Америка с чёрного хода

Васильев Николай Васильевич

ПРЫЖОК ВО ВЧЕРАШНИЙ ДЕНЬ

 

 

1. МОСКВА-АЛЯСКА

Осенью 1944 года я получил предложение срочно выехать в Соединенные Штаты. Не откладывая дела в долгий ящик, я стал готовиться к отъезду.

Прежде всего передо мной возник вопрос о маршруте поездки. Этот вопрос оказался едва ли не самым сложным. Для того чтобы понять, почему это было так, необходимо вспомнить, как сложилась к тому времени обстановка на фронтах  второй мировой войны.

К осени 1944 года положение на фронтах было вполне благоприятным для стран антигитлеровской коалиции. Ошеломляющие удары, нанесенные Советской Армией по немецко-фашистским войскам летом и осенью 1944 года в Белоруссии, Польше, Прибалтике, на финском и румынском фронтах, привели к освобождению Белоруссии, Украины и почти всей Прибалтики. Румыния, Болгария и Финляндия капитулировали одна за другой и перешли на сторону антигитлеровской коалиции. Большая часть Югославии и значительная территория Польши были очищены от гитлеровских орд. Выдающиеся военные успехи советских войск практически означали, что немецко-фашистская армия быстрыми шагами приближается к моменту своей бесславной гибели.

Однако англо-американские вооруженные силы, летом I944 года открывшие, наконец, второй фронт, не столько наступали, сколько топтались на месте. К осени они еще мс наняли всей Франции и Бельгии. В Италии они достигли Рима, но дальше не продвигались.

Поэтому транспортные связи с Соединенными Штатами и Англией устанавливались тогда кружным путем, по отдаленной периферии. Так, например, морское сообщение между Соединенными Штатами и Советским Союзом поддерживалось через Тихий океан. Чтобы попасть этим путем из Москвы в Вашингтон, требовалось очень много времени. Сначала нужно было добраться до Владивостока и ждать там попутного парохода в один из западных портов тихоокеанского побережья США, затем пересечь в условиях японской блокады Тихий океан и, наконец, ехать поездом через всю территорию Канады или США. Такой маршрут требовал нескольких недель, а иногда и месяцев.

Воздушное сообщение с Америкой поддерживалось тогда по двум основным маршрутам.

Один из них, южный, пролегал через Тегеран, Багдад, Каир, Северную Африку, Азорские острова, Нью-Фаундленд. Он требовал нескольких пересадок на территориях, занятых союзниками. Каждая пересадка сопровождалась множеством бюрократических формальностей, что неизбежно вело к бесконечной потере времени.

Второй маршрут, северо-восточный, проходил по советской территории до Берингова пролива, а оттуда на Аляску. С Аляски через Канаду можно было с оказией попасть и в Соединенные Штаты. Этим маршрутом обслуживались, в первую очередь, наши военные потребности, но для поездок по служебным делам им могли пользоваться и гражданские лица.

Я остановил выбор именно на этом, втором, маршруте. Мне повезло: я сразу получил место на самолете, который через два дня должен был отправиться на Аляску.

Утро 26 октября 1944 года. Наш самолет берет старт с площадки Центрального аэропорта.

Внизу плывут улицы и площади Москвы. В этот момент я особенно остро ощущаю тяжесть расставания с любимым городом…

Москва охвачена предчувствием близящегося полного поражения гитлеровских орд. Отсюда, из старинного Кремля, по всей стране растекаются непрерывные импульсы воли и энергии. Они мобилизуют фронт и тыл для решительной победы над врагом, организуют быстрое восстановление освобожденных от оккупантов районов, зовут советских людей к новым трудовым подвигам под славным знаменем грядущих сталинских пятилеток. Здесь живет и трудится великий организатор и вдохновитель исторических побед советских народов, человек, олицетворяющий собою самые радужные надежды всего прогрессивного человечества, Иосиф Виссарионович Сталин.

С затаенной грустью гляжу я на древние стены и башни Кремля, пока они не скрываются за дымкой расстояния. Прощай, Москва! Прощай, родная столица! Как скоро приведется увидеть тебя снова?..

Крылатая машина направляется на Свердловск почти по прямой линии. Мы идем на высоте около трех тысяч метров. Часа через три перелетаем Волгу где-то вблизи Казани, а еще через час – Каму. Полет до Свердловска длится около пяти часов. В Свердловске самолет делает первую остановку, чтобы запастись горючим на предстоящий отрезок пути.

В густеющих сумерках летим над Уральским хребтом. То тут, то там возникают огни городов и заводских поселков, переходящие порой в яркое зарево электрического света. Это живет и трудится доблестный восток нашей необъятной Родины, за время войны превратившийся в мощную кузницу победы. Охватывая мысленным взором обширнейшие территории к северу от всесоюзной столицы, Урал, Сибирь, Заволжье, республики Средней Азии, Дальний Восток, Закавказье – все те гигантские пространства, на которые даже в самые трудные дни Великой Отечественной войны не ступала нога немецко-фашистских захватчиков, наглядно представляешь себе все величие и мощь нашей непобедимой социалистической Родины!..

Пройдя несколько севернее Омска, мы не делаем посадки и в Новосибирске. Согласно метеосводке туманы, появившиеся было над трассой, рассеялись, и есть возможность без остановок лететь до Красноярска.

Чем дальше мы проникаем в глубь Сибири, тем прохладнее становится в самолете. За Новосибирском начинаются уже настоящие морозы.

В Красноярск прилетаем около десяти часов вечера по московскому времени, пробыв в дороге немного меньше двенадцати часов.

Здесь царит лютая зима. Свирепый морозный ветер бросает в нас тучи снега и забирается под теплую одежду.

После короткого отдыха на аэродроме нас снова зовут и самолет.

Мороз как будто стал еще крепче, но снегопад прекратился и ветер несколько утих. До рассвета еще далеко, и в темно-синем небе мерцают звезды.

Мы берем курс на северо-восток, отходя от транссибирской трассы, ведущей на Хабаровск и Владивосток. Невдалеке виднеется широкая река. Она под снегом, но, всмотревшись, можно различить очертания ее берегов. Это Лена. Отсюда недалеко до Байкала, но мы его не увидим, он где-то южнее.

В Якутск прибываем в одиннадцать часов по московскому времени. По местному времени уже семнадцать часов.

Включая все остановки, нам потребовалось немногим более суток, чтобы покрыть расстояние от Москвы до столицы Якутии.

Невольно приходит в голову сравнение с печальной памяти царской Россией. Тогда нужно было месяцами добираться до этого края, затерянного где-то в азиатской глуши и населенного бесправными, забитыми «инородцами». Теперь – это Якутская Автономная Советская Социалистическая Республика, далеко шагнувшая вперед в области культурного и хозяйственного строительства.

В столице Якутии нам предстоит провести ночь. Попав в номер гостиницы, я без проволочек ложусь в кровать, застеленную белоснежным бельем, накрываюсь теплым одеялом и сразу  же засыпаю.

Нас подымают с постели довольно рано.

В Якутске сменяется вся команда самолета, за исключением борт-механика Игнатьева, добродушного и словоохотливого человека, с которым я уже успел подружиться.

На мой вопрос о дальнейшем маршруте Игнатьев отвечает уклончиво:

– Все зависит от того, как сложится метеорологическая обстановка. В этих краях, да еще зимой, погода очень капризна. Я могу сказать сейчас только об отрезке пути на протяжении ближайших пяти-шести летных часов. За это время мы наверняка сумеем добраться до Колымы. А там посмотрим, что делать: снижаться или лететь дальше. Запасов горючего у нас хватит, чтобы добраться и до Берингова пролива. Возможно, сделаем посадку в Уэлькале.

Взглянув на свою дорожную карту, я обнаруживаю, что Уэлькала находится вблизи залива Креста, на Чукотском полуострове. От Уэлькалы, повидимому, не более двух летных часов до крайней восточной точки СССР – мыса Дежнева.

Мы пересекаем Алдан – главный приток Лены, набираем высоту в четыре тысячи метров, для того, чтобы перемахнуть сначала через Верхоянский хребет, а затем – через хребет Черского. Вот еще один хребет – Колымский. Вскоре самолет идет на снижение; мы делаем посадку в Маркове.

Здесь – последняя заправка баков на советской территории. Не мешает «заправиться» и пассажирам. Пока мы закусываем в столовой, пограничники проверяют наши паспорта и выездные визы.

Мы особенно горячо благодарим гостеприимных хозяев и сердечно прощаемся со всеми, с кем только что познакомились, – с обслуживающим персоналом столовой, с работниками аэродрома, с пограничниками. Прощаемся, как с самыми близкими друзьями. Ведь дальше будет чужая земля, чужие люди…

Дальнейшая трасса нашего полета проходит параллельно Полярному кругу, несколько южнее его. Мы пройдем над Анадырским заливом, затем над южной оконечностью Чукотского полуострова и покинем советскую территорию вблизи мыса Чаплина.

Я высчитываю по карте расстояние, отделяющее Москву от Чукотки. Мои подсчеты, разумеется, очень приблизительные, все же дают представление о скорости нашего перелета. Оказывается, что примерно за тридцать летных часов, в продолжение двух с половиной суток, самолет покрыл расстояние в десять тысяч километров. Эта поразительная скорость оказалась возможной благодаря блестящей организации советского воздушного флота, продуманной системе расположения аэропортов на трассе и замечательным качествам летчиков, которые несли службу на тыловых линиях с таким же беззаветным мужеством, с каким их товарищи выполняли боевые задания на фронтах Отечественной войны.

Мои размышления прерывает борт-механик Игнатьев.

– Мы уже почти в Америке, – говорит он. – Летим над Беринговым проливом. Вон там виден Ном.

Впереди действительно можно различить редкие огоньки какого-то селения.

– Взгляните на северное сияние, – продолжает Игнатьев. – Нельзя пропустить такое зрелище.

Я перехожу к противоположному окну кабины и вместе с другими пассажирами наблюдаю картину северного сияния. К нашему сожалению, оно не очень яркое. Но все же мы долго любуемся широкими светящимися полосами, охватившими полнеба и находящимися в непрерывном движении.

– Какое сегодня число? – вдруг спрашивает Игнатьев. Глаза его при этом лукаво поблескивают.

Я смотрю на часы. По московскому времени сейчас шестнадцать часов. Мы летим третьи сутки. Следовательно, сегодня – 28 октября. Но мы летим на восток, навстречу солнцу, и поэтому местное время опережает московское. Разница с московским временем здесь равняется примерно двенадцати часам. Следовательно, по местному времени сейчас раннее утро 29 октября.

Остальные пассажиры приходят к такому же выводу и мы единодушно отвечаем Игнатьеву, что сегодня 29 октября.

Некоторое время Игнатьев молчит, как бы испытывая наше терпение.

– Сегодня все-таки двадцать восьмое, – торжествующе заявляет он наконец. – Вы забыли про международную линию перемены чисел, проходящую в этом районе через Берингов пролив. Мы пересекли ее часа три назад. А так как мы шли при этом в восточном направлении, то потеряли целые сутки по сравнению с временем, которое было в тот момент на Чукотском полуострове. При перелете из Сибири на Аляску всегда теряются сутки. Ведь мы сейчас находимся уже в Западном полушарии.

Теперь все мы припоминаем это обстоятельство, знакомое из географии, но не пришедшее сразу в голову.

Ситуация действительно оригинальная. Лететь с огромной скоростью тридцать шесть часов, экономить каждую минуту при заправках и на отдыхе, залететь, можно сказать, в утро 29 октября и все это лишь для того, чтобы снова очутиться в уже прожитом вчерашнем дне! Только через двадцать четыре часа мы нагоним те сутки, которые, по воле международного календаря, потеряли над Беринговым проливом.

Насладившись нашим удивлением, Игнатьев резюмирует:

– Итак, мы снова должны прожить вчерашний день. Ничего не поделаешь, таковы порядки в Америке. Мы попали на отсталый континент…

Позднее, живя в Америке, я не раз вспоминал эти слова Игнатьева как очень меткую характеристику современной американской действительности.

Сумрачным ранним утром при голубоватом свете прожекторов наш самолет приземляется на аэродроме Фербенкса. Мы – на полуострове Аляска. Открытая русскими мореплавателями Берингом и Чириковым в 1741 году, Аляска некогда именовалась «Русской Америкой».

После выполнения пограничных формальностей я отправляюсь на машине в гостиницу, расположенную километрах в двух от аэродрома. Гостиница более чем скромная. Но в номере есть кровать, и этого достаточно для того, чтобы прилечь на несколько часов, оставшихся до рассвета.

Встав через три-четыре часа, завтракаю в кафетерии при гостинице. В меню, не слишком разнообразном, преобладают очень странные блюда. Я не вижу никакой прелести, например, в омлете с вареньем и прошу принести мне самый обыкновенный омлет, без всяких фокусов. Но, попробовав принесенное мне блюдо, я убеждаюсь, что оно приготовлено не из свежих яиц, а из яичного порошка… Мне вспоминается изумительная уха и рыбники, которыми нас угощали наши пограничники в Маркове. Увы, все это осталось далеко позади, там, где сегодня – сегодня, а не вчерашний день, как в Америке.

После завтрака выясняется, что утром 29 октября я получаю место на американском самолете, отправляющемся в Чикаго через Эдмонтон (в Канаде). Оттуда до Нью-Йорка, места моего назначения, можно добраться любым видом транспорта.

Таким образом, в моем распоряжении оказываются целые сутки. Я отправляюсь в город, но очень скоро убеждаюсь, что в нем нет решительно ничего достойного внимания.

В Фербенксе всего несколько тысяч жителей. Население всей обширной Аляски насчитывало перед войной не больше семидесяти тысяч человек.

Скучные деревянные дома, десяток лавок с кричащими вывесками, рекламные шиты над крышами домов – вот и все, что я увидел в первом американском городе, который мне довелось осмотреть.

Впрочем, мне пришлось увидеть и кое-что еще.

Вернувшись в гостиницу, я нашел у себя в номере сотрудника советской военной миссии в Фербенксе, передавшего мне приглашение на обед к начальнику миссии. Ехать нужно было на тот самый аэродром, куда сегодня ночью снизился наш самолет.

По дороге на аэродром я снова не обнаружил ничего замечательного: невысокие заснеженные холмы, невзрачные низкорослые березки, приземистые деревянные здания – не то бараки, не то склады. Далеко на юге тянулась едва различимая горная гряда. Где-то там гора Мак-Кинли – высшая точка Северной Америки, достигающая высоты в 20 300 футов (больше 6000 метров).

Зато картина, открывшаяся нашему взору на аэродроме, имела совершенно иной характер. Прежде всего меня поразило царившее на нем оживление. На просторном поле стояло множество самолетов. Возле них суетились люди в военных мундирах. На огромной площади аэропорта повсюду тянулись к небу подъемные краны, медленно двигались бульдозеры, торопливо сновали грузовики. Неподалеку виднелись остовы строящихся зданий.

Напряженный темп аэродромной жизни представляла разительный контраст с захолустной тишиной городской жизни. Очевидно, большинство жителей Фербенкса работало именно здесь.

Аэродром основательно расширяется, – заметил мой спутник. – Значение Фербенкса как военно-воздушной базы в ближайшем будущем намного возрастет. Да и по всей Аляске идет строительство аэродромов и посадочных площадок.

Зрелище лихорадочного расширения аэродрома оставило в моей памяти самое сильное впечатление из всего виденного мною за сутки пребывания в Фербенксе. Но подлинно зловещий смысл происходившего там строительства стал ясен мне лишь значительно позже.

 

2. НА ЗАДВОРКАХ КОНТИНЕНТА

Утром я снова на аэродроме. Мне предстоит продолжать путешествие на американском самолете. Этот самолет – увы! – военно-транспортный. В нем нет и намека на тот комфорт, которым мы пользовались до Фербенкса.

Вдоль стен кабины устроены неудобные металлические скамьи, на полу громоздится какой-то груз.

У входа в кабину стоят два американских летчика. Один из них – долговязый лейтенант – оказывается общительным человеком.

– Ничего не поделаешь, война, – извиняющимся тоном говорит он. – Пассажирских машин у военного ведомства не хватает. Их используют только для нужд командования.

Впоследствии я убедился, что летчик либо заблуждался сам, либо сознательно вводил в заблуждение других. В распоряжении американского военного ведомства было вполне достаточно пассажирских машин, но они использовались для всяческих злоупотреблений. Спекулятивные перевозки остродефицитных товаров в освобожденные страны Европы, контрабандный вывоз оттуда драгоценностей и редких предметов искусства, переброски в Европу и обратно предприимчивых дельцов сделались особым видом бизнеса, приносившим его участникам – американским военнослужащим, по преимуществу из командного состава, огромные барыши.

Порядком замерзнув в ожидании посадки и охотно забравшись в кабину, я, по требованию летчика, надеваю на спину парашют. Это мера предосторожности на время перелета над «Долиной смерти» – огромной впадиной в северных отрогах Скалистых гор. Над ней постоянно циркулируют сильные нисходящие воздушные токи, которые засасывают самолет и прижимают его к горам.

Наш самолет летит над рекой Танана, непрерывно набирая высоту. Чтобы не попасть в воздушные потоки, над «Долиной смерти» нужно итти на высоте не менее четырех тысяч метров.

Я не без опаски гляжу вниз, но под крылом самолета не видно ничего, кроме хаотического нагромождения обрывистых, почти лишенных растительности гор и довольно широкой расщелины между ними, которая тянется на довольно большое расстояние. Повидимому, это и есть «Долина смерти».

Самолет берет курс на юго-восток. Чтобы ориентироваться, я разглядываю карту. На трассе встречаются географические названия, знакомые по произведениям Джека Лондона. Юкон, Клондайк, перевал «Белая лошадь», форт Селкирк – все эти места связаны в памяти с приключениями героев Лондона во времена «золотой лихорадки» конца XIX века. Теперь тут проложена автострада Аляска – Канада, а над нею проходит воздушная трасса.

Возле перевала «Белая лошадь» мы оставляем в стороне главную цепь Скалистых гор и идем на юг вдоль ее восточных склонов. Мы летим уже над Канадой. Самолет снижается. Отроги горной цепи кажутся невысокими, они покрыты лесом. В долинах между ними то и дело поблескивают небольшие зеркала озер.

Ко мне подсаживается один из пассажиров самолета. Это мужчина средних лет, одетый в добротный меховой полушубок. На ногах у него высокие меховые мокасины. Повышая голос из-за шума мотора, он заговаривает со мной. Выясняется, что его зовут Томас Гарти, он канадец, по профессии – дорожный инженер, постоянно живет в Эдмонтоне. Единственным поводом для разговора, как объясняет Гарти, является то, что я из Советского Союза. Он очень рад, что случай столкнул его с русским, и пользуется этим случаем, чтобы высказать свое восхищение победами русской армии.

В те дни незабываемых побед советских войск, прославивших нашу родину и развеявших в буржуазном мире густой туман многолетних антисоветских измышлений, появление за границей русского человека часто давало людям, искренне желавшим победы над фашизмом, повод не только для вежливых комплиментов, но и для более яркого выражения симпатий к нашей стране.

Гарти обнаруживает неплохое знакомство с общим положением на советско-германском фронте. Ясно, что он внимательно следит за событиями и, читая американские и канадские газеты, умеет отделять правду от лжи, на которую и в тот период не скупилась желтая пресса в «союзных» странах.

Разговор ведется об успехах советских войск, затем о военных действиях на Западном фронте. Канадец отпускает весьма нелестные замечания о методах ведения войны союзниками. В его голосе слышатся совершенно искренние нотки досады и раздражения.

– Если бы мы воевали, как вы на своем фронте, – с горечью говорит он, – война давно бы кончилась. А разве мы воюем? Я не говорю о Канаде: наша страна маленькая. Но возьмите, к примеру, английскую или американскую армию. Иногда кажется, что у них главная задача – не спешить с победой. Вы, наверное, слышали, что потери американской армии на фронтах ниже, чем потери от автомобильных катастроф в мирное время. Это факт! Об этом говорит простое сопоставление опубликованных официальных цифр.

Томас Гарти на минуту замолкает, словно что-то обдумывая.

– Конечно, они не спешат, – продолжает он. – Я знаю, что некоторые американские генералы, – да, пожалуй, и наши, канадские, – охотнее воевали бы вместе с Гитлером против вас, чем вместе с вами против Гитлера. Слава богу, далеко не все так думают. Но все же такие люди есть, и они мешают воевать. Для них нынешняя война – лишь подготовка к будущей. Да вот возьмите хотя бы автостраду Аляска – Канада. Видите ее?

Я утвердительно киваю головой. Уже в течение нескольких часов внизу виднеется узкая лента автострады, то идущая прямо, как стрела, то вьющаяся по горным склонам. Особенно отчетливо ее можно различить в лесистой местности, где для нее вырублены широкие просеки.

– Я второй год работаю в дорожном управлении, – продолжает Томас Гарти. – Сейчас занимаюсь достройкой и ремонтом автострады. Так вот должен вам сказать, что автострада готовится не для нынешней войны. Она нужна, конечно, не против немцев и даже не против японцев. Я думаю, вы догадываетесь, что я имею в виду. Но война с Японией – прекрасный предлог для форсированного строительства! Это секрет, давно ставший известным всем. Автострада – американское, а вовсе не канадское предприятие. Для Канады оно грозит большими осложнениями. Янки, разумеется, не выпустят его из своих рук после войны. Вы представляете, что это означает практически?

Вопрос чисто риторический, ибо Гарти спешит ответить на него сам.

– Это означает, что янки будут фактически контролировать западную часть Канады. Автострада – это путь на Аляску. А вам известно, что такое Аляска?

Гарти определенно нравятся риторические вопросы.

– Может быть, вы читали в каком-нибудь справочнике, что Аляска – это американская территория, где добывают золото и медь, ловят рыбу, разводят оленей, занимаются пушным промыслом? Так вот я вам скажу, что эти справочники отстали от жизни. Весь полуостров уже сейчас превращен в авиационный плацдарм с десятками аэродромов и посадочных площадок. А в ближайшее время Аляска станет универсальной военной базой. Судя по всему, не столько для оборонительных, сколько для наступательных операций. Канаде предназначается роль тыла для этого плацдарма. Но во время войны – не нынешней, а будущей – любой тыл может легко превратиться в арену военных действий…

Гарти умолкает, видимо не договорив того, что хотел бы и мог сказать по поводу происходящего у него на глазах процесса милитаризации Аляски и Канады. Я невольно вспоминаю то, что говорил мне вчера мой спутник в Фербенксе о лихорадочном строительстве аэродромов, развернувшемся на всей территории Аляски. Сопоставив его слова с прозрачными намеками канадского инженера, нельзя не притти к выводу, что и автострада Канада – Аляска, и.милитаризация Аляски представляют собою начальные этапы подготовки к будущей войне, которая, судя по всему, будет направлена против Советского Союза. Недурная иллюстрация понимания «верности союзническим обязательствам» одним из главных западных союзников – Соединенными Штатами. Да и только ли Соединенными Штатами?

За окном постепенно сгущается темнота. Далеко впереди появляется широкое, расплывчатое пятно света. Вскоре оно теряет свою расплывчатость и превращается в тысячи световых точек. Мы приближаемся к городу Эдмонтону.

Я получаю номер в отеле «Макдональд». Номер лишен многих элементарных удобств. В частности, в нем нет ни ванны, ни душа. Администрация отеля, должно быть, не считает гигиену делом первой необходимости. Зато она трогательно заботится о том, чтобы удовлетворить деловые запросы бизнесменов, очевидно являющихся главными клиентами отеля. Объявление на стене гласит, что в номер можно получить пишущую машинку и даже вызвать стенографистку.

Вообще самые разнообразные объявления и надписи в изобилии расклеены по всему номеру. В нескольких местах – над письменным столом, над кроватью, около умывальника – я вижу одно и то же объявление, призывающее клиента, во избежание кражи вещей, соблюдать соответствующие меры предосторожности. Чрезмерное беспокойство, которое администрация отеля проявляет по сему поводу, само по себе достаточно симптоматично.

На письменном столе лежит библия. В отелях Канады и Соединенных Штатов это такой же необходимый элемент обстановки, как стул или пепельница. Рядом с библией, под стеклом, я нахожу объявление о том, что «пиво отпускается в номер только добропорядочным клиентам», притом не более трех бутылок в день, за исключением воскресных и праздничных дней, когда продажа всяких спиртных напитков запрещена. Стало быть, администрация печется, чтобы ее клиенты вели трезвый образ жизни, в особенности в воскресные и праздничные дни. Впрочем, если клиенту все же захочется выпить пива в воскресенье, он без всякого труда сможет осуществить свое желание – разумеется, за особую мзду.

Первым делом я выясняю, когда наш самолет отправится в дальнейший путь. Чиновник Эдмонтонского бюро американского военно-транспортного управления, которого я нахожу лишь после долгих поисков, сообщает, что наш самолет вылетит послезавтра с остановкой в Виннипеге. Это несколько затягивает мою поездку. Но делать нечего – никаких других самолетов на Чикаго ни завтра, ни послезавтра не предвидится.

Приведя себя в порядок и поужинав, выхожу в город.

Отель «Макдональд» стоит на высоком холме над рекой Северный Саскачеван. От него не более пяти минут ходьбы до главной улицы Эдмонтона. По местному времени уже довольно поздно, но улицы еще полны народа. Среди прохожих много канадских солдат, прогуливающихся под ручку со своими «герлс». Нередко встречаются и американские военные, которые держатся очень развязно. Они тоже с «герлс», но не под ручку, а чаще всего в обнимку.

«Деловой центр» Эдмонтона, этого провинциального города с населением в девяносто тысяч жителей, невелик. Кое-где мерцает довольно бледная световая реклама. Повсюду пестрят большие плакаты с обращением: «Покупайте облигации займа победы!» С ними успешно соперничают вездесущие ярко размалеванные рекламные щиты с изображением бутылки и с назойливым призывом: «Пейте Кока-кола». Этот американский напиток сомнительного вкуса и качества выступает за пределами США как некий символ низкопробных благ «американской цивилизации».

В отдаленном от всех фронтов Эдмонтоне война почти не ощущается. Внешне она сказывается, пожалуй, только в том, что на улицах много военных, да еще в том, что почти на каждом доме висят плакаты, призывающие покупать облигации военного займа. Но в то же время значительная часть канадского населения, хотя бы и мысленно, находится вместе с теми, кто сражается с немцами, в том числе и на Советско-германском фронте. Некоторые афиши отчетливо свидетельствуют об этом. В одной из них сообщается о вечере, организуемом ветеранами первой мировой войны в честь XXVII годовщины Октябрьской революции. Вечер целиком посвящается Советскому Союзу и Советской Армии. Другая афиша возвещает о собрании канадцев украинского происхождения. После собрания состоится концерт, в котором будут исполнены песни о Советской Армии.

Видимо, большинство канадцев не считают своими единомышленниками генералов, о которых с таким едким сарказмом говорил мне Томас Гарти.

На следующее утро я осматриваю скудные достопримечательности Эдмонтона – здание судебной палаты, резиденцию губернатора, небольшой университет, здание парламента провинции Альберты, главным городом которой является Эдмонтон.

В просторном вестибюле безлюдного парламента бросаются в глаза образцы мехов и сельскохозяйственной продукции. Они выглядят как экспонаты ярмарки или музея. Привратник, он же неофициальный экскурсовод, объясняет, что эти образцы призваны служить вещественной эмблемой провинции Альберты, одного из основных сельскохозяйственных районов страны. Рядом с экспонатами стоят знамена войсковых частей, участвовавших в первой мировой войне. Зал, в котором происходят заседания парламента, невелик. Привратник показывает нам кресло спикера (председателя), скамьи представителей администрации, места депутатов. Шесть кресел отведено для депутатов оппозиции.

– Оппозиция у нас не слишком велика, – говорит привратник. – Но не подумайте, что в оппозиции находится лишь одна партия. В этих шести креслах сидят представители трех партий.

Провинциальный парламент Альберты – миниатюрная копия «настоящих» парламентов. В нем есть все парламентские атрибуты, вплоть до «оппозиции», какой бы ничтожной она ни была. Ведь именно наличие «оппозиции» является главной ширмой западных демократий. Раз есть «оппозиция», значит «демократия» соблюдена и, стало быть, все в порядке!..

Вечером просматриваю эдмонтонскую газету. Новостей с фронта мало. Газета главным образом посвящена местной жизни. Рядом с патетическим обращением к женщинам – итти на военные заводы или записываться на курсы подготовки сестер милосердия, рядом с призывом какой-то благотворительной организации собирать средства для помощи жертвам войны в европейских странах я обнаруживаю крупный заголовок: «Собаки также нуждаются в витаминах». Вот что напечатано под этим заголовком:

«Мы рекомендуем прекрасное витаминное лакомство, которое наверняка понравится вашей собаке. Витаминовый десерт Клемента, содержащий наряду с другими питательными элементами витамины А, В, С, D, позволит поддерживать вашу собачку в бодром и здоровом состоянии. Ваши питомцы будут просто пожирать витаминовый десерт: – настолько он вкусен».

Мелкий, но исключительно характерный штрих! За дымовой завесой патетических обращений, призывающих всех канадцев участвовать в «военных усилиях» своей страны, тысячи и тысячи корыстных дельцов продолжали делать обычный бизнес как ни в чем не бывало.

Пребывание в Америке на множестве примеров показало мне, что это – одно из самых типических проявлений стиля американской жизни.

Первого ноября утром я приехал в эдмонтонский муниципальный аэропорт, превращенный в большой военный аэродром и обслуживавший не столько канадскую, сколько американскую авиацию. Здесь, как и в Фербенксе, находилось множество американских военных самолетов.

Закончены последние приготовления. Ревут моторы, к самолет отрывается от земли.

Летим на сравнительно небольшой высоте. Под нами расстилается бесконечная равнина, местами как бы взрыхленная невысокими холмами и усеянная многочисленными озерами. На ней, как ниточки, тянутся редкие шоссейные и грунтовые дороги. Когда-то здесь возвышались сплошные лесные массивы. Теперь они в значительной мере вырублены. Но освободившиеся площади не возделаны и наполовину, огромные пространства земли кажутся чуть ли не пустынными.

Чем ближе мы подходим к Реджине, расположенной примерно на полпути между Эдмонтоном и Виннипегом, тем реже встречаются озера. Вблизи Виннипега пейзаж резко меняется. Повсюду, насколько хватает глаз, видны обработанные поля. Часто попадаются селения. Наконец показывается и город, разместившийся между линией Канадско-Тихоокеанской железной дороги и озером Виннипег.

На аэродроме выясняется, что сегодня самолет дальше не полетит. Приходится опять ехать в отель. На этот раз он называется «Форт Гарри». Как и «Макдональд», он расположен возле реки с замысловатым индейским названием – Ассинибойн. «Форт Гарри» стоит на Бродвее. Это действительно Бродвей (по-английски – широкая улица), но, насколько мне известно, он ничуть не напоминает нью-йоркский Бродвей. Это мирная аллея, по которой изредка проезжают неторопливые машины.

Я решаю не дожидаться самолета и через бюро заказов достаю билет на поезд до Оттавы, отходящий в тот же день вечером. От Оттавы до Нью-Йорка совсем недалеко.

До отхода поезда пользуюсь случаем осмотреть Виннипег. Недалеко от отеля расположен виннипегский парламент. Он выглядит несколько солиднее эдмонтонского. Перед его главным входом воздвигнут памятник покойной королеве Виктории. На постаменте выгравированы три буквы V R I – «Victoria regit imperium» («Викторая правит империей»). По обе стороны памятника водружены британский и канадский флаги.

На одной из центральных торговых артерий Виннипега – Портаж-авеню – целый квартал занимает огромное здание. Это универмаг и центральная контора «Компании Гудзонова залива». Хищнические операции этой пресловутой компании в течение XVIII и отчасти XIX века привели к истреблению многих индейских племен. Компания безраздельно владела обширными канадскими территориями, имея свою собственную администрацию, вооруженные силы, крепости, ведя монопольную торговлю с индейцами. Тогда компания торговала главным образом мехами. Центром этой торговли являлся Виннипег. Сейчас, конечно, уже не только меховая торговля характеризует экономику Виннипега и всей провинции Манитобы. В городе развиты мукомольная промышленность и сельскохозяйственное машиностроение. Прилегающие к городу районы изобилуют не столько пушным зверем, сколько пшеницей. Но еще до сих пор в Виннипеге и его окрестностях можно видеть магазины, фабрики и склады компании, остающейся одной из крупнейших монополий в Канаде.

На главных улицах Виннипега, так же как и в Эдмонтоне, расклеены афиши, свидетельствующие о живом интересе к нашей стране. Большая афиша сообщает о том, что на днях в одном из городских кинотеатров начинается фестиваль советских фильмов. Из другой афиши явствует, что 5 ноября в Аудиториуме – крупнейшем лекционном зале города – состоится массовое собрание в честь годовщины Октябрьской революции, организуемое Обществом советско-канадской дружбы.

Я заблаговременно прихожу на вокзал. Вагон уже превращен в два длинных спальных отделения, разделенных узким проходом. В нем нет отдельных купе, и спальные места образуются из скамей, днем служащих для сидения. Второй ярус спальных мест образуется из откидных полок.

Утром происходит длительная и нудная процедура обратного превращения. К счастью, на это время можно пройти в вагон-ресторан.

Поезд проходит мимо Порт-Артура – небольшого порта на Верхнем озере, в нескольких десятках километров от границы Соединенных Штатов. В течение двух-трех часов мы едем вдоль побережья. Перед нами расстилается безбрежная гладь огромного озера.

Затем поезд углубляется в бесконечные леса, хвойные и смешанные. Временами по обе стороны железнодорожного полотна возникают массивные гранитные глыбы. Почва районов, по которым мы проезжаем, не что иное, как сравнительно тонкий слой земли, нанесенный в течение веков на колоссальное гранитное основание, по географической терминологии – «гранитный щит».

Еще одна ночь, и поезд останавливается на оттавском вокзале.

Устроившись в очередном отеле, расположенном возле вокзала, я направляюсь в советское консульство. Небольшой особняк консульства находится на обрывистом берегу реки Ридо. Это первое советское учреждение, с которым я имею дело после вылета из Маркова, если не считать нашей военной миссии в Фербенксе. Меня жадно расспрашивают о Советском Союзе и со своей стороны делятся со мною последними новостями.

Что касается моего дальнейшего маршрута, то мне рекомендуют доехать до Монреаля автобусом, а оттуда – поездом до Нью-Йорка. Я готов немедленно последовать этому совету, но сегодня воскресенье, заняться билетами можно будет только завтра.

Воскресенье в Оттаве – необыкновенно скучный день. Вы не можете в этот день ни заниматься делами, ни развлекаться, ибо все деловые учреждения и увеселительные заведения закрыты. Вы не можете выпить в этот день даже бутылки пива. В воскресенье открыты только церкви и лекционные залы, причем и лекции читаются главным образом на душеспасительные темы. Официальное ханжество доходит в канадской столице до крайних пределов.

– Но вы не отчаивайтесь, – утешают меня в консульстве. – Если вам все же захочется пойти в кино, отправляйтесь в Холл – городишко на другом берегу реки. Трамвай довезет вас туда за десять минут. Там уже провинция Квебек, и Холл живет не по оттавским, а по квебекским законам.

Коротая время, я долго брожу по улицам. Вечер застает меня на «парламентском холме». Он называется так потому, что на нем расположен парламент британского доминиона Канады. Это большое, в готическом стиле здание с высокой башней для часов. По совести говоря, у меня нет никакого желания осматривать столичный парламент, – вряд ли я увижу в нем что-нибудь новое по сравнению с тем, что уже видел в «парламентах» Эдмонтона и Виннипега.

С «парламентского холма» открывается широкий вид на реку Оттаву с ее порогами и стремнинами, на возникающие за рекой огни города Холла.

Я не выдерживаю охватывающей меня скуки, еду в Холл и захожу в первое попавшееся кино. Сеанс уже начался. Идет хроника. На экране демонстрируется казнь Пьетро Карузо, видного итальянского фашиста. Диктор предупреждает публику, что казнь через повешение изображается в хронике во всех деталях. Нервных просят в течение тридцати трех секунд не смотреть на экран. В ответ на это предупреждение в зале раздается иронический смех. Смеются главным образом женщины, полагая, должно быть, что диктор имел в виду именно их.

Начинающийся вслед за хроникой американский «боевик» представляет собой жуткую смесь садизма и совершенно патологической фантазии. Типично голливудская продукция! Героиня «боевика» – кровожадная женщина-оборотень – обладает способностью превращаться в волчицу. В таком виде она живьем пожирает свои жертвы. Публика видит, как женщина-оборотень с садистским смаком терзает по меньшей мере с полдюжины жертв, дико завывающих от страха и боли. Перед такой картиной бледнеют даже подробности казни Пьетро Карузо. Теперь мне становится ясно, почему женщины смеялись в ответ на предупреждение диктора: для людей, воспитанных на голливудских «боевиках», казнь Карузо не более, чем детская игра.

Вкусив от благ американского «киноискусства», я возвращаюсь в отель и перед сном просматриваю местную газету. На первой странице, под заголовком «Побольше снарядов», помещено сообщение о прессконференции у генерала Мак-Нотона. До конца сентября 1944 года Мак-Нотон командовал Первой канадской армией, находившейся на Западном фронте. Высказываясь за увеличение производства снарядов, генерал объясняет возрастающую потребность в боеприпасах тем, что приближающаяся зима коренным образом изменит военную тактику. Мобильная фаза войны, по его мнению, должна закончиться и смениться осадной. Таким образом, генерал полагает, что война, по существу, должна перейти в стадию застоя.

Выводы и аргументы вчерашнего командующего канадской армией в Европе совершенно неожиданны. Советская Армия продолжает успешно наступать в Венгрии, Югославии, Польше, Восточной Пруссии и Северной Финляндии, отвлекая на себя двести двадцать вражеских дивизий, в том числе двести немецко-фашистских. Что-то не видно, чтобы на Советско-германском фронте наступала стадия застоя. Следовательно, Мак-Нотон предполагает, что она наступит на Западном фронте, у союзников. А может быть, не предполагает, а прямо планирует? Не его ли имел в виду мистер Гарти, когда говорил об американских и канадских генералах, которые предпочли бы воевать вместе с Гитлером против Советского Союза, чем с Советским Союзом против Гитлера?

Впоследствии я узнал, что буквально через несколько дней после этой публичной агитации в пользу застоя на фронтах Мак-Нотон был введен в состав канадского правительства в качестве министра национальной обороны. Очевидно, высказанная генералом точка зрения вполне соответствовала стратегическим установкам канадских правящих кругов и их хозяев в Соединенных Штатах и Англии. На другое утро я поднимаюсь рано, но автобус на Монреаль отправляется с большим опозданием. Дорога почти все время идет вдоль реки Оттавы, мимо лугов и полей, одиноких фермерских домов и небольших деревушек. Через несколько часов мы в Монреале.

Монреаль – самый крупный город не только в провинции Квебек, но и во всей Канаде. В Монреале свыше восьмисот тысяч жителей. Именно здесь, а не в официальной столице Оттаве, находится центр коммерческой, финансовой и промышленной жизни страны. Именно через Монреаль осуществляется и влияние американских монополий на экономику и политику Канады. Банки Монреаля, контролирующие крупнейшие предприятия Канады, сами находятся в зависимости от американского финансового капитала, в первую очередь от Моргана и Рокфеллера. За время войны инвестиции американского капитала в канадскую промышленность выросли с 2,1 миллиарда долларов в 1940 году до 5 миллиардов и с тех пор продолжают беспрерывно увеличиваться. Канадская металлургия, машиностроение, бумажная и лесная промышленность, горнорудное дело в той или иной степени находятся под американским экономическим контролем.

Монреаль гораздо оживленнее, чем Виннипег и Оттава, не говоря уже об Эдмонтоне. В городе много больших зданий – этаких доморощенных небоскребов.

На окраине города расположен университет – довольно неуклюжая комбинация из нескольких корпусов сугубо урбанистического стиля.

Провинция Квебек, населенная, по преимуществу, потомками выходцев из Франции, – оплот католической церкви в Канаде. В Монреале много католических соборов. Крупнейший из них – собор Сен-Жозеф. Он сооружен на холме, и к нему ведет широкая каменная лестница в триста ступеней. Как мне рассказал словоохотливый шофер такси, возивший меня по городу, у жителей Монреаля существует обычай, явно отдающий средневековым варварством: если девушке из набожной семьи случится «согрешить», то она должна во искупление своих грехов подняться по этой лестнице на коленях.

У входа в собор висит курьезное объявление: женщинам, носящим вместо платья брюки и приходящим в брюках на богослужение, предлагается на время пребывания в соборе обязательно надевать пальто…

В Монреале есть музей восковых фигур, носящий громкое название «Канадский исторический музей». «История», представленная в музее, оказывается очень своеобразной. Экспонаты музея иллюстрируют почти исключительно эпизоды религиозных преданий. В огромном количестве представлены постные физиономии католических святых и римских пап. В небольшом числе имеются экспонаты, посвященные истории открытия и колонизации Канады, но они также представлены в кривом зеркале религии. В этом «историческом музее» вы можете узнать, что первые французские колонизаторы, прибывшие с Жаком Картье, были вооружены не столько мушкетами, сколько крестами, которыми они благословляли покорных и жаждущих обращения в христианство индейцев.

После краткого тура по городу забираюсь в вагон поезда Монреаль – Нью-Йорк. На этот раз мне посчастливилось достать отдельное купе. Как только я собираюсь улечься, раздается стук в дверь, и тотчас появляется агент канадской таможни. Это значит, что мы находимся возле , границы Соединенных Штатов. Начинается процедура проверки паспортов и таможенный досмотр багажа. Процедура затягивается. Поезд трогается с места только после ее окончания. Но через несколько минут он останавливается снова. Теперь в вагоне появляются уже американские таможенники. Они проводят осмотр и проверку документов еще медленнее. Когда ворчливые представители американских властей наконец покидают купе, я немедленно засыпаю.

Утро следующего дня застает меня уже на полутемной платформе вокзала в Нью-Йорке. Так, «с черного хода» совершается мой въезд на территорию Соединенных Штатов.

На неказистом перроне нью-йоркского вокзала заканчивается мое путешествие из Москвы в Нью-Йорк, начавшееся десять дней тому назад. Позади остались семнадцать-восемнадцать тысяч километров, которые в силу обстоятельств военного времени мне пришлось покрыть по весьма причудливой трассе. На одном конце этой трассы – столица гигантской и могучей страны, самое существование которой является залогом прогресса и светлого будущего человечества. На другом ее конце – тоже столица, – пусть неофициальная, – столица страны, которая тогда еще воевала в составе англо-советско-американской коалиции против фашистских агрессоров, но вскоре по-окончании войны возглавила силы мировой реакции и сама превратилась в агрессора.

В этой стране мне предстояло прожить три года.