали такого приказа. Но нам позвонили из соседнего батальона, —при этом капитан указал рукой на деревушку, куда мы направлялись,—и сказали, что марокканцы перешли в наступление обходят нас. Но на участке моего батальона все спокойно, никаких признаков активности противник не проявляет... Здесь тоже не слышно боя, а все бегут. Что же произошло? —недоуменно спрашивал капитан.

—Это провокация "пятой колонны", —уверенным тоном сказал я ему. - Возвращайтесь к себе и оставайтесь на прежних позициях, а сюда вышлите взвод с пулеметами. Ведь ваши соседи оставили фронт, и, чего доброго, марокканцы и впрямь вздумают наступать, воспользовавшись их бегством, —ответил я ему.

—Но пока они не наступают...

—Они еще не разобрались, в чем дело, но, когда разберутся, будет уже поздно, —твердо проговорил я.

Мой решительный тон, видимо, произвел впечатление на капитана, и он, не спросив даже, кто я, коротко ответил.

—Слушаюсь! —И приказал солдату-шофер у повернуть назад.

Очередное предательство анархистов! Они хотят открыть фронт в самом опасном месте —между Мадридом и Брунете! Я решил догнать отступающие группы и попытаться уговорить их вернуться на позиции. Когда мы подъехали к развилке дороги, где накануне встретились с первым солдатом дивизии Мера, там стояло несколько грузовиков с людьми из моего отряда. Перед ними толпой сгрудились отстававшие анархисты.

Комиссар отряда Галарса Перес Перегрин что-то говорил солдатам. Пинент дал продолжительный сигнал и, уменьшив скорость, поехал на толпу, которая расступилась и пропустила нас, видимо, посчитав за своих. Перегрин вскочил на подножку нашем машины.

—Гриша Грандэ позади, с броневиками и танкетками, поедем к нему, —сказал он мне.

Я рассказал Грише все, что произошло за время моего пребывания в анархистской дивизии. Выслушав меня, он сказал:

—Мы еще попробуем уговорить их вернуться на брошенные позиции, а пока постарайся пробраться в покинутую этим батальоном деревушку, очень важно узнать, что предпринимают фашисты. Возьми один из броневичков.

Кроме трех человек —экипажа броневичка, к себе в машину мы взяли еще двоих бойцов с ручным пулеметом и на всей скорости помчались обратно по пустынной дороге.

Когда до деревушки осталось не более километра, остановились у купы деревьев. Броневичок и свою машину оставили там и, условившись о сигналах, осторожно двинулись пешком к околице.

Перед позициями, которые до бегства были заняты анархистами, в широкой развилке двух больших дорог, почти рядом с Мадридом, лежала пустынная местность. Заброшенные тропинки вились меж холмов и гранитных валунов. Полуразрушенная деревушка с купами низкорослых деревьев и сухой, безлистный кустарник не оживляли этого печального пейзажа.

Здесь на стороне мятежников, у дороги, ведущей из Мадрида к португальской границе, фронт занимали марокканцы. В их таборах были люди из близких друг другу племен рифов и кабилов из французского и испанского Марокко. Наряду с пожилыми солдатами,участниками нескольких африканских воин и восстаний, в таборах были совсем молодые парни, впервые взявшие в руки оружие. Как большинство колониальных солдат, навербованных из воинственных племен, марокканцы были обмануты своими вождями и фанатично настроены. Они еще не задумывались над тем, за чьи интересы и против кого воюют. Будучи слепым оружием Франко, они боролись против Испанской республики, которая могла дать свободу их давно угнетаемой родине. Из горных деревень Атласа их согнали в старые испанские пресидиос, на аэродромах Тетуана и Сеуты грузили в немецкие трех моторные "юнкерсы", присланные Гитлером, и за час перебрасывали на юг Испании. Здесь они быстро приходили в себя от непривычного путешествия по воздуху и, ступив па твердую землю, вновь видели, как и у себя на родине, пальмы, жаркое, как в Африке, солнце и недоступно гордых испанских офицеров, которых они презирали в душе, но и боялись их холодной жестокости.

Вместе с наемниками из иностранного легиона марокканцы сразу же были брошены в бой и быстро дошли до Мадрида, легко преодолев неумелое сопротивление слабо вооруженных и совсем не обученных отрядов народной милиций. Но здесь, в узких кварталах предместий Карабанчель и Каса-дель-Кампо, их встретили танки, в которых вместе с испанцами сидели таинственные "русос" и бойцы интербригад. Горных африканских стрелков отбросили и загнали в окопы, в которых они просидели почти два с половиной года. Попытки взять Мадрид осенью 1936 года стоили африканским "регулярес" сорока тысяч убитых и раненых.

...Этой ночью, как всегда, сотворив намаз, марокканцы нестройно запели свои тоскливые, протяжные песни, отдававшийся в ночи, как вой волков. С темнотой их боевые дозоры вылезли из траншей и тихо легли на теплые камни. Сгустились смутные тени, и непроницаемая чернота южной ночи окутала все вокруг.

В полуразрушенном каменном амбаре, где еще пахло сухим навозом, вокруг маленького костра сидели четыре марокканца из племени рифов. Горьковатый дымок тонкой струйкой подымался К потолку, расплываясь там серым облачком.

Пожилой риф —кабо, с седой щетиной на небритых щеках, в невысокой темно-красной феске, сидел, закрыв глаза, раскачивался в такт заунывной песне без слов. Это был старый, испытанный воин. Двенадцать лет тому назад он сражался в отрядах Абд дель Керима против французских и тех испанских генералов, за которых теперь шел умирать.

Напротив него сидел темнокожий юноша по имени Хафид. Его лицо, с узкими, небольшими глазами и широким носом, было сосредоточенно и угрюмо.

Они готовились ужинать, когда в амбар вбежал вестовой и сказал, что лейтенант вызывает кабо. Пожилой риф быстро поднялся и ушел вслед за вестовым. Он вскоре вернулся и приказал Хафиду собираться в разведку. По привычке Хафид ощупал патронташи у пояса, нож и вогнал патрон в ствол винтовки, поставив затвор на предохранитель. Он взял и курицу, которую собирался ощипать, и после некоторого колебания подвесил ее к поясу.

Они перелезли через бруствер траншей и поползли. Старый риф ощупывал руками тропинку. Временами они останавливались и слушали, припав к земле.

Метрах в ста от крайней лачуги деревушки, занятой анархистами, Хафид бесшумно сполз в отлогую яму. Чья-то тень метнулась на дне и зашуршала в кустах. Почти машинально он выстрелил в темноту и быстро зажал в зубах нож, готовясь к рукопашной схватке. Но визг вспугнутой им бродячей собаки успокоил его. Выстрел не всполошил противника. Это было странно и непонятно, как и то, что с вечера на позициях анархистов неожиданно раздавались крики и выстрелы, а затем все затихло. Наступившая темнота не дала возможности рассмотреть, что там происходило.

Кабо дал знак разойтись в разные стороны. Хафид пролез через дыру в стене и углубился в путаницу развалин. Все говорило о том, что противник по какой-то непонятной причине оставил свои позиции. Долго шарили марокканцы в лачугах, натыкаясь всюду на брошенные вещи и оружие.

Незадолго до этого к деревушке с северной стороны подошли и мы. Луна вставала, и черные тени потянулись от домов и деревьев. Таба бесшумно влез в крайний дом с выбитыми окнами и, ничего не обнаружив в нем, пошел по улочке к южной окраине, скрываясь в тени. Впереди, в нескольких десятках метров, его зоркие глаза заметили неясный силуэт человека, проскользнувшего в один из домов. Таба прислушался и уловил слабый шорох чьих-то крадущихся шагов. Они приближались, временами замирая. Таба влез в дом и прижался к стене у выбитого окна. Кто-то крался с внешней стороны по двору. Вот он лег на земле у второго окна лачуги. Таба выглянул и почти под собой увидел лежащего на земле человека, что-то высматривающего впереди. Во рту тот держал большой нож.

Где-то у руин раздался выстрел. Марокканец вздрогнул и стал медленно подниматься, но Таба по-кошачьи прыгнул ему на спину. Он крепко прижал голову своего противника к земле и одновременно вывернул за спину его правую руку. Это был старый и проверенный прием. Под коленом у Табы оказалась курица, что была привязана у пояса марроканца. Беззвучно рассмеявшись, Таба пригнулся к уху пленника и по-арабски сказал ему: "Лежи тихо! Курятник!"

Африканец был крепко прижат к земле и обезоружен. Он не видел своего врага, сидевшего на его спине, и ожидал удара ножа. Так бы он поступил сам, а поэтому иного исхода не ждал. Он считал, что наступил его последний час, и торопливо читал молитву аллаху. Но Таба и не думал разделываться с ним. Он вынул нож изо рта Хафида и, достав тонкий ремень, крепко связал позади руки пленного.

Таба был агитатором по натуре. Он уже не питал никакой вражды к своему пленнику и добродушно шептал тому на ухо:

—Не дрожи. Я тебя не трону. Ну зачем ты полез в эту драку? Кого пришел защищать? Сидел бы в своих горах, пас бы коз, разводил кур, если ты их так любишь. Эта война для тебя уже кончилась. Ну не дрожи. Клянусь аллахом, я тебя не трону...

В развалинах опять прогремел выстрел, на этот раз совсем близкий, и послышались голоса разведчиков. Через невысокий забор соседнего двора перелез старый риф-кабо и побежал к ближайшей купе деревьев. За ним шагах в десяти бежал наш боец-мексиканец Диего, раскручивая над головой свое лассо, с которым не расставался с самого приезда в Испанию. Он остановился на миг и ловко метнул большую петлю, которая, извиваясь, полетела вперед, настигая беглеца. Диего сильно дернул за конец, остававшийся в руках, и петля туго обхватила бежавшего, прижав его руки к телу. Неуловимым движением Диего подтянул к себе пленного, быстро опутал его лассо и повернул лицом вниз.

—Эй. Диего, я тоже поймал одного! —крикнул Таба.

—Тащи его сюда, —смеясь, ответил мексиканец.

Через несколько минут подошли еще два наших бойца. Не хватало только одного, андалузца Гарсиа. Таба посадил своего пленного под деревом рядом со старым рифом и стал рассказывать, как он его выследил и поймал. В это время через забор перелез Гарсиа. Его лицо было в крови. Увидев марокканцев, он бросился к ним с ножом, но Таба перехватил его руку.

—Зачем ты хочешь их убить? Они же пленные, и этого с них пока хватит, — сказал он.

—Всех их надо убивать: они не дают нам пощады! Попадись к ним, они сразу выпустят тебе кишки —выплевывая кровь из разбитого рта, шипел андалузец.

—А что случилось, что ты так распалился? — спросил Диего. —Это они тебе разбили морду?

—Да, они. Вот этот, —и Гарсиа показал на старого рифа, —метнул откуда-то свой проклятый нож...

—Ну хватит, —решил Диего, скручивая одной рукой сигарету.

—Всех мавров надо убивать! —не унимался Гарсиа.

—Ладно, амиго, успокойся. Мы не такие, как они. Мы же солдаты революции. Когда ты поймешь это? —добродушно сказал Таба. Он подошел к андалузцу и осторожно стал стирать куском бинта кровь с его лица.

И по мере того как тот успокаивался, продолжал. —Они темные люди. Им надо все объяснить, и тогда они пойдут с нами. Здорово он угодил тебе по зубам.

—Хорошо, что я успел подставить карабин и этим спас свое горло от лезвия. Понимаешь, нож перевернулся, и рукояткой мне высадило четыре передних зуба! —и Гарсиа разжал ладонь, показывая свои выбитые зубы.

—Ладно, брось их. Знаешь, я даже завидую тебе...

Все вопросительно посмотрели на Табу.

—Ей-богу, завидую, ребята. Теперь много дней он будет ходить к этой маленькой дантистке француженке в мадридский госпиталь. — И, обращаясь к Гарсиа продолжал: — Ты будешь сидеть перед ней, развалясь в кресле, а она будет копаться своими пальчиками в твоей разбитой пасти. И это будет каждый день. А потом она вставит тебе красивые фафоровые, нет, стальные зубы... Ах, как хорошо от нее пахнет, от этой маленькой францкзкой девочки!

—А ты откуда знаешь? — успокаиваясь спросил Гарсиа. На его лице появилась улыбка, скорее похожая на гримассу.

—Знаете амигос, она мне нравится. Вот я и пошел к ней, подвязав зубы платком.

—Ну и что, вылечила она тебя? —спросил Карлос.

—Она быстро узнала, что... и прогнала меня. —Все дружно захохотали, а Таба, не смущаясь, продолжал; —зато пять минут я видел ее совсем близко... Ее каштановые волосы касались моего лица. Эх, ребята, когда кончится война и мы вернемся к своим подружкам?

Никто больше не смеялся. Каждый из нас вспомнил в эту минуту чьи-то милые глаза и ласковые руки, кого-то на далекой родине...

Старый риф молча сидел, глядя в землю, ставшую под лунным светом пепельной. Луна стояла уже высоко, и тени укоротились. Молодой пленный все еще не мог понять, почему этот невысокий, кривоногий в марокканском бурнусе не только не убил его, но и не дал убить другому, тому худому, злому парню с разбитым лицом.

Я приказал бойцам разойтись и дать по нескольку очередей из пулеметов, чтобы продемонстрировать противнику, что на позициях анархистов ничего не изменилось. В нескольких домах мы разожгли очаги, и струйки дыма медленно потянулись к безоблачному небу, отчетливо вырисовываясь в свете луны.

Оставив трех бойцов в деревушке наблюдать за противником и взяв пленных в свою машину, мы тронулись в обратный путь.

У развилки дороги, где стоял наш отряд, теперь набралось сотни три анархистов, и еще к ним подходили небольшие группы беглецов. Мы подошли к ним и, указывая на своих пленных, сказали, что марокканцы и не думают наступать, а эти двое, захваченные нами, лишь разведчики. Толпа, вплотную стоявшая вокруг нашей машины, молча рассматривала марокканцев, никак не реагируя на наши слова. В сторонке, в нескольких шагах, стояли Гриша и комиссар Перегрин, метрах в двадцати от них —все остальные ваши люди с броневичками и танкетками.

К нам протиснулся Перегрин, стал на подножку нашей машины и обратился к анархистам.

—Товарищи!, —начал он, —противник еще не разобрался в том, что вы оставили свои позиции, поэтому надо быстро вернуться назад и быть готовыми к бою...

Но скрывавшиеся в толпе подстрекатели делали свое черное дело. Заглушая голос Перегрина, они стали громко требовать, чтобы всех пропустили в тыл. Эти требования поддержали другие, и толпа грозно загудела, но все же выпустила нас, дав возможность присоединиться к своим.

Я рассказал Григорию о том, что видел в деревне, и предложил, пока не поздно, послать в деревню хотя бы взвод: все же надо еще попытаться уговорить их,

—Это бесполезно. Они не вернутся, — убежденно ответил Григорий.

—Что будем делать?

—А то, что делают на фронте, когда часть предательски бросает свои позиции. Не хотят по-хорошему, заставим силой! —решительно проговорил Сыроежкин.

Стоявшим рядом с ним Перегрин жестом дал понять, что попытается еще раз поговорить с анархистами. Григорий кивнул в знак согласия, хотя по его виду можно было судить, что в успех он не верит.

Перегрин был послан я отряд Мадридским комитетом партии, и мы все очень скоро полюбили этого обаятельного мадридского рабочего. Немногим более тридцати лет, среднего роста, крепыш, с приятным округлым лицом, милой, застенчивой улыбкой, он обладал большим мужеством, непреклонном волей и храбростью. Это был, если так можно сказать, комиссар по натуре, который в самой сложной обстановке всегда действовал личным примером. После поражения испанской революции Перегрин приехал в Советский Союз. Во время Великой Отечественной войны он сражался в одном из наших партизанских отрядов, в тылу у гитлеровцев, а после ее окончания вернулся на подпольную партийную работу в Испанию и там погиб в фашистском застенке.

Итак, Перегрин направился к толпе шумевших анархистов. Вначале был слышен лишь его негромкий голос. Но вскоре толпа вновь зашумела, все громче и громче. Не спеша он прошел два десятка метров, отделявших толпу от наших людей. Подойдя к Григорию, он развел руками, давая понять, что попытка оказалась напрасной. Со стороны анархистов теперь раздавались громкие, угрожающие выкрики, их винтовки и пистолеты были направлены а пашу сторону.

В такой обстановке наше положение было исключительно сложным. Отважиться на решительные действия было совсем нелегко: дело связано с кровью... Но ведь перед нами были нарушители воинского долга! Если бы мы были наемниками, подобно головорезам из иностранною легиона Франко или из отряда русских белогвардейцев, также воевавших на стороне мятежников и интервентов, нам было бы наплевать на то, как действуют другие. Но мы пришли по просьбе республиканцев и считали себя частью испанской республиканской армии! Судьбе было угодно, чтобы наш маленький отряд, кстати, в большинстве состоявший из испанцев, оказался па пути людей, предательски обманутых и бегущих с фронта. Последствия этого бегства, вызванного политическими интригами анархистов, могли быть трагическими. Что же оставалось нам делать? Сыроежкин принял решение и, что самое главное, принял его быстро. Анархистов было значительно больше, они явно готовились напасть, несмотря на имеющиеся у нас броневики и танкеткн. Но и франкисты каждую минуту могли двинуться в образовавшуюся после бегства анархистов брешь, применив танки и авиацию. Никаких резервных частей в этом районе не было: все силы уже введены в бои. Я вопросительно смотрел на Григория. Он заменил короткую обойму в своем маузере на длинную, двадцатипятизарядную, вставил капсюли в две гранаты-лимонки и отдал последнее распоряжение двинуть бойцов отряда в обход толпы анархистов.

Увидев наше движение, анархисты первыми открыли огонь. В одно мгновение все смешалось. Полтораста бойцов нашего отряда приняли на себя этот неорганизованный, бешеный натиск вооруженной толпы. Послышались выстрелы, разрывы гранат, крики и вопли. Кровь потекла по асфальту. С маузером и гранатой в руках Григорий своим богатырским ростом возвышался над толпой.

Схватка была короткой. Броневички и танкетки дали нам преимущество.

На войне в Испании —в боях под Гвадалахарой, Теруэлем и на Эбро —всякое мне пришлось видеть. Но эта короткая схватка была особенно впечатляющей.

Анархисты сдались. Их вожаки и подстрекатели бежали. Наши люди стали строить солдат анархистской дивизии в колонну и немедля отправлять обратно на покинутые ими позиции. В это время бойцы отряда хоронили наших убитых и готовили раненых к отправке в мадридский госпиталь,

Гриша приказал оставить на дороге и тропинках заслоны из броневичков и танкеток, а остальным отойти в Тореладонес и там ждать дальнейших указаний на тот случай, если анархисты вздумают вновь бежать. На пути в Тореладонес мы встретили несколько машин. Это Мера со своим штабом возвращался на фронт. Я не знаю, или его перехватили, или он откуда-то скрытно наблюдал за тем, что происходило на дороге, а возможно, получил указание от вожаков ФАИ. Но он вернулся в дивизию и приступил к командованию. Наступать его дивизии так и не начала. В других условиях такого комдива, несомненно, сменили бы и отдали под суд. В сложной и путаной обстановке, царившей тогда на республиканской территории, анархисты все еще представляли некоторую силу, под их влиянием оставалась часть рабочих и крестьян, а в распоряжении их главарей имелось несколько вооруженных дивизий.

Весь день мы пробыли в этом районе, опасаясь еще какой-либо провокации со стороны анархистов. Ночью, по пути в Мадрид, мы проехали уснувший Тореладонес, где, прижавшись к домам, стояли вереницы машин и одинокие фигуры часовых бродили по улицам.

На окраине, в редкой оливковой рощице, горел костер, освещавший своим танцующим пламенем уродливые стволы старых олив, людей, сидевших вокруг костра, и стоявшую в стороне машину. В котелках варились рис и кофе. Таба сидел между пленными, поджав ноги. Все курили и слушали молодого марокканца Хафида —он рассказывал о себе.

—Выпьем с ними кофе, —сказал Гриша и подсел к костру. Мы выпили по кружке и поехали дальше, захватив с собой Табу. С присущим ему юмором он пересказал по пути нам то, что услыхал от Хафида.

Мы продолжали путь к Мадриду, спускаясь все ниже. Вот промелькнули наполовину разрушенные улицы Баррио де Тетуан возле северных предместий столицы. Здесь на каждом шагу попадались обгоревшие остовы домов, разрушенных воздушными бомбардировками. Начинался суровый Мадрид. Проезжая пустынными улицами, мы то погружались в густую тень, то попадали на ярко освещенные солнцем участки. Из подъездов домов несло устоявшимся запахом прогорклой асейты. Этот запах оставался, даже когда люди покидали дома.

Еще несколько минут —и вот мы дома, в отеле "Гэйлорд".

Первое, что мы узнали, войдя в подъезд, —нас срочно хочет видеть главный военный советник, командарм 2-го ранга Г. М. Штерн, которого в Испании называли Григоровичем. Выслушав нас, Григорий Михайлович сообщил, что вожаки ФАИ заявили "решительный протест" против якобы беспричинного нападения нашего отряда на один из батальонов 14-й анархистской дивизии. Пока еще никто не разобрался в истинных причинах этого дела, анархисты пытались таким путем прикрыть провокационное бегство своих людей с фронта. Они требовали выдать им "виновных" для сурового наказания к не останавливались перед прямыми угрозами разделаться самим, если их требование не будет выполнено.

—Я думаю, —сказал Штерн, —что будет лучше, если вы оба на время уедете из Мадрида или, еще лучше из Испании пока штаб Центрального фронта разберется в этом деле и неопровержимо докажет вину анархистов. Уезжайте, это необходимо для вашей личной безопасности.

В рядах анархистов было много уголовников, грабителем, настоящих гангстеров и профессиональных убийц. Толпы их вливались в анархистскую партию, воспользовавшись революцией, чтобы легализоваться и получить в руки оружие. Они не раз уже покушались на прославленных командиров-коммунистов, лучших военачальников республиканской армии.

История событий 1936—1939 годов в Испании уже насчитывала множество предательских актов со стороны анархистов. В ночь возвращения в Мадрид из-под Брунете мы вспоминали, как в октябре 1936 года из Каталонии "спасать Мадрид" прибыла трехтысячная колонна анархистов под командованием Буэнавентура Дурутти. С шумом и треском, под звуки оркестра прошла она по улицам Мадрида. Анархисты шли с таким видом, как будто уже разбили франкистов, обратили их в бегство и спасли Мадрид. Они потребовали поставить их на самый ответственный участок обороны столицы. К счастью, командование этого не сделало. Через три дня колонна анархистов позорно бежала с фронта под давлением марокканцев, а Дурутти, пытавшийся их остановить, был ими же убит. Дурутти —сторонник единства с коммунистами. Мне почему-то кажется, что он мог прийти к коммунистам, как это сделали многие другие, чей революционный путь в силу специфики испанской революции лежал через анархизм.

И это не единственный случай предательства. Два месяца назад, в мае 1937 года, 1500 анархистов и 1000 троцкистов из 29-й дивизии ПОУМ, снявшись с фронта, пришли в Барселону и начали вооруженное восстание против республиканского правительства и коммунистов. Двое суток в городе шли ожесточенные бои путчистов с правительственными войсками. И за этот короткий срок на улицах города было убито 950 человек и 2600 ранено!

Бегство же 14-й анархистской дивизии на фронте под Брунете было еще одним крупным предательством анархистов.

Итак, нам ничего другого не оставалось, как подчиниться приказу и уехать из Испании.

На рассвете на маленьком двухмоторном английском самолете "супер-драгой" мы поднялись с аэродрома Алькала де Энарес. Славный круглолицый летчик Веревко чуть ли не на бреющем полете вывел самолет к побережью и, минуя Валенсию, направил его на север.

Еще через два часа мы произвели посадку на аэродроме Сабадель, на каталонской базе наших летчиков вблизи Барселоны, и оттуда на автомобиле продолжили путь к французской границе.

За уже знакомым пограничным туннелем на первой французской станцни Сербер, мы ждали вечернего поезда на Париж. Ни солнечный день, ни яркие краски безмятежного мирного французского городка не рассеяли нашего мрачного настроения. Мы думали о том, что, быть может в Париже нас ожидает приказ вернуться в Москву. Как в Центре посмотрят на историю с 14-й анархистской дивизией? Обстановка в Испании оставалась сложной и неясной.

С такими мыслями утром следующего дня мы прибыли в Париж. Небольшой отель "Монталюмбер", недалеко от советского посольства, встретил нас скромным уютом. Мы сразу же отправились в посольство. Никаких распоряжении там пока не было. И все же беспокойство не покидало нас. Что будет завтра?

Жизнь во Франции, в Париже, представляла разительный контраст с суровой обстановкой в Испании и особенно в осажденном Мадриде. Нам казалось, что все французы веселы и безмятежны. Изобилие продуктов и витрины магазинов, заполненные всевозможными товарами, говорили о богатстве страны, уверенной в своем благополучии и безоблачном будущем. Но это было только внешнее впечатление. Прогрессивные люди Франции, прежде всего коммунисты, настойчиво предупреждали, что победа фашизма в Испании таит для Франции огромную опасность. Правительство социалиста Леона Блюма не хотело понять этого. Оно не пропускало в Испанию вооружение, идущие из Советского Союза, и тем самым способствовало победе Франко и германо-итальянских интервентов. Пройдет всего три года —в июне 1940 года Франции будет побеждена гитлеровской Германией, Париж —оккупирован. Но в августе 1937 года, когда мы с Григорием оказались в этом шумком городе, мало кто предполагал такое.

Изобилие, сытость и беспечность Франции произвели на нас тогда гнетущее впечатление. Мы не могли отделаться от чувства неловкости, ведь недалеко отсюда была покинутая нами Испания, объятая огнем ожесточенной ВОЙНЫ, голодная, страдающая, истекающая кровью...

Почти все дни мы проводили в отеле, валяясь на постелях и мучительно стараясь предугадать: вернемся мы еще в Испанию или нам прикажут ехать домой. С тайной дрожью каждое утро мы направлялись в посольство осведомляться о новостях. Но их не было. Так шли дни за днями. Не забыли ли про нас?

Наконец на седьмой день пребывания в Париже в посольстве нам сообщили, что мы можем вернуться в Испанию. Меланхолическое настроение улетучилось в одно мгновение. Мы помчались в ближайшее транспортное бюро и купили билеты на вечерний поезд, идущий в Сербер. Затем в гастрономическом магазине закупили большое количество консервов, копченых колбас, сахара и конфет —всего того, чего так не хватало в Мадриде. Нужно было вернуться в отряд с гостинцами,

Поезд с вокзала Ке д’Орсэ отходил в одиннадцать часов вечера. Мы сразу приехали на вокзал и, заранее загрузив купе покупками, легли спать. В полночь я проснулся и увидел, что Гриша не спит, курит. Не спалось и мне, возвращение в Испанию волновало нас, мы не могли дождаться границы. Вот и Сербер в лучах ослепительного солнца. За туннелем —в городке Портбу, у перрона нас ждал Пако со своим "паккардом". Мы вновь помчались по дорогам Испании.

Еще через день я опять был в Мадриде среди бойцов отряда и слушал их рассказы о том, что произошло за время нашего отсутствия.

Случилось так, что в Испании встретились Григорий Сыроежкин  и Лев Савинков, сын того самого Бориса Савинкова, борьба с которым составила одну из самых ярких страниц биографии молодого Григория.

Среднего роста, аккуратно скроенный, стройный, со строгим лицом, украшенным выразительными, немного грустными глазами, с тонко подстриженными на испанский манер усиками, Лев Савинков проявлял в работе отвагу и ум. Не без участии Григория он получил офицерский чин и с достоинством носил офицерскую форму капитана испанской республиканской армии.

Иногда втроем мы засиживались за вечерней трапезой. Я был единственным человеком, знавшим, что связывает этих двух людей.

Однажды молодой Савинков задумчиво сказал:

—О моем отце говорят разное. Но он был не из трусливого десятка...

—Да, храбрости ему было не занимать, —заметил Григорий, думая о чем-то своем. Наверное, о тех далеких и жестоких 20-х годах. Вероятно, что-то мелькнуло в глазах Сыроежкина, потому что Лев спросил:

—Вам случайно не довелось встречаться с ним?

—Нет, не приходилось, —ответил Сыроежкин. —Но слышал о нем много. —Он хотел перевести разговор на другую тему. —Какое эго теперь имеет значение!... Зачем ворошить прошлое? Мы —в Испании, И мы знаем, почему мы здесь... Это главное...

Трудно было придумать более жестокий парадокс: сын сражался в Испании за дело, борьбе с которым отец посвятил свою жизнь. Ведь в одном из писем писателю-белоэмигранту М. А. Арцыбашеву Борис Савинков писал: "Не знаю, как Вам, фашизм мне близок и психологически и идейно..."

Вряд ли об этом знал сын.

В 1937 году Льву Савинкову было, наверное, немногим более двадцати лет. Способный молодой человек многого достиг самообразованием, был начитан и достаточно широко развит. К тому же, несмотря на свою молодость, имел уже поучительный жизненный опыт. В отрядах 14-го партизанского корпуса такие люди были полезны и тем, что знали несколько иностранных языков: Лев Савинков свободно владел не только французским языком, но и английским, немецким, польским и испанским.

Действия отрядов герильерос в тылу у франкистов, связанный с этим риск, острота ощущений, по всей вероятности, импонировали наследственным чертам характера Льва.

Он быстро овладел командными навыками, усвоил партизанскую тактику, хорошо изучил подрывное дело и очень умело применял его на заданиях, всегда действуя точно и аккуратно, Но при всем этом был он несколько замкнутым, не очень общительным, держался как-то обособленно и близко не сходился с товарищами по отряду.

Держался корректно, не навязывался на дружбу или особую близость —мы оставались с ним на "вы", хотя довольно часто виделись.

Как-то раз Лев заговорил об отце. Он спрашивал, читали ли мы книги "То, чего не было", "Конь бледный" и "Конь вороной", написанные Борисом Савинковым. Сожалея о самоубийстве отца, он говорил, что отец "вольная птица", что он не мог жить взаперти. Дескать, его надо было отпустить.

Лицо Григория сразу стало жестким: он знал цену контрреволюции, белогвардейщине, и ничто но могло примирить его с ними. Разве мог он забыть зверства контрреволюционного подполья савинковщины, друзей, потерянным в схватках с ним?!

Но в Испании к белоэмигрантам, сражавшимся на стороне республики в интербригадах и отрядах 14-го партизанского корпуса, Сыроежкин относился терпимо. Да, терпимо. Не более.

Он понимал, что эти люди, сражаясь за республиканскую Испанию, хотели искупить свои собственные грехи или грехи своих отцов и заслужить этим право вернуться па Родину, Сыроежкин ценил тех из них, кто проявлял храбрость. Их он отмечал, ходатайствовал о присвоений офицерских звании, назначал командирами групп, но делал это возможно незаметнее, чтобы они даже не догадывались, что инициатива исходила от него.

В эмигрантских кругах Франции Льва Савинкова считали талантливым поэтом и способным прозаиком. Он писал стихи по-русски и прозу по-французски.

Однажды на биваке в горах Сьерра-де-Гвадаррамы мы сидели под высокими соснами. Лева стал читать свои стихи. Дышали они мужеством и романтикой.

—Хорошие стихи, —искренне сказал я.

Молодой Савинков поднялся с земли, сделал несколько шагов, потом опять сел и обхватил колени руками,

—Я расскажу вам кое-что из своей жизни... —начал он. —В 1933 году мне удалось получить место шофера на грузовике-бензовозе. Дни и ночи развозил я бензин по заправочным станциям. Каждый из нас имел жесткое расписание. За опоздание с доставкой бензина нас штрафовали, а за лишнюю поездку выплачивали небольшую премию. Вот и носились мы до изнеможения как одержимые, чтобы получить лишний франк.

Кто не умел вовремя остановиться, засыпал за рулем —это приводило или к столкновению с встречной машиной, или грозило опасностью свалиться под откос и сгореть вместе с цистерной. Жестокая гонка день за днем, страшная, изнуряющая жизнь...

Пассажиры шикарных автомобилей, проносившиеся мимо нас на Лазурный берег, наверное, даже не подозревали о наших мучениях, —продолжал он. —Когда мои глаза начинали слипаться и становилось трудно бороться с непреодолимым желанием заснуть, несмотря на то, что цистерна мчалась на скорости восемьдесят километров в час, я съезжал на обочину, останавливал машину и бросался под нее, чтобы моментально заснуть хотя бы на полчаса и вновь обрести ясное зрение.

Так продолжалось изо дня в день, месяц за месяцем. Рев мотора я слышал даже, когда попадал домой и засыпал в своей постели. Этот рев, казалось, вошел в мой мозг... Многие завидовали мне...  В те годы во Франции было много безработных. Особенно среди эмигрантов и иностранцев. Но я не мог больше тянуть эту каторжную лямку... Я нашел новую работу. Я стал шофером у богатого француза, владельца крупных предприятий и плантаций в колониях. Теперь я сидел за рулем сверкающей лаком легковой машины. Мой рабочий день начинался поздно, когда просыпался патрон. Часами я ожидал его у подъездов, имея возможность читать и даже писать. По вечерам я отвозил хозяина в клуб или еще куда-нибудь и опять допоздна ожидал его.

В первый месяц работы мне не было сделано ни одного замечания, но заплатили меньше, чем прежнему шоферу. Мое самолюбие было задето, но я не стал спорить с мажордомом, выплачивавшим жалованье домашней прислуге. Я выжидал, и когда мне показалось, что патрон пребывает в благодушном настроении, спросил его, доволен ли он моей работой. "Вполне. Вы управляете машиной даже лучше прежнего шофера", —сказал он мне. "Прошу прощения, месье, почему же мне платят меньше, чем платили ему?". —・・Потому что вы, по крайней мере, на двадцать пять лет моложе его, а большое жалованье только испортило бы вас... Впрочем, если вас не устраивает жалованье, вы можете в любое время получить расчет!.."

Я ушел от него и долгие дни был безработным.

Лев Савинков замолк. Что стояло за этим молчанием, можно было лишь догадываться.

...За несколько месяцев до окончания воины в Испании, осенью 1938 года, мы помогли ему вернуться во Францию. И опять главную роль в этом сыграл Григорий Сыроежкин. Но Лев не знал об этом, да и не должен был знать.

Впереди у нас была еще одна встреча. В один из последних дней пребывания в Париже, в марте 1939 года, возвращаясь домой из Испании, я шел под аркадами старинных зданий, обрамляющих Вандомскую площадь. Еще издали, невдалеке от входа в фешенебельный отель "Риц", заметил газетный киоск и, подойдя к нему, стал рассматривать разложенные на прилавке журналы. Отобрав несколько из них, я протянул продавцу деньги, не глядя на него. Когда его рука вернула мне сдачу, я поднял глаза. Передо мной стоял Лев Савинков, с которым я расстался несколько месяцев назад в Испании. Теперь отважный боец 14-го партизанского корпуса испанской республиканской армии продавал на улице газеты, чтобы заработать себе на хлеб.

Спустя много лет в одном из полученных мною писем бывший эмигрант Георгий Шибанов, сражавшийся в одной из интернациональных бригад в Испании, позже возглавлявший боевую организацию Сопротивления во Франции, которая называлась "Союз русских патриотов", писал мне, что в его отряде был Лев Савинков. В дни знаменитого парижского восстания в августе 1944 года Лев входил в группу, поднявшую красный флаг над зданием советского посольства в Париже на улице Гренель. Значит, он продолжал идти по пути, начатому в Испании.

 

НОВОГОДНЯЯ ВСТРЕЧА С ЛЕГИОНОМ "КОНДОР"

В очередной раз Григорий появился у нас в Мадриде в декабре 1937 года. На Леванте, под Теруэлем, шли ожесточенные бои.

Как всегда, за Сыроежкиным шел его молчаливый шофер Пако. Он поставил сумку с продуктами на стул у двери и обменялся с Гришей немыми жестами, как в пантомиме. Мы извлекли из сумки французские консервы, вино и галеты.

—На обед у вас, наверное, опять артиллерийский мул? — не без иронии спросил Гриша.

Он был недалек от истины. Мадрид находился на голодном пайке. На кухню "Гэйлорда" нередко поступали туши мулов, которые уже не могли таскать пушки в артиллерии Бифштексы из мяса этих животных были похожи на подметки от старых сапог. Однако мы находили их вкусными. Иногда удавалось достать в деревнях барана, и тогда мы устраивали настоящие пиршества.

После обеда Гриша попросил карту и, расстелив ее на столе, стал изучать территорию к востоку от Мадрида.

—Сколько до Бриуэги? — спросмл он.

—Примерно девяносто километров...

Он посмотрел на часы.

—Поехали. Берем твою машину.

—Сколько возьмем людей?

—Двух автоматчиков - Табу и Чико. Продукты на три дня...

Через полчаса мы тронулись в путь, заехали в предместье Лас-Вегас, где размещался отряд, захватили двух постоянных попутчиков и помчались по дороге на Гвадалахару.

За Алькала-де-Энарес мой шофер матрос Пинент снял глушитель, и мощный лимузин взревел как самолет. Дорога к этому фронту, тихому после разгрома итальянского корпуса в марте, была пустынной. Почти не сбавляя скорости, мы проносились мимо населенных пунктов. Проехали Гвадалахару и за Торихой повернули направо.

Часам к четырем дня прибыли в Бриуэгу и медленно покатили по ее главной улице, спускавшейся полукругом вниз, ко дну долины. Городок был основательно разбит, когда из него вышибали итальянцев. Но часть жителей вернулась к родным очагам, уже чувствовалась жизнь в этом городе, отдаленном от передовых постов фронта всего на несколько километров.

На Гвадалахарском фронте стояли две анархистские дивизии: 14-я под командованием уже известного Мера, одного из вожаков ФАИ (она была переброшена сюда, на спокойный участок фронта, после предательского бегства под Брунете), и 33-я — под командованием некоего Морено. Конечно, нам не хотелось опять встретиться с Мера. И поскольку обе дивизий стояли на флангах одного и того же участка фронта, мы направились на правый фланг, в дивизию Морено.

Доверять анархистам у нас не было решительно никаких оснований.

Особенно насторожили нас сведения о том, что командиры анархистских частей имели указания от ФАИ не ввязываться в бои на фронтах, сохранять личный состав и вооружение своих частей. По замыслам деятелей ФАИ, сразу после подавления мятежников Франко, когда коммунисты будут обескровлены и ослаблены, анархистские части должны были выступить, чтобы захватить власть в стране и установить свой режим.

И все же Григорий приказал ехать в штаб 33-й дивизии. Что же он задумал на сей раз?

Я рассказал Григорию о Морено, что знал. Этот человек, хотя и был интеллигентен с виду, производил двойственное впечатление,. Трудно было определить, кем он был до войны, но одно ясно —не военным. О своей жизни предпочитал помалкивать. Знакомые мне командиры тоже ничего определенного о его прошлом сказать не могли. За год пребывания на посту командира дивизии, по-видимому, он все же набрался "военного духа". Своих подчиненных держал в руках, и распущенности в его подразделениях не чувствовалось, хотя установить даже относительный воинский порядок среди анархистов было делом нелегким. Морено, видимо, был человеком волевым, достаточно тонким и хитрым, хотя внешне производил впечатление типичного меланхолика.

Когда я впервые приехал к нему, чтобы выяснить возможность перехода группы на участке его дивизии, у меня не было уверенности в том, что он согласятся. Пускать через свои линии людей из разведывательно-диверсионных отрядов, да еще когда ими командуют русские добровольцы, по мнению некоторых командиров, было делом, чреватым неприятностями, ведь это могло вызвать ответные действия противника. Но в тот первый раз Морено не возражал против нашего рейда и лично проводил нас на участок одного из батальонов, чем избавил от разговоров и объяснений с другими его подчиненными. На этот раз он так же сдержан, но-приветливо встретил нас, как и прежде.

Правый фланг Гвадалахарского фронта, занимаемый 33-й дивизией, упирался в обширную пустынную местность Альбаррасин, отделявшую Новую Кастилию от Арагона. Эта гористая пустыня без рек и лесов находилась в центре Пиренейского полуострова. Она тянулась примерно на 150 километров с северо-запада на юго-восток и в ширину занимала пространство не менее 60 километров. За ней простирался тыл Теруэльского фронта противника. Вдоль западной границы Альбаррасина в редких селениях стояли небольшие посты республиканцев, а со стороны противника такие же посты находились на востоке.

Вот где-то здесь Григорий и решил перебросить группу из Мадридского отряда, чтобы понаблюдать за движением войск противника в тылу Теруэльского фронта, постараться захватить на ночных дорогах автомашину с офицерами, а если окажется возможным, то и совершить диверсию на одном из полевых аэродромов германского легиона "Кондор", активно действовавшего против наших частей.

Не доверяя анархистам, Григорий хотел скрыть смысл этой трудной операции от Морено, а поэтому решил группу в 12 человек доставить из Мадрида в намеченный им пункт на границе Альбаррасина, минуя Брнуэгу.

А пока мы были гостями Морено. В первый вечер отправились в город. Сгущались сумерки. Шел снег. Спустившись по улице, мы подошли к мрачной громаде старинного собора. Двери храма были открыты, за ними густел бархатный мрак, доносились приглушенные звуки органа. Мы вошли и остановились в нескольких шагах от двери. Под стертыми плитами пола была могила какого-то испанского поэта. Пахло пылью и плесенью. От стен храма веяло холодом. Над нами, на высоких хорах, едва мерцал слабый огонек церковной свечи, не разгонявший густого мрака. Невидимый органист играл медленный, торжественный хорал, и звуки его как бы плыли и почти зримо наполняли черную пустоту церкви. В паузах слышались тяжелые вздохи больших, как в кузнице, мехов, гнавших воздух в свирели древнего, охрипшего органа. Гриша молча слушал музыку, подняв голову к мерцавшему огоньку свечи,..

Потом мы шли но совсем уже темным улицам в штаб, где Морено ждал нас с ужином.

—Хорошо он играет, душу бередит, —проговорил Григорий, когда мы подошли к штабу.

Прошло два дня.

28 декабря ночью отправленный в отряд шофер Пинент привез сообщение, что группа сосредоточена на указанном Гришей месте. Мы распрощались с Морено и направились в Саседон, сказав, что едем в Валенсию. Но у Саседона свернули на Алькосер, а оттуда —на север и, проделав трудный путь по узкой горной дороге, к вечеру достигли последнего пункта, деревушки Заорехас, у которой кончалась дорога, вернее, тропа. Дальше начиналась путаница невысоких голых гор Альбаррасина. Для наших бойцов-испанцев, в большинстве южан, суровая зима и мороз, достигавший 20 градусов, были непривычными. Но и бойцам-интернационалистам ненамного легче. У нас в отряде, как и во всей испанской армии, отсутствовало подходящее зимнее обмундирование. Григорий все это видел. В ночь перед выступлением группы в поход он говорил бойцам:

—Чтобы не замерзнуть в этой пустыне, шестьдесят километров надо пройти с короткими остановками, а лучше совсем без них. Для этого надо плотно поесть. Так мы делали в гражданскую войну в России, а у нас зимы посуровей, морозы достигали сорока градусов...

В большом камине крестьянского дома мы зажарили на вертеле жирного барана, половину съели, а остальное группа взяла с собой. По приказу Сыроежкина все густо смазали лица бараньим жиром, во фляжки налили коньяк, благо в Испании при нехватке продуктов вина всегда вдоволь.

Плотная еда, коньяк согрели людей и, предводительствуемая неутомимым Табой группа бодро Тронулась в путь.

За околицей обрушились порывы ледяного ветра, крутилась поземка, и в предрассветном сумраке впереди не было видно ни гор, ни неба —все сливалось и сплошную белесую завесу. Вскоре группа из двенадцати человек скрылась, растаяв в снежной пустыне.

Григорий, два наших шофера, автоматчик Карлос Пинтадо,  и я остались в Заорехасе, к радости нескольких солдат здешнего поста, почти одичавших в покинутой жителями деревушке.

Два дня и две ночи ждали мы возвращения группы. Время тянулось медленно. В подслеповатое окошко каменной хижины виднелись бесконечные заснеженные холмы Альбаррасина, и негде было остановить взгляда на их унылых склонах.

Сидя у большого крестьянского очага-камина, в котором горели дубовые чурки, мы с наслаждением погружались в воспоминания. Была неизъяснимая прелесть в том, чтобы говорить о далекой Родине. Как всегда в такие часы, Чико играл на гитаре.

Вот уж не могу вспомнить, когда именно услыхал от Григория о его "северной одиссее". Но, перебирая в памяти все события нашей жизни в Испании, думаю, что скорее всего там, в занесенной снегом испанской деревушке, чем-то напоминавшей наш север, рассказал он эту захватывающую историю.

Конечно, рассказ его был без подробностей, к тому же спустя тридцать с лишним лет не все сохранила и моя память. Но в 1966 году, когда в "Комсомольской правде" я опубликовал очерк о Сыроежкине, в редакцию написал человек, оказавшийся участником той двухлетней экспедиции в Якутию. Это был Борис Александрович Леванов. А когда я заканчивал работу над этой книгой и две главы из нее были опубликованы в журнале "Молодой коммунист", на публикацию отозвались два чекиста, работавших в Якутии в послевоенные годы. Любомир Жженых и Виктор Фролов —люди молодого поколения. Им не довелось быть соратниками Григория Сыроежкина, но о его делах они знали из рассказов якутских старожилов и не очень уж богатых материалов, сохранившихся в архивах.

Эти три человека дали возможность полнее восстановить забытые страницы истории участия Григория Сыроежкина в становлении Советской власти в Якутии. Но многие подробности его "северной одиссеи" так и остались неизвестными.

 

"СЕВЕРНАЯ ОДИССЕЯ"

Всякое было в судьбе Григория Сыроежкина: жесточайшие схватки с бандитами, сложные ситуации в стане врагов, горечь потери близких друзей. Он был готов ко всему. Кроме одною, пожалуй; что жизнь потребует от него стать... исследователем-географом, экономистом и даже полярником. Все это ему пришлось освоить в Якутской экспедиций. Этот двухлетний период занимает особое место в сложной и многообразной биографии Сыроежкина.

На севере Якутии в 1918—1924 годах словно существовал некий обособленный мир. Обстановка там напоминала ту, что описал Джек Лондон в своих рассказах об Аляске. Героями их были или честные и сильные люди с высоким представлением о долге, или отчаянные авантюристы, которые вступали в борьбу с суровыми силами природы, но всегда были одиночками, действовавшими на свой страх и риск. Ими руководила жажда наживы, их влекло золото, ради которого они ставили на карту жизнь. "Поймать быстрокрылую фортуну" разбогатеть, а затем вернуться из ледяного ада в благодатный, мягкий климат южных краев и зажить там безмятежной жизнью, в богатстве и довольстве —это было и , пределом их мечтаний.

Да, природа Северной Якутии, суровая и неумолимая, и прежняя жизнь напоминали Аляску. Но новые люди, люди советского времени, были иными. Они пришли сюда, преодолевая величайшее физическое и моральное напряжение, подвергаясь смертельной опасности ради высоких революционных идеалов. Никто из них не думал о золоте, хотя оно лежало у них под ногами. Это была особая, новая порода людей, рожденных революцией.

Григория Сыроежки на послали туда бороться с контрреволюционным повстанчеством и бандитизмом, все еще существовавшими там, подобно тлеющим углям уже потушенного пожара. Предшественники Сыроежкина, действовавшие в этих районах, часто не были искушены в тонкостях чекистской работы и шли напрямик. Но метод открытых военных действии был малопригоден в этих условиях.

На обширной, еще мало исследованной и труднодоступной территории Якутской Автономной Советской

Республики, покрытой горами, дремучей тайгой и болотистой тундрой, установление нового порядка было сопряжено с огромными трудностями и преодолением яростного сопротивления местных контрреволюционных

элементов. Разгоравшаяся в то время в Якутии ожесточенная классовая борьба являлась продолжением

Великой Октябрьской революции. В ней было множество героических эпизодов, она была проникнута революционным пафосом и романтикой.

В то время обстановка благоприятствовала местным контрреволюционерам. Промышленность в Якутии была развита слабо. Все товары и продовольствие были привозными. Пролетариат —малочисленным. Тем не менее он вместе с красноармейскими отрядами и чекистами из Центра боролся за упрочение Советской власти. Мало было в Якутии собственной интеллигенции. Да и происходила она из среды купечества, служителей культа и кулаков —тойонов.

Эти люди оказывали заметное влияние на местное население, особенно в отдаленных районах и на транспортных магистралях по притокам Алдана. Там обосновалось немало богатеев, владевших большими стадами оленей и табунами лошадей, занимавшихся извозом и сплавом грузов, доставляемых в Аян и Охотск, переправляемых через Нелькан и Оймякон в Якутск и на Индигирку.

Передвижение в этих местах больших или малых отрядов без поддержки местного населения было невозможно, как было невозможно и сохранить в секрете их маршруты.

Население находилось в долговой кабале у купцов и тойонов. Кочующие тунгусы, эти честные и наивные охотники, привозили меха в уплату долгов своих дедов детям бывших купцов, не имевшим понятия об этих долгах. При этом тунгусы еще просили простить их за то, что не вовремя возвращают долги. Такая психологическая зависимость от кулаков и купцов зачастую не давала возможности даже сочувствующим Советской власти беднякам вставать на ее защиту.

Белогвардейские бандиты то там, то здесь поднимали восстания. Купцы Япыгин, Юсуп Гамбаров, Филиппов, Борисов и другие содержали даже свои вооруженные отряды. Контрреволюционное движение поддерживали и финансировали купцы- миллионеры Кушнарев, Никифоров и другие.

В 1923 году организованные банды в основном удалось ликвидировать, но некоторые офицеры сумели бежать и скрыться в тайге, в более северных широтах Якутии, по притокам рек Индигирки и Колымы. Каждую весну с наступлением распутицы, когда разливались реки, им удавалось поднимать часть населения на восстание. Они уже, конечно, не задавались целью свергнуть Советскую власть во всей Якутии и захватить Иркутск, но занимались убийством представителей власти грабежами и насилиями.

С наступлением зимы, когда становились реки и открывался санный путь, правительство присылало красноармейские отряды для ликвидации банд. Но главари опять скрывались в тайге и гористых местностях. А когда красноармейцы, прервав безуспешную погоню, возвращались в Якутск, бандиты, бывало, нападали на них из засад.

29 февраля 1928 года Григорий Сыроежкин появился в Верхоянске, возглавляя Северную оперативную группу. В его распоряжении было совсем немного людей.

Внимательно изучал он историю края, страницы гражданской войны в Сибири.

...Вскоре после разгрома Колчака, когда 5-я Красная Армия разбила и изгнала остатки армии адмирала из ДВК, якутские националисты рассчитывали на помощь со стороны Японии. Они послали туда священника Сивцева, слывшего искусным дипломатом, просить японского императора установить протекторат над Якутией, обещая "пристегнуть" к ней и все побережье Охотского моря, хотя оно и не входило в ее территорию. Но так как в Охотске уже была Советская власть, дипломатического делегата нужно было отправить нелегально. Поп Сивцев был так мал ростом, что его спрятали в угольный мешок и погрузили на японский пароход, стоявший в Охотске на рейде. Но японская военщина была уже по горло сыта безуспешной борьбой с партизанами и незадолго до приезда Сивцева эвакуировала свои войска из Сибири.

Миссия попа оказалась безрезультатной. В это время в Хабаровске с группой преданных ему офицеров отсиживался колчаковский генерал Пепеляев, выдававший себя за поборника народа, якобы несогласного с репрессивной политикой Колчака в отношении крестьян. Якутские повстанцы во главе с эсером Куликовским решили пригласить Пепеляева в качестве военного руководителя. Они уверяли его, что вся Якутия охвачена восстанием и только ждет опытных офицеров, могущих взять на себя руководство движением, чтобы окончательно сбросить Советскую власть. Так совместно с Пепеляевым был разработан план высадки па Охотском побережье где по правым притокам Алдана действовали банды Яныгина, Коробейникова, Артемьева, Гамбарова и других. Их целью было спуститься вниз по течению и захватить Якутск, потом подняться по Лене и взять Иркутск, где эсеры подготавливали восстание.

Пепеляев ухватился за это предложение. В Харбине и Владивостоке было навербовано еще некоторое количество авантюристов из армии Дидерикса, который созвал во Владивостоке земский собор из числа разгромленных в Сибири белобандитов и всякого сброда. На этом сборе было постановлено восстановить в России монархию.

Высадившись на побережье, пепеляевцы начали поход на Якутию. Борьба с пепеляевщеной и ее остатками была наполнена многими трагическими эпизодами. Так, против  Пепеляева был двинут красноармейский отряд под командой красного командира Строды. Он двигался к Нелькану, главной базе бандитов. Но Строда не мог получить достоверных сведений о противнике, и войска белобандитов во главе с самим Пепеляевым, генералами Вишневским, Ракитиным и другими окружили отряд Строды и несколько недель держали его в осаде. Расстояние между осажденными и атакующими дошло до 30 метров. Отряд Строды нес большие потери, но не сдавался, хотя оставался без пищи и воды, без медикаментов и перевязочных средств, без дров, хлеба и без транспортных средств. Пили окровавленный снег, растопленным в котелках, ели мясо павших лошадей, а из замерзших трупов своих бойцов и пепеляевцев строили баррикады. Значительная часть отряда Строды погибла, сам командир был ранен. Положение казалось безнадежным. На неоднократные предложения пепеляевцев сдаться отряд отвечал пением "Интернационала", исполняемым под гармошку, и вывешивал красное знамя с портретом Ленина. Оставшиеся в живых бойцы решили, когда враги ворвутся в их расположение, взорвать себя вместе с ними. Для этой цели в погребе последней обороняемой избы они сосредоточили весь запас патронов, гранат и пороха. И так они продержались, пока не пришла помощь...

Внимательно изучив все, что происходило до него, Григорий, конечно, не исключал необходимости вооруженной борьбы с бандитами, но считал, что в первую очередь надо изменить условия, с тем чтобы они не позволяли бандитским вожакам поднимать местное население против власти. Нужно было выбить почву из-под ног бандитов, разрушить веками сложившуюся зависимость от богачей, и тогда кочевые охотники и беднейшее крестьянство полностью встанут па сторону Советской власти.

"Странно, —шутил позднее Григорий, —мне приходилось тогда быть не столько чекистом, сколько экономистом, историком, агитатором..."

...Ночи были длинные... Земля, покрытая чистым, нетронутым снегом, отражала звездный свет и разноцветные сполохи северного сияния. Тайга молчала, лишь изредка от мороза потрескивали стволы деревьев.

Северные олени тащили десятка полтора тяжело нагруженных саней по заснеженному руслу промерзшего до дна одного из притоков Алдана —золотой реки.

Держась за спинку передних саней, бежал высокий могучий человек в коротком белом полушубке, из-под которого видны были черные кожаные штаны, заправленные в собачьи унты. Длинные уши пыжиковой шапки были завязаны узлом на затылке. На руках — оленьи рукавицы с большими раструбами, доходившими до локтей. Иней от частого и глубокого дыхания оседал игольчатым кружевом по краям ушанки на бровях и коротко подстриженных усах. Трехлинейный кавалерийский карабин висел поперек груди. Еще был на нем маузер в деревянной колодке, притянутый сбоку поясом, и полевой бинокль в футляре. Так выглядел командир чекистского отряда Григорий Сыроежкин.

Санный каравай растянулся длинной цепочкой. На санях сидели, а чаще рядом с ними бежали, спасаясь от лютого мороза, товарищи Сыроежкнна. Их было тридцать человек. От оленей, медленно трусивших ровной рысцой, валил пар и, как бы застывая над ними тянулся туманным облачком. Вековая тайга угрюмо стояла по горным склонам. Местами она чернела непролазным буреломом. Под недавно выпавшим снегом под легкими провалами угадывались редкие тропки, проложенные в тайге четвероногими, а быть может, и двуногими зверями. Здесь все было возможно...

Каждый раз, заметив такую тропку, Григорий испытующе смотрел на тунгуса-проводника, взятого из стойбища за Нельканом. Но лицо у того было непроницаемым, глаза всегда прищурены. Ничего не прочтешь на этом желто-коричневом лице с задубевшей кожей и множеством тонких морщинок, разбегающихся от глаз. У проводника, под оленьим малахаем угадывалось тщедушное тело и ростом он был чуть ли не в два раза меньше Сыроежкина. Однако он шел ходко, привычным беглым шагом, не показывая признаков усталости. Изредка присаживался на сани чтобы набить свою прямую трубку, благо теперь его кисет был наполнен пахучей махоркой, подаренной этим большим русским начальником.

Свой поход на север Григорий подчинил двум основным задачам: самому изучить обстановку, чтобы найти наиболее действенные и правильные способы изменить ее, и, во-вторых, пресечь деятельность иностранных разведок.

О том, как энергично действовал Григорий Сыроежкин со своим малочисленным, плохо вооруженным отрядом, можно теперь судить лишь по сохранившимся в архивах отрывочным донесениям. Не любил он писать, да и обстановка тяжелой экспедиции не способствовала "разведению канцелярии", как он выражался. За время с 10 марта по 3 апреля со своим отрядом он побывал в Моме, Абые, Аллаихе, Казачьем и Среднеколымске. Не обошлось без боевых столкновений с белобандитами. 20 марта из Абыя он сообщил в Верхоянск об отправке туда конвоя с шестью захваченными белогвардейцами...

Активные действия Сыроежкина насторожили вожаков белогвардейцев, и они решили разделаться с ним, как разделывались до него с другими чекистскими отрядами в тайге. За передвижением небольшого отряда неусыпно следили.

Проводник отряда, к которому он безуспешно присматривался, оказался предателем. Он завел отряд в протоку таежной реки, где была организована засада. Исключительная отвага и самообладание чекистов сорвали планы белогвардейских вожаков. Отбив нападение, Григорий оторвался от преследователей и ушел в таежные дебри.

Неизвестно, как вышел он с отрядом из тайги, но вышел и спас своих людей. А в апреле опять был в Алааиховском районе, теперь уже преследуя более опасного врага —американского шпиона Шмидта.

Гражданская война показала, что отечественная контрреволюция, не имея опоры в широких массах, с первых же своих шагов становилась орудием в руках иностранных империалистов. Белое движение в Якутии не было исключением из этого правила. Разведки США и Японии соревновались в своем стремлении захватить богатую Сибирь, в том числе Якутию с ее золотоносными землями.

Руководителем и организатором американской разведки в Якутии стал бывший офицер царской и колчаковской армий некий Шмидт. Кадровый военный по профессии, авантюрист по натуре, Шмидт как нельзя лучше соответствовал "должности" руководителя резидетуры американской разведки в Якутии. Еще в 1922—1924 годах, выполняя задания американцев на Дальнем Востоке, он проявил себя способным шпионом. В те годы, занимаясь спекуляцией наркотиками, он разъезжал по Якутии, собирая сведения о численности и дислокации красноармейских отрядов, а также вербуя агентов среди купцов и тойонов. Исколесив много районов, он хорошо изучил местные условия и наладил нужные связи среди людей, не успевших бежать за границу.

По намеченному плану Шмидт должен был поднять контрреволюционный мятеж на севере Якутии, укрепиться там, а затем с помощью американцев организовать дальнейшее продвижение в глубь Якутии.

В январе 1926 года Шмидт был переброшен на американском военном корабле из Маньчжурии в Японию. Там под руководством американских инструкторов на протяжении пяти месяцев прошел специальную подготовку. Затем его снабдили подложными документами на имя советского гражданина. Это позволило Шмидту устроиться матросом па советский пароход "Красный якут", совершавший заграничные рейсы, и прибыть в Охотск.

Дальнейший путь Шмидта лежал в Абыйский и Аллаиховский районы, где американская разведка рассчитывала создать центр вооруженного восстания. Выбор этих районов был не случайным: для него характерна большая политическая отсталость населения, просветительская работа там только начиналась, влияние Советской власти чувствовалось весьма слабо, к тому же отдаленность и плохо налаженная связь с центром Якутии. По расчетам американской разведки, эти обстоятельства должны были облегчить Шмидту организацию там политического бандитизма. Неграмотность населения и плохое понимание сущности происходивших событий облегчили вовлечение их в борьбу против Советской Власти. С военной точки зрения американцы учитывали полное отсутствие дорог и средств связи с этими районами, а это исключало возможность посылки туда из центра значительных вооруженных отрядов для подавления очагов восстания.

Наконец, еще одно весьма важное обстоятельство: Аллаиховский район имел выход к Ледовитому океану. Это давало возможность в летний период оказывать морским путем помощь повстанцам из Америки и Японии.

В конце 1926 года Шмидт появился в селе Русское Устье. По дороге в Аллаиху ему удалось установить связи и договориться о совместных действиях с некоторыми бывшими главарями банд на севере Якутии, скрывавшимися в Абые. В Алданховском районе Шмидт начал энергично выявлять единомышленников из числа всевозможных темных элементов, недовольных Советской властью.

Действуя обманом и подкупом, обещаниями и угрозами, он сколотил первый отряд, который, по его расчетам, должен был составить ядро будущей "повстанческой армии". На созванном им совещании главарей банд открытое выступление было намечено на апрель 1928 года.

Подготовка заговора проводилась Шмидтом в глубокой тайне. Действовал он очень осторожно, используя хитроумные конспиративные методы. Но осуществить свой замысел до конца ему помешали органы госбезопасности, сумевшие с помощью местных жителей отдаленных районов раскрыть преступную деятельность этого агента американской разведки. В марте 1928 года Шмидт во главе своей банды был арестован Северной оперативной группой ОГПУ, которую возглавлял Григорий Сыроежкин. Так бесславно закончилась еще одна вылазка иностранных разведок и их агентов в нашей стране.

К сожалению, об этом важном и исключительно интересном деле в архивах сохранилось совсем немного документов. Мы не знаем многих подробностей, которые дали бы возможность в полной мере представить, как действовал Григорий Сыроежкин в период Северной экспедиции.

Предельно краткие сведения, дошедшие до нас, говорят лишь о том, что Шмидт со своими ближайшими сподвижниками был наконец арестован в глухом Аллаиховском районе. Сыроежкин повез его в Нижнеколымск. Путь был далекий и трудный. На одной из ночевок в тайге Шмидт напал на часового и бежал. Но был настигнут, оказал бешеное сопротивление и в перестрелке убит.

История со Шмидтом —лишь эпизод в длительной и трудной борьбе чекистов с происками иностранных разведок в Сибири. Японская разведка не меньше, чем американская, прилагала усилия к свержению Советской власти в Якутии. Григорий Сыроежкин хорошо знал об этом.

В отличие от американской японская разведка действовала другими методами. Она не очень доверяла своим агентам из числа местных контрреволюционеров и предпочитала руководить ими не из Японии, а на месте, в самой Якутии. Для этой цели на советский Дальний Восток, в частности в Якутию, посылались кадровые разведчики-японцы.

Органам ОГПУ было известно, что за несколько лет до этого, в период последней авантюры Пепеляева, вместе с его бандой на побережье Охотского моря высадились два японских офицера-развёдчика. Выявить этих людей было значительно сложнее. Близкие по типу лиц якутам, тунгусам и людям других племен, живущих в Якутии, японские разведчики как бы растворялись в массе местных жителей.

Два японских офицера долго орудовали в Северных районах Якутии. Значительно позднее Шмидта один из них, по следу которого шли чекисты, не выдержал преследования, бежал обратно в Японию. Другой же еще долго появлялся в разных районах Дальнего Востока, но в конце концов все же был разоблачен, выслежен и арестован органами ОГПУ.

Для утверждения Советской власти в Якутии нужно было не только обезвредить иностранных агентов и связанных с ними главарей контрреволюционных формирований.

Важно было помочь местным работникам преодолеть неблагоприятные условия, сложившиеся на протяжении многих десятилетий. Всю получаемую информацию Григорий но установившемуся правилу всегда старался перепроверить, опираясь на людей, заслуживающих доверие. Одним из таких людей, встретившихся на пути Григория Сыроежкииа на просторах Северной Якутии, был Борис Александрович Леванов, начальник экспедиции и торговли в системе Госторга РСФСР и Дальвнешторга на северо-востоке страны. В задачу этого человека входило обеспечение населения продуктами средствами охоты, орудиями лова, а также закупка у населения пушнины шкур морского зверя, моржовых бивней.

Борис Леванов не только торговый представитель. По натуре он был исследователем, не боявшимся трудностей. К тому же он был еще и тонким дипломатом, умел устанавливать взаимоотношения с местным населением.

Сыроежкин увидел в Леванове энтузиаста, ценнейшего и энергичнейшего помощника. Человек, исходивший и изъездивший вдоль и поперек этот дикий край, знал все пути, множество людей и мог безошибочно оценить их.

Ежегодно к побережью Северного Ледовитого океана прибывали  правительственные суда, доставлявшие продукты и товары. Правительство широко практиковало дотацию беднейшему населению и кочевникам. Но доставленные продукты и товары попадали через Якутторг и кооператив "Холбос" в руки тех же кулаков. Дело в том, что на Крайнем Севере долго существовала только меновая торговля. Якутторг и "Халбос" не стремились внедрять денежные расчеты с населением. Так происходило, например, с хлебом: кочевое население не имело печей и по этой причине не выпекало хлеба. Если удавалось достать немного муки, то на сковородах пекли лепешки, которые служили не столько продуктом питания, сколько лакомством. (Кочевник за пуд ржаной муки стоимостью 2 или 2 рубля 50 копеек платил 7—8 песцами,). Транспортные средства (олени и собаки) находились в руках кулаков и купцов —хозяев тайги и тундры. Якутторг, чтобы перебросить грузы в низовья Лены и Яны, через своих руководителей заключал соглашения с богатеями —владельцами транспортных средств, оплачивая их услуги продуктами: мукой, табаком, чаем. Получив эти продукты от Якутторга в уплату за перевозку, кулачье везло их сперва к себе в амбары, а затем уже как свои собственные сбывало в низовья и стойбища кочевников, устанавливая свои грабительские меновые цены.

Собранную пушнину кулаки не спешили сдавать государству, а хранили у себя. Так снижались богатейшие экспортные возможности Якутии. Несмотря на огромные затраты правительства, закабаленному долгами беднейшему населению и кочевникам легче не становилось. Кулаки продолжали богатеть. В конечном итоге такая ситуация расширяла поле деятельности белобандитов. Им удавалось поднимать на восстания не только кулаков, но и бедняков.

"Как изменить положение?" —лихорадочно думал Сыроежкин. Он понимал необходимость вырвать из рук богатеев транспортные средства и таким путем в корне изменить сложившийся порядок снабжения продуктами питания и товарами бедняцкого и кочевого населения. Но как это осуществить?

С помощью все того же Бориса Леванова Сыроежкин продолжал изучать историю края, стремясь найти ответ на мучивший его вопрос. Основной неразрешенной задачей оставалась доставка товаров и продовольствия в глубинные районы Северной Якутии по Колыме и Индигирке.

Архивные документы говорили, что еще по инициативе Ломоносова, в царствование Анны Иоанновны и при других царях делались попытки проникнуть в Индигирку со стороны моря, но все они заканчивались трагически: люди и суда погибали, будучи не в состоянии сойти с мели. А между тем недалеко от устья, у селения русское Устье, река Индигирка имеет глубину до десяти метров, а дальше она распадается на мелкие протоки, образует рукава и дельту.

Перед отъездом в Якутию Григорий долго рылся в библиотеках и архивах. Исписал несколько толстых общих тетрадей. Говорил с бывалыми людьми...

Леванов, оказывается, тоже перерыл якутские архивы. Тщательно изучив местную обстановку и исторические факты, оп пришел к выводу: попытки выйти в море или войти из него в Индигирку оканчивались неудачей лишь потому, что суда строились килевыми. Русские люди с незапамятных времен пробирались на Аляску, спускались до Сан-Франциско, возможно, еще до открытия Америки Колумбом! На каких же судах они могли добраться до Анадыря и до Аляски? Не на килевых. А как сооружают свои байдары эскимосы, живущие на побережье Чукотки? В форме яйца, опрокинутого тупым концом вниз.

И вот Борис Леванов предлагает Сыроежкину направить на север мелкосидящие плоскодонные суда с подвесными моторами и, используя их, войти в реки Колыму и Индигирку со стороны океана, по пути открывать фактории вблизи мест кочевья. Он предлагает не продавать товары оптом, чтобы они не попали в руки кулаков. Независимо от расстояния на все товары нужно сделать единую транспортную наценку; запретить натуральный обмен и ввести денежные расчеты; установить единые цены на скупаемое у населения сырье и, наконец, предоставлять охотникам кредит на приобретение средств охоты и продуктов питания.

Для осуществления этого плана было сделано все возможное: шхуна, катер и лодка с подвесным мотором были доставлены с Аляски в Нижнеколымск. На шхуне вместо американского флага был поднят советский. Один буксирный катер был направлен вверх по Колыме для промеров глубины выше Среднеколымска, выясняя возможности достижения судами самой крайней южной точки. Таким путем предполагалась доставка грузов до нынешних Магаданских приисков. Доставка эта должна была обойтись в десять раз дешевле гужевого транспорта . Промеры па перекатах были сделаны, фарватер обставлен флажками.

Но осуществить намеченную Сыроежкиным и Левановым экспедицию не удалось: когда грузы были уже погружены на специально построенн