К познанию ведут два движения. Первое «выхватывает» что-то на данный момент неизвестное и стремится им овладеть, покуда оно не окажется у него в руках и он не получит возможность им пользо­ваться. Такого рода движением является научная деятельность, и мы знаем, насколько она изменила, обезопасила и обогатила наш мир и нашу жизнь.

Второе движение возникает, если в какой-то момент этой «вых­ватывающей» деятельности мы останавливаемся и направляем свой взгляд уже не на что-то конкретно-постижимое, а на некое целое. Следовательно, взгляд готов одновременно воспринимать многое пе­ред собой. Отдавшись этому движению, созерцая, например, пейзаж или столкнувшись с какой-нибудь задачей или проблемой, мы заме­чаем, что наш взгляд и полон и пуст одновременно. Ибо предаться полноте и выдержать ее можно, лишь отказавшись сначала от част­ного. И мы останавливаемся в своем «выхватывающем» движении и отступаем немного назад, пока не достигаем той пустоты, которая способна устоять перед полнотой и многообразием.

Это сначала останавливающееся, а потом отступающее назад дви­жение я называю феноменологическим. Оно ведет к постижениям иного рода, чем «выхватывающее» движение познания. И тем не ме­нее они друг друга дополняют. Поскольку и при «выхватывающем», научном движении познания нам приходится иногда останавливать­ся и переводить взгляд с узкого на широкое и с близкого на далекое. А понимание, полученное феноменологическим путем, точно так же требует проверки частным и близким.

Процесс

На феноменологическом пути познания человек, находясь внутри некоего горизонта, предоставляет себя всему многообразию явлений, без разбора и оценок. Следовательно, чтобы идти этим путем познания, нужно стать пустым — свободным и от предыдущих представлений, и от внутренних движений, будьте продиктованы чувством, волей или суждением. Внимание при этом и направлено и не направлено, и сосредоточено и пусто одновременно.

Феноменологическая позиция требует напряженной готовности к действию — но без его осуществления. Благодаря этому напряже­нию мы максимально способны и готовы к восприятию. Тот, кто выдерживает напряжение, через некоторое время познает, как Мно­гое внутри этого горизонта соединяется вокруг Середины, и вдруг ему становится ясна некая взаимосвязь, может быть, некий порядок, ис­тина или шаг, ведущий дальше Это понимание приходит словно бы извне, как подарок, и оно, как правило, ограничено.

Семейная расстановка

Те возможности, которые дает феноменологический образ дей­ствий, и те требования, который он предъявляет, проще всего понять и описать на примере семейной расстановки. Ибо, во-первых, семей­ная расстановка сама является результатом феноменологического пути познания и, во-вторых, как только речь заходит о чем-то суще­ственном, феноменологический образ действий удается только с по­зиции сдержанности и доверия к возможным с его помощью опыту и открытиям.

Клиент

Что происходит, когда клиент делает расстановку своей семьи? Сначала он из числа членов группы выбирает заместителей, которые будут представлять в расстановке членов его семьи — отца, мать, бра­тьев и сестер, а также его самого. Кого он выберет, никакой роли здесь не играет. Даже лучше, если он будет выбирать, не обращая внимания на внешнее сходство и не имея определенного замысла, поскольку это уже первый шаг к сдержанности и отказу от намерений и старых обра­зов. Кто выбирает, ориентируясь на внешние признаки, например, на возраст или отличительные черты, тот не стоит на позиции открытос­ти по отношению к главному и невидимому. Он офаничивает содер­жательность расстановки внешними соображениями, и потому расста­новка для него уже может быть обречена на провал. Поэтому иногда даже лучше, если заместителей выбирает терапевт и велит клиенту де­лать расстановку с этими людьми. Единственный признак, на кото­рый обязательно нужно обращать внимание, это пол, так что на роли мужчин следует выбирать мужчин, а на роли женщин — женщин.

Когда заместители выбраны, клиент расставляет их в простран­стве по отношению друг к другу. При этом хорошо, чтобы он брал их обеими руками за плечи и таким образом, находясь с ними в контак­те, ставил на свои места. Расставляя заместителей, он остается сосре­доточенным, следит за своим внутренним движением и идет за ним, пока не почувствует, что место, на которое он отвел заместителя, то самое. Во время расстановки он находится в контакте не только с за­местителем и самим собой, но и с окружением, откуда он тоже вос­принимает сигналы, позволяющие ему найти верное место для этого человека. Точно так же он поступает с остальными заместителями, пока все не окажутся на своих местах. В этом процессе клиент как бы забывает самого себя и пробуждается из этого самозабвения, когда все расставлены по своим местам. Иногда бывает полезно, чтобы в заключение клиент обошел вокруг расставленной группы и подпра­вил то, что, по его ощущениям, еще не полностью соответствует дей­ствительности. Затем он садится на место.

Если кто-то делает расстановку не с позиции самозабвения и са­моотказа, это сразу бросается в глаза — в этом случае он стремится, например, придать отдельным заместителям определенную позу в духе скульптуры; или делает расстановку слишком быстро, будто следуя заранее намеченному образу; или забывает кого-то поставить; или, не доведя расстановку до конца, говорит, что кто-то уже стоит там, где надо. Расстановка, которая проводится не сосредоточенно, часто заканчивается тупиком и путаницей.

Терапевт

Чтобы расстановка удалась, терапевт тоже должен освободиться от своих замыслов и представлений. Отказываясь от самого себя и сосредоточенно отдавая себя расстановке, терапевт сразу видит, ког­да клиент стремится повлиять на расстановку заранее намеченными образами или уходом от того, что начинает проявляться. Тогда тера­певт помогает клиенту сосредоточиться и приготовиться принять про­исходящее. Если это оказывается невозможно, он прекращает рас­становку.

Заместитель

От заместителей тоже требуется внутренний отказ от собственных представлений, намерений и страхов. Это означает, что, участвуя в рас­становке, они внимательно следят за всеми переменами, которые происходят в их физическом состоянии и ощущениях. Например, может усилиться сердцебиение, появиться желание смотреть в пол и внезап­ное ощущение собственной тяжести или легкости, чувство ярости или печали. Имеет смысл также обращать внимание на возникающие обра­зы и прислушиваться к внутренним звукам или напрашивающимся словам.

Так, например, один американец, который как раз учил немецкий язык, во время расстановки, в которой он был заместителем отца, по­стоянно слышал фразу. «Скажите Альберт». Позже он спросил клиен­та, говорит ли ему что-нибудь имя Альберт. «Ну да, — ответил тот, — так зовут моего отца и деда, и мое второе имя тоже Альберт».

Другой заместитель, который был в расстановке сыном разбив­шегося в вертолетной аварии отца, постоянно слышал шум вертолет­ного ротора. Однажды этот сын, будучи сам пилотом вертолета, упал вместе со своим отцом, но тогда оба выжили.

Конечно, чтобы удалось нечто подобное, нужно обладать боль­шой способностью к эмпатии и высокой степенью готовности от­казаться от собственных представлений, а терапевт должен быть осторожен, чтобы заместители не выдавали за восприятие свои фантазии. Чем меньше предварительной информации о семье бу­дет у терапевта и заместителей, тем легче им избежать этой опас­ности.

Вопросы

Феноменологическое восприятие удается лучше всего, если кли­енту задают только самые необходимые вопросы, причем непосред­ственно перед расстановкой. Вот эти вопросы:

1. Кто входит в состав семьи?

2. Были ли в семьи мертворожденные или рано умершие дети, были ли в семье особые судьбы, например, инвалидность?

3. Были ли раньше у кого-то из родителей или у кого-то из бабушек и дедушек прочные связи, то есть был ли кто-нибудь из них помолв­лен, состоял в браке или других значимых длительных отношениях?

Дальнейший анамнез, как правило, затрудняет феноменологичес­кое восприятие как терапевта, так и заместителей. Поэтому терапевт отказывается от предварительных бесед или анкет, выходящих за рам­ки указанных вопросов. По той же причине во время расстановки клиенты ничего не должны говорить, а заместители не должны зада­вать им никаких вопросов.

Сосредоточенность

Некоторые заместители, вместо того чтобы следить за своими физическими ощущениями и непосредственным внутренним чув­ством, поддаются искушению «считывать» ощущения с внешнего вида расстановки. Так, заместитель одного отца сказал, что чувствует конфронтацию со стороны детей, поскольку их поставили прямо на­против него. Но когда он прислушался к своему непосредственно­му внутреннему чувству, то понял, что ему хорошо. Просто он по­зволил внешнему образу отвлечь себя от непосредственного воспри­ятия.

Бывает, чувствуя что-то, на его взгляд, неприличное, заместитель об этом молчит, например, если он, как отец, чувствует эротическое влечение к дочери. Или заместительница не решается сказать, что ей, как матери, лучше, когда один из ее детей хочет уйти за кем-то из членов семьи в смерть.

Поэтому терапевт обращает внимание на тонкие сигналы тела, например, на улыбку или на то, что человек вдруг выпрямился, или что кто-то непроизвольно придвинулся друг к другу. Если он сооб­щит об этом своем наблюдении, заместители смогут еще раз прове­рить свое восприятие.

Случается и так, что некоторые заместители говорят «любезнос­ти», полагая, что этим они помогут клиенту или утешат его. Такие заместители не находятся в контакте с происходящим, и терапевту нужно сразу же заменить их другими.

Знаки

Если терапевт сам не остается все время в состоянии сосредото­ченного восприятия ситуации в целом, без намерений и страхов, то поверхностные высказывания заместителей могут увлечь его на лож­ный путь или завести в тупик. Это, в свою очередь, вселяет неуверен­ность в других заместителей.

Существует один верный признак, по которому можно определить, на правильном пути расстановка или она сбилась с него. Если в наблю­дающей группе нарастает беспокойство, а внимание ослабевает, то у расстановки больше нет шансов. И чем быстрее терапевт ее прекратит, тем лучше. Прекращение расстановки позволит всем участникам зано­во сосредоточиться и через некоторое время можно будет начать снова. Иногда указание к дальнейшему движению приходит и из наблюдаю­щей группы. Но это должно быть только наблюдение. Догадки или толкования лишь усугубят путаницу. В этом случае терапевт должен прекратить дискуссию и вернуть группу к сосредоточенности и серьез­ности.

Открытость

Я так подробно описал этот образ действий и трудности, которые могут возникнуть, чтобы положить предел легкомысленным расста­новкам. Иначе семейная расстановка очень быстро будет дискреди­тирована.

Некоторые терапевты, проводя семейную расстановку, действу­ют иначе. Если это происходит на основе сосредоточенного внима­ния, она может быть очень успешной. Если же это делается из по­требности отделиться или обрести свое лицо, то тогда намерения ог­раничивают феноменологическую открытость. Самый верный путь обрести свое лицо — это делать новые наблюдения, проверять их ре­зультатом и делиться ими с другими.

Если же размежевание происходит в большей степени из-за не­ких теоретических представлений или под влиянием каких-то наме­рений и страхов, которые не позволяют согласиться с действитель­ностью, какой она себя являет, это ведет к потере готовности к фено­менологическому восприятию со всеми вытекающими отсюда послед­ствиями для терапевтического воздействия.

Семейная расстановка теряет свою серьезность и силу и в том случае, если она служит скорее удовлетворению любопытства. Тогда от пламени остается один только пепел.

Начало

Но вернемся к расстановке. Вопрос, который терапевт решает в первую очередь, заключается в том, какая семья будет расставлена — нынешняя или родительская. Как показывает практика, начинать лучше с нынешней семьи. Позже в расстановку можно будет ввести членов родительской семьи, по-прежнему оказывающих сильное вли­яние на нынешнюю семью, и таким образом получить картину, в ко­торой зримыми и ощутимыми становятся те отягчающие и благотвор­ные влияния, которые действуют на протяжении нескольких поко­лений. Родительская семья расставляется первой только в том слу­чае, если там имеют место особенно тяжелые судьбы.

Следующий вопрос: с кого расстановка должна начинаться? На­чинают расстановку с ядра семьи, то есть с отца, матери и детей. Если в семье был мертворожденный или рано умерший ребенок, его вклю­чают в расстановку позже, чтобы увидеть, как он влияет на семью, оказавшись в ее поле зрения. Правило здесь такое: расстановка начи­нается с небольшого количества участников, отталкиваясь от которых, она постепенно развивается дальше.

Образ действий

Когда первый образ расставлен, клиенту и заместителям дают вре­мя предоставить себя его влиянию и дать ему подействовать. Нередко у клиентов возникают спонтанные реакции, например, дрожь, плач, они могут опустить голову, начать тяжело дышать или заинтересованно или влюбленно на кого-то смотреть.

Некоторые терапевты слишком быстро начинают расспрашивать клиентов об их состоянии и тем мешают или прерывают этот про­цесс. Тот, кто начинает опрос слишком быстро, легко подменяет соб­ственное восприятие ответами, чем вселяет в заместителей неуверен­ность.

Сначала терапевт позволяет образу подействовать на себя само­го. Зачастую он сразу видит, кто из расставленных лиц больше всех угнетен или находится в опасности. Если этот человек был постав­лен, к примеру, в стороне от других или повернут к ним спиной, тера­певт понимает, что он хочет уйти или умереть. В этом случае ему сле­дует, не задавая никому никаких вопросов, провести этого человека чуть дальше в направлении его взгляда и проследить за влиянием этого изменения на него и других заместителей.

Если все заместители смотрят в одном направлении, это сразу го­ворит терапевту о том, что перед ними должен стоять кто-то, кто был забыт или выдворен за пределы системы, например, рано умерший ребенок или погибший на войне бывший жених матери. Затем тера­певт спрашивает клиента, кто бы это мог быть, и прежде чем кто-то из заместителей что-то скажет, вводит этого человека в расстановку.

Или если мать стоит в окружении своих детей так, что создается впечатление, будто они хотят помешать ей уйти, терапевт сразу зада­ет клиенту вопрос: что произошло в родительской семье матери, что могло бы объяснить ее стремление уйти? В этом случае, прежде чем продолжить работу с остальными заместителями, он сначала ищет решение для матери.

Таким образом, дальнейшие шаги терапевта основываются на пер­воначальном образе расстановки. Для следующего шага он обра­щается за дополнительной информацией к клиенту, не делая больше н не расспрашивая больше, чем ему нужно для этого шага. Благодаря этому семейная расстановка сохраняет свою сосредоточенность на главном, свою особую «плотность» и напряжение. Любой ненужный шаг, любой ненужный вопрос, любой дополнительный участник, не являющийся необходимым для решения, снижает напряжение и от­влекает от важных людей и событий.

Сжатые расстановки

Иногда в расстановке бывает достаточно только двух заместителей, например, матери и ее больного СПИДом сына. В этом случае терапев­ту даже не нужно давать указаний. Он просто предоставляет заместите­лей их чувствам и движениям, которые возникают из существующего между ними силового поля, но при этом они не должны ничего гово­рить. Так разворачивается молчаливая драма, в которой не только про­являются чувства тех, кто в ней участвует, но также обнаруживается некое движение, показывающее, какие шаги еще возможны или умест­ны для обоих.

Пространство

В этом выражается, наверное, самый удивительный результат фе­номенологической позиции и образа действий. Сосредоточенная сдер­жанность терапевта и участвующей группы создает пространство, в ко­тором отношения и переплетения выходят наружу и движутся в на­правлении решения, которому заместители, словно бы движимые некой действующей извне могущественной силой, дают возможность обнаружиться. Эта сила использует их и показывает всю недостаточ­ность или ошибочность многих популярных психологических и фи­лософских гипотез.

Участие

Первое, что здесь обнаруживается, это очевидное существование знания через участие. Заместители ведут и чувствуют себя в расста­новке как те лица, которых они представляют, хотя ни сами замести­тели, ни терапевт не знают о них до расстановки ничего, кроме вы­шеперечисленных внешних фактов и событий. Клиентов часто про­сто поражает, что заместители говорят то же самое, что и реальные люди, или проявляют те же чувства и симптомы, которые есть у реаль­ных членов их семьи. Из этого можно заключить, что реальные чле­ны семьи тоже обладают знанием через участие, так что для их души ничто значимое из их семьи скрытым не остается. Недавно одна .знакомая рассказала мне о женщине, отец которой был евреем, но всячески скрывал это от своих детей, даже крестил их. Она узнала это от него лишь незадолго до его смерти. Тогда же она узнала, что у отца были две сестры, которые погибли в концлагере. Эта женщина одну за другой сменила несколько профессий. Сначала это было сельское хозяйство, затем она занялась реставрацией ста­рой мебели, пока не выбрала свою нынешнюю профессию терапевта. Когда она стала наводить справки об обстоятельствах жизни своих погибших теток, выяснилось, что одна из них владела крестьянским двором, а другая — антикварной лавкой. Сама того не подозревая, она через их профессии последовала за обеими и таким образом уста­новила с ними связь.

Силовое поле

Чем это объясняется, остается загадкой. Руперт Шелдрейк путем многочисленных наблюдений и экспериментов доказал, что собаки своим поведением показывают, что сразу же чувствуют, когда их от­сутствующий хозяин или хозяйка отправляются домой, а также сразу замечают, если это движение к дому оказывается прервано. Они чув­ствуют это даже через континенты. Расстояния не имеют здесь, ка­жется, никакого значения. То есть должно существовать некое сило­вое поле, через которое они находятся в непосредственном контакте друг с другом.

Мертвые

Поведение заместителей в семейной расстановке и вместе с тем, разумеется, поведение и судьбы реальных членов семьи являются до­полнительным свидетельством того, что они находятся в контакте с теми, кто давно уже умер. Как иначе объяснить тот факт, что в одной семье в течение последних ста лет трое мужчин из разных поколений покончили с собой в возрасте 27 лет 31 декабря, а когда навели справ­ки, выяснилось, что первый муж прабабки умер в 27 лет 31 декабря и, вероятно, он был отравлен этой самой прабабкой и мужчиной, за ко­торого она потом вышла замуж?

Душа

Здесь действует нечто большее, чем силовое поле. Здесь действует общая душа, которая связывает друг с другом не только живых, но и мертвых членов семьи. Эта душа охватывает только определенных членов семьи, и по диапазону ее действия мы видим, кто из членов семьи в нее включен и взят ею себе на службу. Начиная с рожденных позже, это

1) дети, включая мертворожденных и умерших;

2) родители и их братья и сестры;

3) бабушки и дедушки;

4) иногда тот или иной из прабабушек и прадедушек и даже еще бо­лее далеких предков;

5) все — и это имеет особое значение, — кто на благо вышеназван­ных членов семьи уступил свое место, прежде всего это предыду­щие партнеры родителей или бабушек и дедушек, и все, чье не­счастье или смерть принести семье какую-то выгоду или прибыль;

6) жертвы насилия или убийства, совершенного кем-то из более ран­них членов семьи.

О последних двух группах я хотел бы сказать то, что позволил обна­ружить лишь опыт последнего времени. В расстановках с потомками лиц, накопивших большие состояния, обратил на себя внимание тот факт, что у их внуков и правнуков были особенно скверные судьбы, которые невозможно было объяснить, исходя лишь из событий, происходивших внутри семьи. И только когда в расстановку были включены жертвы, чья смерть или несчастье стали ценой этого богатства, стал ясен тот мас­штаб, в котором действовали судьбы в этих семьях.

Примером тут были рабочие, погибшие при строительстве желез­нодорожной ветки или на разработках нефтяных месторождений, о чьем вкладе в накопление состояния и процветание предпринимате­лей никто не думал.

Во многих расстановках с потомками убийц, например, эсэсов­цев времен Третьего рейха, обнаруживалось, что их внуки и правнуки хотели лечь рядом с жертвами, поэтому для этих лиц была невероят­но высока опасность самоубийства.

Решение для обеих групп заключалось в одном и том же. Все чле­ны семьи должны были посмотреть на жертв и отдать им должное. Они должны были склониться перед ними и оплакать их. После это­го те первые «выгадавшие» и преступники должны были лечь к жерт­вам, а остальные члены семьи должны были их туда отпустить. Толь­ко так их потомки могли обрести свободу.

Здесь отчетливо видно, что эти члены семьи ведут себя так, слов­но у них одна общая душа, словно их взяла на службу некая общая вышестоящая инстанция, которая служит определенным порядкам и преследует определенные цели.

Любовь

Во-первых, мы видим, что эта душа привязывает членов семьи друг к другу. Эта привязанность столь глубока, что ребенок испытывает жела­ние уйти в смерть вслед за рано умершим отцом или матерью. Родители или бабушки и дедушки тоже иногда хотят уйти вслед за умершим ре­бенком или внуком, это стремление мы наблюдаем и у партнеров. Когда умирает один, другой тоже часто не хочет больше жить.

Уравновешивание

Во-вторых, мы видим, что в семье на протяжении поколений суще­ствует потребность в уравновешивании прибыли и потерь. Это значит, что те, кто оказался в выигрыше за счет других, платят какой-то поте­рей и тем самым восстанавливают равновесие. Или если такими «выиг­равшими» являются преступники, то в большинстве случаев платят не они. По этим счетам платят их потомки, которых семейная душа при­влекает к восстановлению равновесия вместо их предков, чего они час­то не осознают.

Приоритет более ранних

Итак, семейная душа отдает предпочтение вошедшим в семью раньше по сравнению с теми, кто вошел в нее позже. Это третье дви­жение или порядок, которому следует душа семьи. Более поздний готов умереть за более раннего, если считает, что этим может предот­вратить его смерть. Или он готов искупить незаглаженную вину кого-то из более ранних. Или дочь замещает бывшую жену отца и ведет себя по отношению к отцу как его партнерша и соперница по отно­шению к матери. Если в отношении бывшей жены отца была совер­шена несправедливость, то дочь выказывает перед родителями чув­ства этой женщины.

Полносоставность

Тут обнаруживается четвертое движение и порядок, которому следу­ет семейная душа. Он следит за полносоставностью семьи и восстанав­ливает ее, замещая более ранних более поздними членами семьи.

Я лишь кратко обобщил здесь движения семейной души и те зако­ны и порядки, которым она следует. Подробно я описываю их в моей Книге «Ив середине тебе станет легко» в главах «Вина и невиновность в отношениях», «Границы совести» и «Тело и душа, жизнь и смерть», а также в книге «Порядки любви» в главе «О Небесах, которые делают больными, и Земле, которая исцеляет».

Решения

Теперь вот какой вопрос. Как терапевт находит для клиента реше­ние? Каков здесь феноменологический образ действий?

Он идет от близкого вдаль и от узкого вширь. То есть, вместо того чтобы смотреть исключительно на клиента, терапевт смотрит также на его семью, и вместо того чтобы смотреть исключительно на кли­ента и его семью, он смотрит на силовое поле и душу, которая их ох­ватывает. Поскольку очевидно, что и отдельный человек, и его семья вплетены в некое большее силовое поле и некую большую душу, ко­торые используют их для чего-то большего, чем они сами, и берут их себе на службу. Точно так же проникнуть в проблему и увидеть воз­можные решения зачастую удается только в контакте с чем-то боль­шим.

Следовательно, если я хочу помочь душе клиента, я рассматри­ваю ее как управляемую семейной душой. Если в моем поле зрения будет только клиент и его семья, я, может быть, обнаружу порядки и законы, которые приводят к переплетениям. Но в чем заключается решение, я пойму, только если найду доступ к силовому полю и тем измерениям души, которые выходят далеко за пределы отдельного человека и его семьи. На эти измерения души мы влиять не в состоя­нии. Мы можем только им открыться. Ибо когда речь идет о чем-то решающем, целительные и освобождающие образы, фразы и шаги мы получаем от этой души в подарок. Терапевт открывается действию большей души, отказываясь от намерений и не оглядываясь на то, чего он, быть может, боится, включая страх неудачи. И тогда к нему внезапно приходит образ, слово или фраза, позволяющая ему сде­лать следующий шаг. Но это всегда шаг в темноту. Только в конце ста­новится ясно, что это был верный шаг, и шаг необходимый. Таким образом, феноменологическая позиция позволяет нам войти в кон­такт с этими измерениями души. То есть нам помогает скорее сосре­доточенное не-действие, чем действие.

Своим сосредоточенным присутствием терапевт помогает и кли­енту встать на эту позицию и прийти к пониманию и силе, которые она дает. Часто бывает так, что клиент не выдерживает этого понима­ния и снова для него закрывается. И с этим терапевт тоже соглашает­ся, оставаясь сдержанным. Здесь он тоже не позволяет втянуть себя в переплетение с судьбой клиента и его семьи, претендуя на что-то внутренне или внешне. Это может показаться жестоким, но опыт говорит о том, что какдля терапевта, такидля клиента каждое подаренное таким образом понимание несовершенно и преходяще.

В заключение я еще раз вернусь к началу, к различию между науч­ным и феноменологическим путем познания. Много лет назад я опи­сал его в одной истории. Она называется

Два рода знания

Спросил ученый мудреца, как Единичное сосуществует с Целым и чем отлично знание о Многом от знания о Полноте. Мудрец сказал: «Становится разрозненное целым, когда свое находит средоточье, и действует совместно. Лишь через средоточье Множество становится действительным и важным, и Полнота его тогда нам кажется простой, почти что малой, спокойною, на ближнее направленною силой, что остается внизу и близко к несущему. Поэтому, чтоб Полноту постичь иль поведать, мне нет нужды в отдельности все знать говорить, иметь, и делать. Кто хочет попасть в город, через одни ворота входит. Кто в колокол ударит раз, одним лишь звуком будит многие другие. Тому, кто с ветки яблоко сорвал, не нужно в суть вникать его происхожденья. Он просто держит его в руке и ест». Ученый возразил: «Кто хочет истины, тот каждую подробность знать обязан». Мудрец и это опроверг. «О старой истине известно очень много. Та истина, что путь прокладывает дальше, нова и требует отваги. Ибо исход ее, как дерево в ростке, в ней же самой сокрыт. И потому, кто действовать не смеет, желая больше знать, чем следующий позволяет шаг, тот упускает то, в чем сила. Он принимает монету за товар, а деревья превращает в древесину». Ученый посчитал, что это только часть ответа, и попросил дальнейших объяснений. Но мудрец лишь головою покачал, поскольку Полнота сначала что бочка, молодого полная вина: оно сладко и мутно. Дать нужно время ему перебродить, пока оно прозрачным станет. Кто пьет его, не ограничившись глотком на пробу, тот, опьянев, теряет равновесье. Мудрость не приходит к ленивым О ведомости и технике в семейных расстановках

Альбрехт Map

В семейной расстановке чаще, чем в любой другой форме терапии, я встречался с феноменом ведущего нас знающего поля. И до сих пор знающее поле остается для меня самым удивительным и поразитель­ным в семейной расстановке. Именно на нем я и хотел бы сосредото­читься прежде всего. При этом я, может быть, несколько бессистемно коснусь вопросов, относящихся к этой теме.

Со временем мне стало ясно, что мудрость хороших решений в се­мейных расстановках зависит не только от нас, клиентов или терапев­тов, она есть в энергетическом поле самой расстановки: это скорее хо­рошие решения находят нас, чем мы находим или изобретаем их.

Первым шагом к такому открытию (и подобное случалось пере­жить многим из нас) стало наблюдение за работой Берта Хеллингера. Я сидел всего в нескольких метрах от его «поля деятельности», то есть расстановки, и каждый раз бывал совершенно поражен шагами к ре­шению, которые он предпринимал. Казалось, они с легкостью при­ходили ему в голову, я же не додумался бы до них никогда.

С одной стороны, это говорит о большом опыте Берта и его осо­бой харизме. Но потом, уже в собственной работе с расстановками, я испытывал абсолютно то же самое: в конце я часто бывал точно так же поражен хорошими, действенными решениями и путем к ним — я не знал точно, как это получалось. Так это мне удалось решение, это я — его автор? Да, наверное, и я тоже, но, по существу, мной и группой воспользовалось нечто, чему мне следовало отдать должное.

Потом это нечто, которое я назову пока знающим полем, особым и недвусмысленным образом меня с собой познакомило. Довольно долгое время в начале каждой расстановки мне казалось, что на этот раз решения мне, наверное, не найти, что, может быть, все пойдет не так, как надо. Это было пронзительное, поначалу очень неприятное чувство бессилия, которое невозможно было объяснить просто моей неопытностью или какими-то фактами моей биографии.

Нет, это нечто иное: знающее поле лишает силы все представления 0 том, что «это я создаю или нахожу решение; я знаю, я до зубов воору­жен порядками любви и фразами силы». С такой позицией, пусть она Даже очень деликатна, нас изгоняют из этого поля и полностью обезоруживают — до тех пор, пока мы не сможем позволить себя вести.

Как уже было сказано, этот «исправительный» процесс иногда очень неприятен. Помню, однажды во время путешествия в горы мы поднима­лись к приюту для альпинистов, и нашу маленькую группу обогнал, по всей видимости, альпинист-экстремал. Все свое снаряжение он очень эффектно нес на виду — на себе и подвешенным крюкзаку. Мимо нас оц прошел, во всеуслышание гремя всеми своими крюками и карабинами. Наш старый проводник, усмехнувшись, посмотрел ему вслед и произ­нес: «Хороший хозяин приюта впускает таких «мастеров» только после того, как они во всем обмундировании три раза обегут вокруг хижины, потому что мастера здесь не мы — горы».

Чему-то подобному учит и силовое поле семейной расстановки: оно впускает нас, только если мы сумели настолько отказаться от желания самоутверждаться, что можем теперь служить знающему полю и стать посредниками хорошего решения.

В маленькой истории Чжуан Цзы, великого поэта Дао, об этом говорится так:

«Владыка желтой земли бродил за пределами мира. Вот пришел он на очень высокую гору и стал созерцать круговорот вечного воз­вращения. И тут он потерял свою волшебную жемчужину. На ее поиски он отправил познание и не получил ее обратно. Он отпра­вил на ее поиски проницательность и не получил ее обратно. Он отправил на ее поиски мышление и не получил ее обратно. Тогда он отправил самозабвение. Самозабвение ее нашло».

Что же такое это поле? И что может помочь нам прийти к тому самозабвению, которое является, возможно, самым эффективным нашим вкладом в успех расстановки? На этот вопрос я отвечу в три этапа, рассказав при этом, во-первых, кое-что о морфическом поле, во-вторых, об ориентированности на решение и, в-третьих, о квали­фикации, необходимой для работы методом расстановки.

1. Что такое силовое поле расстановки, нам поможет понять тер­мин «морфическое поле», принадлежащий английскому биологу Ру­перту Шелдрейку. Так, вся природа, от фотона и снежинки, живых организмов и семей, вплоть до планет и галактик, организована с помощью полей, в сфере влияния которых соответствующая энергия каждый раз особым образом связывается и организуется. Благодаря этим организующим энергетическим полям возникают формы как физических, так и духовных свойств всех явлений. Особенно важны здесь два тезиса: во-первых, поле обладает памятью о своей истории, во-вторых, оно вступает в резонанс с другими полями и непрерывно развивается и учится.

Для семейной системы и ее расстановки это означает следующее: в расстановке содержится все знание о развитии этой семьи и ее предках — и хорошем, и плохом аспектах.

Благодаря резонансу мы можем войти в контакт как с хорошей, так и с плохой составляющей этого знания. Наша позиция, наша ду­шевная установка по отношению к этой системе и, соответственно, к ее расстановке заставляет звучать тождественные ей содержания си­стемы (Шелдрейк называет это «морфическим резонансом»). Это оз­начает, что они становятся зримыми, ощутимыми, короче говоря, воспринимаемыми. Их могут воспринимать все участники расстанов­ки, кто, пребывая в чужом поле, готов открыться этим феноменам резонанса. То есть поле отвечает нам на том уровне, на котором мы задаем ему вопрос. Мы вступаем во взаимодействие с ним там, где находимся сами: если мы готовы к новому пониманию и задаем воп­росы, идущие из самого сердца, поле делает нас проницательней и мудрей, чем мы были до того, так что иногда мы сами поражаемся тому, что из нас вдруг выходит.

Юрек Беккер в своем последнем интервью («Spiegel» 13/97 от 24.03.97), которое он дал за четыре недели до смерти, сказал. «Иногда я читаю свои тексты и прихожу к выводу, что эти тексты на самом деле умнее, чем я. Тогда я спрашиваю себя, как это возможно — ведь напи­сал их я, никто третий в этом не участвовал». Кто знает, может быть, все-таки участвовал — некое знающее поле, которое открывается ему, когда он, собравшись, открывается этому полю. Юрек Беккер называ­ет эту свою часть «актом написания». Но как это не назови — покрови­тельницей ли искусства, то есть музой, или бессознательным, или по­лем, — существует некое «оно», которое в сотворческом акте действует в любом виде искусства, в том числе в искусстве семейной расстанов­ки, информирует нас и делает иногда мудрее, чем мы есть.

Небольшой пример

Женщина делала расстановку своей нынешней семьи по поводу недер­жания мочи у ее 13-летнего сына. Она привыкла самостоятельно справлять­ся со всеми тяготами, которые ложились на ее плечи, поскольку ее родители страдали хроническими нервными заболеваниями. И теперь, в расстановке, она увидела, что взяла на себя слишком много, что ей нужна поддержка, и МУЖ ей с радостью эту поддержку оказывал. Когда 13-летний сын увидел эту картину, он оживился и просиял — и поле просто вложило мне в уста слова, в которых заключалось решение: «Мама, если ты позволишь папе поддер­жать тебя, я сумею сдержаться».

Терапевт, занимавшаяся с этим мальчиком, использовала этот об­раз-решение в качестве образца для своей дальнейшей работы. Потом она рассказывала о заметном улучшении у мальчика.

2. Итак, значение нашей душевной установки по отношению к семейной расстановке переоценить нельзя никак, и я хочу описать здесь эту установку, используя понятие «ориентированность на решение».

Ориентированность на решение — это, во-первых, весь постоян­но меняющийся свод «порядков любви» с их обнаружением и факти­ческим состоянием, составляющих специфику и особенность подхо­да Берта Хеллингера. Я хочу лишь вкратце об этом напомнить. Речь идет о поиске судеб первичной любви ребенка и ее превращении из слепой в разумную, зрячую любовь; об освобождении от идентифи­кации с «выдворенными» из системы и обесцененными членами се­мьи путем включения их в семейную систему; о превращении при­знанной вины в силу, направленную на добро; о познании того, что от мертвых, если им отдают должное, исходит доброжелательность и сила; а также о переживании решения как некоего религиозного опы­та, который может открыть путь к принятию тяжелых судеб, болезни и смерти.

На этом фоне, действующем, как мне кажется, подобно сильно­му, ясному и гармоничному основному аккорду, в начале семинара по семейным расстановкам я говорю исключительно что-то вроде: «В течение этих дней мы будем искать в наших семейных системах доб­рые, поддерживающие силы, которые могут помочь нам найти хоро­шие решения для нас и наших близких».

Меня по-прежнему поражает воздействие этого фона и этих не­скольких слов. Мне кажется, это как призыв к Божественному бла­гословить предстоящую работу. Или, в терминах поля: установка на помощь сил системы ведет к резонансу именно с этими силами в поле расстановки, со всеми замечательными следствиями этого процесса. Группа создает удивительную стойко-несущую и уважительную ат­мосферу, какой я не видел в других контекстах, например, групповой динамики или анализа. И как типичный феномен резонанса здесь снова и снова возникает что-то вроде «благодатного круга» в проти­воположность кругу порочному: добро ведет к большему количеству добра и т. д. Для меня это одна из важных причин, по которым я так люблю эту работу.

Приведу небольшой пример такого «благодатного круга». Одно­временно это и пример холистического характера системы, где решение для одного всегда является импульсом к переменам в целом. И, в конце концов, это пример эффективного обращения с решением.

Женщина 30 лет не имела никакого контакта с отцом с тех пор, как раз­велись ее родители (ей было тогда пять лет). Она росла с матерью, у которой любое упоминание об отце всегда вызывало сильную ярость и отрицание, так что дочь об отце практически ничего не знала. В расстановке она нашла свое место рядом с отцом, там ей было комфортно, о чем она сказала мате­ри, и та, в лице заместительницы, совершенно спокойно с этим согласи­лась. Так как теперь не хватало важной информации об отцовской линии, дочь решила позвонить по этому поводу матери, но очень боялась, ожидая ее обычной бурной реакции. Два часа она в нерешительности топталась око­ло телефона, затем остановилась и еще раз восстановила в памяти пережи­тый в расстановке опыт: ей было хорошо рядом с отцом, и это вызывало у матери добрые чувства. И тогда, в контакте с этим переживанием, она на­брала номер. Она сказала матери, что участвует в курсе семейной терапии, и попросила ее рассказать что-нибудь о семье отца. И с другого конца провода совершенно спокойно прозвучало: «Да, что бы ты хотела узнать?»

Обратимся теперь к другой важной составляющей ориентирован­ности на решение. Мы помним: волшебная жемчужина, особая сила работы методом семейной расстановки, раскрывается только в состо­янии самозабвения. Другими словами, одной из важнейших и эффек­тивнейших интервенций при поиске решения является не-знание.

He-знать — это означает все что угодно, только не «ничего-не-знать». Как раз наоборот: это значит обладать большим багажом тео­ретических знаний и клинического опыта и доверять тому факту, что знающее поле расстановки воспользуется нашими способностями, при том что выход нам неизвестен. Поэтому я готов сказать и так: сведущее самозабвение.

В расстановках часто случается так, что мы не знаем, что делать дальше, мы не имеем об этом ни малейшего представления и блужда­ем в потемках, и это как раз самые плодотворные моменты. Тогда мы вместе со всеми нашими представлениями, желаниями и надеждами поневоле отступаем назад и таким образом оставляем поле свобод­ным для собственного решения этого поля, этой семьи. Если сказать об этом искренне и не манипулятивно, то это звучит так: «Я не знаю, я ничего не могу найти, тут не хватает чего-то важного». Это значит отказаться от того, чтобы вести расстановку самому, что часто стано­вится началом ведомости системой и ее полем. И тогда через некоторое время растерянности поле обычно дает о себе знать через кого-то из участников расстановки: это может быть изменение в ощущениях, новое восприятие или желание что-то сделать.

Приведу пример

Один участник недавно занял место заведующего отделением зависимо­стей в клинике нервных заболеваний в одной из новых федеральных земель. Он делает расстановку коллектива руководимого им отделения

На первом и единственном пока общем собрании он сталкивается с тем, что коллектив в шоке из-за недавно случившегося самоубийства одного па­циента, бывшего офицера госбезопасности ГДР. Сначала он проходил лече­ние в закрытом отделении больницы в связи с острой суицидальностью, но затем, после явного уменьшения угрозы суицида, был переведен в отделе­ние зависимостей по поводу алкоголизма, где очень жестоким и кровавым способом «себя казнил», как это было воспринято персоналом.

Сначала в расстановке никак не удается найти решение, и прежде всего не получается воздать уважение и вес руководителю отделения и цели — эффективному лечению страдающих зависимостями пациентов. Все участники напряжены, подавлены, и все попытки перестановок прак­тически ничего не меняют. Я говорю, что не могу найти никакого реше­ния, так как не вижу, что здесь могло бы помочь коллективу и заведую­щему. И жду. Спустя некоторое время, в течение которого напряжение не спадает, заместитель, представляющий в расстановке врачей-ассистен­тов, говорит: «То, что здесь происходит, как-то связано с бывшей ГДР, с тем, что там было, я тоже во всем этом был» Таким образом было дано решающее указание рядом с каждым членом коллектива мы ставим по одному человеку, который представляет его или ее тень, — все то, что он или она совершили или пережили в бывшей ГДР. В том числе мы ставим тень заведующего — его собственную беду или переплетение. Когда все участники на мгновение кладут на свои тени руки — что для некоторых очень нелегко, — наступает мир и тишина. Теперь коллектив мог увидеть и признать руководителя и цель.

Через восемь недель после той расстановки заведующий сказал мне, что ему по-прежнему нелегко ездить на эту работу, но образ тени его успокаива­ет и приносит облегчение, тень стала для него добрым спутником. В первый раз с момента вступления в должность началось что-то похожее на работу: коллектив бойкотировал проведенное заведующим анкетирование и смог потом об этом говорить, а также о своем большом страхе перед последстви­ями, которые может иметь откровенность, а это уже первый шаг к работе.

Думаю, хорошо, что я тогда действительно не знал, что делать дальше. И тем самым уступил место тем, о ком шла речь, и они сами смогли найти целительное указание, которое, возможно, станет на­чалом осторожного и примирительного обращения с бедой и виной — иным, чем архаичный самосуд офицера Штази [Служба госбезопасности в ГДР и самая мощная после советского КГБ тайная политическая полиция в бывших странах Варшавского договора — Прим. ред], каким бы неизбеж­ным он ни был для него самого. Это и есть то, что я воспринимаю как мудрость расстановки — мудрость, находящую нас, когда мы сами най­ти ее уже не способны.

Итак, под самозабвением, этой важной составляющей ориенти­рованности на решение, я понимаю прежде всего большое, деятель­ное доверие к группе и к знающему полю расстановки, сообщающе­му о себе в ощущениях заместителей. Таким образом, самозабвение подразумевает готовность позволить быть неясным, «не спасенным» ситуациям в расстановках, готовность к отказу от желания знать луч­ше, чем знает сама система. И еще терпение, которому мы учимся не столько у людей и вещей, дающих нам подтверждение, сколько у тех, кто занимает противоположную позицию и разочаровывает нас чем-то неожиданным.

Так что в хорошем решении «полезной для здоровья усадке» под­вергается не только расставляющий свою систему клиент, этот цели­тельный процесс переживает и терапевт. Недавно на семинаре впер­вые присутствовала моя жена и наблюдала меня в работе. Во время первого перерыва я с ожиданием спросил ее о впечатлениях и был довольно обескуражен ее ответом. «Ты стал меньше, ты как-то съе­жился, — сказала она, — это делаешь не ты — тут есть что-то еще, и оно тебя ведет».

О том, что речь здесь идет не о ложном смирении, а достоинство и готовность «становиться меньше» — вещи вполне совместимые, го­ворится в одном саксонском анекдоте. Приходит саксонец в магазин и просит глобус. Продавец приносит ему глобус, но, на взгляд сак­сонца, он слишком велик. Ему приносят другой, поменьше, и тот тоже оказывается слишком большим, как и третий, который принес ему продавец. В конце концов, покупатель заявляет: «Знаете, мне бы со­всем маленький глобус, где одна Саксония».

Теперь я подхожу к последнему пункту, который причисляю к ори­ентированности на решение, и это нечто очень деликатное. Это го­товность к познанию благоговения, почтения, тишины, красоты и даже святости, которая может быть в «да, это так» какого-нибудь ре­шения. Решения соединяют нас с несущими взаимосвязями, кото­рые выходят далеко за пределы наших личных «могу», которые мы познаем, но описать можем лишь отчасти. В первую очередь мы дол­жны испытывать к ним благодарность, ибо, если решение выливает­ся в подобный религиозный опыт, мы знаем, что на этот раз достигли Цели.

3. Какой квалификацией нужно обладать, чтобы правильно обра­щаться со знающим полем и его силами?

Американский инженер Томас Эдисон, которому мы, помимо про­чего, обязаны лампочкой накаливания, микрофоном и граммофоном, сказал однажды о возникновении важных изобретений и открытий так: «Это на 1% инспирация и на 99% — транспирация». Очень похожа на это высказывание одна буддистская поговорка: «За каждой драгоцен­ностью стоит 5000 потных лошадей».

Так я добрался до первой части своей темы: «Мудрость не прихо­дит к ленивым». Теперь речь пойдет о прилежании и технике. И если то, что я скажу дальше, напомнит приезд в Тулу с парочкой своих самоваров, так это потому, что мне кажется, еще для нескольких штук места там хватит вполне.

Тот, кто занимается семейной расстановкой, должен иметь со­лидное базовое психотерапевтическое образование и многолетний клинический опыт. Семейные расстановки, какими бы простыми они иногда ни казались, это очень мощный инструмент, обращение с которым требует высокой компетентности, и не в последнюю оче­редь из-за тяжелых кризисных обострений, которые здесь могут про­изойти.

Сегодняшняя ситуация с семейной расстановкой несколько на­поминает мне распространение гештальттерапии в Германии в на­чале 1970-х. Тогда я, едва окончив медицинский институт и только начав учиться анализу, в полном восторге прочитал две книги Фри­ца Перлза и тут же в качестве «ученика волшебника» начал прово­дить эти идеи в жизнь на своем первом рабочем месте, в студенчес­кой консультации Геттингена. На «горячем» стуле сидел студент с угрозой психоза. Под моим «руководством» он должен был снова прочувствовать невыносимые для него части души. Слава Богу, мое­му шефу Экхарту Шперлингу удалось вовремя предотвратить угрозу «выхода из берегов» и преподать мне урок стойкого чувства благо­творного стыда.

К хорошему образованию и клиническому опыту прежде всего от­носятся еще и солидные знания о самих себе, реалистичная оценка собственных способностей и границ, а также основательные знания типичных склонностей и «слепых пятен» в глухих зарослях переноса и контрпереноса — другими словами, основательное самопознание. В этом отношении особенно многим (в смысле способности целесо­образно обращаться и уметь играть с собственными идиосинкразия-ми в психотерапевтическом контексте) я обязан психоанализу как инструменту обучения и тренировки. Да, в сущности, психоанализу я обязан основами для того, чтобы выйти за его рамки в семейной расстановке.

Техниками (в узком смысле) метода Берта Хеллингера овладевают — наряду с изучением книг и видеозаписей — в первую очередь опять же через собственный опыт, то есть через честную работу над собственны­ми переплетениями, что позволяет нам примириться с важными для нас близкими людьми и нашей судьбой, а это несомненно долгий про­цесс созревания.

А дальше мы овладеваем техническими навыками, наблюдая на семинарах за работой опытных специалистов по семейной расстанов­ке и принимая участие в семинарах в качестве участвующих наблю­дателей, чтобы, побывав во многих разных констелляциях, «пропи­таться» опытом и приобрести необходимую для этой работы гибкость. Поскольку гибкость, как и владение любым инструментом, требует постоянной тренировки.

И, в конце концов, необходимой техникой можно овладеть на кур­сах повышения квалификации (которые с некоторыми исключениями пока еще находятся in statu nascendi [В стадии становления (лат)]), где речь идет прежде всего об интенсивной практической работе с расстановками под наблюдением супервизора.

Еще одно слово по поводу обучения: в «Обществе системных ре­шений по Берту Хеллингеру», свободном союзе 25 опытных специ­алистов по расстановкам, преобладает мнение, что недостатки обучения и превращения в школу больше, чем их преимущества, та­кие, как предотвращение «дикого роста» и неквалифицированной практики. Я разделяю это мнение и соглашаюсь с тем чертом, кото­рый, прогуливаясь со своим ассистентом, встречает человека, толь­ко что пережившего в семейной расстановке осчастлививший его инсайт. Ассистент озабоченно обращается к черту, вот, мол, только что для него пропала еще одна душа, на что хозяин его успокаивает: «Не бойся, скоро он начнет превращать свой опыт в убеждение — и тогда он мой».

И самое главное к вопросу о том, что делает нас способными к рабо­те методом семейной расстановки: семейные расстановки cum grano salis [С иронией (лат)] — дело второй половины жизни, когда мы прошли уже достаточ­ное количество разных курсов обучения и повышения квалификации и обогатили душу большим количеством жизненного опыта. Во второй половине жизни честолюбие и необходимость самоутверждаться могут отойти на задний план и уступить место желанию послужить хорошему Делу, обращенности и вверению себя более широким контекстам, кото­рые, осознаем мы это или нет, вели нас всегда. Во второй половине жизни нам легче отойти назад, отказаться от своеволия и позволить взять себя на службу, как называет это Берт Хеллингер. Думаю, что при всей профессиональной компетентности, это сердцевина, самое важное ка­чество, которое мы можем развить для работы с семейными расстанов­ками, и тогда знающее поле расстановки сможет отвечать нам во всей своей поразительной глубине и полноте Это уменьшение «Я», этот от­каз от значения имеет свою цену и никому не падает с неба. Но он при­носит и неоценимую прибыль: если в глубокой сосредоточенности и самоотрешении, в глубоком контакте со знающим полем семейной рас­становки удается найти хорошее решение, когда есть только решение, и уже нет того, кто его создал, — такого удовлетворения и такого счастья больше не найти нигде.