Фанфан-Тюльпан

Вебер Пьер Жиль

 

ЧАСТЬ I

ПЕРВЫЙ КАВАЛЕР ФРАНЦИИ

 

Глава I

ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ НА ДЕРЕВНЕ

— Внимание! Внимание!

Дорогие господа и прекрасные дамы, горожане и поселяне, барышни и слуги, чиновники и военные! Этот бальзам был мне подарен в знак дружбы одним корсаром, берберийским пленником. Он лечит от всего: от лихорадки и от мозолей на пятке, от поясницы и от грудницы, от ревматизма и от метеоризма, от спазмов желудка и от помутнения рассудка, от неудачной любви и от заражения в крови! Намажьте больное место — и болезни как не бывало! Попробуйте! Заплатите потом!

Я имею специальное направление от ведомства по торговле целебными средствами двора его величества Людовика XV, подписанное лейтенантом полиции господином д'Аржансоном, и могу позволить себе во имя человечества и самого святейшего отца, папы Римского предложить вам испробовать чудесное действие бальзама!

Ну, давайте, подбегайте! Берите, хватайте, на себе испытайте! Эге-гей! Сюда поскорей!

Вот какая речь звучала в селе Фикефлёр, в Нормандии, во время праздника Цветущих яблонь. На улицах было полно народу, так как в этот праздничный день 14 мая 1743 года здесь собрались крестьяне со всей округи, и никто из них ни за какие блага на свете не пропустил бы существующее издавна любимое празднество.

Лунный свет ярко освещал село; не только в садах, но и на лугах, на полях, среди соседних виноградников, сгибаясь под тяжестью уймы белоснежных цветов, бурно и радостно цвели деревья, как будто они тоже получали удовольствие, славя свою годовщину.

Главная улица села гудела от говора и веселых восклицаний.

Нормандские домики, огороженные кустами и заборами, были украшены гирляндами листьев и цветов, как затянутые в корсеты важные дамы.

Все надели нарядное платье: на мужчинах были синие блузы, туго накрахмаленные и широкие, как колокола, на женщинах — пестрые шали и высокие стоячие чепцы; молодые девушки воткнули в волосы веточки цветущих яблонь, а парни по такому торжественному случаю старательно причесались.

Повсюду перед дверьми стояли бочки сидра, через отверстия которых лилась золотистая жидкость; аромат жареных колбас реял в воздухе, дразня здоровый аппетит поселян.

На площади, перед корчмой папаши Туана, веселье было в разгаре: трое музыкантов, взобравшись на бочки, с воодушевлением пиликали на скрипках, а мальчик-слуга изо всех сил дул в деревянную дудочку. Сабо ритмично постукивали: трам-трам-там, трам-та-та-там…

Опьяненные местными старинными мелодиями, парни, вытянув руки, поднимали в воздух своих подруг под шумные одобрительные возгласы окружающих.

На церковной площади у реки, в гуще толпы, среди фокусников, кукольников, дрессировщиков и предсказателей судьбы водрузили длинный наклонный шест. На его верхушке, которая отражалась в реке, был прикреплен букет полевых цветов. По скользкому и качающемуся шесту карабкался вверх толстый краснощекий парень: его почти напрасные усилия сопровождались подбадривающими и насмешливыми возгласами:

— Ну, ну, давай, Жан-Мари, еще немножко, и ты — наверху! Букет тебя ждет! Эх ты, жирная туша! Этак ты и столб сломаешь!

Задыхаясь и раскачиваясь, Жан-Мари уже почти дотянулся до букета, но вдруг нога его соскользнула, он поехал вниз, а потом тяжело плюхнулся в воду. Взрыв хохота всей толпы сопровождал его падение. Девушки заливались так, что чуть не лопались их корсажи; парни, перегибаясь пополам, хлопали себя по бедрам; а бедняга, в досаде и ярости, мокрый до нитки, добирался до берега.

В это время, перекрывая шум, отчетливо зазвучал громкий голос:

— Теперь твоя очередь, Фанфан! И постарайся отхватить большой приз!

Это был господин Бальи собственной персоной; он,в качестве распорядителя праздника, вызвал на состязание красивого молодого парня лет двадцати, с которым в это время напропалую кокетничал целый рой хорошеньких девушек.

Этот молодой человек, среднего роста, подтянутый и стройный, отличался особым природным изяществом, которое, вместе с лукавой живостью взгляда, отчетливо выделяло его среди деревенских увальней одного с ним возраста; закрученные кверху небольшие усики придавали ему сходство с военным; он был в одной рубашке, его мускулистые ноги были обтянуты плотной полосатой хлопчатобумажной материей, а короткий туго прилегающий жилет в цветочек подчеркивал талию. Молодой человек, имя которого назвал Бальи, легким шагом вышел вперед к наклонному шесту. Все мгновенно стихли, как по мановению волшебной палочки. Даже танцующие пары прервали танец и стали смотреть, как он продвигается вперед.

Фанфан уже давно пользовался известностью во всей округе благодаря своей силе и отваге. Первый красавец в деревне, он был дерзок и бесстрашен. Его смелым поступкам не было числа. Однажды на ярмарке он один усмирил взбесившегося быка, который мог бы изувечить множество людей. Не раз ему приходилось спасать тонущих мальчишек, заплывших далеко в реку или увязших в болотах. Иногда на пари за кружку сидра или просто так, чтобы показать, что он умеет, он укрощал самую непокорную лошадь в округе, без седла и даже без узды. Он показывал такие чудеса вольтижировки, глядя на которые умерли бы от зависти знаменитые наездники его Величества. Поэтому все девушки восхищались им безгранично, и не было ни одной, в сердце и мечтах которой он не занимал бы значительного места.

Но Фанфан не обращал внимания ни на какие заигрывания. По правде говоря, он был влюблен в самую красивую девушку в Фикефлёр, единственную дочь пономаря Магю, в нежную, очаровательную Перетту, крестницу баронессы Клэрфонтен, чей изящный дворец вырисовывался на фоне соседней долины стройными контурами своих башен.

Баронесса, бездетная вдова, любила свою крестницу и сама руководила ее воспитанием. Она дала ей возможность учиться не только чтению и письму, но еще музыке и танцам, приобрести хорошие манеры; Перетта все очень легко схватывала, быстро приспособилась к образу жизни хорошего общества и стала, как говорят, настоящей барышней.

Когда Фанфан признался ей в любви, ее сердце не могло противиться и забилось в унисон с сердцем того, кто уже раньше сумел его завоевать. Короче говоря, Перетта любила своего Фанфана так же пылко, как Фанфан любил Перетту.

В тот момент, когда Фанфана вызвал бальи, шест был окружен толпой зевак. Фанфан одним прыжком вскочил на него. Он сбросил башмаки, чтобы легче было двигаться, и балансируя руками, пошел по наклонному шесту, к его верхушке с букетом цветов. Когда он, под общий гул восхищения, уже почти достиг цели, из его уст вырвался негромкий крик: он заметил несколько в стороне от толпы зевак прелестную золотоволосую шестнадцатилетнюю девушку с синими глазами и осиной талией, которая неотрывно смотрела на него; личико ее светилось горячим сочувствием и застенчивой нежностью.

Это была Перетта! Тогда, без колебаний, не обращая внимания на расставленные рядом призы — безделушки и лакомства, — он удвоил усилия, протянул руку к букету цветов, быстро схватил его и бросил к ногам девушки, которая подняла букет, залившись краской смущения.

Громом аплодисментов зрители встретили этот галантный жест. Фанфан легко спрыгнул на землю и сквозь толпу, выкрикивающую похвалы, бросился к улыбающейся, растроганной и взволнованной Перетте. Но они не успели сказать друг другу ни слова: их окружила ватага веселых парней и хохочущих девиц и закружила в быстро вертящемся хороводе. Послышались возгласы:

— Браво, Фанфан!

— Да здравствует Фанфан и его суженая!

— Да здравствуют влюбленные!

— Когда свадьба? — кричали они, танцуя и кружась.

Фанфан сияющими глазами смотрел на Перетту, а она, все более смущаясь, потупилась.

— Ах, если бы они говорили правду! — вскричал Фанфан, нежно взяв в обе руки маленькую ручку Перетты. И добавил: — Ты ведь знаешь, дорогая, что я живу только для тебя!

Дрожащим, но счастливым голоском, звуки которого напоминали песню малиновки, Перетта пролепетала:

— Я тоже люблю тебя, Фанфан!

Внезапно танец прервался. В круг вошел отец Перетты, пономарь Магю, худой, в узком сюртуке, застегнутом до горла, сопровождаемый могучей и краснолицей супругой, которая всем своим видом показывала, что они никого и ничего не боятся. Парочка резко остановила хоровод. Магю подбежал к дочери и, грубо вырвав из ее рук прижатый к груди букет, бросил его на землю и, топча цветы ногами, яростно закричал:

— Я отучу тебя, шалая девчонка, разводить шашни с бродягами, с голодранцами без гроша в кармане, у которых ни кола, ни двора! Не позволю всяким беспутным шалопаям дарить тебе цветы! Вот тебе! Полюбуйся, что осталось от твоего букета!

Воспользовавшись растерянностью публики, оторопевшей от неожиданного вмешательства, мамаша Магю схватила дочку за руку и силком вытащила ее из круга. А папаша Магю громко кричал на растерянную Перетту:

— Ты у меня не будешь любезничать с подкидышем, которого вырастили из милости и у которого, может быть, в жилах течет разбойничья кровь!

Магю поволок упирающуюся и обливающуюся слезами Перетту домой. Дом их виднелся неподалеку за деревьями, около церкви. Фанфан, бледный, сжав кулаки, хотел было броситься за Магю следом, но его окружили молодые люди и не дали ему двинуться с места.

— Да ну, не обращай внимания на то, что плетет этот старый дурак-пономарь, — говорили они, — ты ведь знаешь, здесь все тебя любят и уважают!

Но Фанфан, не помня себя, повторял:

— Нет, нет, оставьте меня! Оставьте меня в покое!

Он вырвался из тесного круга друзей и, закрыв руками уши, чтобы не слышать уговоров, бросился опрометью через площадь, выскочил на большую улицу и бежал, как безумный, пока не задохнулся и силы не оставили его. Тогда, упав на поросший травой холмик, он разрыдался.

В отчаяньи он произнес вслух то, что было предметом его давнего и безмолвного страдания:

— Ах, отец, отец! Кто же ты? Зачем ты так поступил со мной?

Уже не в первый раз Фанфан задавался этим мучительным вопросом. Но никогда еще он не был так больно ранен, как в этот день, никогда так остро не чувствовал унижения и горя из-за тайны своего рождения.

Он знал о себе только то, что был найден однажды весенним утром в Фикефлёр добрыми и бездетными людьми, папашей и мамашей Клопен, в глубине их садика на клумбе тюльпанов. Старики стояли в полном изумлении перед новорожденным младенцем, завернутым в пеленки, на которых не было никакого опознавательного знака.

Папаша Клопен умилился, увидев, что бедный малыш спит на земле среди тюльпанов так сладко, словно он находится в мягкой колыбельке, и сказал жене:

— Ну чем он виноват, этот ребеночек? Давай оставим его у себя!

— Ну, конечно, оставим! — сказала добрая мамаша Клопен. — У нас ведь нет детей! Он упал к нам с неба. Лучше поздно, чем никогда!

— Правильно, жена! — вскричал папаша Клопен. — Мы его усыновим и назовем Фанфан-Тюльпан!

Иисус родился в декабрьскую ночь в пещере, рядом с волом и ослом. Фанфан появился на свет среди цветов в нежном тепле апреля. Добрые старики вырастили приемного сына в соответствии со своими скромными средствами; но они были уже очень стары, и, когда мальчик достиг десятилетнего возраста, он снова оказался один на свете, так как папаша и мамаша Клопен покоились в земле на деревенском кладбище под сенью старой колокольни.

Мальчика взяли к себе фермеры. Он уже был крепким и выносливым мальчуганом. Он привык к тяжелым полевым работам. Сначала Фанфан был подручным, потом — батраком и вырос в отличного работника, которого не пугало никакое, даже самое трудное дело. Он ложился поздно, вставал рано и всегда был весел, все вокруг были его друзьями, и никто никогда его не попрекнул темным происхождением. И надо же было, чтобы именно отец той, кого он любил, бросил ему в лицо этот несправедливый упрек, грубо и жестоко оскорбив его, и тем навсегда погубил сладостную надежду на то, что он когда-нибудь женится на своей дорогой Перетте!

Сердце Фанфана было разбито, и он, закрыв лицо руками, рыдал, как ребенок, пока не почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо и чей-то голос, грубоватый и добрый одновременно, произнес:

— Черт побери! Ну, ну, паренек, перестань! Разве мужчина может вот так реветь, как маленький? Это годится для мальчишек, которых бранят за то, что они воровали яблоки! У тебя беда. Я знаю, в чем дело. Но ничего, держись! Я помогу тебе пережить горе, не будь мое имя Полидор по крещению, фамилия Кошерель по отцу и прозвище Бравый Вояка — по войне.

Фанфан вскочил и почтительно встал на вытяжку перед человеком, который так неожиданно оторвал его от горестных мыслей и теперь смотрел на него таким отечески-теплым взглядом.

Это был крупный и полный мужчина с орлиным носом и голубовато-серыми, как сталь, глазами. Его надвинутый на лоб белый парик, торчащие, как у кота, усы и выцветший, но чистый, с ярко начищенными пуговицами мундир придавали ему военный облик, резко выделяющийся в толпе. Он и был военным до мозга костей.

В пятнадцать лет он был принят в армию как сын полка и побывал всюду, где пахло порохом, где было что выпить и где можно было прославиться.

Бравый Вояка всю жизнь шел по земле, политой кровью и вздыбленной картечью. Раны прошлись по его коже как жестокие ласки, и на всем теле его хранились следы от поцелуев пушек. Каждая вмятина — память о походе, каждый шрам — о победе. К двадцати годам он получил чин сержанта, и, когда он уже вышел из возраста, в котором молодые солдаты стараются ускользнуть из армии, он остался в казарме и воевал по привычке. Его называли мастером клинка. Он был грозным фехтовальщиком, его приемы пользовались популярностью и были широко известны. Смотреть, как легко и красиво он побеждает в дуэли с самым опасным противником или учит фехтованию важных придворных, которые гордились тем, что прошли его школу, было поистине увлекательным зрелищем. В армии его знали все — драгуны Понт-Шарантена и Рояль де Полонь, кирасиры Аквитании, гренадеры — от самого незаметного рядового пехотинца до самого знаменитого капитана, — и все глубоко почитали его, называя «живой клинок». Война пощадила его жизнь, ревматизм отнял у него силы. Однажды он был вынужден, отрапортовав об отставке, навсегда покинуть казарму, унося с собой почетное оружие — две пожалованные ему за храбрость именные сабли. Он вернулся в родной Фикефлёр, где у него был клочок земли, и с тех пор жил там, возделывая сад. Единственной его радостью было теплыми летними вечерами учить молодых парней благородной игре — обращению со шпагой. Фанфан, который был в их числе, сразу же обратил на себя его внимание и внушил старику симпатию ловкостью, отвагой, — всей своей повадкой. Он быстро стал его любимым учеником и младшим другом. Поэтому Бравый Вояка, который видел издали грубую выходку папаши Магю, поспешил следом за бедным Фанфаном, хорошо понимая, насколько юноша в этот момент нуждался в утешении и поддержке.

— Сто тысяч чертей! — повторял он в гневе, ласково глядя на бедного Фанфана, который изо всех сил старался совладать со своим горем. — Вот еще! Лить слезы из-за того, что эта старая церковная крыса не захотела отдать за тебя свою дочь! Да в твоем-то возрасте, при твоей внешности у тебя сотни возможностей — только выбирай! Одну потерял — десять найдешь! Я в любви всегда исходил из этого правила!

— Учитель, — очень серьезно ответил Фанфан на его речь, — я люблю Перетту всей душой и твердо уверен, что на всю жизнь. Я бы, не раздумывая, бросился за нее в огонь!

— В огонь? Ах ты, глупышка! Ты сказал — в огонь?

— Да, учитель.

На это старый солдат ответил, выпятив грудь и гордо подняв голову:

— Я знаю только один огонь, в который стоит бросаться — это огонь битвы!

Он продолжал:

— Дружок, послушай: если ты несчастлив, оставь свою деревню, становись солдатом! Бейся, как лев, завоевывай славу! Запомни: слава — это прекрасная женщина, которая не отдается легко! Ее надо брать силой! Если ты сумеешь похитить ее, то сможешь обрести и всех остальных! И знай: когда ты вернешься на родину с шевроном на мундире, с саблей на боку, в треуголке, украшенной белой кокардой, не только Перетта откроет тебе объятья, но и этот старый скряга-пономарь, который только что издевался над тобой, будет гордиться, что приобрел такого зятя! Ты крепок, хорошо сложен, отважен. Ты умеешь ловко сидеть в седле и держать саблю в руке. Послушайся совета твоего старого учителя и старого друга! Иди в солдаты, сын мой! Вперед, Фанфан-Тюльпан, вперед! Не унывай!

Пока Бравый Вояка произносил свою речь, выражение лица молодого человека неузнаваемо изменилось. Теперь глаза его блестели, в них сияла надежда. Казалось, он уже слышал грохот пушек и звонкий голос труб. Он как будто уже видел свое победное вступление в село Фикефлёр, видел, как он проезжает по главной улице на резвом коне, с саблей, свисающей с бедра, и весь в галунах. Перетта стоит на пороге. Она бросается к нему. Он спрыгивает с коня, подбегает к ней, и их соединяет долгий поцелуй, в то время как пономарь, дрожа от волнения, благословляет их, простирая над ними руки, а мамаша Магю приглашает влюбленных в дом.

 

Глава II

ПЕРЕД ЛИЦОМ ВЕЧНОСТИ

Во времена, о которых говорится в нашем рассказе, у окраины Сент-Оноре, рядом с портом Анжу, стоял замок маркизов Д'Орильи. Он был построен при Людовике XIV архитектором Мансаром. Замок был роскошный. К нему можно было приблизиться, проехав через просторный мощеный двор, ведший к широкому подъезду с двойной лестницей слева и справа, поднимающейся к красивому фасаду с широкими окнами, сквозь стекла которых видна была пышная и богатая обивка стен. Задний фасад замка выходил в сад, созданный на французский манер по рисункам знаменитого Ленотра, а в глубине сада в вольере с позолоченными решетками порхало и щебетало множество экзотических птиц, привезенных с островов.

Но, кроме щебета птиц и журчания фонтана, струя которого падала в мраморный бассейн, в парке не было слышно ни звука. Мертвое молчание царило и в саду, и в самом доме. Там, простертый на широком ложе с балдахином, умирал старый маркиз Паламед-Франскен-Номпар Д'Орильи: у него уже начиналась агония. И никого из близких у его изголовья! Только один старик, одетый в черное, в чьем лице изображавшем почтительное сочувствие, явно проглядывали лицемерие и злость.

Маркиз, с трудом чуть приподняв голову над подушкой в наволочке из венецианских кружев, — тот самый маркиз, кого еще недавно называли «блистательным Д'Орильи», — задыхающимся голосом пролепетал:

— Тарднуа, ты вызвал сюда моего сына Робера?

— Да, господин маркиз, — ответил управляющий. — Я уже дважды посылал за ним лакея. Но его не было дома. Тогда я постарался как можно скорее отправить конюшего, чтобы он разыскал его.

— К каким еще безумствам его потянуло? — горестно простонал умирающий.

Потом, словно разговаривая с самим собой, он продолжал дрожащим и слабеющим голосом:

— Я-то думал, что, навязывая ему военную карьеру, вылечу его от высокомерия и отвлеку от кутежей! Увы! Как я ошибался!

— Господин маркиз, — заметил управляющий Тарднуа, — граф Робер считается хорошим офицером.

— Да, но он — скверный сын!

Слеза скатилась по щеке умирающего, на его лице появился слабый румянец, едва просвечивающий сквозь уже смертельную бледность, и он произнес:

— Что ж, Тарднуа, Провидение мстит за себя! Я сам был скверным отцом.

Управляющий запротестовал:

— Напротив, разве господин маркиз не был для графа Робера образцом доброты и снисходительности?

— Для Робера — да, — пробормотал маркиз и добавил: — а вот для второго…

При этих словах Тарднуа невольно вздрогнул. Речь шла о глубокой и тайной драме, одной из многих, в которых управляющий был соучастником, и о которой маркиз с раскаянием вспомнил в свой последний час.

Некогда маркиз Д'Орильи в самом деле был чрезвычайно галантным и любвеобильным сеньором. Его внешность и манеры даже больше, чем огромное богатство, приносили ему множество любовных побед. Он беспечно переходил от светских дам к оперным певичкам, от скромных буржуазок к очаровательным субреткам. Однажды, живя в своем замке От-Мениль, находящемся в трех милях от Фикефлёра, он соблазнил необыкновенно красивую девушку-крестьянку, которая была для него не более чем минутной прихотью, как и все остальные. Родив ребенка от этого греховного отца, бедная женщина не осмелилась встретиться лицом к лицу с тем, кто ее так жестоко покинул, и, оставив ночью корзинку с новорожденным у ворот замка, бросилась в ближайший пруд.

Боясь скандала, Д'Орильи не решился принять незаконного ребенка. Он поручил Тарднуа поместить его у честных людей, которые за солидную плату согласились бы его вырастить, и назначил ему наследство.

Но управляющий, отъявленный и бессовестный мошенник, горя желанием присвоить себе и регулярное содержание младенца, и несколько тысяч ливров, которые должен был получить ребенок в наследство, отнес его за несколько лье от того места, где должен был его оставить, и подбросил в селе Фикефлёр, положив корзинку в саду, окружавшем хижину двух бедных стариков, на клумбу тюльпанов.

С того часа беззаботный маркиз, уверенный, со слов своего управляющего, что злополучное дитя воспитывается у хороших людей и живет счастливо, о нем больше никогда не вспоминал.

И вот теперь, перед лицом вечности, горюя об отсутствии рядом с ним законного сына, бесчинства которого причиняли ему столько огорчений и тревог, маркиз Д'Орильи, который уже задолго до этого совсем остепенился, почувствовал раскаяние и понял, насколько недостойно было его поведение в молодые годы.

Страдая от угрызений совести, маркиз, собрав последние силы, воскликнул тоном, настолько резким и повелительным, что плут-управляющий задрожал:

— Немедленно найди его, Тарднуа, я хочу попросить у него прощения. Ступай сейчас же! Я хочу иметь хоть одного сына, который закрыл бы мне глаза!

Ослабев от усилия, маркиз, мертвенно бледный, снова упал на подушки. Тарднуа с беспокойством наклонился над ним. Губы управляющего искривились в торжествующей улыбке.

«Ну, теперь я спокоен, — сказал он себе, — это — конец! Он больше не придет в себя! Фанфан-Тюльпан никогда не узнает, кто его отец!»

В то время как маркиз Д'Орильи доживал последние минуты, его сын, граф Робер Д'Орильи, вот уже двое суток как не появлялся в своем нарядном особняке на улице Кур-де-ля-Рэн, так как играл в карты в гостинице «Трансильвания». И играл неудачно.

Этот знаменитый игорный дом, незабываемое описание которого оставил нам аббат Прево в своем бессмертном романе «Манон Леско», в то время имел громкую славу лучшего увеселительного заведения в Париже и, даже более, во всем свете.

Там происходили свидания богатых и праздных жизнелюбов из высшего света, генеральных откупщиков, разбогатевших на спекуляциях миллионеров, родовитых дворян, изо всех сил старавшихся разбазарить заранее наследство родителей, известных актрис, модных куртизанок. Там назначались встречи всех со всеми.

В огромных залах с позолоченной обивкой стен, не менее просторных и пышных, чем в Версале, непрерывно дефилировала живописная вереница разряженных кавалеров, соблазнительно декольтированных молодых женщин, сверкающих драгоценностями, толкающих друг друга локтями в разгоряченной атмосфере, напоенной опьяняющими ароматами духов, под звуки музыки, то стремительно увлекающие, то сладострастные.

Это был притон, игорный дом, танцевальный зал и ресторан одновременно. Там танцевали, ужинали, флиртовали и, главным образом, играли в карты. «Фараон» царил на зеленом сукне столов. Состояния гибли в мгновение ока под пляшущую музыку менуэтов и томные мелодии паваны.

В тот вечер игра была в разгаре. Толпа игроков с лихорадочно блестящими глазами и искаженными лицами окружала игорные столы. Плечи присутствующих нервно вздрагивали при каждом объявлении крупье. Это был настоящий поток золота, переливавшийся из одних рук в другие и сгребаемый лопаточкой банкометов, которые сидели за своими столами с видом, не менее важным, чем магистрат на трибунах во время заседаний.

Среди блестящей группы игроков был и молодой граф Д'Орильи; он все увеличивал ставки, и его луидоры улетучивались с той быстротой, какую позволяло его постоянное невезение в игре.

Это был молодой человек не более двадцати лет от роду, элегантно одетый в жемчужно-серый костюм, отделанный серебряным шнуром; на его тонком аристократическом и изнеженном лице всегда было высокомерно-заносчивое выражение, а кожа уже приобрела нездоровый цвет — результат развратной и рассеянной жизни, которую он вел с момента совершеннолетия.

Бесстрастно — по крайней мере внешне — он только успел холеной рукой бросить на стол лежавшие перед ним последние золотые монеты, как чье-то легкое прикосновение к плечу заставило его обернуться.

— Господин Люрбек! — воскликнул Робер, обратив взгляд на человека, который столь вежливым способом отвлек его от игры, и тут же добавил, еле сдерживая скверное настроение, вызванное крупным проигрышем: — Дорогой друг, меня преследует жестокое невезение… Не принесли ли вы мне удачу, наконец?

— Черт с ними, с картами! — весело воскликнул пришедший. — Сегодня вечером владельцы «Трансильвании» пригласили сюда балет из Оперы. Чем торчать здесь за игрой, которая только опустошает ваш кошелек, лучше пойдем полюбуемся на грациозные па хорошеньких танцовщиц!

Робер Д'Орильи нервно встал из-за игорного стола и последовал за приятелем.

Шевалье де Люрбек был датский дворянин, уже довольно давно живший во Франции. Он был представлен ко двору послом своей страны и быстро завоевал доверие короля. Людовик XV высоко ценил его прекрасные манеры и осведомленность в вопросах международной политики. Он был еще молод, хотя определить его возраст было невозможно, всегда строго и элегантно одет; видимо, был очень богат, так как в самом деле вел роскошный образ жизни. Так как он тоже был завсегдатаем «Трансильвании», он подружился с Робером Д'Орильи и быстро приобрел большое влияние на него. Но при этом он не только не удерживал его от беспорядочной жизни, а, напротив, постоянно поощрял его самые большие безрассудства. По странному огню, который вспыхивал в его глазах каждый раз, когда Робер просаживал за игрой в карты еще одну долю оставшегося от матери наследства, можно было заключить, что он поставил себе целью сделаться злым гением молодого Д'Орильи.

Оба приятеля вошли в просторный зал, весь сверкающий огнями. Хрустальные люстры бросали на обнаженные плечи женщин и костюмы мужчин серебряные и золотые блики. Свечи канделябров, прикрепленных к лепным панелям на стенах, отражались в граненых стеклах высоких окон и распространяли запах надушенного воска. В глубине зала возвышалась настоящая театральная сцена, обрамленная пилястрами из розового мрамора, перед ней помещался оркестр, который уже исполнял первые такты Люлли. Темно-красный бархатный занавес медленно раздвинулся. Ярко освещенная декорация изображала лужайку в лесу, окруженную зарослями темных кустарников, откуда вскоре выпорхнули балерины. Это было похоже на полет стаи бабочек, встреченный бурными аплодисментами зала.

Двое друзей, стоя в последнем ряду, внимательно следили за танцем. В это время за спиной Робера появился лакей, который почтительно приветствовал графа и сказал вполголоса:

— Господин граф, прошу простить мне мою дерзость, но господин маркиз Д'Орильи строжайше велел передать Вам, что он желает Вас видеть у себя как можно скорее.

— О, Боже, пусть он оставит меня в покое раз навсегда! — воскликнул граф, повернувшись к слуге спиной.

Но слуга осмелился настаивать:

— Господин граф, несомненно, простит мне, когда узнает, что господину маркизу очень, очень плохо…

— Что случилось? — удивился Робер. — Я расстался с ним три дня назад, и он был совершенно здоров!

— Позавчера вечером у него случился удар…

Тут Робер слегка побледнел и, обратившись к Люрбеку, который, делая вид, что увлечен спектаклем, внимательно выслушал весь разговор графа со слугой, сказал:

— Шевалье, я вынужден испортить вам компанию. Досадная помеха…

— О, пожалуйста! — любезно ответил датский кавалер. И, следя странным взглядом за графом Д'Орильи, который поспешно шел по фойе, он загадочно улыбнулся и пробормотал:

— Ну, ну, теперь уже совсем скоро мой милый лейтенант созреет для дела, к которому я его предназначил!

Граф Робер, получив у швейцара шляпу и плащ, поспешно приказал подать свою карету, которую лакей с трудом отыскал в веренице экипажей, стоявших вокруг отеля «Трансильвания». Поднявшись в карету, он коротко приказал кучеру:

— К отцу!

Сидя на подушках кареты, Робер, нахмурившись, недовольно ворчал:

— Наверняка, это все штучки моего милого папеньки: он хочет заставить меня явиться домой, чтобы сделать мне еще один выговор! Ух, честное слово, папаша напрасно теряет время, если воображает, что ему удастся надеть на меня узду! Я уже не мальчик, и поздно водить меня на помочах! Он ведь хотел, чтобы я стал офицером — и я стал им! На что же он жалуется, мой дорогой маркиз? Наверняка, когда он был молод, он достаточно развлекался, а теперь мог бы закрыть глаза и на мои шалости!

Но вдруг молодой офицер замолк. С его лица исчезло выражение досады и недовольства. Внезапно им овладело глухое беспокойство, и он сказал вслух:

— А что, если это — правда?

Он глубоко вздохнул. В глубине души граф Д'Орильи не был плохим человеком. Он, в самом деле, никогда не выказывал ни симпатии к отцу, ни даже того уважения, которое обязан был проявлять. Но, несмотря на все свои заблуждения, несмотря на все увлечения, в которые его втягивали избалованность и беззаботный характер, слишком слабый, чтобы сдерживать стремление к удовольствиям, он все-таки сохранил еще какую-то чувствительность, и она, хотя и дремала в нем до сих пор, вдруг проснулась в предчувствии несчастья, в котором не мог не видеть и своей вины.

Поэтому, подъехав к дому, он уже бегом поднялся по высокой лестнице, ведшей в апартаменты отца.

На пороге стоял Тарднуа с лицемерно-сочувствующей миной.

— Ну, что? — спросил граф Робер.

Тарднуа горестно покачал головой.

— Все кончено? — спросил лейтенант, и на лбу у него выступил холодный пот.

— Нет еще! — ответил Тарднуа, — но вот уже час, как господин маркиз потерял сознание, и я очень боюсь…

Робер его уже не слушал. Потрясенный и обуреваемый угрызениями совести, он робко вошел в спальню отца. Маркиз лежал распростертый на постели с восковым лицом, с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом и не подавал признаков жизни.

— Отец! — вскричал молодой офицер и рухнул на колени у его изголовья.

Тот медленно открыл глаза; рука его чуть шевельнулась, чтобы коснуться руки сына, который, раздавленный горем, обливаясь слезами, неотрывно смотрел на отца.

— Это ты! Ну, наконец-то! — сказал маркиз слабым, задыхающимся голосом.

— Прости меня, отец!

Больше молодой безумец не смог произнести ни слова — он оказался перед лицом страшной катастрофы и только тут обрел разум.

— Робер, — продолжал с усилием маркиз, — если ты хочешь, чтобы я простил тебя, поклянись мне выполнить мою последнюю волю…

— Клянусь, отец!

— Робер! У тебя есть брат, мой незаконный сын, которого я когда-то давно бросил на произвол судьбы…

Онемев от изумления, молодой офицер смотрел на отца, который продолжал говорить с трудом, но все более внятно.

— Управляющий скажет тебе, что с ним сталось. Он знает. Ты пойдешь к этому молодому человеку, протянешь ему руку и отдашь ему четверть состояния, которое я тебе оставляю. Ты обещаешь мне это сделать? Скажи!

— Да, отец!

— Тогда я прощаю тебе все, как прошу Господа простить мне мои прегрешения…

Страшный стон как бы разорвал грудь умирающего, когда он попробовал последний раз приподняться на постели: маркиз Д'Орильи привык всегда смотреть смерти в лицо. Но тут он откинулся назад, взгляд его затуманился, рот приоткрылся… Маркиз испустил последний вздох.

Робер встал, склонился над телом отца, запечатлел на его лбу прощальный поцелуй и закрыл ему глаза.

Потом он снова опустился на колени перед останками того, чью кончину, как он теперь понимал, он сам приблизил. Он был совершенно подавлен угрызениями совести и сознанием своей вины.

Когда он поднялся на ноги, то заметил Тарднуа, который вытирал старательно выдавленные из глаз две слезинки, скромно стоя поодаль в углу комнаты. Тогда, совладав с потрясением и горем, Робер твердым шагом подошел к управляющему и сказал:

— А теперь расскажи все про моего брата!

Изображая полное удивление, негодяй ответил слезливым и жалостным голосом:

— О, господин граф, в состоянии агонии господин маркиз несомненно совершил невольную ошибку: ибо, свидетель Бог, я впервые слышу о каком-то его незаконном сыне.

Движимый искренним порывом, Робер Д'Орильи вскричал:

— Где бы он ни был, я его найду! Хоть на краю света!

Затем, повернувшись к ложу навеки уснувшего отца, он громко сказал, не замечая двусмысленной улыбки на лице Тарднуа:

— Спи спокойно, отец, я выполню свою клятву!

 

Глава III

ВЕРБОВЩИК

На колокольне церкви Фикефлёр только что пробило четыре часа пополудни. Облезлый петух, взгромоздившись на свой шест, царил над совершенно безлюдным селением. Крестьяне были на полях, хозяйки в домах готовили ужин. Только у входа в село, над прачечной, звучали, в такт ударам вальков, голоса прачек, которых защищал от палящих солнечных лучей соломенный навес.

Вскоре одна из них, оставив работу, поднялась и направилась по ближайшей тропинке, затененной кустами боярышника, усыпанными белыми цветами. Это была Перетта, которая не видела Фанфана с тех пор, как произошла страшная сцена на гуляньи. Некоторое время девушка задумчиво и медленно шла, восстанавливая в памяти эту сцену, повергшую ее в такое горе; одного воспоминания о ней было довольно, чтобы полились слезы из ее больших синих глаз… Потом, глубоко вздохнув, она достала из-за корсажа небольшую книжку. Это был сборник театральных пьес. Пьеса называлась «Смешные жеманницы». И Перетта погрузилась в чтение одного из шедевров Мольера. Уже в раннем детстве маленькая девочка почувствовала в себе призвание актрисы, и теперь она пылко желала его осуществить.

Живя у доброй графини Клэрфонтен, ее крестница не раз присутствовала на выступлениях перед гостями комедиантов, приезжавших из Парижа по приглашению графини. Открыв рот и боясь шевельнуться, девочка наблюдала игру актеров. Ее желание подражать им было настолько сильно, что она пыталась перед зеркалом крестной матери воспроизводить выражение лица, мимику и жесты прекрасных женщин, которые накануне декламировали стихи Расина или исполняли сцены из Мольера. Однажды ее покровительница застала девочку на эстраде, где по праздничным дням играли скрипачи, за декламацией сцены из «Пирама и Тисбы». Старая графиня очень позабавилась, видя это, и стала следить за развитием своей питомицы. Удивленная столь ранним проявлением таланта, она поручила давать девочке уроки дикции и умения держаться на сцене своему секретарю, так как тот некогда принимал участие в выступлениях бродячих актеров.

Но родители Перетты были далеки от того, чтобы поощрять эти занятия. Они считали, что выступления актеров внушены дьяволом, вырывали у дочери из рук и прятали прекрасные томики пьес, которыми снабжала Перетту графиня. В конце концов, девушка оказалась вынужденной прятать любимые книги и наслаждаться ими тайно, когда выдавались свободные минуты и она могла укрыться от глаз родителей.

В тот момент она учила роль Като — вслух, довольно громко, и совсем не думая о прачках, которые, занятые своими делами и веселой болтовней, не обращали на нее внимания. Вдруг она услышала свое имя. Оно было произнесено юношеским голосом, который заставил ее радостно вздрогнуть.

— Перетта! Перетта!

Это был Фанфан, высунувший голову из кустов.

— Это ты! Какое счастье! — воскликнула Перетта с восхитительной улыбкой. Потом она простодушно пояснила:

— Видишь, я учу роль!

— Значит, — помрачнев, сказал Фанфан, — ты все еще думаешь выступать в театре?

— А почему бы нет?

И, уперев ручку в бедро, она, кокетничая, сказала:

— Я знаю хорошие манеры. Я им научилась у крестной. Послушай, в этой пьесе как раз идет речь о двух молодых особах, Като и Мадлон, которые упрекают своих ухажеров в том, что те не научились светскому поведению и обычаям. Огорченные кавалеры отправляются за своими лакеями и поручают им выдать себя за светских молодых людей. Мадлон очарована и позволяет одному из них поцеловать себя в щеку — вот так: и Перетта, изображая эту сцену, протянула под кустом щечку Фанфану, который забеспокоился и простодушно спросил:

— А что, в театре все актеры будут иметь право тебя целовать?

— Конечно, но это же ничего не значит, это ведь только игра…

Фанфан был подавлен. Такие излияния, даже притворные, уже заранее вызывали у него ужасную ревность. Но Перетта с очаровательной непосредственностью встала на цыпочки, поверх кустов обвила шею Фанфана руками, нежно его поцеловала и сказала:

— Будь спокоен, дурачок, я никогда никого не полюблю, кроме тебя!

Фанфан только хотел ответить ей поцелуем, как рядом с ними раздался крик:

— Великий Боже и Святая Мария! Что я вижу?!?

Это был господин Магю, который направлялся в прачечную с пакетом белья под мышкой, но увидел дочь в объятиях Фанфана.

Влюбленные отскочили друг от друга.

Фанфан скрылся в кустах, Перетта, быстро спрятав книжку за спину, опустила головку, ожидая грозы.

— Что у тебя в руке? — гневно спросила подоспевшая жена пономаря.

— Ничего, мама, — пролепетала еле слышно смущенная Перетта.

— Лгунья! — прогремел папаша Магю.

Схватив дочь за руку, он заставил ее повернуться к нему спиной. Томик упал в траву. Мамаша Магю схватила его и зарычала:

— Еще одна из этих поганых книжонок, которые кружат тебе голову и наверняка заведут тебя в ад! Не удивлюсь, если окажется, что ты — девица дурного поведения!

И, потрясая злополучными «Жеманницами», она кинулась к ручью, у которого стояла прачечная, и бросила томик в воду с криком:

— Ты — недостойная, распутная девчонка! Вот я, например, разве я умею читать, а?

Перетта разразилась рыданиями. Но тут Фанфан, высунув голову из-за кустов, закричал:

— Не плачь, Перетта! Ты все равно будешь моей женой!

В ярости мамаша Магю начала бранить соблазнителя дочери, да так громко, что все прачки сбежались на шум и стали отпускать всякие шуточки.

Но Фанфан уже был далеко и, выйдя на большую дорогу, стал разговаривать сам с собой:

— Я ее люблю… Она меня любит… Мы любим друг друга… Прекрасно! Но я хочу спросить бедного Фанфана: как, не имея ни су в кармане, ты сможешь сделать свою жену счастливой?

И он печально повернул к своему селу.

Но вскоре резкие звуки барабана донеслись до его слуха. Потом зазвучала песня, которую пели звонкие мужские голоса:

С моею белокурой Так славно, славно, славно, С моею белокурой Так сладко рядом спать…

Вдруг за поворотом дороги Фанфан увидел необычайную процессию. Четыре флейтиста и четыре барабанщика шествовали впереди огромного верзилы, одетого в великолепную форму французской гвардии — синий мундир, как у королевских гвардейцев, с красными отворотами и золотым галуном на плечах и на спине, белый жилет и белые лосины; его щегольская треуголка, надетая на парик из конского волоса, была украшена белой, вышитой золотом кокардой. Бьющая по икрам сабля, нафабренные усы, камышовая трость с медным набалдашником придавали ему величественный вид. За ним трое солдат несли длинные жерди, на которые были нанизаны жареные кролики, гуси, утки…

Толпа мальчишек, поднимая облако пыли, шла за процессией, напевая вслед за солдатами:

А он уже в Голландии,

Его там принимают…

С моею белокурой

Так сладко рядом спать…

Фанфан, возбужденный, повернул и пошел за процессией. Вскоре кортеж вступил в Фикефлёр. Сержант-вербовщик лихо размахивал тростью, попутно посылая рукой в белой перчатке воздушные поцелуи женщинам, которые выскочили на пороги домов и взирали на него с восхищением. Перед корчмой «Белая Лошадь» короткая команда «Стой!» остановила процессию музыкантов и носильщиков со съестными припасами.

— «Отдыхай!» — скомандовал сержант и, повернувшись к застывшим в неподвижности зевакам, произнес трубным голосом:

— Вот так, добрые люди, мы пришли сюда в поисках настоящих парней, смелых и мужественных. У вас есть возможность приобрести славу и деньги — сколько хотите! Кто хочет познакомиться с нами поближе — приходите сюда, пойдем вместе!

В то время полковники должны были сами набирать и формировать свои полки. Поэтому они рассылали по селам и городам младших офицеров, роскошно экипированных, которые обещали всем новобранцам золотые горы.

Их послушаешь — так нет на свете ничего чудеснее военной службы. Война изображалась ими как небольшая увеселительная прогулка в новые страны, а красавицы всей Европы и даже Америки, — как женщины, уже заранее горящие любовью к доблестным ученикам Марса. Вербовщики, чтобы поймать доверчивых жаворонков в свои сети, пользовались всеми возможными приманками — этому служили и жирная дичь в рационе, и кувшины, полные сидра, и бутылки с вином и старой французской водкой, и обещания полных кошельков.

Приход в казарму сразу же клал конец этим сладостным иллюзиям: строгая дисциплина, тяжелые упражнения, утомительные работы по наряду и, особенно, жестокие наказания за всякую провинность часто заставляли новобранцев горько сожалеть о своей прежней, навсегда ушедшей благополучной жизни. Но таково свойство военной карьеры: несмотря на все лишения и невзгоды, молодые солдаты скоро привыкали к новому быту и становились такими же гордыми своим мундиром воинами, как и их предшественники.

Фанфан вместе со многими другими юношами вошел в зал корчмы вслед за кортежем. Увидев мундиры, почти все посетители — любители выпить — встали. Бравый Вояка, который тоже сидел там в компании с двумя арендаторами, узнал вербовщика и издал радостный крик.

— Господа! — торжественно провозгласил старый солдат. — Я хочу вам представить сержанта Ля-Рамэ, лучшего вербовщика рекрутов в войсках его Величества!

— О, да это сам Бравый Вояка, знаменитый мастер военного дела, дуэлей и битв! — радостно вскричал Ля-Рамэ.

Заядлый фехтовальщик еще не утратил известности во всей французской армии. И, крепко, дружески пожимая и тряся его руку, вербовщик сказал:

— Ты только подумай! Вот не ожидал тебя здесь встретить!

И оба старых солдата сообща принялись уговаривать идти в солдаты Жана-Мари, толстого парня, который уже приобрел печальную известность на празднике в истории с шестом, когда он так распотешил всех присутствующих. Тот сопротивлялся обоим военным, старавшимся вытащить его на середину зала, подталкивая легкими тумаками.

— Ну, иди сюда, — твердил сержант Ля-Рамэ, — и вообще, пойдем с нами. Увидишь замечательные баталии, а потом вернешься в свое село уже покрытый славой, и все девушки сами будут бросаться тебе на шею!

— Да что вы! Ни за что! — бормотал толстяк. — Я хочу оставаться дома.

И тут, посреди посмеивающейся над парнем толпы, Фанфан, который не сводил глаз с роскошного мундира вербовщика, громко сказал:

— А я, сержант, хочу завербоваться!

— Молодец! — закричал Бравый Вояка, а Ля-Рамэ подхватил могучим басом:

— Ну и правильно, мальчик! Больше смысла быть солдатом его Величества, чем оставаться здесь на тяжелой работе и питаться черным хлебом! Вот тебе подорожная, подписывай ее сразу! Держу пари, что ты станешь отличным пехотинцем!

— Сержант, — возразил Фанфан, — но я бы хотел служить в кавалерии!..

— Черт! — заорал Ля-Рамэ. — Ишь ты какой! А ты хоть умеешь сесть на лошадь?

— Посмотрите сами! — воскликнул Фанфан и устремился к дверям корчмы.

— Пошли, посмотрим! — позвал сержанта за собой Бравый Вояка. — Это дело, в котором все его считают большим искусником.

«Белая Лошадь» была не только корчмой, но и почтовой станцией, и в ее конюшнях всегда находилось много свежих и хорошо упитанных лошадей. Фанфан с разрешения хозяина, который всегда хорошо к нему относился, выбрал одного скакуна — полукровку, пылкого и непокорного, сесть на которого мог отважиться только очень опытный и бесстрашный наездник. Фанфан вывел коня во двор, держа простую узду в руке, затем одним прыжком вскочил на коня. Животное стало пытаться сбросить наездника. Но мускулистые ноги Фанфана быстро дали коню понять, что его нельзя не слушаться, и, проскакав галопом вокруг большого двора, Фанфан проделал целый ряд таких акробатических трюков, от которых побледнел бы профессиональный объездчик.

Вербовщик, наклонившись к Бравому Вояке, восторженно воскликнул:

— Ну, он — просто чудо, этот твой шалопай! Немного найдется мастеров манежа, которые утерли бы ему нос!

Бравый Вояка сиял.

— А ко всему этому он еще здорово обращается с саблей и шпагой! — сказал он с гордостью. — Он — мой ученик, и клянусь, что его будущему командиру не придется потеть с таким рекрутом! Можешь, не сомневаясь, дать ему подорожную прямо на королевский двор! Роста он небольшого, это правда, но держу пари на десять экю против одного стакана водки, что он получит первые нашивки еще до Тринитэ.

— Идет, дружище! Верь Ля-Рамэ, я обещаю тебе, что, как только я увижусь в части с корнетом по набору, я добьюсь, чтобы его зачислили в гвардию, чего бы это мне ни стоило. Хотя, возможно, что росту у него и маловато. Но пусть он проедется верхом у всех на глазах!

Бравый Вояка крепко пожал руку спешившемуся Фанфану и сказал:

— Подписывай, мальчик, не сомневайся! Это — совет твоего старого учителя. Тебе здорово повезло: пойдешь служить в лучшие части французской армии!

Подумай: когда Перетта увидит тебя в мундире с красными отворотами, с серебряными галунами и с золотыми пуговицами, в лосинах, в сапогах из мягкой кожи, в треуголке с белой кокардой — можешь не сомневаться, что она, как говорят в песне, «сломает замки и решетки», чтобы быть с тобой!

Все вернулись в корчму, и Фанфан без колебаний поставил свою подпись внизу подорожной, которую вербовщик держал наготове на столе.

Ля-Рамэ в ликовании объявил всеобщий пир.

— Сегодня угощает король! — с воодушевлением провозгласил он. Бокалы зазвенели… Все чокались с Фанфаном, пили за его успехи, и скоро в зале, дымной от табака, поднялся невообразимый шум.

В это время крестьяне возвращались с полей домой. Упряжки быков медленно шли к стойлам. Церковный колокол мелодично вызванивал «Анжелюс». Вновь пришедшие, привлеченные необычайным шумом, садились за столы, расхваливая Фанфана и одобряя его поступление на военную службу. А сержант, понимая, что уже никто больше не появится, собирался двигаться дальше, в Лазье, где его отряд должен был соединиться с другими новобранцами.

Фанфан поспешно распрощался со своими хозяевами. Фермерша собрала и дала ему узелок с вещами, а фермер повесил на шею мешок с провизией на дорогу. Служанки принесли полевые цветы и прикрепили их к его шляпе. Юноша растроганно пожимал всем руки, не без волнения покидая места, где вырос и где знавал и огорчения, и счастливые часы. Выходя из хутора, он тепло пожелал благополучия всем своим сотоварищам. Затем, сделав крюк, бегом направился на кладбище, где покоились его приемные родители. Он стал на колени у могильного камня, почти заросшего травой, и помолился за тех, кто приютил его и сделал ему так много добра. По загорелым щекам его катились слезы… Фанфан смахнул их и вышел из кладбищенской ограды.

Его мучило одно, самое пылкое желание: еще раз увидеть свою любимую. Но перед домом бдительно караулил Магю: он не любил военных и понимал, что происходит.

Вблизи послышалась мелодия марша. Расстроенный Фанфан ускорил шаг. Его старый учитель принял его в объятия и расцеловал на прощанье. Прозвучала команда. Пришлось присоединиться к отряду. И Фанфан, подавив вздох, двинулся дальше вместе со всеми.

Но в ту минуту, когда отряд новобранцев проходил мимо церкви, Перетту охватило предчувствие, что она увидит Фанфана. Несмотря на строгий запрет матери, она распахнула окно, выходящее на улицу, и увидела Фанфана, который строевым шагом уходил из села в облаке пыли, сопровождаемый военным маршем. Она изо всех сил закричала:

— Фанфан!

Юноша обернулся и тихо сказал:

— Перетта! Моя любимая!

— Не уходи, Фанфан!

— Держись! Я вернусь! — крикнул в ответ новобранец.

Разъяренный Магю пытался оттащить дочь от окна, но напрасно.

Рекруты, не прекращая песни, замахали ей руками, а Фанфан успел послать прощальный воздушный поцелуй.

В этот час солнце склонялось к западу. Стоя у дверей, женщины с младенцами на руках посылали отряду новобранцев прощальные приветы. Мальчишки, поднимая пыль, бежали вслед за отрядом. Гремели барабаны, свистели флейты… Добровольный рекрут Фанфан-Тюльпан уходил из родного села в ореоле красных лучей заката — к войне, к славе…

А девушка, которую родители силой увели от окна в середину комнаты, печально вслушивалась в удалявшийся напев веселой походной песни:

С моею белокурой Так славно, славно, славно, С моею белокурой Так сладко рядом спать…

 

Глава IV

РЕКА НЕСЧАСТНОЙ ЛЮБВИ

Отъезд Фанфана причинил Перетте глубокое горе. Она любила его искренне, всеми силами своей нежной и преданной души. Вечно угнетаемая и преследуемая и отцом, и матерью, не способными понять ее тонкую артистичную натуру, она почувствовала в молодом односельчанине сердце, которое откликалось на каждое биение ее сердца, и это привлекло ее к нему с такой силой, что это чувство стало для нее единственной радостью в жизни. Отсутствие Фанфана еще усилило ее любовь. Поэтому все время с его отъезда она была молчалива и мрачна, непрерывно ждала от него вестей. Но проходили дни, недели, месяцы — от него не было ни строчки. Перетта уже воображала, что он ее забыл. Военная жизнь, блеск мундира наверняка давали ему не один случай, благоприятный для легкой победы, и это его, наверно, опьяняло. Она воображала его кокетничающим с девушками или с какой-нибудь приветливой буржуазной дамой, а то — и с дамой из общества. В такие минуты ревность впивалась, как шип, в ее сердце…

А в это время Фанфан, который сразу по приезде в Париж был определен в избранный конный полк Рояль-Крават, в гарнизоне Венсена, непрерывно писал письма своей возлюбленной, рассказывая о своей жизни в казарме.

Там, действительно, правила были суровые, жизнь нелегкая, жалованье маленькое и кормежка, порой, довольно скудная. Вставать надо было с петухами, — подъем под звуки трубы, — затем упражнения, тренировка с оружием, маршировка, обучение хождению в строю, приветствиям по отношению к офицерам; приходилось терпеть дурной характер сержанта, неограниченного начальника эскадрона, да еще выдерживать придирки и насмешки старых солдат.

Но Фанфан не унывал. Он хотел покрыть себя славой ради Перетты. Разве это не было для него единственным средством добиться ее руки?

Поэтому он ожидал отправки на войну как избавления, и, хотя в ответ на свои послания не получал от нее ни одной весточки, продолжал упорно посылать ей письма, все более пламенные, понимая, что если она ему не пишет, то это значит, что под бдительным надзором супругов Магю она просто не имеет такой возможности.

Он не пропускал ни одной недели, и с каждым дилижансом в Нормандию почтальон привозил в Фикефлёр толстый пакет, полный нежных признаний.

Но папаша Магю, пономарь, который не без удовольствия увидел, как Фанфан покидал их село, каждый вечер отправлял на почту курьера, и начальник почты, которому хорошо попадало на лапу, передавал все письма ему в руки, а он с ненавистью рвал их и развеивал по ветру.

Когда же пономарь замечал, что его дочь в слезах от напрасного ожидания вестей, он злобно говорил: — Зря ты думаешь об этом негодяе — он тебя не стоит!

Бедная Перетта, молча, печально склонялась над своим рукоделием: она вышивала прелестный рисунок, на котором был изображен элегантный офицер на коне. Однажды, когда она сидела, углубившись в свое любимое занятие, ее родители, посоветовавшись по секрету друг с другом, явились перед ней внезапно, так что девушка не успела спрятать свою работу. Мамаша Магю вырвала вышивание у нее из рук со словами:

— Это еще что за штуки? Вместо того, чтобы что-нибудь сделать по дому или помочь в саду, ты занимаешься никому не нужным вышиванием узоров! Это не занятие для девушки твоего положения!

— И вообще, пора со всем этим кончать! — вмешался папаша Магю. — Давно пора бросить эти пустые мечты и никчемные размышления! Я нашел для тебя хорошую партию. Кола, сын фермера из Булоннэ, получит когда-нибудь двадцать тысяч экю!

— Я не собираюсь выходить замуж! — решительно ответила Перетта.

Мамаша Магю воздела руки к небесам:

— Это все твои проклятые книжки, твои пьесы для театра!

Папаша Магю, бледный от ярости, завладел вышиванием и, разглядев на рисунке военного верхом, изящные контуры которого уже начали вырисовываться на ткани, завопил:

— Опять этот Фанфан!

— Да, и навсегда! — ответила молодая девушка тоном, полным великолепной решимости. — Он пошел в солдаты ради меня. Я дала ему слово ждать. И я буду самой негодной из всех девушек на свете, если не дождусь его возвращения!

— Его возвращения? — захохотал пономарь, почему-то сразу успокоившись.

— Во-первых, — вставила мать, — с тех пор, как он уехал, написал ли он тебе хоть что-нибудь? А во-вторых, кто знает, вернется он или нет?

— Да не вернется он никогда! — притворно соболезнующим тоном промолвил отец.

Перетта стала бледной, как мертвец. Но папаша безжалостно продолжал:

— Только что двое солдат, парни из Корневилля, которые ехали домой в дилижансе, уверили меня, что его убили на войне.

— Это неправда! Этого не может быть! — закричала Перетта. Она вся задрожала и разразилась рыданиями. — Мама, папа! — умоляла она. — Скажите, что он жив!

Оба родителя хранили молчание.

Перетта душераздирающе застонала, а потом вдруг с безумным выражением лица, словно охваченная внезапным намерением, стремительно выбежала из дому.

Мать хотела побежать за ней, но муж удержал ее.

— Оставь! — сказал он. — Это скоро пройдет.

И, вынув из кармана сюртука очередное письмо от Фанфана, он бросил его в огонь, где оно вспыхнуло и превратилось в пепел.

Перетта в полном смятении чувств бежала через поле. Начинали сгущаться сумерки, закат покраснел. Телеги жнецов возвращались по дороге домой, парни пели старые, знакомые песни. Издалека слышались колокольчики коров. Грустный сумрак, предшествующий полному заходу солнца, опускался на деревню, уставшую после трудового дня.

В глубине долины, почти спрятанная густой зеленью, текла между ив и тростниковых зарослей довольно глубокая река. Перетта быстро достигла высокого берега и, обуреваемая ужасным отчаянием, не в силах отогнать от себя страшное видение — безжизненного Фанфана, истекающего кровью, — видение, которое не раз посещало ее в минуты, когда она теряла голову от горя, — бросилась в воду и исчезла среди густой и высокой травы, растущей у самого края реки.

Тут раздался громкий крик:

— Стой! О, черт побери, бедная девочка!

Это был Бравый Вояка, который, копаясь в земле у себя в садике, видел, как Перетта с безумным видом выбежала из дому. Предчувствуя беду, добряк бросился за ней, но не успел.

— Тысяча чертей! Гром и молния! — бормотал он. — Нет уж, никто не скажет, что я дал ей пропасть!

Ни секунды не раздумывая, он тоже бросился в воду.

Нырнув пару раз, старик вытащил бездыханную Перетту на берег.

Потом, схватив ее на руки, донес до ближайшей дороги, по которой в этот момент ехала красивая берлина, запряженная четверкой лошадей.

— На помощь! — уже в полутьме закричал Бравый Вояка, положив Перетту на траву у обочины дороги. В тот же миг кучер остановил лошадей, и в окошке кареты показались две головы. Дрожа от холода, весь мокрый насквозь, старый солдат попросил:

— Будьте так добры, помогите мне, пожалуйста, доставить это дитя в деревню!

Ехавшие в карете выскочили наружу. Это были мужчина лет тридцати с изысканными манерами и необыкновенно изящно одетая молодая женщина чарующей красоты и приятного обращения. Путешественница сразу же бросилась к Перетте, которая не подавала признаков жизни.

— Боже! Что же случилось? — спросила она с живым сочувствием.

— Сударыня, — ответил Бравый Вояка, — это длинная любовная история. Девочка много выстрадала. Родители ее преследовали, и она решила покончить со всем сразу таким образом. Не окажись я здесь — не сомневаюсь, что тут бы ей и конец был!

— Бедняжка! — вздохнула незнакомка, склонившись к неподвижной Перетте, — такая хорошенькая! — Потом она добавила: — Перенесите ее ко мне в карету. Мы отвезем ее домой!

Бравый Вояка поднял Перетту и уложил ее в карете на подушки. Спутник дамы успел быстро расстелить на сиденье свой плащ. Взобравшись на козлы, Бравый Вояка объяснил кучеру, куда ехать. Через несколько минут карета остановилась перед домом пономаря. Каково было удивление папаши Магю, когда он увидел, что Бравый Вояка вылезает из кареты, держа в объятьях его дочь в совершенно мокром платье и без сознания.

— Ну, дела! — вскричал старый пономарь. — Да, кажется, ей захотелось отправиться на тот свет! Только этого не хватало!

Старый солдат твердым шагом, мимо него, вошел в дом и бережно положил свою ношу в глубокое кресло.

— Вот негодяйка! — ворчала мамаша Магю. — У меня от нее вся кровь в голову ударила!

Тут Бравый Вояка уже не мог сдержать негодования и закричал:

— Да замолчите же, наконец! Вы оба бессердечные чурбаны! Два чудовища! Если ваша дочь бросилась в речку, то потому, что вы ее до этого довели! Она была очень несчастна! Что, вы не видели, что ли, что она здесь задыхается, бедная птичка? — не давали ей вздохнуть, заперли ее в клетку! Ах, тысяча чертей! Был бы я на службе, вы бы узнали, из какого дерева сделана моя трость!

И солдат сделал жест, показывающий, как бы сломал о голову пономаря свою палку. Мамаша Магю, наконец, решилась обтереть лицо дочери платком, надушенным лавандой, а прекрасная путешественница старалась заставить девушку вдохнуть солей из своего флакона.

Через некоторое время Перетта начала приходить в сознание. Увидев склоненные над нею два незнакомых лица, полные сочувствия, а за ними родителей, она разрыдалась.

Магю, успокоившись, подошел к ней и заговорил:

— Ты, кажется, решила и нас погубить вместе с собой? Когда вся деревня узнает, что тебе вздумалось помереть из-за скверного бездельника, ты понимаешь, какой это будет для нас позор? «Ах, бедненькая! Ах, несчастная дочка пономаря…»

— Довольно! — закричал Бравый Вояка.

Но Перетта уже с трудом поднялась на ноги и ответила решительно и твердо:

— Если я захотела расстаться с жизнью, то это потому, что вы причиняли мне слишком много страданий! Больше я не могла!

От напряжения силы ее иссякли, она зашаталась. Путешественница подхватила Перетту, обняла ее и, шепча ей ласковые и ободряющие слова, усадила ее снова в кресло.

— Сударыня, — промолвила еще слабым голоском Перетта, — вы так добры! Скажите, кто вы?

— Меня зовут Фавар.

— Знаменитая актриса! — воскликнула дочь пономаря, всплеснув руками и вся зардевшись от радости.

Удивленная и польщенная тем, что ее имя известно даже здесь, в затерянном в глубине Нормандии селе, актриса продолжала, показывая на своего спутника:

— А это мой муж, господин Фавар.

Перетта в совершенном восторге пролепетала:

— Боже! Известный драматург!

Не менее польщенный, чем его жена, Фавар галантно поклонился деревенской девочке, потом обратил к жене взгляд, в котором светились удовольствие и любовь одновременно, и улыбнулся.

Супруги Фавар были молодожены. Они поженились меньше года тому назад, и их «медовый месяц» был в разгаре. Это был необыкновенно счастливый брак.

Мария-Жюстине-Бенуат Дюронсере уже довольно давно имела большой успех на сцене и как танцовщица, и как драматическая актриса, а ее муж пользовался широкой известностью как драматург. Он был любимым писателем госпожи де Помпадур и, благодаря покровительству фаворитки короля, пользовался расположением двора. Соединив таланты и сердца, они вместе приобрели еще больший успех и поклялись друг другу никогда не разлучаться.

Они возвращались из Гавра, где только что окончили целую серию успешных представлений, и неожиданно встретили на дороге юную крестьяночку, судьба которой сразу же заинтересовала их благородные души. Перетта была совершенно потрясена, оказавшись рядом с теми, кто для нее был воплощением театра, недоступным предметом мечтаний; она уже совсем забыла, что час назад хотела умереть. Дрожа в своем мокром платье, она с обожанием глядела то на восхитительную актрису, то на писателя. Жюстина Фавар была хрупкая женщина небольшого роста с тонкой талией, тщательно одетая в изысканный дорожный костюм; ее лицо освещалось огромными черными глазами, сиявшими из-под пудреного парика умом и добротой. Ее муж был мужчина лет тридцати с небольшим: у него было приятное, немного лукавое, приветливо улыбающееся лицо, и казалось, что из его уст непременно услышишь что-нибудь остроумное.

— Что же, малышка, — воскликнул господин Фавар, лаская доброжелательным взглядом свою поклонницу, — ты, оказывается, интересуешься театром?

— О, да, сударь! — смущённо ответила Перетта и восторженно продолжала: — Я так хотела бы стать актрисой!

— Пресвятой Иисус! Как ты смеешь говорить такое! — жалобно возопил папаша Магю. И пономарь с негодующим пылом — к большому удовольствию госпожи Фавар — объявил: — Она больше сидит, уткнув нос в книгу этого нечестивца Мольера, чем заглядывает в молитвенник!

— Она знает наизусть все роли из его комедий! — вставил важным тоном Бравый Вояка.

— Не хочешь ли прочесть мне что-нибудь? — попросила госпожа Фавар.

— О, да, сударыня!

И юная поселянка сразу же, так что ошеломленные родители не успели ее удержать, подбежала к старому сундуку, наклонилась и вытащила из-под него, из кучи тряпок, книжку, которую с торжеством показала присутствующим. Перетта объявила:

— Я могу прочесть всю роль Агнесы из «Школы жен».

— Мы слушаем! — возгласил Бравый Вояка.

Перетта с очаровательным простодушием спросила:

— Скажите, сударь, вы не хотите подавать мне реплики?

— Охотно, душенька!

Пока Фавар перелистывал книжку, Перетта отошла на несколько шагов, встала посредине комнаты и с уверенностью, удивительной для девушки, выступающей первый раз в жизни перед публикой — да еще какой публикой! — исполнила знаменитую сцену с участием Арнольда и Агнесы.

— Кошка умерла…

— Вот это новость!..

Родители Перетты были совершенно растеряны и мрачно молчали, но и они невольно поддались воздействию таланта и начали внимательно слушать. Бравый Вояка восхищенно теребил усы. Госпожа Фавар слушала с явным удовольствием — свежий голосок, точные интонации, которым молодость и очаровательная искренность придавали особую прелесть, делали исполнение замечательной мольеровской роли почти безупречным. И когда исполнительница, вдохновленная мыслями о своем дорогом Фанфане подошла к пассажу:

… Он говорил, что любит меня…

она вложила в него столько души, столько нежности и столько поэзии, что госпожа Фавар остановила ее, сказав:

— Не стоит продолжать, моя милая! Ясно, что вы просто созданы для театра!

— Этот полевой цветок, — воскликнул Фавар, — очень скоро расцветет и превратится в великую актрису!

Без ума от счастья, Перетта смотрела на родителей с торжеством победительницы.

Но мамаша Магю завопила:

— Вы не должны вбивать ей в голову подобные мысли!

— Уж лучше ей сразу же пойти в монастырь! — мрачно пробормотал пономарь.

— Если вы не дадите мне стать актрисой, — объявила возмущенная девушка, — я снова брошусь в реку!

— И имейте в виду, что она это сделает! — веско сообщил Бравый Вояка.

— Ах, да, сударыня, непременно! — сказала Перетта. И добавила умоляющим голосом: — Возьмите меня с собой!

— И вообще хватит! — прорычал Магю. — Быстро ступай к себе и переоденься! Ты вся мокрая!

— Я уже высохла! — отрезала Перетта.

И, повернувшись к знаменитой актрисе, она снова умоляюще повторила:

— Да, да, сударыня, прошу вас, увезите, увезите меня отсюда!

— Доверьте ее нам! — обратился Фавар к пономарю.

— Никогда! — ответил тот.

Тогда, незаметно вложив ему в руку кошелек, полный пистолей, драматург сказал не без лукавства:

— Как видите, театральная карьера тоже имеет свои преимущества!

Магю сунул кошелек в карман уже с довольным видом. Кроме всего прочего, он был скуп и жаден. Вид золота подействовал на него отрезвляюще. Но его жена воскликнула с негодованием:

— Вам хорошо говорить, господа! А кто будет беречь честь моей дочки? Я не раз слышала, что важные господа охочи до молоденьких комедианток! Еще соблазнят, чего доброго!

Госпожа Фавар резко возразила, смерив мамашу Магю презрительным взглядом:

— Позволяют себя соблазнить только те, кто сами этого хотят! Можно оставаться на подмостках такой же порядочной, как в вашей деревне!

— Может быть, и так, — пробурчала мамаша Магю, — но только наша дочка останется с нами.

Тут вдруг в комнате загремел звучный бас, так что стены задрожали:

— Тысячу раз гром и молния! Да что же это такое здесь происходит?

Это Бравый Вояка, который уже не мог сдерживать свой гнев, вмешался в спор.

— Проклятье! Старые ослы, да вы еще глупее, чем вам положено от природы, с вашими дурацкими опасениями! Ваша дочь не такая дурочка, чтобы позволять липнуть к себе первому попавшемуся лоботрясу! Я предлагаю вам способ все устроить как следует! Верьте старому солдату! Хотя мои кости достаточно попутешествовали и я уже твердо решил было сидеть дома и сажать капусту, но если госпожа Фавар согласится, я сам берусь оберегать Перетту!

Эта декларация вызвала улыбку госпожи Фавар. Глядя с большой симпатией на старого вояку, Фавар подхватил:

— Знаете, мы как раз очень нуждаемся в управляющем: нам нужен человек честный и трудолюбивый. Я думаю, что вы отлично справитесь с этой должностью.

— Идет! — закричал Бравый Вояка, сжимая в своей огромной ладони руку драматурга.

Слезы радости лились по щекам Перетты. Родители тупо и обалдело смотрели на нее.

Вдруг Перетта бросилась на колени перед госпожой Фавар и спрятала лицо в ее платье. Актриса живо подняла ее на ноги и нежно обняла.

— Соберите ее вещи, — сказала она старикам Магю. — Мы переночуем в гостинице, а ее увезем с собой завтра рано утром. Нам необходимо вовремя быть в Париже.

Перетта обняла и поцеловала старика Бравого Вояку, осыпая его словами благодарности. Но солдат отстранил ее, смеясь:

— Ну, ну, хорошо! Мне тоже надо пойти и собраться в дорогу. Я возьму с собой рапиры и шпаги: собираюсь поучить актеров игре с клинком. Пошли! Вам, сударыня, и вам, сударь, спасибо еще раз и — до завтра!

На следующее утро, когда все петухи Фикефлёра объявили о появлении сельской Дианы, конюхи гостиницы уже запрягали коней в берлину, а кучер проверял у них подковы, предвидя дальнюю дорогу, когда слуги госпожи Фавар размещали на задке кареты чемоданы и сундуки, появился Бравый Вояка, сияющий, как новенький сантим.

Старый солдат для торжественного случая надел свой парадный мундир, нафабрил усы и водрузил на голову парик, сверкающий белизной. Шпага, привязанная к бедру, украшала его синий французский костюм, вычищенный с особенным старанием. Он нес в футляре зеленой кожи две свои почетные шпаги, которые бдительно берег. Протянув лакею свой вещевой мешок — верного друга, следовавшего за ним по всем уголкам Европы, — он радостно закричал, увидев Перетту, за которой плелись ее родители. Супруги Магю, мрачные и угрюмые по своему обыкновению, еще пытались уговорить дочку остаться дома. Но Бравый Вояка быстро заставил их прикусить языки. Тут скоро появились и супруги Фавар, что ускорило прощальную процедуру.

Кучер щелкнул кнутом. Карета тронулась. Перетта махала носовым платком из окна кареты, и крестьяне селения удивленно смотрели на богатый экипаж, который, утопая в пыли, увозил Перетту в далекий путь.

 

Глава V,

в которой подтверждается, что Фанфан не только жив, но делает все возможное, чтобы покрыть себя славой

Полку Рояль-Крават не пришлось долго засиживаться в казарме. Однажды он получил приказ отправиться в неизвестном направлении. Сразу после этого бригадиры и ефрейторы свернули свои шинели и получили новое обмундирование и патроны.

Полк был в возбуждении. Звуки труб перекрывали цоканье подков выводимых во двор лошадей и топот солдатских сапог. Раздавались короткие команды. Денщики, таща тяжелые походные кухни, торопились к фургонам, крытым железом.

Фанфан-Тюльпан радостно слушал шум отправления полка, и это отвлекло его от мрачных мыслей по поводу молчания Перетты. Отбытие происходило на утренней заре: это был исход, ведущий под звуки медных тарелок и труб либо к славе, либо к смерти.

Юный кавалерист вскочил на крупного коня, которому капитан дал имя Марс в честь бога войны. Всадник и конь составляли красивую пару.

Фанфан, в соответствии с приказом, начистил пряжку на ремне и довел до блеска упряжь; его сапоги с раструбами, тоже начищенные, плотно облегали ногу, шпоры блестели, а конь нетерпеливо топтался на месте в такт военной музыке.

Несмотря на ранний час, улицы городка были полны женщин: они бросали солдатам цветы и посылали им воздушные поцелуи. Фанфан поймал на лету розу, брошенную ему прачкой с хорошенькой, свежей мордашкой, и сунул ее в угол рта, вспоминая о своем уходе из Фикефлёр и о той, которую он там оставил.

Молодой лейтенант ехал впереди взвода. В хорошо сшитом мундире из тонкого сукна он тоже выглядел весьма привлекательно, и девицы усердно бросали ему умильные взгляды.

Этот нарядный офицер был не кто иной, как Робер Д'Орильи. Под тягостным впечатлением от смерти отца он, впервые в жизни поняв все безобразие своего поведения и твердо решив искупить грехи военными подвигами, выхлопотал себе честь быть определенным на службу в полк Рояль-Крават, где жаждали приобрести военную славу самые громкие имена во Франции.

Он был верен клятве, данной отцу, твердо решил выполнить его волю и не жалел усилий, чтобы найти брата, о существовании которого отец рассказал ему перед самой смертью. Но, — ясно, по какой причине, — поиски его были напрасны.

Перед тем как отправиться на войну, Робер дал Тарднуа, которому полностью доверял, общую доверенность на право, в случае его смерти, распоряжаться всем его состоянием и поручил заняться розысками второго сына маркиза, пообещав управляющему солидное вознаграждение, если его поиски увенчаются успехом.

Не стоит объяснять, что старый мошенник и не пытался ничего предпринимать.

А пока два брата по велению судьбы ехали верхом бок о бок, ни на минуту не подозревая, какие узы их связывают, но оба равно воодушевленные желанием храбро сражаться и прославить свое имя, один — ради чести своего рода, другой — из любви к Перетте.

Вскоре последние домики Венсена расплылись в утренней дымке. Музыка смолкла. И только стук копыт по мощеной королевской дороге сопровождал движение полка, во главе которого ехал рысью полковник, окруженный свитой. После вечернего привала он выстроил свой эскадрон как для парада. Затем с дрожью в голосе прочел приказ маршала Мориса Саксонского, главнокомандующего северными армиями, в котором говорилось, что английские войска заняли Фландрию, его величество король Людовик XV объявил войну английскому королю и рассчитывает на доблесть и мужество своих войск, которые должны выдворить врага с занятой им территории.

Фанфан слушал приказ, не отрываясь. Вдруг он мысленно увидел, что атакует англичан и приносит маршалу целую охапку знамен. В это время был дан приказ спешиться, но юный кавалерист, погруженный в свои мечты, ничего не слышал.

— Ты что, замечтался, что ли, ветрогон? — рявкнул на него ефрейтор, таща за собой его усталого коня. — Не видишь, что твоя лошадь помирает от жажды и давно пора ее напоить? Вот погоди, лейтенант отсчитает тебе пятнадцать дней гауптвахты, тогда очнешься!

— Хорошо, хорошо, — ответил Фанфан, — иду!

За несколько минут был раскинут лагерь. Денщики уже привязывали к копьям веревки, поддерживающие украшенные королевскими лилиями офицерские палатки. Фанфан-Тюльпан, отводя лошадь к водопою, восхищался удобством и роскошью, которыми блистали походные жилища родовитых офицеров, и не мог удержаться от завистливого взгляда на лейтенанта Д'Орильи, с которого денщик снимал сапоги. Его душу наполнило сознание своего жалкого положения, но оно быстро рассеялось в шуме, производимом множеством людей и лошадей, двигавшихся туда-сюда, и живописной толпой.

Полк Рояль-Крават достиг Фландрии через Ла-Фер, Сент-Капитэн, Валансьен. Новости о продвижении англичан заставляли спешить. Казалось, приближение боев опьяняло полк подобно тому, как пахнущий солью воздух, по мере приближения к желанному берегу моря, щекочет ноздри и заставляет вас подгонять коня.

Население приветствовало полк Рояль-Крават, который двигался в мерном ритме на своих полутора тысячах лошадей, по всему его пути. В Валансьене на всадников обрушился целый дождь из роз, и Фанфан, сияя от гордости, в военном головном уборе, увитом цветами, думал:

— Ах, если бы Перетта видела меня сейчас! Как бы она гордилась мной!

Кампания продолжалась недолго. Морис Саксонский бросил на врага свои дивизии со скоростью гранаты. Поддержанные артиллерией и кавалерией, французы взяли в окружение Менен, Ипр, Куртрэ, Кармиз, и вот воды Изера уже освежали крупы французских коней.

Фанфан в своем боевом крещении проявил замечательную ловкость и отвагу. Сжимая ногами бока лошади, он первый мчался в атаку, с гордой улыбкой бросался в самую гущу драки и ударами сабли крушил англичан, падавших пачками на фламандскую землю. Он орудовал длинной саблей с силой и сноровкой старого опытного бойца, разя и протыкая тела врагов так, как его учил Бравый Вояка. Небольшой рост и вес отлично помогали ему; он ловко управлял лошадью, ускользая от вражеских ударов благодаря быстроте маневра. Он всегда был бодр, несмотря на усталость и мучительную жару, когда жгучие лучи июльского солнца прогревали плотное сукно мундиров, и заслужил симпатию и уважение соратников, которые уже совсем не смотрели на него как на новобранца.

А по вечерам, когда лагерные костры разгоняли ночную тьму колеблющимися языками пламени и становилось прохладно, Фанфан, стоя перед распростертыми на траве солдатами, еще находил в себе силы чистым и громким голосом выводить куплеты всеми любимой песни:

Я сам пошел в солдаты. Из-за моей любимой, Да, я пошел в солдаты, Но только из любви…

И все дружно подхватывали припев.

Д'Орильи тоже великолепно вел себя в бою. Много раз он выказывал такую дерзость, что полковник даже выговаривал ему за полное отсутствие осмотрительности и благоразумия.

— Полковник, — отвечал ему Робер, — если мой отец смотрит на меня с небес, он должен быть доволен, видя, что ветер, поднимаемый ядрами, развеивает мои прошлые ошибки!

Фанфан слышал этот смелый ответ. Он восхищался храбрым офицером, как и тот, в свою очередь, весьма симпатизировал новобранцу, который вел себя под огнем ничуть не хуже любого ветерана. Услышав разговор Д'Орильи с полковником, Фанфан проворчал про себя:

— Я постараюсь драться еще лучше!

Ему было суждено отличиться среди всех.

Во время взятия Ипра полк Рояль-Крават находился за маленькой деревней Юлько. Английский полк, Десятый Йоркширский, под командой герцога Йоркского, угрожал правому крылу войска маршала Саксонского. Поддерживали атаку англичан две тяжелые восьмидюймовые мортиры, которые сильно мешали французской гвардии. С нарочным командование полка Рояль-Крават прислало кавалерии приказ во что бы то ни стало подавить пушки и соединиться с пехотой. Под выстрелами эскадроны кавалеристов тайно выстроились для атаки. Огромные ядра падали прямо в гущу бойцов, пугая лошадей. Но кавалеристы неотвратимо двигались, не обращая внимания на обстрел; они обнажили клинки, и сноп искрящихся сабель блеснул в лучах июльского солнца. Резкая команда заставила затрепетать под кирасами тысячу двести сердец:

— Надвиньте шлемы, храбрецы, идем в атаку!

Одним дружным движением шпоры вонзились в бока лошадей, которые все одновременно двинулись вперед легким галопом. В десяти туазах от наступающих были видны первые ряды вражеских коней, грызущих удила. Громкие команды английских офицеров потребовали, чтобы солдаты в алых мундирах опустились на колени. Туча голубей стремительно, как стая коршунов, пролетела над самыми головами атакующих.

Фанфан подумал о Перетте и о смерти одновременно. Раздался залп орудий. Ефрейтор второго эскадрона упал с лошади, и сознание Фанфана поразила жуткая картина: лошадь без всадника, с кровавой пеной на ноздрях и кровью на седле, продолжала идти в атаку на своем месте в строю… Натиск французов продолжался, несмотря на пустые места в рядах. Пулей с Фанфана сорвало шапку; волосы растрепались по ветру. Ему показалось, что он входит в поле с высокой пшеницей, заросшее огромными маками. Вдруг он увидел посредине каре ослепительный столб пламени, извергаемый мортирами. У него в мозгу вспыхнула одна мысль: во что бы то ни стало заткнуть эти бронзовые пасти, изрыгающие смерть, и он погнал коня прямо на них, в группу людей, ощетинившихся штыками, с седлами, соединенными ремнями между собой. Ударом сабли плашмя Фанфан выбил из седла одного солдата; другой рухнул на землю, ослепленный ударом сапога в лицо: вдруг перед глазами Фанфана возник неприятель с рожей мясника, и раньше, чем он успел отразить его удар, тот воткнул свою саблю в брюхо его лошади, которая, падая на колени, отчаянно заржала. Но ловкость молодого нормандца, не раз служившая ему службу, сработала и на этот раз. Выскочив из стремян и употребив самый смертельный прием, он бросился к пушкам.

— Господи, прости! — закричали английские артиллеристы, увидев, что на них идет какой-то демон. Пятнадцать выстрелов из пистолетов разразились одновременно, но пули пролетели мимо храбреца, и вот первые артиллеристы уже лежали среди поля с перерезанными глотками. Англичане отступили, оставив пушки. Следом за Фанфаном вплотную шли французские гвардейцы. С воплем радости Фанфан вскочил на пушку, гвардейцы окружили его, тоже радостно крича.

— Тащите веревки, — громко заорал победитель, — мы сейчас привезем эти пушки в лагерь!

В мгновение ока веревки были добыты, и гвардейцы обвязали ими умолкшие пушки. Лафет был привязан к лошадям кавалеристов, а Фанфан, потерявший своего Марса в бою, верхом на лафете, сопровождаемый восторженными криками, вернулся в лагерь.

В этот момент появился лейтенант Д'Орильи, неся в руках штандарт Йоркширского полка, который он добыл в бою.

Полковник, командир полка Рояль-Крават, с почерневшим от пороха лицом, объявил им обоим, видимо, смешав похвалы, полагающиеся солдату и офицеру, а на самом деле — братьям, хотя они об этом и не подозревали:

— Лейтенант Д'Орильи и рядовой кавалерист Фанфан-Тюльпан, вы оба — герои! Поздравляю вас!

 

Глава VI

ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

В Париже, несмотря на войну, продолжалась беззаботная и беспечная жизнь, и, наверно, никогда еще в отеле «Трансильвания» не было таких ослепительных празднеств и такой бешеной игры.

Шевалье де Люрбек, который, как мы уже знаем, подавал Роберу Д'Орильи дурной пример и давал ему гибельные советы, продолжал оставаться завсегдатаем этого заведения. Однажды, когда он стоял у стола, где царил фараон, с интересом следя за особенно острой партией, к нему подошел один из лакеев в ливрее маркиза Д'Орильи и попросил оказать ему честь выслушать его. Люрбек, не торопясь, с равнодушно-надменным видом вышел в пустой вестибюль, где уже стоял слуга с хитрым выражением лица и в угодливой позе, и издали низко ему кланялся.

Люрбек выбрал стул за одной из колонн, уселся на него так, чтобы не быть увиденным теми, кто мог бы пройти через вестибюль. Затем жестом подозвал слугу и знаком велел ему говорить.

Этот последний еще раз поклонился и таинственным тоном прошептал:

— В соответствии с приказом Вашего сиятельства я, не переставая, наблюдал за тем, что происходит в замке Д'Орильи…

— Короче, Жасмин! — резко оборвал его иностранец.

— Теперь я уже совершенно уверен, — твердо сказал шпион, — что управляющий Тарднуа, пользуясь доверием своего молодого господина, превратил в звонкую монету все состояние, которое было ему отдано на хранение, и удрал неизвестно куда.

У Люрбека на лице появилась странная улыбка. Он сказал:

— Я давно догадывался, что этот Тарднуа — негодяй.

— Кража, — продолжал лакей, — тем более огорчительна, что господин маркиз — а это подтверждается его письмом к Тарднуа, которое управляющий забыл на столе, видимо, в спешке — в настоящий момент весьма нуждается в деньгах.

И плут-лакей протянул Люрбеку несколько помятое письмо. Люрбек взял его и прочел:

«Дорогой Тарднуа!

Незамедлительно пришлите мне двадцать тысяч ливров.

Робер Д'Орилъи.»

— Ему придется снова вернуться к игре, — процедил сквозь зубы Люрбек. — Ну, что ж, все идет прекрасно!

Поднявшись, он приказал лакею:

— Пойдем со мной!

— Куда же, монсеньер? — спросил озадаченный слуга.

— Увидишь!

На следующий день, на заре, двое всадников покидали Париж. Один из них, одетый в богатый дорожный костюм и в треуголке с золотым позументом, ехал на очень дорогом коне.

Другой, слуга в ливрее, ехал резвой рысью следом за ним на могучем жеребце.

Это были Люрбек и слуга Д'Орильи, Жасмин, которые собирались присоединиться к французской армии во Фландрии. Цель этой поездки была известна одному Люрбеку.

Несколько дней спустя они без задержек достигли окрестностей Кале, куда полк Рояль-Крават был отправлен на отдых. Незадолго до того, как они подъехали к сторожевым постам, Люрбек сказал несколько слов на ухо Жасмину.

Жасмин немедленно умчался куда-то по поперечной дороге, но, доехав до села, где расположился полк, вдруг услышал окрик.

— Стой! Кто идет?

Это был Фанфан, который в этот вечер был в карауле и стоял на посту, как всегда думая о Перетте. Ее молчание так угнетало его, что сердце его сжималось.

— Друг! — ответил подоспевший Люрбек, не моргнув глазом.

— Пароль! — потребовал Фанфан, преграждая дорогу штыком.

— Морис, Менэн, — ответил без запинки приехавший.

Это был правильный ответ. Фанфан опустил ружье, а Люрбек вынул из седельной сумки паспорт с печатью королевских войск, в котором значилось, что его обладатель — датский дворянин — может беспрепятственно передвигаться и пересекать французскую линию фронта.

— Проходите, господа! — объявил Фанфан.

— Спасибо, — ответил Люрбек. — Но скажите, мой храбрец, вы не могли бы мне сообщить, где и как мне найти лейтенанта Д'Орильи?

— Охотно, монсеньер, — с готовностью отозвался Фанфан, — господин лейтенант сейчас, как и каждый вечер, в гостинице «Золотой экю», где обычно играют офицеры. В деревне всего одна гостиница — единственный дом, где ночью горит свет: я почти уверен, что вы найдете лейтенанта Д'Орильи там. Он приходит ночевать обычно не раньше, чем на рассвете.

Путешественник не дождался конца фразы Фанфана, и, пришпорив лошадей, он и его спутник устремились вдоль главной улицы к гостинице.

— Странный господин! — пробормотал Фанфан. — А, впрочем, какое мне дело!

И, продолжая стоять на посту, он снова углубился в мысли о Перетте.

Объяснение, которое Фанфан дал Люрбеку, было абсолютно точным. Действительно, Робер находился в гостинице «Золотой экю», которую превратили в игорный дом и где он был одним из самых постоянных посетителей. Вынужденное бездействие лагеря разбудило в нем дурные привычки, заглохшие в условиях войны. Он играл на большие суммы и проигрывал с печальной неизменностью. Те средства, которые были у него с собой, растаяли почти мгновенно, и он уже занял сумму, равную трем месяцам его жалованья; на письмо к Тарднуа не было ответа. Ему пришлось в тот вечер уже ставить на честное слово. Он чувствовал, что падает в пропасть. Бледный, с потным лбом и лихорадочным взглядом, он продолжал играть. Только что он в один момент проиграл две тысячи ливров, из которых у него не было в кармане ни одного су.

Вдруг Робер ощутил, что чья-то рука легла на его плечо. Он обернулся с безумным видом. У него вырвался крик:

— Это вы?! — Здесь!

— Ну, да, это я, дорогой друг! — с улыбкой отвечал датский вельможа. — Я возвращался из Фландрии, где был по своим личным делам, и случайно узнал, что полк Рояль-Крават квартирует здесь поблизости. Мне не захотелось возвращаться в Париж, не выразив моему самому близкому другу радость, с которой я его увижу живым и здоровым после столь тяжкой кампании.

— Вы очень добры, — рассеянно пробормотал лейтенант Д'Орильи, теребя галун на отвороте мундира.

— Я вижу, что у вас какой-то озабоченный вид… Нет ли каких-нибудь неприятностей?

Офицер ответил, пожав плечами:

— Нет смысла от вас скрывать… У меня большие карточные долги, а мой висельник-управляющий не шлет мне денег.

— Ну, о чем говорить! — вскричал Люрбек. — Я могу дать вам взаймы…

— Нет, нет, друг мой, — быстро возразил Робер, — прошу вас…

— Ну что за чепуха! Скажите, сколько?

— Десять тысяч ливров, увы!

Шевалье Люрбек невольно крякнул. Он не думал, что сумма так велика. Но он мгновенно овладел собой и сказал:

— Я выдам вам вексель. Хотите?

— О, друг мой! — воодушевленно и благодарно вскричал Робер.

А в глазах Люрбека в это время загорелся странный свет…

На игорном столе валялись брошенные карты. Люрбек сел за стол и отбросил их небрежным движением в сторону. Лотом вынул и положил на сукно карманный письменный прибор, открыл свой портфель и достал оттуда лист бумаги, на котором начертал: «Выплатите по просьбе господина маркиза Д'Орильи сумму в десять тысяч ливров.

Кавалер Люрбек. «

— Благодарю вас, дорогой друг. Но не сомневайтесь, что я это понимаю как дружескую услугу и как долг не на длительное время. Как только управляющий пришлет мне денег…

— Прошу вас, Робер, перестаньте! Пусть это вас не беспокоит!

И, усаживаясь поудобнее за стол, он вырвал листок из записной книжки и произнес:

— Скажите, пожалуйста, по какой форме я должен составить вашу расписку?

И небрежным тоном господин кавалер Люрбек продиктовал Роберу Д'Орильи расписку, под которой Д'Орильи тут же поставил свою подпись. Она гласила: «Получена в долг от господина Шевалье де Люрбека сумма в десять тысяч ливров. Маркиз Робер Д'Орильи. «

Люрбек быстро спрятал расписку, которую протянул ему Робер, и оба стали собираться уйти из зала, уже опустевшего и полного табачного дыма, как вдруг Робер громко вскрикнул:

— Жасмин!

На пороге появился сообщник Люрбека, слуга из дома Д'Орильи.

— Наконец-то! — образованно воскликнул молодой маркиз. — Ты привез мне новости?

Лакей молча поклонился хозяину и неподвижно стоял, теребя шапку, со смущенным видом.

— Ну, говори же, мошенник! — приказал лейтенант.

Жасмин вздохнул с печальной миной и опустил голову.

— Меня привели к вам очень печальные обстоятельства, — сказал он, — дело в том, что управляющий Тарднуа, которому ваше высочество так доверяли…

Страшное предчувствие сжало грудь офицера. Он, задыхаясь, простонал:

— Ну, говори же!

— Так вот, Тарднуа заложил все земли вашего высочества, а также ваш дворец в Париже, и скрылся вместе со всеми вашими деньгами…

— Тысяча чертей! — прорычал Д'Орильи. — Ты врешь, наглец! Я тебя отучу лгать, негодяй!

И, схватив со скамейки хлыст с набалдашником из оникса, он поднял руку… Лакей наклонился, стараясь ускользнуть от удара. Люрбек, положив руку на плечо Робера, чтобы остановить его, сказал успокаивающе:

— Ну, ну, друг мой, не горячитесь! Этот человек не выглядит лжецом.

Лейтенант, как громом пораженный, рухнул на скамью и несколько минут сидел в прострации, закрыв лицо руками и совершенно подавленный. Кавалер Люрбек смотрел на него с загадочным видом.

Вдруг Д'Орильи, овладев собой, вскочил и подошел к Люрбеку.

— Кавалер Люрбек, — сказал он, — я не могу принять ваше предложение.

И, возвращая Люрбеку свою расписку, он хотел силком вложить ее в руку Люрбека. Но тот, мягко отстранив его руку, запротестовал:

— Раз уж у вас есть долги, не лучше ли будет, если вас от них избавит ваш верный друг, который хочет вам помочь?

— Но теперь я не знаю, когда смогу вернуть вам долг.

— Ну, пустяки! — сказал кавалер. — Вы выгодно женитесь и рассчитаетесь со мной.

— О, дорогой Люрбек!

— Вы обидели бы меня, если бы отказались!

Д'Орильи, успокоившись и убедившись, что все написано правильно, сунул вексель в карман. А Люрбек, заметив, что Жасмин собирается удалиться, с той же загадочной, но еще более угрожающей улыбкой пробормотал сквозь зубы:

— Ну, милый маркиз, теперь ты у меня в руках!

Несколько дней спустя приказом командования полк Рояль-Крават был отправлен обратно в Лилль, чтобы там предстать перед маршалом Морисом Саксонским. Полководец пожелал перед возвращением в Париж отблагодарить офицеров и солдат, которые особо отличились в боях во Фландрии.

Войска выстроились у выхода из города на просторной равнине, обрамленной тополями. Кавалерия стояла в два ряда, затем стояла пехота, а впереди нее — музыканты; впереди оркестра стояли солдаты, которые держали флажки.

Это было грандиозное зрелище: огромное каре всадников, над которым реяли штандарты, не шевелясь, с оружием наготове ожидало появления полководца.

Звуки труб взорвали воздух. Команда, многократно повторенная офицерами, прокатилась по рядам. Офицеры представляли свои подразделения.

Маршал Саксонский появился на площади верхом на могучем померанском коне, который, казалось, без малейшего усилия нес грузного седока. Он двигался в благоговейном молчании, сопровождаемый блестящим адъютантом.

Морису Саксонскому тогда было сорок восемь лет. Иностранец, незаконный сын польского короля и княгини Кенигсмарк, он был в тот момент в зените славы. В тринадцать лет, будучи солдатом князя Евгения, он принимал участие в битве при Мальплаке, потом дрался против Карла XII и против турок. Влюбившись в герцогиню Анну, будущую русскую царицу, он был изгнан из этой страны и пошел на службу к французскому королю. В чине маршала армии он провел осаду Филиппсбурга; в чине генерал-лейтенанта штурмом взял Прагу, и в благодарность за это Людовик XV даровал ему звание маршала Франции. Никто не заслуживал этого высокого назначения более, чем Морис Саксонский. Он и в самом деле обладал всеми качествами великого полководца. Этот саксонец, ставший французом, с первого взгляда умел обнаружить уязвимое место у противника.

Он был гигантского роста и чрезвычайно тучен, но сила у него была необыкновенная: пальцами он легко ломал подкову. Он был самоуверен и иногда груб, но умел проявить и справедливость, и гуманность по отношению к солдатам, которые его обожали, зная, что и он любит их не меньше. Он ехал легкой рысью перед полками, стоявшими строгими рядами на плацу. Время от времени он останавливался, чтобы поздравить того или другого полковника, поговорить немного с каким-нибудь рядовым.

Полк Рояль-Крават привлек его особое внимание. Эта часть была поистине великолепна, и довольная улыбка при взгляде на нее осветила суровое лицо великого воина.

Поздравив полковника с прекрасным видом его кавалеристов, он остановился перед лейтенантом Д'Орильи, который, побледнев, отсалютовал шпагой.

Маршал Саксонский обладал феноменальной памятью. У него было правило: ему должны были представлять каждого офицера, и он хорошо помнил всех, чья храбрость становилась ему известна.

— Лейтенант Д'Орильи, — сказал он своим рокочущим басом, — мне доложили о ваших заслугах и храбрости. С сегодняшнего дня я назначаю вас своим адъютантом.

Д'Орильи, у которого голова пошла кругом от гордости и счастья, даже не успел пролепетать слова благодарности. Но маршал уже продолжал разговор с полковником.

— Мне также доложили о подвигах, совершенных одним из ваших кавалеристов по имени Фанфан-Тюльпан. Представьте мне его!

Как известно, Фанфан состоял во взводе Д'Орильи. Лейтенант тут же вызвал его вперед, и молодой солдат, совершенно потрясенный, оказался лицом к лицу с тем, перед кем благоговела вся французская армия.

— Ого! Вот он какой! — красивый и храбрый! — воскликнул, смеясь, Морис Саксонский. — Таких солдат я люблю!

Фанфан, красный от волнения, стоял, застыв, как статуя.

— Говорят, — продолжал полководец, — что ты один, совсем один, взял вражескую пушку. Это хорошо, дружок! За это мы тебя наградим!

Офицер, который вез за маршалом почетное оружие, тут же протянул Фанфану саблю, украшенную лилиями.

— Я присваиваю тебе звание первого кавалера Франции, — громко объявил маршал Морис Саксонский.

Фанфан закачался в седле. Он был взволнован больше, чем когда впервые услышал гром пушек, но маршал был уже далеко, а он — застыл, как соляная статуя. И только после того, как голос лейтенанта напомнил ему, что надлежит вернуться в строй, на свое место, он повернул лошадь.

— Ах, если бы Перетта меня видела! — бормотал Фанфан со слезами на глазах. — Она наверняка полюбила бы меня еще больше, и никакие Магю на свете не могли бы ей помешать выйти замуж за первого кавалера Франции! А мой славный учитель, Бравый Вояка, как бы он радовался, видя своего ученика в такой чести!

Несколько дней спустя шевалье де Люрбек, который поспешно вернулся в Париж, получил с нарочным следующее письмо:

«Мой дорогой друг!

Ваше появление принесло мне счастье. Я с радостью сообщаю Вам, что маршал Саксонский назначил меня своим адъютантом. Мне хотелось первым сообщить Вам эту приятную новость.

Преданный Вам

Робер Д'Орильи. «

— Ого! — сказал подозрительный персонаж, потирая руки. — Я начинаю верить, что хорошо поместил мои десять тысяч ливров.

 

Глава VII

МАДЕМУАЗЕЛЬ ФИКЕФЛЁР

С момента отъезда из Фикефлёр Перетта все время чувствовала себя так, словно живет в прекрасном сне, в волшебной сказке, вроде тех, какие рассказывали старушки в ее селе.

Госпожа Фавар сразу же стала проявлять к ней дружеское расположение. Она не только одела ее с ног до головы, но и позаботилась о том, чтобы дать ей учителей пения, музыки, умения держаться. Кроме того, она еще и потребовала, чтобы Перетта присутствовала на всех ее выступлениях и на всех репетициях в театре Комической оперы.

Старик Бравый Вояка с радостным волнением наблюдал, как его питомица из куколки превращается в бабочку. Старый дуэлянт очень серьезно относился к своей должности управляющего в труппе и охраняющего будущую звезду. Поэтому, стоило какому-нибудь молодому франту начать виться вокруг Перетты, как ветеран сразу же и без церемоний удалял его раз и навсегда к великой радости госпожи Фавар и всей труппы: юная ученица благодаря своей приветливости, грации и естественности быстро стала всеобщей любимицей.

После шести месяцев занятий, которые Перетта провела с большой пользой для себя, ее покровительница сочла, что ее можно вывести на публику. Девушка была глубоко обрадована этим сообщением. Госпожа Фавар решила торжественно отпраздновать столь важное событие у себя дома.

К полуночи салон Фаваров был заполнен элегантной толпой гостей, так как считалось хорошим тоном быть принятым в доме знаменитой актрисы и модного драматурга. Всем было известно, что оба они были в фаворе при дворе — у короля и госпожи маркизы де Помпадур. И подчеркивать знакомство с ними — было способом выказать предупредительность по отношению к монарху и его фаворитке.

Мадемуазель де Фикефлёр, одетая в платье из бархата и парчи, была окружена всеобщим вниманием. Она себя так хорошо и свободно чувствовала в обществе элегантных светских дам и кавалеров, осыпавших ее комплиментами, словно всю жизнь провела среди дворян и прелестных актрис. Сидя в углу, Бравый Вояка бдительно следил за этим взрывом галантности и внимания, теребя усы, и готовый в любую минуту отразить атаки Купидона, как раньше, будучи солдатом, отбивал нападения Марса.

Тут слуга, который объявлял у дверей о появлении новых посетителей, звонко провозгласил:

— Шевалье де Люрбек! Маркиз Д'Орильи!

Действительно, уже неделю назад полк Рояль-Крават прибыл из Венсена в Париж, и Робер Д'Орильи, несмотря на жульничество управляющего, увлекаемый Люрбеком, который стал его настоящим злым гением, снова начал свою беззаботную светскую жизнь, состоящую из сплошных удовольствий и развлечений. Накануне оба приятеля присутствовали на дебюте мадемуазель де Фикефлёр в Комической опере. И Робер, пораженный и захваченный несравненным и совершенно новым для него очарованием юной и прелестной актрисы, почувствовал, что его душа воспламеняется страстью, которую он принял за любовь. Шевалье де Люрбек, когда он признался ему в охвативших его чувствах, обещал представить его госпоже Фавар, у которой был принят, и которая ему самому внушала чувство не менее пылкое, чем Роберу мадемуазель Фикефлёр.

Оба пришедших приблизились к группе гостей, в центре которой сам Фавар, его супруга и Перетта принимали заслуженные комплименты.

Госпожа Фавар с любезной улыбкой приветствовала вновь прибывших гостей, а они низко склонились перед ней, выражая свое восхищение. Потом Люрбек сразу перешел в атаку.

— Позвольте представить вам лейтенанта маркиза Д'Орильи, который покрыл свое имя славой во Фландрии! — торжественным тоном произнес он.

— Сударыня, — подхватил Д'Орильи, отвесив новый поклон и получив новый реверанс хозяйки дома, — я не могу найти слов, чтобы выразить, как горячо я аплодировал вам вчера вечером! Вы были несравненны!

И, обратив на Перетту взгляд, пылкость которого ему не удавалось скрыть, добавил:

— Позвольте мне также поздравить с успехом и вашу обворожительную партнершу — она блестяще вам подыгрывала.

Перетта зарделась румянцем, а госпожа Фавар воскликнула:

— Вы не могли доставить мне большего удовольствия, маркиз! Мадемуазель Фикефлёр — моя лучшая ученица и мой большой друг одновременно.

Люрбек самым любезным тоном подхватил:

— Только госпожа Фавар может делать такие чудеса — собирать вокруг себя в изобилии замечательные дарования, подобные тем, какими обладает сама.

Прелестная актриса с очень польщенным видом приняла этот мадригал в прозе и, порозовев от удовольствия, сказала:

— Объявляю, что госпожа маркиза де Помпадур пригласила нас сыграть комедию в замке Шуази по случаю праздника, который она устраивает в честь маршала Саксонского. Я смею надеяться, что вы, шевалье, и вы также, маркиз, приедете туда, чтобы поаплодировать нам.

— О, конечно, и еще с какой радостью! — подтвердили оба воздыхателя.

— Вашу руку! — продолжала госпожа Фавар, обращаясь к Люрбеку. — А вы, маркиз, соблаговолите предложить руку мадемуазель Фикефлёр — мы обе хотели бы выпить за здоровье отважных воинов, которые покрыли себя боевой славой!

Две пары направились в соседнюю гостиную, где был устроен роскошный буфет.

Увидев, что они уходят, Фавар сделал легкую гримасу. Так как он был человеком гибкого ума, то проявлял тем меньше ревности, чем тверже был уверен в добродетели жены. И никогда не выказывал дурного вкуса, отталкивая молодых людей, когда те роем вились вокруг нее. Но, несмотря на весь свой такт и самообладание, он, все же, не смог удержаться от выражения недовольства: ему были неприятны проявления грубой лести, которыми осыпал его жену шевалье де Люрбек, давно вызывавший у него инстинктивную глубокую антипатию. Что касается Бравого Вояки, то он, видя Перетту, удаляющуюся об руку с Д'Орильи, громко заворчал, предчувствуя нечто нехорошее, и потребовалось, чтобы Фавар, — а он очень не хотел и боялся скандала, — незаметно посмотрел на него повелительно и не дал вскипевшему старому солдату броситься следом за молодой девушкой. Ведь Перетта никогда еще не была предметом столь бурного и откровенного восхищения. И в самом деле, пока Люрбек продолжал вовсю обольщать госпожу Фавар, Д'Орильи, с горящим лицом и все более обуреваемый растущей час от часу страстью, говорил Перетте:

— Мадемуазель, не знаю, как выразить восхищение, которое я испытываю перед вами! Мне еще никогда в жизни не доводилось воздавать должное такой красоте, такому таланту, такому обаянию! Вы даже не знаете, насколько вы отличаетесь от всех женщин, — ведь многие из них так хотят нравиться, а внушают только холодность!

Перетта опустила глаза. Теперь ее уже стесняли разговоры и поведение молодого человека. Но он не замечал этого и продолжал:

— Уверяю вас, — тот, кто заставит забиться ваше сердечко, с ним не могут сравниться никакие сокровища в мире, — самый счастливый человек на земле, и его завоевания будут, на мой взгляд, в тысячу раз важнее, чем самые блестящие военные победы!..

Предприимчивый лейтенант уже стал делать попытки завладеть маленькой ручкой Перетты, которую та, дрожа, упорно отнимала, но в этот момент в проеме двери показался Бравый Вояка.

— Господин лейтенант, — произнес он резко и сурово, — я прошу вас оставить это дитя в покое!

Д'Орильи вздрогнул и, смерив дерзкого гневным взглядом, бросил:

— По какому праву вы смеете так со мной разговаривать?

—. По праву, которое дали мне родители этой девочки!

— Что это значит?

Явно начиналась ссора. Но тут поспешно вмешалась госпожа Фавар. Она взяла маркиза под руку и увлекла его в другую гостиную со словами:

— Господин лейтенант, мы все горим желанием послушать ваш рассказ о военных событиях. Прошу вас, пойдемте и расскажите, как все это происходило во время взятия Ипра и Менэна.

В неожиданном порыве Перетта бросилась к Бравому Вояке:

— Дорогой мой учитель, — сказала она ему нежно, — не вращайте глазами и не рвите себе усы! Я все равно люблю Фанфана и больше никого! — И добавила голоском, в котором дрожали глубокая нежность и глухая тоска: — И его я буду любить всю жизнь!

В таверне «Сосновая Шишка» в Венсене под низкими сводами зала, темного от табачного дыма и гудящего от чокания кружек, звучала заразительная мелодия песни. Стоя на столе, Фанфан, окруженный группой кавалеристов, во весь голос распевал уже ставший популярным куплет:

Вперед, Фанфан,

Вперед, Тюльпан,

Тебе не страшен враг!..

Зал был переполнен солдатами всех видов оружия: синие мундиры французской гвардии, каски драгун, отделанные леопардовым мехом, красные отвороты артиллеристов, серая форма пехотинцев… Вся эта толпа балагурила, пила, любезничала со служанками. Топот сапог, аплодисменты, звон шпаг встречали последний куплет песни. Фанфан-Тюльпан, можно сказать, стал знаменитостью с тех пор, как маршал Саксонский даровал ему звание Первого кавалера Франции. Всем было лестно считаться его товарищами.

Кончив песню, Фанфан лихо поднял свою оловянную кружку, наполненную вином, и воскликнул:

— Друзья, я перед отъездом хочу выпить за ваше здоровье!

— Как, Фанфан, ты уезжаешь? — хором закричали солдаты вокруг него.

— Да, ребята, уезжаю! Я получил отпуск на две недели и еду в свою деревню Фикефлёр.

Один драгун крикнул ему с другого конца стола:

— Небось, собираешься повидать свою суженую?

При этих словах лицо Фанфана помрачнело. Это слово оживило в его душе болезненные воспоминания, и мысленно он снова увидел сцену своего последнего свидания с Переттой там, по соседству с прачечной, где журчала речка, омывая цветущие яблони. Но он отогнал свои мрачные мысли и выпил вместе с товарищами.

Вдруг в зале появился хозяин заведения — он шарил глазами по лицам и явно кого-то искал. Увидев Фанфана, он направился к его столу, хлопнул его по плечу и сказал:

— Фанфан, тебя командующий назначил для охраны на праздник в замок маркизы де Помпадур, в Шуази. Группа гвардейцев и один эскадрон из полка Рояль-Крават будут там следить за порядком, и ты назначен туда вместе с четырьмя парнями из твоего взвода.

— А как же мой отпуск?! — вскричал Фанфан.

— Его перенесут на более позднее время.

— А я уже должен был завтра на рассвете сесть в дилижанс на Кайен!

— Ну, ничего, сядешь в дилижанс в другой раз!

— Черт бы взял эту маркизу! — закричал Фанфан, в ярости стукнув кулаком по столу.

В ужасном гневе он прорычал:

— Эдак я, пожалуй, никогда не увижу мою невесту!

Как бы колотилось от радости его сердце и как, вместо того, чтобы проклинать, он благословлял бы маркизу де Помпадур, если бы мог предвидеть, что назавтра увидит издали свою дорогую Перетту, юную, прелестную и сияющую, как весенний день, на сцене театра в Шуази, и что этот момент станет для него началом столь необычайных приключений!

 

Глава VIII,

в которой Фанфан на самом деле встречает свою невесту, но…

Замок Шуази, построенный в 1682 году Мансаром для госпожи де Монпансье и потом приобретенный герцогом де Левальер, был через некоторое время продан Людовику XV, который счел его неудобным для жилья и приказал перестроить заново, сделать менее громоздким, но более роскошным и более удобным. Он был назван «Малый замок».

Это помещение, построенное архитектором Габриэлем, было обставлено и украшено лучшими художниками того времени и стало излюбленной резиденцией фаворитки короля.

В тот вечер все окна замка были ярко освещены. Не только в гостиных, но и в аллеях, в лабиринтах великолепного сада, созданного на французский манер, были развешены фонарики, которые свисали с веток, как светящиеся цветы.

Толпа придворных в парадных костюмах и увешанных драгоценностями дам в открытых платьях, расшитых золотом, прогуливалась в ожидании начала спектакля.

Ночь была прекрасная, и сильно декольтированные дамы не боялись открывать ласкам ночного ветерка белые напудренные плечи. Галантные просьбы и обещания звучали в воздухе, смешиваясь с приглушенным смехом и шелестом вееров.

Немного в стороне от толпы шевалье де Люрбек и маркиз Д'Орильи болтали без помех.

Заметив мечтательное выражение лица своего приятеля, Люрбек сказал:

— Можно поклясться, маркиз, что вы с некоторых пор думаете только о мадемуазель Фикефлёр!

— Мне кажется, — парировал маркиз, — что ваше увлечение госпожой Фавар не менее пылко, чем мое!

— Во всяком случае, я считаю очко в вашу пользу, — продолжал Люрбек, — имейте в виду, что мне удалось разузнать, где находится их жи…

— Смею надеяться, что вы мне покажете это волшебное убежище…

— Госпожа Фавар и мадемуазель Фикефлёр переодеваются в комнате управляющего замком, которая выходит прямо в оранжерею, где построили сцену. Мы сейчас нанесем им визит.

— О, вы — самый замечательный друг на свете! — восторженно воскликнул Д'Орильи.

Но он тут же замолк.

Маркиза де Помпадур, окруженная пышной свитой, выступала чуть впереди знаменитого гостя, о прибытии которого она только что была оповещена.

На заре своего могущества и славы, в расцвете красоты, которая заставила сластолюбивого монарха отличить ее среди всех, она сияла радостью и гордостью. Да и разве не было блистательной победой суметь привлечь к себе, после всех министров и самых важных вельмож в королевстве, еще и этого знаменитого полководца, увенчанного свежими лаврами? А если отдать должное Венере, то не ей ли была предназначена самая щедрая дань восхищения, о которой она мечтала!

Эскортируемый множеством офицеров, Морис Саксонский, возвышавшийся над всеми благодаря своему гигантскому росту, выступал рядом с ней, тяжелым шагом, со столь величавой осанкой, что заставлял склоняться перед ним самые заносчивые головы.

Казалось, он находился в наилучшем расположении духа и был счастлив откликнуться на столь лестное приглашение, ибо на этот раз он, против обыкновения, не заставил себя уговаривать. Нет сомнения, что маркиза де Помпадур не чувствовала бы себя настолько польщенной, если бы знала истинную причину его согласия.

Разумеется, было весьма приятно для великого военачальника быть принятым в качестве главного гостя вечера, женщиной такой привлекательности и такого ума. Но самой сильной приманкой для Мориса Саксонского было известие, что в Шуази будет выступать госпожа Фавар. Он был пылко влюблен в актрису и не знал, как найти предлог, чтобы встретиться с ней. И теперь галантный маршал, склоняясь перед фавориткой короля, думал о госпоже Фавар. А маркиза, благосклонно протягивая руку для поцелуя, ворковала:

— Господин маршал, милости просим посетить эти стены, которые ваше посещение прославит навсегда и оставит в них незабываемые воспоминания. Благодаря вашему присутствию отныне Храм Любви превратится в Храм Славы!

— На мой взгляд, — галантно возразил маршал, — эти стены — прежде всего — Храм Красоты!

Маркиза с улыбкой приняла комплимент, вполне оценив его изящество. Затем, голосом, в котором слышалось огорчение, добавила:

— Его величество просил меня предупредить вас, что, к его великому сожалению, его задерживают дела в Версале и он не сможет присутствовать на спектакле. — Тут грациозным движением она подала маршалу руку и направилась к зрительному залу, сопровождаемая нарядной толпой приглашенных.

Пока маркиза де Помпадур и маршал Саксонский усаживались в раззолоченные кресла, заново обитые Обюссоном и поставленные несколько впереди всех остальных, госпожа Фавар и мадемуазель Фикефлёр, уже вышедшие на сцену до поднятия занавеса через маленькую дверь в ее глубине, в щелку разглядывали партер.

Перетта была очень взволнована тем, что ей придется выступать перед самим маршалом Саксонским и, особенно, перед фавориткой короля; ее сердце сильно билось. Вдруг она громко вскрикнула. В третьем ряду она увидела Робера Д'Орильи, который тихо беседовал со своим другом Люрбеком.

— Опять он… — пробормотала она про себя, но не успела кончить фразу. Три громких удара, произведенные Бравым Воякой, сразу вытеснили из ее души всякий страх. Спектакль начинался, и она мгновенно стала только актрисой.

Пьеса, которая шла на сцене, принадлежала Фавару и называлась «Три султанши». Она была очень изящна и восхитительно сыграна двумя исполнительницами, которые завоевали у публики, вообще говоря, весьма требовательной, полный успех.

Влюбленность и восхищение госпожой Фавар не помешали, тем не менее, маршалу обратить внимание и на Перетту.

— Кто она такая, эта юная Фикефлёр? — спросил он у маркизы Помпадур. — Я не припомню, чтобы приходилось раньше видеть ее на сцене.

— Это крестьяночка из Нормандии, — объяснила фаворитка короля. — Фавар подобрала ее на пути, как она сама мне рассказывала, в момент любовной драмы. Бедняжка, кажется, бросилась в воду из-за того, что ее жених ушел в армию. Но ее спасли.

— Забавная история! — воскликнул маршал и добавил: — Когда-нибудь я попрошу госпожу Фавар рассказать ее мне поподробнее.

— Господин маршал, — лукаво улыбнулась маркиза де Помпадур, — я полагаю, что госпожа Фавар будет очень польщена, услышав из ваших уст похвалу своей ученице.

— Маркиза, — поторопился объявить маршал, — если вы мне разрешите, я прямо сейчас отправлюсь выразить ей свое почтение.

— О, разумеется, господин маршал! — ответила фаворитка короля.

В это время был как раз антракт. Госпожа Фавар и Перетта вернулись в свою гримерную. Почти сразу же раздался негромкий стук в дверь. Так как на вопрос «Кто там?» никто не ответил, Перетта сама приоткрыла дверь. У дверей стояли двое молодых людей, держа шляпы в руках. Это были маркиз Д'Орильи и шевалье де Люрбек. Перетта хотела захлопнуть дверь, но Люрбек уже успел проскользнуть внутрь, сопровождаемый своим другом.

— Сударь! — покраснев от гнева, возмутилась госпожа Фавар. — Вы могли бы знать, что ко мне не входят без предупреждения!

— Тысяча извинений! — вскричал Люрбек. — Непреодолимое желание выразить вам свое восхищение заставило нас забыть об этом правиле!

А Робер, который уже подошел вплотную к Перетте, сказал:

— Мадемуазель, умоляю, простите того, кто восхищается вами так же сильно, как любит вас!

Он протянул руку, чтобы схватить руку Перетты. Госпожа Фавар, уже в ярости, помешала этому.

— Наверно, вы либо сошли с ума, либо пьяны, господа, судя по тому, как вы себя ведете!

— Мы и пьяны и безумны от любви! — дерзко ответил Люрбек, пытаясь обнять актрису, а Д'Орильи, который, казалось, уже совсем потерял голову, прикоснулся губами к обнаженному плечику Перетты.

— Какая подлость! — закричала, отбиваясь, госпожа Фавар. — На помощь! Помогите!

В этот момент дверь распахнулась, и в проеме появилась высокая и могучая фигура маршала Саксонского. В изумлении и испуге маркиз и шевалье отскочили в разные стороны. Морис Саксонский, нахмурив брови и покраснев от гнева, приблизился к Д'Орильи, который дрожал, как осиновый лист, и, уронив нечаянно записку, белевшую в его руке, схватил лейтенанта за горло и зарычал громовым голосом:

— Лейтенант, ваше поведение недостойно офицера!

И, повернув его кругом, он толчком выкинул его вон, в комнату, куда Фавар, Бравый Вояка и несколько рабочих сцены уже вбежали, привлеченные шумом скандала.

Потом, повернувшись к Люрбеку, маршал скомандовал:

— Вон отсюда!

Люрбек, белый от ярости, осмелился возражать:

— По какому праву, господин маршал, вы отдаете мне приказы? Насколько мне известно, я не подчинен вам и я не ваш слуга!

Но Морис Саксонский схватил Люрбека за колет, поднял его в воздух, как связку соломы, и вышвырнул вслед за его приятелем.

Обоих мгновенно и след простыл под хохот присутствующих.

Скатываясь вниз по лестнице, Д'Орильи, совершенно растерянный, бормотал:

— Но мне нужна эта женщина!

Тогда Люрбек, уже придя в себя и беря его под руку, прошептал ему на ухо таинственные и гнусные слова:

— Если вы будете меня слушаться, сегодня же вечером госпожа Фавар и мадемуазель Фикефлёр будут в наших руках!

Фавар подошел к маршалу, который стал успокаивать актрис. Почтительно поклонившись, он произнес:

— Монсеньер, не знаю, как вас благодарить за* защиту госпожи Фавар!

Маршал встретил его слова мрачным взглядом, но тот продолжал:

— Как ее муж и как автор пьесы, я дважды благодарю вас!

На эти слова Морис Саксонский, который не смог удержаться от жеста досады, распрощался с двумя актрисами, резко повернулся спиной и удалился, не проронив ни слова.

Совершенно сбитые с толку столь неожиданным исчезновением, госпожа Фавар и Перетта обменялись изумленными взглядами, а Фавар в это время заметил на полу записку, которую великий воин в суматохе уронил. Он быстро схватил ее, развернул и прочел громко вслух:

О, чудо грации, любимица Партера!

Лишь к одному из всех вас снизойти молю!

Пусть ваших милостей ко мне сравнится мера

С той нежностью, с какой я вас давно люблю!

Морис Саксонский

На этот раз Фавар себя почувствовал уязвленным не на шутку и устремил на жену печальный взгляд. Но госпожа Фавар забрала у него из рук записку, едва касаясь ее кончиками пальцев, и сожгла ее на пламени свечи, стоявшей на туалете из розового дерева, перед которым она гримировалась.

Тут послышался голос Бравого Вояки, который громко произнес:

— Ваш выход, дамы!

Комедия продолжалась. Ей предстояло закончиться поворотом действия, которого Фавар совершенно не предвидел, разрабатывая ее интригу.

Фанфан, который стоял на страже в вестибюле перед входом в зрительный зал, в антракте слышал восторженные отзывы об игре госпожи Фавар, но рядом с ее именем все время звучало еще одно — мадемуазель де Фикефлёр. Это было непонятно!

— Фикефлёр!.. — говорил он сам с собой. — Кто может быть молодая актриса, которая взяла себе имя моей деревни?

Вспоминая о том, что его невеста давно проявляла пылкий интерес к театру, он спрашивал себя:

— Может быть, это случайно она? Нет, нет, это невозможно!

Охваченный странным волнением, он повторял:

— А все-таки… Фикефлёр! Фикефлёр! А вдруг это она!? Тогда понятно, что она меня забыла!

До него долетели приглушенные портьерами аккорды оркестра, означавшие начало второго действия. Не в силах более сдерживать себя, Фанфан сунул саблю в ножны и проскользнул в зал. Как только он оказался внутри, у него вырвался крик:

— Перетта!

Актриса в этот момент заканчивала куплет, исполненный ею с необыкновенным изяществом.

— Перетта! Перетта! — совершенно потеряв голову, кричал Фанфан, не обращая внимания на гром аплодисментов в зале.

Но девушка уже исчезла со сцены.

Почти обезумев, Фанфан кинулся в вестибюль, промчался за кулисы, где сначала запутался, и, наконец, влетел к Перетте, которую поздравляла с успехом госпожа Фавар. Но, едва он попал на подмостки за занавесом, как Перетта, которая не успела его заметить, вернулась на сцену. Тогда Фанфан, ничего уже не соображая, бросился за ней следом. И раньше, чем его успел задержать Бравый Вояка, он оказался перед зрителями рядом с Переттой, которая от потрясения упала в обморок прямо к нему в объятья.

В зале поднялся страшный шум. Бравый Вояка сразу же опустил занавес, и, когда Перетта пришла в себя в гримерной, куда ее перенесли, и Фанфан покрывал ее руки поцелуями, сияющий старый солдат сказал ей:

— Вот видишь, я все-таки оказался прав! Он живой — совсем живой! — и смотри, какой он красивый офицер!

— Перетта, дорогая моя, ты забыла меня?

— Я тебе писала каждую неделю, — лепетала счастливая Перетта, — это ты ни разу мне не ответил!

— О, гром и молния, и тысяча чертей! — заорал Бравый Вояка. — Это старая церковная крыса, папаша Магю, уничтожал все ваши письма! Ну, давайте, детки, обнимитесь, наконец! Теперь-то уже я вас поженю!

Но тут, по просьбе госпожи де Помпадур, маршал Саксонский, которого этот инцидент чрезвычайно позабавил, вызвал влюбленных к себе. Оба, дрожа, предстали перед двумя властительными особами, а они оставались сидеть в своих креслах. В молчании всего зала молодой солдат, стоя во фрунт, пробормотал:

— Господин маршал, я совсем обалдел, когда увидел мою суженую на сцене… Я долго ничего не знал о ней… Я думал, она меня забыла… Но я имею честь доложить вашему сиятельству, что она меня все-таки любит!

Доброжелательный смех поднялся в зале. Перетта, пунцовая, как пион, низко опустила головку.

Фанфан выиграл эту кампанию.

Морис Саксонский воскликнул:

— Маркиза, этот Фанфан-Тюльпан — отважный солдат. Я даже дал ему звание первого кавалера Франции. Поэтому я имею честь просить вас его помиловать.

— О, я тем охотнее соглашусь, — ответила с улыбкой маркиза, — что нахожу это происшествие весьма романтичным и трогательным. Но пусть спектакль продолжается. Фанфан-Тюльпан после его окончания сможет обрести свою возлюбленную.

— А я даю тебе отпуск до завтра! — возгласил маршал, — но приказываю тебе на этот раз не покидать кулисы.

В час ночи карета увозила в Париж мадемуазель де Фикефлёр, госпожу Фавар и ее супруга. Рядом с каретой гарцевал Фанфан, переполненный восторгом от того, что его мечта сбылась. Сейчас он не отдал бы свое счастье за все французское королевство!

Но вот неожиданно лошади, запряженные в берлину, остановились, заржали и встали на дыбы, чем-то очень испуганные. Из рощи, по которой пролегала дорога, внезапно перед ними выскочили разбойники: один схватил лошадей под уздцы, стараясь задержать карету, другие бросились на Фанфана. Кучер и лакеи были мигом сброшены в канаву. Затем чей-то явно подделанный голос пропищал:

— Милые дамы! Выходите! Вы — пленницы!

Это был шевалье де Люрбек, который подошел к карете со шляпой в руке. Из-за портьеры высунул голову Фавар и закричал:

— Мерзавцы!

Но на него обрушился удар, затем он был схвачен какими-то бродягами, которых непонятно когда и как набрал себе в помощь шевалье де Люрбек, и бедный драматург, под ударами кулаков, оказался брошенным на землю.

Фанфан, который моментально пришел в себя, обнажил саблю и отважно бросился в драку с противниками. Он уже обратил их в бегство, но в этот момент перед ним возник офицер со шпагой в руках, который закричал:

— Я — маркиз Д'Орильи, ваш лейтенант, и я требую, чтобы вы сложили оружие!

Но разъяренный Фанфан ответил:

— Вы — презренный негодяй и подлец!

Резким ударом шпаги он рассек руку офицера, который выронил свою шпагу, закачался и упал в объятья Люрбека. И тут в темноте послышался галоп множества лошадей. Это был эскадрон Рояль-Крават, который, отбыв из Шуази, возвращался в Париж при свете факелов.

Д'Орильи крикнул офицеру, командовавшему сторожевой службой:

— Этот человек оскорбил и ранил своего офицера! Арестуйте его немедленно!

Тотчас же Фанфан был окружен. Он пытался что-то объяснить, но напрасно, хотел защититься, но ему не дали ни минуты. И вот, обезоруженный, с двумя солдатами по сторонам, он исчез в темноте. Тем временем Люрбек предусмотрительно шепнул окровавленному Д'Орильи:

— Быстро ко мне в карету, я вас отвезу к себе, мой милый лейтенант!

И когда Фанфан, взятый под арест, под цоканье шпор и при свете факелов был увезен, Перетта, кинувшись в рыданиях на шею госпоже Фавар, застонала:

— Фанфан! Мой любимый Фанфан! Что с ним будет?

 

Глава IX

СЕКРЕТНОЕ ПИСЬМО

Несколько дней в доме Фаваров царило уныние, так как вестей от Фанфана не было. Знали о нем только то, что бедный юноша был отвезен в Венсен и помещен на гауптвахту своего полка. Бравый Вояка тщетно пытался проникнуть к нему. Ему отвечали, что есть строжайший приказ о том, что провинившийся должен содержаться в абсолютном секрете, и старый солдат не мог добиться возможности увидеть его даже издали. Перетта была в отчаянии. Госпожа Фавар уже не могла больше ее утешать. Бедняжка неподвижно сидела в кресле и даже плакать больше не могла. Что касается Бравого Вояки, то он ходил взад и вперед по дому, как тигр в клетке, топча своим тяжелым шагом обюссонский ковер, которым был покрыт пол в роскошном будуаре знаменитой актрисы.

— Что делать? Что делать? — без конца повторял старый солдат. И, совсем отчаявшись, добавлял: — Как можно драться с толстой стеной?!

Вдруг появился очень бледный Фавар. Он держал в руке пергамент, запечатанный красным воском. Он протянул бумагу Бравому Вояке, который медленно прочел мрачным голосом:

«Приказ господину Фавару и Полидору Кошерелю по прозвищу „Бравый Вояка“ явиться 12 апреля на суд военного трибунала в качестве свидетелей и сообщить все, что они знают об оскорблениях и что они видели фактически при совершении рядовым Фанфаном-Тюльпаном покушения на лицо, стоящее выше его по чину. «

Перетта, содрогаясь от рыданий, закрыла голову руками. Но госпожа Фавар, которая была женщиной чрезвычайно решительной, воскликнула:

— Совершенно необходимо добиться вмешательства короля, иначе Фанфан погиб!

Фавар некоторое время молчал. Но вдруг на его лице появилось выражение непоколебимой решимости, и, положив руку на плечо совершенно подавленной Перетты, он сказал:

— Успокойтесь, душенька! Я отправлюсь прямо к госпоже маркизе де Помпадур: она не откажет мне в поддержке!

— Да, — воскликнула девушка пылко, — я и так уже была вам обязана всем, но, если вы его спасете, моя жизнь будет полностью в вашем распоряжении!

— О, я ею распоряжусь наилучшим образом! — с улыбкой ответил драматург. — Но нужно ехать, не теряя ни минуты! Мы должны вырвать Фанфана из рук его обвинителей и его судей!

В то время как Фавар катил в карете со всей возможной скоростью в Версаль, шел разговор, не менее важный для судьбы Фанфана, в саду, в доме Люрбека, где, уже совсем почти оправившись от раны, оказавшейся совсем не опасной, маркиз Д'Орильи обсуждал с хозяином дома положение дел.

Друзья прогуливались рядом по аллее подстриженных лип шарообразной формы, которая упиралась в небольшую площадку, усыпанную песком. У Люрбека был озабоченный вид.

— Дорогой друг! — говорил Люрбек маркизу Д'Орильи. — Я уверен, что военный суд сочтет правым этого проклятого Фанфана! Мы окажемся в очень неприятном положении.

— Да не беспокойтесь вы, Люрбек! — отвечал лейтенант. — Двор, а, значит, и суд будет беспощаден к Фанфану. Солдат, который поднимает руку на своего офицера, заслуживает смерти!

— А вы не думаете, дорогой маркиз, что позиция свидетелей окажется для нас неблагоприятной?

— Ну, давайте посмотрим, что это за свидетели. Балаганщики, театральные актеры? Управляющий, почти слуга? Я заранее знаю мнение военных об этих уличных фокусниках. Им совершенно не поверят и даже не станут слушать!

— Не скажите! — возразил Люрбек. — Господин Фавар — хороший оратор. Разве мы с вами не поддавались очарованию его комедий? Придворные вполне могут дать себя убедить красивыми фразами. Поверьте мне! Я считаю, что лучше предупредить все это. Я в ближайшее время должен иметь важную беседу с королем по поводу политики. Я воспользуюсь этим, чтобы обронить несколько слов, которые будут стоить больше, чем длинные речи.

— О, так сделайте это! — одобрительно воскликнул офицер.

— Ну тогда до свидания! — ответил иностранец. — Я уезжаю в Версаль и хочу уладить это дело как можно скорее.

Он удалился быстрым шагом, покинув приятеля, который погрузился в свои размышления и мечты. Получилось так, что провал попытки похитить юную актрису только еще больше разжег его страсть к Перетте, и усиление его неутоленных и все разрастающихся желаний не только заглушило в нем последние остатки раскаяния, но и внушило ему страшную ненависть к Фанфану, этому солдату, который так не вовремя возник перед ним в качестве соперника и преградил ему дорогу к вожделенной цели.

Поэтому он даже с какой-то злобной радостью, в своем неведении об узах крови, связывающих его с Фанфаном, прилагал все усилия, чтобы положить под топор голову его неузнанного брата-бастарда, по поводу которого он дал клятву отцу в его предсмертные минуты восстановить справедливость.

Бедный Фанфан! Находясь один в своем мрачном узилище, он даже не подозревал, что в этот момент две силы, одинаково мощные, борются за его судьбу и что его участь зависит от ненадежной, капризной воли монарха, непрерывно колеблющегося и склоняющегося то в сторону политической необходимости, то в сторону его собственных чувств и настроений.

Тем временем Фавар, как казалось, в этой гонке получил серьезное преимущество — он прибыл в Версаль первым. Благодаря расположению маркизы де Помпадур, которое служило настоящим «Сезам, откройся!» и перед которым все отступало, он мог легко проникнуть в замок. Его карета пересекла большой двор, — хотя перед воротами обычно останавливались все кареты.

Слуги в пышных ливреях перетаскивали стулья.

Было одиннадцать часов утра. Гигантского роста швейцарцы, — королевские стражи в расшитой форме, — меняли караул, четко произнося приказы и сопровождая их стуком алебард, бьющих по плитам. Прелаты в фиолетовых рясах, придворные аббаты в коротких плащах прохаживались по паперти, держа в руках молитвенники, украшенные драгоценными камнями. Звон часов бросал в гущу этого шума хрустальные звуки. Деловитые поставщики двора, ковровщики, краснодеревщики, декораторы спешили к своим мастерским. Казалось, вся деловая жизнь Франции сосредоточилась здесь, в этом великолепном месте, где все было создано для услаждения глаз и радости жизни.

Карета Фавара остановилась перед двориком, выложенным мрамором. Автор «Искательницы ума» быстро соскочил с подножки, которую перед ним опустил лакей, и вошел в правое крыло замка. Ответив на приветствия нескольких придворных, оживленно болтавших в вестибюле, за которым начиналась лестница, ведущая в личные покои короля, Фавар подошел к мажордому и спросил:

— Госпожа маркиза де Помпадур во дворце?

— Да, сударь.

— Я желал бы побеседовать с ней по поводу одного дела чрезвычайной важности.

— Я пойду и узнаю, может ли госпожа маркиза вас принять.

Только мажордом исчез за маленькой дверью, ключ от которой был у него одного, Фавар вздрогнул. Люрбек входил в галерею.

Тот, в свою очередь, увидев драматурга, не смог удержаться от гримасы.

«Ого! — сказал он себе. — Я хорошо сделал, что поторопился. Пора действовать!»

И, подойдя к первому камергеру, он протянул ему разрешение на аудиенцию, полученное от короля накануне.

Посмотрев список, который был у него в руках, камергер ответил Люрбеку:

— Его величество примет вас после прогулки.

В эту минуту открылась маленькая дверь, и мажордом незаметно сделал знак Фавару, чтобы тот следовал за ним.

Люрбек проводил драматурга злобным взглядом, а тот, проходя мимо, не смог удержаться от насмешливого взгляда в сторону своего противника. Затем Люрбек покинул вестибюль и двинулся в сторону парка.

Вслед за своим провожатым Фавар, поднявшись на два этажа по лестнице, которая вела прямо в покои маркизы, пересек несколько комнат, украшенных позолоченными деревянными панелями с тончайшей резьбой; их общий вид, благодаря отделке, создавал ощущение изысканной роскоши и уюта одновременно, делая их похожими на бонбоньерки.

Мажордом, оставив Фавара в будуаре, заставленном мебелью, безделушками и лакированными ширмами, сказал:

— Я иду предупредить госпожу маркизу; следуйте за мной.

Драматург вошел в маленькую комнату, посредине которой сидела маркиза де Помпадур перед туалетом из розового дерева, надевая украшения. Две камеристки пудрили ей волосы, и ее прелестное фарфоровое лицо было заслонено куском картона, предохранявшим его от облака рисовой пудры. У ее ног две гавайские болонки, играя, кусались на парчовых подушках.

Маркиза отодвинула картон и с удовольствием посмотрела в зеркало. Великолепное платье, шелк которого пестрел целой гаммой цветов и разводов, служило обрамлением ее восхитительной фигуры. Смелое декольте позволяло полностью оценить белизну ее шеи и груди и изящную форму плеч…

Камеристки удалились, как только фрейлина произнесла:

— Господин Фавар здесь, мадам!

— Пусть подождет! — ответила фаворитка короля, проводя по лицу пуховкой из лебединого пуха.

Фавар стал ждать. Прошло полчаса, которые показались ему бесконечными. Он был в нетерпении и не мог восхититься в должной мере окружавшими его чудесами. Он нервно шагал по комнате вдоль и поперек, когда, наконец, появилась маркиза. Фавар кинулся к ней и, склонившись в низком поклоне, поцеловал протянутую ему руку.

— О, господин Фавар! — дружески промолвила госпожа де Помпадур. — Вы пришли поговорить со мной о комедии, которую я вам заказала?

— Нет, нет, мадам, — ответил очень серьезным тоном драматург. — Я пришел умолять вас о высочайшем покровительстве и просить справедливости!

Удивленная таким вступлением, которого она совсем не ждала, маркиза де Помпадур пригласила Фавара сесть. Тогда Фавар рассказал все о дерзости Люрбека по отношению к его жене и поведении Д'Орильи с Переттой. Расстроенный выходкой двух приятелей в замке Шуази, в гримерной артисток, которой столь энергично положил конец маршал Саксонский, автор «Трех султанш» воскликнул:

— Но это еще не все! Этого было недостаточно двум наглецам, недостойным называться благородными людьми! Им еще нужно было, когда мы возвращались из Шуази в Париж, устроить нападение на нашу карету с помощью нанятых ими бродяг! Не знаю, что было бы, если храбрый Фанфан-Тюльпан не обнажил бы шпагу и не обратил в бегство наших преследователей! К несчастью, в схватке он ранил господина Д'Орильи, который является его командиром. Этот последний тут же приказал его взять и обезоружить. Теперь Фанфан в тюрьме. Он должен предстать перед военным судом. И если вы не вмешаетесь и не заступитесь за него, для него это — смерть!

— Несчастный! — воскликнула маркиза.

Фавар, ободренный ее сочувствием, заключил с величайшей смелостью:

— Такие действия против актеров, которых вы благоволили пригласить и которым вы оказали честь своим покровительством, разве это не прямое оскорбление вам лично?

Госпожа Помпадур, поднявшись с места, разгневанная и возмущенная, сказала энергично и твердо:

— Мы сейчас же наведем порядок в этом деле!

— Мадам, — продолжал Фавар, — моя благодарность вам будет безгранична, если вы сможете получить у его величества, кроме милости к Фанфану, еще и секретное письмо, требующее наказания виновных.

— Господин Люрбек — важное лицо, — сказала королевская фаворитка, покачав головой, — мне надо повидать короля.

Фавар стал прощаться, но маркиза попросила его подождать.

— Я иду к его величеству, — сказала она, улыбаясь, — надеюсь, что принесу вам благоприятный ответ, и скоро вы, думаю, сможете успокоить вашу жену и крошку Фикефлёр насчет ее жениха.

И госпожа Помпадур открыла дверь на потайную лестницу, которая соединяла ее апартаменты с кабинетом короля.

Люрбек тоже не терял времени. Он быстро направился в сад, в то место, где находится статуя Нептуна: он знал, что здесь любит останавливаться и иногда посидеть король, возвращаясь с ежедневной прогулки.

Людовик XV, погруженный в свои мысли, гляделся, как в зеркало, в воду бассейна: он с удовлетворенным тщеславием смотрел на свое отражение: элегантный, стройный, с прекрасными чертами лица, — не даром он считался самым красивым мужчиной в королевстве. Затем, устав любоваться собой, он стал бить палкой по поверхности бассейна, как бы желая стереть свое изображение.

Обернувшись, он увидел Люрбека, который стоял неподалеку.

Король, казалось, придавал большое значение положению иностранца. По причинам, таинственным и никому не известным, он даровал ему право посещать его во всех случаях и всегда принимал его с приветливостью, которая вызывала зависть у многих. Сделав посетителю знак подойти ближе, он спросил:

— Вы хотели мне что-то сказать, шевалье?

— Да, сир, — конфиденциальным тоном ответил Люрбек, отвесив торжественный придворный поклон.

— Подойдите же! — пригласил его король, показав, что ждет продолжения. Молча они оба пошли по дороге к замку.

Пройдя в дверь, охраняемую швейцарцами, король вошел в свой рабочий кабинет. Остановившись около великолепного бюро — шедевра Ризенера, он сказал:

— Шевалье, здесь стены не такие, как аллеи моего парка — у них нет ушей. Так что говорите все, не опасаясь.

Люрбек тут же приступил к делу.

— Только что мне стало известно, что императрица Мария Терезия совершенно секретно отдала приказ генералу Тренту оставить его план вступить в Богемию.

С видимым удовольствием Людовик XV объявил:

— Это очень ценное сообщение, так как оно позволит маршалу Колиньи реформировать свои войска, которые потерпели серьезные потери в Эльзасе.

В глазах Люрбека вспыхнул и тут же погас странный огонь. Людовик XV, достав военную карту, развернул ее и стал, водя пальцем по разным стратегическим пунктам, требовать у своего собеседника объяснений, которые тот давал ему весьма усердно.

— Благодарю вас, сударь, — сказал король, складывая карту и пряча ее в один из ящиков бюро. И добавил:

— Мне всегда приятно вознаграждать вас за ваши услуги.

— Сир, — подхватил Люрбек, — у меня как раз есть повод обратиться к расположению Вашего Величества.

— Ну, пожалуйста, это вполне кстати.

— Я был сильно оскорблен господином Фаваром и прошу Ваше Величество преподать ему суровый урок.

— Фавар? — переспросил Людовик XV. — Он, кажется, автор театральных пьес.

— Он самый, сир! Этот писателишка однажды вечером отважился под нелепым предлогом ревности поднять на меня руку с помощью своих слуг!

— Ай, ай, ай, — разгневался король. — Я отучу этого Фавара от таких дурных манер!

И, достав листок из папки, которая находилась в шкафу, он собственной рукой написал на нем имя Фавара и протянул Люрбеку, говоря:

— Вам нужно только вручить это господину д'Аржансону, моему лейтенанту полиции. Он сам знает, что нужно делать.

— Сир! — воскликнул Люрбек. — Я не ожидал меньшего, обращаясь к вашей справедливости! — И, осчастливленный своей победой, он удалился, чтобы найти лейтенанта полиции, который, по роду службы, должен был находиться в Версале ежедневно.

Только Люрбек успел удалиться, как послышался легкий стук в потаенную дверь.

Лицо Людовика XV вспыхнуло от радости, и он сам пошел открывать дверь маркизе де Помпадур, которая явилась ему улыбающаяся и очаровательная, блистая и прелестным лицом, и нарядом.

Король галантно поцеловал ей руку, вывел ее на яркий свет и, с восхищением глядя на нее, воскликнул:

— Даю слово, маркиза, вы еще никогда не были так ослепительно хороши, как сегодня! — Он хотел заключить ее в объятья, но маркиза легко отстранилась со словами:

— Сир, прежде всего я хочу обратиться к вам с просьбой.

— Ну, говорите же! — с воодушевлением воскликнул монарх.

Госпожа де Помпадур кратко изложила ему суть происшествия, жертвами которого оказались Фанфан-Тюльпан и злополучный Фавар.

Людовик XV явно был в растерянности. Разумеется, ему очень не хотелось ответить хоть и мягким, но отказом на просьбу женщины, в которую он был пылко влюблен. С другой стороны, он не решался вызвать недовольство Люрбека, которого считал лучшим из своих секретных информаторов, забрав у него назад секретное письмо, данное только что с такой готовностью. Что же касается милейшего Фанфана, ранившего военного, который был выше его рангом, то разве, наказав его, он тем самым не поднял ли бы военную дисциплину в войсках, которая в последнее время что-то изрядно ослабла?

Он был в большом затруднении, и его молчание все увеличивало нетерпение фаворитки. Он искал способа удовлетворить всех, а главное — себя самого. Но это было отнюдь не легко. И, желая прежде всего выиграть время, он решил пока обойтись отговоркой.

— Маркиза, — ответил он тоном, в котором было больше уклончивости, чем искренности. — Мы в курсе этого дела и мы непременно наведем в нем порядок.

— Ах, сир! — воскликнула госпожа де Помпадур. — Вы снимаете у меня камень с души! Как я вам благодарна! — И, успокоившись, осведомилась: — Позволите ли вы мне сейчас же успокоить моих друзей?

— Да, действуйте! — заключил король, весьма довольный тем, что можно отложить на завтра, как всякое серьезное дело, решение деликатной проблемы.

А фаворитка, уверенная, что она полностью выиграла дело, тут же отправилась сообщить хорошие новости Фавару.

— Ах, мадам, не найду слов, чтобы выразить мою благодарность! — воскликнул драматург, совершенно осчастливленный.

Отстраняясь от пылких выражений благодарности, госпожа Помпадур сказала:

— Я очень счастлива, что могла сделать нечто приятное вам, как и вашей жене, чей талант я так высоко ценю, и этой маленькой Фикефлёр, покровительствовать которой для меня тоже удовольствие. Ступайте сейчас же, обрадуйте их хорошими новостями.

Фавар, еще раз рассыпавшись в благодарностях, быстро пошел к своей карете.

Но его ждала ужасная и совершенно непредвиденная неприятность.

Люрбек проявил большую оперативность Найдя господина д'Аржансона в тот момент, когда он входил в вестибюль, находящийся перед помещением королевской полиции, он подошел к нему со словами:

— Господин лейтенант полиции, я весьма рад вас видеть!

— Чему обязан, сударь? — спросил д'Аржансон, черный костюм которого в серебряных нашивках еще добавлял суровости строгому выражению его лица с волевым подбородком.

— Его величество, — продолжал Люрбек, — поручил мне передать вам это секретное письмо.

Лейтенант принял письмо и прочел его.

— Приказ об аресте господина Фавара, — промолвил он совершенно бесстрастно.

— Если я не ошибаюсь, — подхватил иностранец, — этот наглец должен быть сейчас где-то поблизости. Я встретил его совсем недавно в вестибюле дворца.

— Я сделаю то, что надлежит, — объявил д'Аржансон и, повернувшись кругом, проговорил несколько слов на ухо одному из своих помощников.

— Ну, что ж, — сказал вслух Люрбек со своей загадочной улыбкой, — кажется, я не потерял утро даром!

Каково было изумление Фавара, когда, выходя из дворика, чтобы сесть в карету, он увидел, что к нему приближаются два полицейских с мрачным видом и один из них спрашивает угрожающим тоном:

— Это вы — господин Фавар?

Фавар напевал какую-то арию, но тут голос его осекся.

— Да, я!

— Тогда, — ответил полицейский, — именем короля вы арестованы.

— Нет, вы, наверно, ошиблись, — проговорил драматург, совершенно выбитый из колеи. — Я только что слышал из уст госпожи маркизы де Помпадур, что…

— Госпожа маркиза де Помпадур тут не при чем, — резко оборвал его человек в черном, предъявляя Фавару документ. И жестко отчеканил:

— В этом секретном распоряжении значится ваше имя, не так ли?

— Да, но я повторяю, что это наверняка ошибка…

— Это исключено. У меня на руках приказ арестовать вас и сопроводить в тюрьму. Я это выполняю и советую вам не поднимать скандал.

Фавару, у которого земля закачалась под ногами, в этот момент почудилось, что секретный приказ, полицейские, придворные и мраморные колонны закружились вокруг него в каком-то фантастическом танце. Но он усилием воли взял себя в руки, так как ясно понял, что всякое сопротивление бесполезно и от скандала он только проиграет. И он сказал:

— Хорошо. Я следую за вами. Но разрешите мне, по крайней мере, предупредить мою жену!

— Нет! — отрезал полицейский. — Мной получена инструкция изолировать вас по возможности быстро и в полной тайне. Мы и так уже потеряли много времени. Следуйте за мной!

В отчаянии несчастный Фавар воскликнул:

— Я погиб!

И добавил уже едва слышно, шагая между двумя полицейскими:

— Кто же теперь спасет Фанфана и… защитит мою жену?

 

Глава X

ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ

Госпожа Фавар и Перетта провели ужасную ночь. Они ежеминутно и совершенно тщетно ждали возвращения Фавара. Так как он не подавал о себе никаких вестей, ясно было, что с ним случилось какое-то несчастье. Чтобы хоть что-то узнать, на разведку отправился Бравый Вояка, но и он не появлялся. Тиканье и унылый бой часов казались им бесконечно медленными и еще усиливали их страхи.

Ни одна, ни другая даже не подумали о том, чтобы поспать хоть немного. Они сидели в креслах большой гостиной, всегда такой полной веселья, цветов, людей, при свете свечей, гаснущих в севрских подсвечниках, лишь иногда подходя к окнам и вглядываясь в ночную тьму. Их души наполняло предчувствие ужасной катастрофы и ощущение, что последние надежды рухнули. Уже светало. Вдруг с одного фарфорового подсвечника упала розетка с огарком свечи и с сухим звоном разбилась. На улице закукарекал петух, приветствуя зарю. В тот же момент послышался звон копыт по мостовой. Госпожа Фавар стремглав выскочила на улицу и увидела Бравого Вояку, который устало слезал с седла.

— Ну, наконец-то! — вскрикнула она, дрожа.

Тяжелым шагом, молча, старый солдат поднялся по лестнице и вошел в гостиную. Усы его повисли.

— Ну, что, какие новости? — тревожно спросила госпожа Фавар.

— Очень плохие! — глухо ответил ветеран. — Ваш муж арестован.

— Этого не может быть! — прошептала Перетта.

— Увы, это так, — ответил Бравый Вояка, опустив голову. — Я очень долго бродил вокруг Версальского дворца и ничего не мог выяснить. Наконец, проходя мимо кордегардии, я увидел одного сержанта из полка Рояль-Аженуа, которого когда-то знал.

— Бравый Вояка, — спросил он, — что это ты здесь делаешь среди ночи?

— Я ищу господина Фавара! — ответил я, ожидая, что он что-нибудь слышал.

— Фавар? — вскричал он. — Да он же в тюрьме!

— В тюрьме? Разрази меня гром! Этого не может быть!

Тогда он рассказал мне, что накануне, проходя по мраморному двору, он видел, как двое жандармов схватили Фавара, предъявив ему королевский приказ. Они сели с ним вместе в карету с закрытыми окошками и увезли его, наверно, в тюрьму Фор ль'Эвек. Сержант сказал правду. Сомневаться не приходилось. Нельзя было терять ни минуты, я вскочил на коня и примчался сюда…

Рассказ был выслушан в горестном молчании.

Перетта бросилась в объятья госпожи Фавар, заливаясь беззвучными слезами.

— Мы погибли! — сказала она. — Бедный мой Фанфан, теперь больше некому защитить тебя! А господин Фавар!

Преодолев горе и растерянность, госпожа Фавар сказала:

— Узнаю руку шевалье де Люрбека! Он наверняка успел до того, как Фавар попал к маркизе, добыть у короля, воспользовавшись его слабостью, приказ об аресте. Но нельзя дать им одолеть нас! Держись, Перетта! Мы едем в Версаль вместе с Бравым Воякой!

— Простите, мадам, — прервал ее Бравый Вояка. — Я ведь должен явиться на заседание военного суда как свидетель.

— На военный суд?

— Да. Ведь сегодня Фанфан должен предстать перед судом.

Перетта мимо госпожи Фавар кинулась к старому солдату со словами:

— Я хочу явиться туда вместе с тобой!

— Нет, детка, тебя ведь не пустят в зал заседаний.

— Бравый Вояка прав, — сказала госпожа Фавар, — и, даже если тебе удастся как-нибудь проскользнуть в зал, для тебя это слишком тяжкое зрелище! Оставайся дома, дорогая, мы будем стараться утешать и поддерживать друг друга. Ведь тот, кого я люблю, — тоже в тюрьме!

— Я хочу его видеть! Я должна его увидеть! — ничего не слыша, рыдала Перетта, цепляясь за старого солдата.

Поняв, что остановить Перетту все равно невозможно, госпожа Фавар, сраженная силой ее горя, задумчиво произнесла:

— Ну, что ж, друг мой, раз уж так — возьми ее с собой. Но возвращайтесь как можно скорее, нам необходимо придумать способ спасти тех, кого мы любим, и защитить самих себя!

Как мы уже знаем, Фанфан был заключен в карцер на гауптвахте полка Рояль-Крават в Венсене. В те времена казарменные тюрьмы были гораздо более суровыми, чем сейчас полицейские участки. Крошечная камера, в которую поместили Фанфана, имела одно совсем маленькое и густо зарешеченное окошечко под самым потолком, затканное паутиной и толстым слоем пыли. Брошенный прямо на каменный пол дырявый тюфяк, из которого торчали клочья соломы, ржавая кружка да рваное одеяло составляли всю утварь этого жуткого помещения.

Сидя на своей подстилке, Фанфан печально вспоминал свидание с Переттой, которую он встретил чудом. Сердце его сжалось, когда он снова представил себе подлое нападение, которое разлучило их снова, и, может быть, навсегда…

Вдруг дверь, заскрипев на ржавых петлях, отворилась. Появился тюремщик. Фанфан, стараясь сохранить военный вид, вскочил и встал по стойке «смирно».

— Я за тобой! — сказал унтер-офицер. — Сегодня ты пойдешь на суд.

— Ну, что ж, хорошо! — ответил Фанфан. — Я тут задыхаюсь, в этой конуре!

— Ну, ну, вдохни еще немного воздуха! Вряд ли там, снаружи, тебя ждет свобода!

— Я знаю! — вскричал первый кавалер Франции. — Но пусть уж лучше меня сразу расстреляют на свежем воздухе, чем жить долго в этом застенке!

И, подняв голову, с решительным выражением лица и твердым шагом, Фанфан последовал за тюремщиком, который пробормотал себе в усы:

— Бедный парень! Не так он должен был кончить свою жизнь!

При Людовике XV военного суда, в сущности, не существовало. Это судилище носило название военно-полевого трибунала. Осуществляли его человек тридцать маршалов, на которых лежала обязанность командовать армейской полицией. Эти офицеры, чин которых соответствовал нынешнему чину полковника жандармерии, обладали полной властью, позволявшей пресекать любые правонарушения — кражу, неповиновение начальству, дезертирство и оскорбление вышестоящего по званию. Когда случай был особо важный, — а именно так обстояло дело с Фанфаном-Тюльпаном, — они собирались в полном составе, и требовалось присутствие всех офицеров полка.

Обвиняемый и свидетели представали перед этими военными судьями, и их приговор не подлежал апелляции. Иногда король миловал приговоренных, но почти всегда суд кончался расстрелом.

Покушение на Д'Орильи произошло на территории Шуази: Фанфан был доставлен в Версаль в полковой карете, эскортируемой взводом кавалеристов. В течение всей поездки Фанфан молчал, поглощенный грустными мыслями и вспоминая о своих мечтах о славе и о любви, так быстро погибших. Но когда он увидел первые дома города, его апатия прошла, и, расправляя члены, он сказал себе:

— Ну, Фанфан, очнись! Нельзя предстать перед судом как деревенский олух. Я, как-никак, первый кавалер Франции и надо привести себя в порядок. Я должен выйти к ним, как на смотр!

Он проверил состояние своего мундира, почистил его рукавом, застегнулся на все пуговицы, носовым платком смахнул пыль с сапог, пригладил пальцами усики.

В это время карета въехала в большой мощеный двор. Его замыкало мрачное здание, в котором помещался военно-полевой суд, и когда Фанфан вышел из кареты, конвоируемый двумя стражами, у него был вид не обвиняемого, ведомого к беспощадному приговору, а солдата, готового умереть в бою.

Выпрямившись и красиво надев свою треуголку, Фанфан пошел было вперед, но вдруг до его ушей донесся отчаянный вопль:

— Фанфан! Фанфан!

В этот момент, подъехав к воротам во двор, берлина Фаваров остановилась; в ее окошке показалось юное личико, и руки из-за портьеры потянулись к Фанфану.

— Фанфан! Фанфан! — кричал настойчиво и отчаянно знакомый голосок.

Фанфан одним прыжком оказался рядом с берлиной, и, едва он успел послать Перетте воздушный поцелуй, в который вложил всю душу, как страж схватил его и потащил внутрь здания суда. Однако Бравый Вояка все же успел крикнуть ему своим громовым голосом:

— Держись, малыш, — я здесь!

Взволнованный и потрясенный, Фанфан вошел в залу заседаний. Это была большая строгая комната с резными деревянными панелями, украшенными барельефами с картинами казней и изображениями Правосудия с мечом в руках. В глубине залы было возвышение, на котором, за огромным столом, покрытым красной скатертью, в судейских мантиях восседали члены суда. Слева стоял маленький столик, предназначенный для секретаря, докладывающего содержание дела. Перед трибуналом были поставлены рядами скамьи, где, кто как мог, рассаживались свидетели.

Господин барон Атанас-Эркюль-Мишель дю Валлон де ля От-Турель, главный маршал военного суда Версальского округа, был этим утром в особенно скверном расположении духа. Накануне он обнаружил, что его любовница, танцовщица из оперы, обманывает его со вторым солистом балета. Поэтому, после ужасного скандала со своей красоткой, он провел скверную ночь. Он поднялся с трудом, проклиная это чертовское заседание суда, из-за которого ему пришлось вылезать из постели в ранний час, когда он только что заснул, хотя вполне мог бы поспать еще часа два и забыть о своей изменнице. Но дисциплина — вещь ненарушаемая — и он оделся, внимательно проследив за соблюдением всех деталей своего туалета, ибо еще старался выглядеть моложавым, невзирая на возраст.

Затянутый в мундир, как тучная дама в корсет, с красными и слезящимися от недосыпа глазами, он был весьма мало способен любезно отвечать на приветствия коллег и почтительные поклоны офицеров, присутствующих на заседании суда.

Председатель суда был твердо намерен выполнить свой долг по-военному неукоснительно. В его глазах каждый обвиняемый был виновен, и все решения судьи основывались на этой уверенности. Бедняги, имевшие несчастье предстать перед ним, знали его репутацию и не строили иллюзий относительно своей судьбы. Они понимали, что осуждены заранее.

Суд проследовал в зал заседаний, и звон, издаваемый шпорами и саблями, задевавшими друг за друга, заполнил помещение; в это время караул отдавал честь.

Военные судьи поздоровались, снимая головные уборы, и стали рассаживаться за столом, покрытым красной тканью. Приклады стражей ударили по мощеному полу, и гнусавый голос секретаря суда объявил рассмотрение дела Фанфана-Тюльпана.

Обвиняемый, по-прежнему с двумя стражами по бокам, неподвижно стоял по стойке смирно.

Бравый Вояка, оставив Перетту одну в карете, бросился в зал заседаний. Войдя внутрь, он сразу увидел в первом ряду шевалье де Люрбека и лейтенанта Д'Орильи, у которого рука была еще на перевязи. Лейтенант был в будничной форме полка Рояль-Крават, а Люрбек появился в роскошном темно-зеленом костюме, расшитом серебром. Ветеран постарался сесть от них подальше, тем более, что они оба смеряли его враждебными взглядами, и уселся среди унтер-офицеров, где узнавшие его старые соратники поспешно потеснились, освободив ему место.

Председатель суда сделал знак рукой секретарю, и тот, нацепив на нос очки с костяными дужками, пожелтевшими от времени, начал чтение обвинительного акта. Он звучал так:

«По приказу маркиза Д'Орильи, лейтенанта полка Рояль-Крават, задержан солдат (рядовой), которого вышеназванный лейтенант обвиняет в нанесении ему оскорбления, в мятеже и в нападении на него с оружием в руках. Обвиняемый рядовой сообщил, что он не имеет родителей и, как найденыш, не имеет другого имени, кроме имени Фанфан-Тюльпан, которое дали ему его приемные родители.»

При этих словах председатель суда барон дю Валлон де ля От-Турель наклонился к судье и презрительно прошептал ему на ухо:

— Он еще и бастард!

Докладчик продолжал:

»…Солдаты, которым было приказано арестовать вышепоименованного Фанфана-Тюльпана, состоявшие в эскадроне восьмого полка Рояль-Крават, который был назначен в Шуази, подтверждают слова лейтенанта Д'Орильи, Виконт Амори де Корбьер, корнет вышеназванного полка, добавляет, что он ясно слышал, как кавалерист Фанфан-Тюльпан, бросившись с саблей в руке на лейтенанта, крикнул ему оскорбительное слово «Подлец!» и ранил его в руку.»

После этого краткого доклада, более страшного, чем обвинительный акт, докладчик сел на свое место. Люрбек и Д'Орильи обменялись торжествующими улыбками, а Бравый Вояка изо всех сил сжал кулаки, снедаемый непреодолимым желанием броситься на них.

Председатель суда несколько секунд молчал, словно собирался с мыслями, потом, указав пальцем на обвиняемого, торжественно произнес:

— Рядовой Фанфан-Тюльпан, что вы можете сказать в свою защиту?

— Я хотел защитить честь моей невесты, — ответил молодой человек ясным и уверенным голосом. — Я сопровождал в Париж карету госпожи Фавар, где находилась также и мадемуазель де Фикефлёр, моя суженая. Двое дворян, которые находятся здесь, предприняли ночью нападение на карету с целью похитить обеих дам.

— В темноте, — продолжал Фанфан, — я не узнал своего лейтенанта и выполнил свой долг, стараясь помешать разбойному покушению.

— Лейтенант Д'Орильи, — прервал его председатель суда, — вы можете что-нибудь возразить на это?

— Это была просто шутка, не более.

— Да, которая состояла в том, чтобы запятнать доброе имя порядочной и честной девушки! — сказал Фанфан с дрожью гнева в голосе.

— Комедиантки! — подчеркнул громко Люрбек презрительно насмешливым тоном.

При слове «комедиантки» полковник барон де ля От-Турель почувствовал новый приступ гнева на свою изменницу и, в ярости, на минуту вообразил, что танцор, в объятьях которого он ее застал, весьма похож на обвиняемого и что он судит не кавалериста, а своего счастливого соперника.

— Комедиантки! — повторил он, яростно вращая глазами. — И ради театральной девки вы хотели перерезать горло вашему офицеру!

— Милостивый государь, — возразил Фанфан с твердой убежденностью и большим достоинством, — эта «театральная девка», как вы ее назвали, имеет право — клянусь вам — на всяческое уважение и даже на уважение самого лейтенанта Д'Орильи.

Д'Орильи резко вставил:

— У меня не было повода в этом убедиться.

Фанфан побледнел от оскорбления. Нет сомнения, что в другой ситуации он ответил бы более резко, но ему не дали на это времени.

Бравый Вояка, уже не в состоянии больше сдерживаться, подскочил к Д'Орильи, вскричав:

— Сударь, ваше поведение недостойно дворянина и офицера!

Д'Орильи, белый от ярости, уже замахнулся на него хлыстом, но Люрбек, который не потерял самообладания, удержал его.

Тогда старый солдат, повернувшись к судьям и изо всех сил сдерживаясь, веско сказал:

— Господин председатель! Я старый военный, у меня много боевых заслуг и наград. Это подтвердят мои товарищи, находящиеся здесь. Бравый Вояка никогда не лжет и за всю жизнь ни разу не солгал. Я даю вам честное слово, что Фанфан тогда был прав.

Председатель с угрожающим видом встал, так как он не выносил, чтобы его прерывали, и закричал, стукнув по столу кулаком:

— Тысяча чертей, вы замолчите наконец?

Но Бравый Вояка уже окончательно вышел из себя и закричал:

— Будь я на его месте, я поступил бы так же!

— Немедленно выгнать его вон! — завопил барон де ля От-Турель.

В тот же момент сержант и четверо солдат окружили старого воина и выдворили его из зала. За Фанфана вступиться было больше некому!

Сразу после этого председатель дал слово шевалье Люрбеку, который, выйдя к возвышению, на котором находился трибунал, сначала дал клятву говорить только правду, а потом заявил:

— Я тоже, господин председатель, подтверждаю, что господин Д'Орильи говорил правду. У нас не было никакого намерения похитить этих комедианток. Мы просто хотели устроить спектакль для господина Фавара, который перед этим повел себя с нами недопустимо дерзко и неприлично.

— Господин Фавар, — подхватил полковник, листая дело, — разве не был допрошен как свидетель? Введите его!

— Господин председатель, господин Фавар арестован вчера и помещен в тюрьму Фор ль'Эвек по приказу его величества.

— Ага, он там? Ну, пусть там и остается! — прорычал барон де ля От-Турель, которого снедала с некоторых пор ненависть ко всему театру и к тем, кто имел к нему отношение.

И он тут же объявил:

— Господа, суд уходит на совещание.

Судьи удалились в соседнюю комнату. В это время Бравый Вояка вернулся к Перетте, которая, переходя от ужаса к надежде, ждала его в экипаже.

— Ну, что? — спросила она жадно.

— Они даже не дали мне ничего сказать! — вздохнул старый солдат, и его голос дрогнул.

— Я пойду и скажу им правду! — решила девушка;

— И не пытайся! Ты же знаешь, что тебя никто не вызывает.

— Они должны выслушать меня!

— Да они тебя даже на порог не пустят!

— Тогда все пропало!

— Не будем, все-таки, терять надежды. Подождем приговора.

Увы, приговор уже был написан в мозгу упрямого председателя суда. В глазах барона Фанфан, солдат и жених комедиантки, не мог не быть виноватым. Напрасно двое из членов суда пытались объяснить, что у виновного были смягчающие вину обстоятельства, говорили о его военных заслугах и о том, что сам маршал Саксонский перед строем объявил его первым кавалером Франции. Полковник ничего не желал слышать. По его мнению, обвиняемый был просто бунтовщик, который чуть не убил своего офицера, и потому не заслуживал ни малейшего снисхождения. Его коллеги, в конце концов, склонились перед его непоколебимостью, и большинством пяти против двух он был приговорен к смерти.

Рокот барабанов, который прозвучал как похоронный звон, объявил о том, что совещание суда закончено,

Суд возвратился в зал заседания.

Фанфан-Тюльпан внешне очень спокойно, с твердым взглядом, стоя, как на смотру, в гробовом молчании слушал, как читался страшный приговор.

«Военный трибунал, собравшийся на внеочередное заседание, объявляет, что кавалер Фанфан-Тюльпан, обвиняемый в оскорблении и действиях, направленных против стоящего выше его офицера, лейтенанта Д'Орильи, именем короля осужден и должен быть расстрелян на плацу Венсена. «

Фанфан не шелохнулся. Он удовольствовался тем, что бросил презрительный взгляд на двух благородных, как они назывались, молодых людей, которые коварно, подло отправили его на казнь.

Шевалье де Люрбек с саркастическим видом стряхивал со своего кружевного жабо крошки испанского табака. Д'Орильи, смущенный и обескураженный, опустил глаза.

По-видимому, он, наконец, начал отдавать себе отчет в том, что совершил, и, может быть, даже запоздалые угрызения совести зашевелились в его расстроенной душе. Но жандармы не уводили Фанфана прочь в ожидании, пока наружные помещения зала заседаний опустеют, а зрители разойдутся, чтобы посадить осужденного в карету и увезти в Венсен.

Барон дю Валлон де ля От-Турель, убежденный, что спас честь армии, попрощался с коллегами и удалился, уже весь уйдя в мысли о том, как он отомстит танцовщику, укравшему у него любовницу.

Небольшими группами офицеры и солдаты, присутствовавшие на заседании суда, пересекали двор и выходили за решетку, обмениваясь мнениями о происходящем. Далеко не все были согласны с жестоким приговором.

Сердце Перетты, когда она увидела, что все расходятся, сжалось еще сильнее. Бравый Вояка, трепетавший внутренне не меньше, чем она, подошел к одному из унтер-офицеров и охрипшим голосом спросил:

— Товарищ, какой приговор?

— Он осужден на смерть. Расстрел, — хмуро пробормотал унтер-офицер.

Раздался страшный крик. Это Перетта, которая несмотря ни на что, еще цеплялась за надежду, потеряв сознание, упала на руки старого солдата. Совсем обезумев от горя, Бравый Вояка отнес ее в карету и уложил на подушки. Вдруг он увидел, что мимо проходят Люрбек и Д'Орильи. Первый сиял злобным торжеством, второй имел вид мрачный и несчастный.

— Негодяи! — прорычал он, показывая им вслед кулак. — Теперь у вас есть шанс, что бедная девочка окажется в беззащитном положении. Но не сомневайтесь, я еще устрою вам обоим хорошую встряску — такую, какой вы в жизни не испытывали!

И, провожая ненавидящим взглядом двоих заговорщиков, которые ускорили шаг, он добавил:

— Мой Фанфан! Дорогой мой Фанфан! Я за тебя отомщу! Клянусь!

 

Глава XI,

в которой госпожа Фавар и Бравый Вояка изо всех сил стараются спасти своего друга

Увидев старого солдата, возвращающегося домой с бездыханной Переттой на руках, госпожа Фавар сразу же поняла, что ее самые страшные опасения сбылись. Она бросилась к девушке. Та сначала была как бы оглушена и ничего не понимала, а потом, придя в себя, закричала, протягивая руки к своей покровительнице:

— Они его приговорили к расстрелу!

Она впала в такое отчаяние, что нечего было даже пытаться ее утешать.

Потрясенная госпожа Фавар прилагала все возможные усилия, чтобы хоть как-то успокоить Перетту, говорила ей ласковые слова, поила ее успокаивающими лекарствами… Все напрасно. Бедняжку трясло. Она начинала бредить. Бравый Вояка, сам еле удерживая слезы, шептал: «Несчастное дитя! Она тоже умрет!»

Потом, стукнув кулаком по столу, он вскричал:

— Ад и тысяча чертей! Во что бы то ни стало надо вытащить Фанфана оттуда!

— Да, конечно, но — как?! — воскликнула госпожа Фавар, которая оставила уже мысли о своем горе и думала только о том, как помочь несчастной Перетте. Вдруг она сказала:

— Я поеду к маркизе Помпадур! Только она может добиться помилования для Фанфана!

— Король, Помпадур! — гневно проворчал Бравый Вояка. — Не доказали ли они нам, что на них нельзя рассчитывать? Да, кроме того, всё это займет много времени, а у нас его нет!

И со всей силой убежденности, со всем пылом он воскликнул:

— Если бы я мог к нему попасть, я бы поехал к маршалу Саксонскому!

— Маршал Саксонский! — повторила госпожа Фавар, нахмурив брови. — Маршал Саксонский!

— Он ведь знает Фанфана, он ведь сам пожаловал ему звание первого кавалера Франции! Я уверен, что, если он узнает правду, то, ни минуты не колеблясь, воспрепятствует этой несправедливой, чудовищной казни!

— Может быть, вы и правы, мой друг! — подтвердила актриса, в то время как Перетта, цепляясь за последнюю надежду, умоляюще смотрела на нее глазами, из которых потоком лились слезы.

— Только вот не знаю, — продолжал свою мысль Бравый Вояка, свирепо теребя усы, — пустят ли меня к нему? Там полно этих щелкоперов-адъютантов, которые вьются вокруг такой важной персоны, дадут ли они мне возможность хоть приблизиться к их начальнику?

— А если бы к нему поехали вы? — вдруг осенило Перетту.

Госпожа Фавар молчала. Она раздумывала. Обстоятельства были вовсе не так просты. Она прекрасно помнила историю с мадригалом, который она сожгла на глазах у мужа в пламени свечи. Ясно, что маршал к ней весьма неравнодушен. Но, если она к нему обратится за помощью, не предъявит ли он ей взамен требования, которые ее порядочность не позволит ей удовлетворить? Перетта не знала всего этого. Она продолжала умолять:

— Да, да, мадам, я прошу вас, пожалуйста! Маршал вам не откажет!

«В конце концов, — подумала госпожа Фавар, — если мой обожатель окажется слишком предприимчивым, я сумею его перехитрить. Жизнь Фанфана стоит того, чтобы рискнуть. И я уверена, что Фавар простит мне это предприятие, даже если я заплачу за него поцелуем в качестве выкупа».

— Хорошо! — сказала она. — Я еду!

Перетта, чуть-чуть успокоенная, обняла ее, говоря: — Ах, мадам, если вы выхлопочете помилование для Фанфана, я буду обязана вам больше, чем жизнью!

В этот самый час маршал Саксонский, который одновременно узнал о несчастье Фанфана и аресте Фавара, готовился к отъезду в замок Шамбор, каковой, вместе с прилегающими к нему землями, был подарен ему Людовиком XV за его столь важные и столь блистательные заслуги.

Маршал больше, чем осмеливался сам себе в этом признаться, был огорчен молчанием госпожи Фавар: она, видимо, осталась совершенно равнодушной к полученному от него письму, такому пылкому и такому лестному для нее! Кроме того, ему доставляли неприятные ощущения приступы подагры: к его большой досаде, они обрекали его, хотя бы на какое-то время, на диету и покой. Поэтому он решил, что на несколько дней он должен удалиться от света, чтобы отдохнуть от сердечных разочарований и физического недомогания одновременно. Он приказал подать ему карету к восьми часам вечера и, сопровождаемый ординарцем, собирался уехать сразу после обильного обеда, которого требовал его ненасытный желудок. Берлина, роскошно запряженная шестью англо-нормандскими полукровками, уже ждала во дворе его дома. Лошади в упряжи из светлой кожи с маленьким гербом рыли копытами землю и грызли серебряные уздечки, сверкавшие при свете факелов, которые держали в руках шесть лакеев, стоя у ступеней крыльца с двойной лестницей. Форейтор в яркой ливрее и белоснежном парике, обрамляющем сияющую румяную физиономию, уже сидел верхом с хлыстом на левом плече; двое лакеев ждали, стоя по обеим сторонам входной двери, откуда маршал должен был спуститься к карете.

Морис Саксонский, отяжелевший после обильной трапезы и ощущая рези в желудке, которые мучили и раздражали его, с трудом спустился по лестнице. Он бросил довольный взгляд на великолепный, доведенный до блеска экипаж и тяжело поднялся на подножку, проворно опущенную двумя лакеями. Карета дрогнула под его тяжестью. Ординарец тоже быстро прыгнул в карету, лакеи вскочили на запятки, и под топот сапог и копыт кортеж приготовился к поездке в Орлеан.

Тяжелая карета, быстро пересекая улицу Фобур-Сент-Оноре, чуть не опрокинула портшез, перед которым ехал лакей с фонарем. Маршал и не подозревал, что в нем ехала госпожа Фавар, торопясь встретиться с ним. И карета проехала мимо так быстро, что актриса даже не успела разглядеть ее и понять, что в ней мчался ее воздыхатель, который уже начал дремать на шелковых подушках. Она продолжала путь.

Когда она подъехала к дому маршала, швейцарец, выполнявший обязанности дворецкого, сообщил ей, к ее глубокому огорчению, что маршал только что отбыл.

— В каком направлении? — спросила госпожа Фавар.

— Господин маршал в данный момент во весь опор катит к своему замку Шамбор.

— У меня очень важное и срочное дело, — сказала госпожа Фавар, — я постараюсь догнать его.

Швейцарец, скептически улыбаясь, заметил:

— Боюсь, мадам, что это неосуществимо. У господина маршала лучший экипаж во Франции, его лошади летят, как на крыльях. Вы не сможете его догнать.

Настаивать не имело смысла. «В любом случае, даже если я получу указ о помиловании, — думала госпожа Фавар, — он придет слишком поздно — казнь ведь назначена на завтра!»

Совершенно убитая, госпожа Фавар отправилась в обратный путь. Это был час, когда все колокола Парижа звонко и весело отбивали в темноте девять часов вечера.

Когда Перетта услышала звяканье замка на входной двери, она вскочила с постели, где лежала, распростертая, в ожидании, под наблюдением Бравого Вояки. Трепеща от страха и надежды, что госпожа Фавар привезла спасение для ее обожаемого Фанфана, она вскричала срывающимся голоском:

— Ну, он спасен, да?

Но — увы! Выражение лица и поза госпожи Фавар ясно говорили о том, что она не привезла успеха. Печально она подошла к девушке, нежно обняла ее и тихонько сказала:

— Держись, дорогая!

— Значит, — прошептала Перетта с почти безумным взглядом, — маршал отказал вам?

— Я не видела маршала.

— Он не захотел вас принять?

— Нет, нет, он уехал в свой замок в Шамбор совсем незадолго до моего визита. И, к несчастью, карета маршала несется с такой быстротой, что нечего было даже пытаться ее догнать.

— Значит, Фанфан, бедный мой Фанфан, теперь уже окончательно погиб!

— Нам еще остается надежда на вмешательство маркизы и милосердие короля.

— Бравый Вояка только что сказал, что на них нельзя рассчитывать! — воскликнула Перетта. В ее охрипшем голоске звучало раздирающее душу отчаяние. Она продолжала, задыхаясь от сердцебиения: — Даже если вы сможете попасть к ней и растрогать ее, вызовете в ней сочувствие к моей судьбе и к судьбе моего любимого, успеет ли помилование Фанфана до того, как его поведут на казнь? Я ведь знаю, не пытайтесь сбить меня с толку! Она должна состояться совсем скоро!

— Я все-таки попытаюсь, — объявила госпожа Фавар.

Чтобы спасти Фанфана и не видеть рыданий своей любимой воспитанницы, она уже готова была отправиться на край света.

— Бесполезно! — уверенно вскричал Бравый Вояка.

— Почему же?!

— Да потому, черт подери! — гремел старый солдат. — Ну, ничего! Никто не сможет сказать, что мы даем над собой безнаказанно издеваться, как это пытались делать двое вероломных и подлых господ! Да, да, господин Люрбек и господин Д'Орильи, вы хотели похитить двух беззащитных женщин, чтобы сделать их своими любовницами? И когда их муж и жених, защищая их, стали вам поперек дороги, вы упекли одного в тюрьму, а другого на казнь? Хорошее дело, нечего сказать! Но не торопитесь! Я, Бравый Вояка, заявляю, что вы не сможете довести ваши гнусные замыслы до конца! Господин Фавар будет на свободе и Фанфан не будет расстрелян!

Он приостановился, чтобы передохнуть, и, после паузы, как молотом куя каждое слово, проревел:

— И это я спасу их обоих!

— Как же вы это сделаете? — растерянно и немного недоверчиво спросила госпожа Фавар.

— А это уж мое дело! — ответил старый солдат.

Его тон говорил о том, что он не только готов на все, но и придумал нечто такое, что дает ему основания быть уверенным в победе.

Затем он продолжал почти с юношеским задором:

— Сначала я займусь Фанфаном! Это — самое неотложное дело. Но ты, дорогая моя Перетта, не должна «портить себе кровь», как говорят. Ты должна запастись большим мужеством, и не тем, что будешь реветь в три ручья, сможешь мне помочь. Теперь мы — на войне, мы вступили в настоящую битву, понимаешь? Сейчас не время дрожать и отчаиваться, черт меня подери!

Произнеся эту речь, Бравый Вояка надвинул треуголку на самые брови и покинул гостиную военным шагом.

— Он сошел с ума! — прошептала госпожа Фавар.

— Нет! — вскричала Перетта. Она свято верила в этого человека. — Я его знаю. Он такой: он способен и на беззаветную преданность и на самые невероятные поступки!

А Бравый Вояка со всей скоростью, какую позволяли его далеко не молодые ноги, пустился бежать к конюшне и поднял на ноги молодого конюшего, дремавшего на соломе, который спросонья смотрел на него обалделым взглядом, не соображая, что к чему.

— Давай, давай, скорее! — приказал он. — Помоги мне оседлать этого коня!

Он выбрал одну из самых крепких лошадей, ту, которую госпожа Фавар всегда приказывала запрячь, когда отправлялась в турне. Он знал животное, знал, что оно выносливо и выдержит долгий пробег. Лошадь была мгновенно готова, и Бравый Вояка за узду вывел ее из конюшни.

— Куда это вы отправляетесь в такой-то поздний час, господин Бравый Вояка? — спросил конюший.

— Если тебя спросят, — ответил солдат, садясь верхом с легкостью, удивительной для его возраста, — скажешь, что я поехал повидать свою подружку! — И он уселся покрепче в седло, украшенное позолоченными бляшками.

Он мчался во весь опор, углубляясь во тьму, в которой мелькали время от времени мигающие фонари, развешанные по улочкам.

Кабаре «Сосновая шишка», где собирались после ужина кавалеристы из полка Рояль-Крават, обычно было шумным и гудело от веселых, воодушевленных восклицаний. Но в этот раз в продымленном зале царила атмосфера подавленности и печали. Солдаты, сидевшие за тяжелыми дубовыми столами, время от времени рассеянно подносили к губам стаканы с вином. Двое или трое капралов с усталым видом вяло потягивали длинные трубки. Обычно бойкие парни в невероятных париках и с нафабренными усами теперь сидели, опустив глаза или хмуро поглядывая друг на друга. Известие о расстреле Фанфана-Тюльпана привело в состояние мрачной апатии всех его товарищей, которые любили его за веселость и общительность, уважали за отвагу, искренне им восхищались. Время от времени бранное выражение срывалось то у одного, то у другого, и это приводило в трепет служанок: они жались к стенкам, боясь вызвать гнев и посетителей, и хозяев, находящихся в очень скверном расположении духа: это было непривычно, так как обычно все были веселы и миролюбивы.

— Миллион чертей! — говорил один из унтер-офицеров. — Бедняга, он не заслужил этого! А все из-за надушенного красавчика Д'Орильи! Ведь это он напал на его суженую!

— Будто ему не хватало красивых дамочек при дворе и хорошеньких девушек за кулисами, которые только и мечтают, чтобы их завоевали! — подхватывал другой.

— Гром и молния! — ворчал третий. — Стоило так здорово вести себя в бою, чтобы потом пропасть ни за грош!

— Самое скверное, — подхватил еще один кавалерист, — что ничего нельзя сделать!

— Бедняга Фанфан! — хором вторили солдаты. — Уж такого он совсем не заслужил! Где же справедливость?

Тут открылась дверь, и, вместе с дуновением свежего воздуха, рассеявшего густой трубочный дым, появился Бравый Вояка и прошел прямо к столам, где сидели кавалеристы из полка Рояль-Крават. Все встали, увидев старого воина, облик которого и его знаменитые подвиги оставались легендарными во всей французской армии. Известна была и его дружба с Фанфаном-Тюльпаном, так как молодой солдат без конца рассказывал о нем товарищам по полку.

Трое солдат с обветренными лицами, уже покрытыми морщинами, когда-то служили с ним вместе. Войдя, Бравый Вояка сразу подошел, уселся среди них, потребовал кувшин теплого вина и выпил его залпом. После этого он сразу же приступил к делу, которое его мучило.

— Говорят, — сказал он, — что уже завтра расстреляют беднягу Фанфана?

— Да, мастер, — мрачно сказал старый кавалерист Пассепуаль.

— А вы знаете людей, которые должны войти во взвод, назначенный для расстрела?

— Это как раз мы и есть, — еще более мрачно ответил кавалерист. И он по именам перечислил всех своих однополчан, которым это было приказано выполнить: — Бек-а-Буар, Судар, Бришю, Гро-Помпон, Сигалёз, Брешедан, Касс-Мюзо, ля Гренад, Фенуйяр, Мешонне, ле Зефир и Крок-д'Асье. Все они здесь и готовы поступить в ваше распоряжение. Очень им всем тошно.

Солдаты встали, почтительно приветствуя старого воина. А кавалерист Пассепуаль, как бы от имени всех, пояснил: нам всем куда легче было бы пойти на приступ против превосходящего нас противника или станцевать ригодон на бочке с порохом, чем расстреливать такого замечательного парня!

Взволнованный ветеран сказал:

— Я и не ожидал ничего другого от полка Рояль-Крават — лучших солдат во всей Франции!

И тут, стукнув своим кулачищем по столу, он воскликнул:

— А ведь правда, друзья, нельзя убивать парня подобным образом?

Расстроенный Пассепуаль, вздохнув, объявил:

— Мы согласны, что нельзя. Но вот ведь что — если мы откажемся подчиниться приказу, нас расстреляют, а потом пошлют других, которые пойдут и расстреляют Фанфана все равно. Или мы сами попадем под суд ни за что. Может быть, на галеры сошлют…

— Это правда! — признал старый воин. Потом, понизив голос, сказал: — А ведь есть одно средство…

— Какое? — хором спросили все солдаты.

— Слушайте! — сказал Бравый Вояка, подбодренный сочувственным отношением всех присутствующих. — Вы все меня хорошо знаете?

— Да, да! — подтвердил Бек-а-Буар, а остальные закивали головами.

— Я ведь не подлец, правда?

— Вы самый храбрый и честный среди всех храбрых и честных! — определил Гро-Помпон.

— Никто не может сказать, что видел, как Бравый Вояка нарушает дисциплину?

— Да вы — честь армии! — заявил ля Гренад.

— Ну, ладно. Так вот. Одна мысль, что ваш товарищ, после того как он совершил такие подвиги и ему было пожаловано звание первого кавалера Франции перед всем строем войск самим маршалом Саксонским, может завтра утром упасть мертвым под вашими пулями только за то, что в момент справедливого гнева скрестил саблю с недостойным своего чина офицером, меня возмущает до такой степени, что, если до этого дойдет, я обещаю вам, что брошусь между вашими ружьями и Фанфаном и что, прежде чем выстрелить в него, вы должны будете расстрелять меня!

— Вот это — никогда! — закричали хором все солдаты.

— Ну, тогда, дорогие мои, если вы не хотите продырявить меня двенадцатью пулями, помогите мне спасти Фанфана.

— Мы только этого и хотим! — убежденно сказал Касс-Мюзо.

— Скажите нам, что надо делать! — вскричал ле Зефир.

— Говорите, говорите! — настаивали все.

Тогда мастер фехтования сел верхом на стул и, окруженный Пассепуалем, Бек-а-Буаром, Сударом, Бришю, Касс-Мюзо, ля Гренадом, Фенуйяром, Мешонне, ле Зефиром, Сигалёзом, Брешеданом и Крок-д'Асье, которые слушали его, раскрыв рты и так жадно, словно перед ними поставили по бокалу шамбертена, заявил:

— Это очень просто!

К группе подошла служанка с кувшином вина. Бравый Вояка замолк и ждал, пока она уйдет. Когда она оказалась уже за кассой, он снова начал говорить, но очень тихо, чтобы его слышали только те, кто окружил его тесным кольцом.

Несомненно, план, который ветеран изложил солдатам, пришелся им весьма по вкусу, ибо на их лицах, сначала печальных и серьезных, появилось выражение облегчения и удовлетворения. Это был хороший признак. Вскоре они даже заулыбались и стали поддерживать говорящего одобрительными возгласами.

Когда Бравый Вояка кончил, Пассепуаль заявил:

— Все понятно, учитель, мы все сделаем, как вы говорите.

— Значит, я могу на вас рассчитывать? — подвел итог старый солдат.

— Полностью! — был ответ.

— И никто — главное! — не проболтается?

— Обещаем! Это — наверняка!

— Благодарю вас, дети мои! — растроганно сказал Бравый Вояка. И звонким голосом позвал: — Эй, кто там есть? Быстро вина, и самого лучшего!

Служанки поспешно принесли вино, и вскоре искрящееся и пенистое сомюрское вино струей потекло в бокалы. Подняв свой бокал, Бравый Вояка, помолодевший на двадцать лет, закричал:

— За ваше здоровье, друзья, за здоровье всего полка Рояль-Крават, за здоровье Фанфана-Тюльпана!

Через полчаса старый солдат покидал кабаре «Сосновая шишка», отдав таинственные распоряжения кавалеристам, которые провожали его до двери кабаре и с жаром пожимали ему руку.

Тут же вскочив на своего коня, Бравый Вояка сразу взял в галоп и исчез во тьме, повторяя про себя:

— Ах молодцы, мои дорогие ребята! Ну, значит, еще не все потеряно!

Пришпоривая коня, он добавил:

— Черт меня возьми! Я бы отдал десяток лет жизни, чтобы все было уже позади!

 

Глава XII

КАЗНЬ

Фанфан-Тюльпан не догадывался о том, что в это самое время его старый друг, Бравый Вояка, изо всех сил старается его спасти. Раздавленный усталостью и напряжением этого рокового дня, юноша свалился и уснул в своей мрачной камере тяжелым, свинцовым сном. Но сон его все время прерывался жуткими кошмарами, от которых он просыпался и тут же проваливался снова. Перед ним проходили все самые значительные события в его жизни. То он видел Фикефлёр, праздник яблонь, отца и мать Магю в ярости, то ему мерещилась улыбка Перетты и великолепные и славные дни во Фландрии. То вдруг перед ним появлялся Д'Орильи, и он видел дерзкое, надменное лицо лейтенанта, искаженное ненавистью, а потом появлялась снова его невеста и шептала ему слова любви. Потом она превращалась из крестьянки в мадемуазель Фикефлёр, и это уже был театр в Шуази, где еще так недавно она пела на сцене, грациозная и очаровательная. Но из ее уст вылетали не веселые куплеты, а та полупесня-полуречитатив, грустный и тягучий, который сам Фанфан сочинил и часто напевал своим товарищам по вечерам на бивуаках или в траншеях.

Пошел я в армию лишь из любви к красотке. Она на память мне дала свое кольцо… Поцеловать ее хотел я на прощанье, Но милая ушла, вдруг отвернув лицо… Я взял мешок и саблю И, отличиться рад, Пошел я в бой без страха, Как истинный солдат. И кто же поплатился В той битве головой? Капрал с коня свалился! Он мертв, а я — живой! Но знаю я, что скоро Придет и мой черед. Ведь каждый, кто воюет, Тот молодым умрет. Когда же будет кончен Короткой жизни путь, Прошу я мое сердце В салфетку завернуть И отвезти к любимой В родной мой тихий край. Пусть похоронит сердце И с ним мое «Прощай!» Скажите: жизнь солдата Была так недолга, Но умер он, любя вас, Как верный ваш слуга!

Фанфан просыпался и вскакивал в холодном поту, со сжавшимся сердцем. Слезы заливали ему лицо. Он их утирал рукавом и старался, сидя на своей подстилке, выпрямиться, собрать все силы, всю волю… Вдруг он услышал, что кто-то шепотом зовет его. Он вздрогнул, считая, что пришел час идти на казнь.

— Фанфан! Фанфан! — тихонько звал голос, который как будто раздавался из узкой форточки, сделанной в двери его камеры. Фанфан поднялся и увидел в рамке форточки доброе лицо его друга Пассепуаля, который, выполняя инструкцию Бравого Вояки, постарался как можно скорее вернуться в Венсен.

— Уже пора? — спросил Фанфан. — Я готов.

— Да нет, дурачок, — отвечал ему кавалерист. — Подойди поближе, мне надо сказать тебе кое-что на ухо. Давай скорее, так как сейчас будет проходить дозор, и не дело, чтобы пуля попала мне в башку. Пассепуаль едва слышно прошептал ему несколько слов, которые, видимо, принесли ему большое облегчение. Пока Пассепуаль объяснял ему что-то, лицо Фанфана, искаженное горем, полностью приобрело его обычное жизнерадостное выражение.

Когда Пассепуаль кончил, Фанфан сказал голосом, глухим от нежности и восхищения:

— Ну, скажите, каков наш Бравый Вояка! Я узнаю его. А вы все, мои друзья, разве я мог надеяться?!

— Ты все это расскажешь нам в другой раз, — решительно сказал Пассепуаль и быстро захлопнул дверцу форточки.

Несколько минут Фанфан стоял, как вкопанный, у форточки, бормоча вполголоса:

— Нет, это невозможно! Это слишком хорошо! Слишком замечательно! — Он ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, что проснулся. Поняв, что это не сон, он сказал себе: «О, только подумать! Разве я мог на это надеяться!? Перетта, моя дорогая суженая, моя любимая! Неужели я увижу тебя снова? Я уже окончательно считал, что мы расстались навсегда!»

И луна, бросив луч сквозь решетку камеры, окошко которой выходило во двор, увидела, что первый кавалер Франции смеется счастливым смехом в момент, когда он наверняка должен был плакать. Когда прошел первый взрыв радости, Фанфан снова вытянулся на своем тюфяке и пробормотал уже сонным голосом:

— Что ж, кажется, эта ночь кончится лучше, чем началась!

Через несколько секунд он уже мирно спал, и ему снилось, что он венчается с Переттой и что маршал Саксонский — свидетель на их свадьбе.

Фанфана-Тюльпана должны были расстрелять в пять часов утра, на месте, которое называлось «поляна артиллеристов» и было расположено там, где теперь начинают строить полигон Венсена.

Стража накануне водрузила там крепкий дубовый столб, с верхушки которого спускалось белое полотнище — оно должно было закрывать от глаз осужденного взвод, предназначенный для осуществления казни.

Вскоре раздался гулкий шаг взвода по утрамбованной дороге, ведущей к поляне. Осужденный, эскортируемый полутора десятками кавалеристов под командой корнета, входил на место расстрела. Утро было необыкновенное: солнце осветило деревья ореолом из розового света, утренняя роса поднималась к небу легкой дымкой, которая, как вуаль, затуманивала мрачную группу стрелков в черных галстуках. Птицы щебетали, их пение, как фанфары, возвещало наступление дня и аккомпанировало мерному шагу печального кортежа. Раздалась короткая команда. Взвод выстроился в две шеренги. Первая отвела Фанфана к столбу, вторая, держа оружие к ноге, ждала команды стрелять.

Молодой человек четким шагом, как на параде, промаршировал прямо к столбу. Выпятив грудь и выпрямившись, он глядел вперед твердым взглядом. Подойдя к столбу, он круто развернулся и, отказавшись от предложения завязать ему глаза, стал ждать, скрестив руки на груди.

Вторая шеренга солдат присоединилась к первой. Офицер, который несколько отошел в сторону от взвода, резко прокричал:

— Равнение налево, в две шеренги становись!

Бек-а-Буар, Брешю, Гро-Помпон, Сигалёз, Брешедан, Касс-Мюзо, ля Гренад, Фенуйяр, Мешонне, ле Зефир, Крок-д'Асье и Пассепуаль произвели построение в две шеренги с необыкновенной точностью.

Люди второй шеренги стали сзади в интервалы между стрелками первой. Все действовали спокойно, как полагалось в такие моменты. Очень внимательный наблюдатель этой мрачной сцены, наверно, заметил бы, что осужденный, как ни странно это выглядело, чуть-чуть улыбался, а солдаты, заряжая ружья и наводя их на цель, делали это с менее суровыми лицами, чем того требовали обстоятельства.

Офицер достал и поднял саблю. Две команды подряд резанули воздух:

— Готовьсь! Огонь!

Двенадцать ружейных выстрелов прогремели, раскатясь долгим эхом по округе. Стая голубей взвилась в воздух. Фанфан-Тюльпан рухнул плашмя на землю.

— Нет надобности добивать его выстрелом милосердия, — сказал старый унтер-офицер, подойдя к расстрелянному. — Он получил двенадцать пуль в грудь.

Корнет, который явно выполнял свою миссию с тяжелым сердцем, не стал настаивать. Он уже направился к солдатам, чтобы приказать им разойтись, как вдруг пожилой человек, прямой и стройный, который присутствовал при казни Фанфана, подошел к нему и отсалютовал по-военному. Это был Бравый Вояка.

— Что вы хотите, сударь? — спросил его корнет.

— Я единственный родственник этого несчастного, — сказал старый солдат, — и я пришел попросить у вас, господин корнет, разрешения увезти его тело, чтобы похоронить его на родине.

Корнет, в затруднении, молчал. Все его люди в тревоге не сводили с него глаз.

Бравый Вояка настойчиво продолжал:

— Я понимаю, что эта последняя милость не совсем полагается по правилам, но, господин офицер, разрешите мне напомнить вам, что все же Фанфан-Тюльпан был храбрым солдатом и что он вел себя не так, чтобы заслужить столь печальную судьбу, хотя и не погиб со славой на поле боя.

Корнет продолжал молчать, вопросительно глядя на капитана, тоже присутствовавшего при казни и теперь подошедшего к ним, услышав их разговор. Капитан, который не мог скрыть впечатления, произведенного на него мужеством Фанфана во время казни, вмешался в разговор и сказал:

— Корнет, выполните то, о чем вас просит этот человек.

— Благодарю вас, господа! — ответил Бравый Вояка, не скрывая радости. Он добавил: — Могли бы вы приказать двоим из ваших людей помочь мне немного и перенести его?

— Хорошо!

По знаку корнета Пассепуаль и Бек-а-Буар вышли из рядов и присоединились к Бравому Вояке; они направились к столбу, у подножья которого плашмя лежал Фанфан, уже покрытый большим темным плащом, — об этом успел позаботиться старый солдат. Они вместе подняли тело и, предводительствуемые Бравым Воякой, перенесли его в повозку кузнеца, уже стоявшую в нескольких туазах от них. Лошадь беззаботно паслась, срывая и обгладывая ветки кустарника, обрамляющего площадку.

Корнет отпустил людей, и они ушли в казарму.

— Нелегкая работа! — сказал капитан корнету.

Тот ответил ему, мрачно потупясь:

— Я бы отдал годовое жалованье, чтобы Фанфан-Тюльпан остался в живых!

В это время Бравый Вояка снова уселся на козлы повозки и, погоняя лошадь, поехал через лес. Когда он счел, что расстояние от места казни уже достаточное, и убедился в том, что дорога совершенно безлюдна, он остановил лошадь и, обернувшись к Фанфану, который сохранял неподвижность мертвого тела, лежа в соломе на дне повозки, дрожащим голосом позвал:

— Фанфан, Фанфан, мой малыш!

Плащ начал двигаться, и вот из-под него высунулась растрепанная, вся в соломе, сияющая голова первого кавалера Франции.

— Мой дорогой учитель, мой верный друг!.. — воскликнул Фанфан-Тюльпан, протягивая руки к ветерану, у которого по щекам струились слезы радости.

Они обнялись и долго не могли оторваться друг от друга.

Старый воин сдержал обещание, данное Перетте.

 

Глава XIII

Бравый Вояка, стараясь как можно быстрее выехать из окрестностей Венсена, которые могли бы оказаться опасными для него, подстегнул лошадь, и она побежала резвой рысью по извилистым дорожкам по направлению к Парижу. Тогда, наконец, ветеран объяснил Фанфану, как ему удалось его спасти.

— С твоими ребятами, — сказал он, — мне не пришлось долго объясняться. Они — молодцы! Ты их знаешь: они меня моментально поняли, так как, во-первых, им было очень тяжело выполнить приказ и стрелять в тебя; во-вторых, потому, что ты вызвал в них восхищение своей храбростью. Когда я увидел, как дружески они относятся к тебе и как расстроены всей этой историей, я им сказал, как бы между прочим, что и я когда-то должен был выполнить такую обязанность и что офицеры почти никогда не проверяют перед казнью, как заряжены ружья, так что им будет очень просто заменить настоящие патроны учебными, холостыми…

— Да! Пассепуаль меня предупредил! — подтвердил Фанфан.

Бравый Вояка продолжал:

— Я посоветовал им дойти до твоей камеры и объяснить, чтобы ты притворился мертвым, когда следует. А я за это время постарался найти унтер-офицера, которому надлежало, если ты все-таки жив, добить тебя из милосердия. Оказалось нетрудно выяснить у него, будет ли он настаивать на этой последней формальности. Оказалось, что он считает это необязательным. Наконец, я добыл повозку — ту самую, которая везет нас в Париж. И все-таки я не был спокоен ни минуты до тех пор, пока не обнял тебя живого, и мое старое сердце колотилось все время, как черт знает что… Видишь ли, ведь могло быть так, что хоть один из наших солдатиков испугается и сунет в дуло ружья настоящий патрон.

— Нет, это невозможно — они ведь дали вам слово!

— А если бы унтер-офицер передумал в последнюю минуту с этим выстрелом? Я бы тогда сам пустил себе кровь, черт подери!

— Дорогой мой учитель!

— Ну, ладно, в конце концов, ты все-таки здесь, это главное, и сейчас я уже и не прошу ничего больше.

— Ну, а как Перетта? — тревожно спросил Фанфан.

— Ах, она — бедняжка! Не знаю, как она перенесла эти дни! Она будет счастлива увидеть тебя, я оставил ее всю в слезах. И госпожу Фавар тоже. Да, ведь ты еще не знаешь, этот негодяй Люрбек и скверный мальчишка Д'Орильи, конечно, боясь свидетельских показаний Фавара, поторопились упрятать его в тюрьму. Несмотря на собственное горе, госпожа Фавар решила сама хлопотать за тебя и поехала к маршалу Саксонскому, но не застала его — он только что уехал в Шамбор! Вот тогда-то я себе и сказал: «Старый Вояка, больше нет никого, кто мог бы спасти Фанфана. Кроме тебя — некому!» И я сообразил, что надо делать.

— Я никогда не забуду, что обязан вам жизнью! — воскликнул Фанфан в порыве безграничной благодарности. И, сжав кулаки, процедил с ненавистью: — А что касается этих двух мерзавцев, которые соорудили подлый заговор, — они дождутся возмездия!

— Ну, дорогой, — решительно приказал старый солдат, — ты доставишь мне удовольствие и пока свою злость спрячешь подальше, поскольку официально ты убит и должен считаться таковым до нового приказа — о твоем помиловании. А, вот мы уже и у ворот Парижа, натяни на себя плащ да заройся поглубже в солому! У меня нет ни малейшего желания, чтобы какой-нибудь слишком любопытный чиновник надумал рассмотреть поближе груз, который я везу в телеге!

Часом позднее Фанфан и его спаситель подъехали к дому госпожи Фавар, где она и Перетта провели ночь в ужасе и отчаянии. Как ни верили они в Бравого Вояку, они не могли не спрашивать себя ежеминутно, удастся ли ему его опасное и рискованное предприятие. Поэтому, когда они услышали стук колес по камням двора, Перетта одним прыжком подскочила к окну, и, узнав старого солдата, сходящего с повозки, закричала:

— Это он!

И вместе с госпожой Фавар они бегом бросились к входной двери. Им предшествовал слуга-негр, одетый по тогдашнему обычаю в кричаще-пестрый костюм, вышитый арабесками, и в зеленом тюрбане на голове. Он стал помогать ветерану вытаскивать из повозки большой сверток, обернутый в толстый коричневый плащ. Девушка кусала себе губы, чтобы не закричать. Она считала, что в мрачном свертке могло быть только мертвое тело Фанфана. Солдат и негр отошли от повозки с серьезными лицами, сгибаясь под тяжестью свертка.

— Он убит! — прокричала Перетта.

Но в тот же момент плащ зашевелился, и Фанфан-Тюльпан, с трудом выпутываясь из его тяжелых складок, вскочил на ноги и сделал комический поклон, так что негр, перепуганный насмерть его неожиданным появлением, быстро удрал по лестнице, прижимая к себе свой амулет. Перетта, почти в обмороке, упала в объятья жениха. Госпожа Фавар схватила руки Бравого Вояки и с энтузиазмом пожала их. Бравый Вояка ликовал.

Когда первые порывы восторга и радости улеглись, госпожа Фавар увела Фанфана, Перетту и старого солдата к себе в будуар, закрыла дверь и сказала:

— Ну, а теперь, друзья мои, давайте подумаем о том, как нам поступать дальше. Сейчас, дорогая Перетта, положение Фанфана все равно опасно, так как все его считают мертвым. Самое лучшее было бы, до того момента, когда мы найдем ему надежное убежище, под кровом которого вы сможете быть вместе и любить друг друга, чтобы он остался здесь, спрятанный и при сохранении полной тайны, всячески остерегаясь малейшей неосторожности. Что же касается меня, то, если вы мне позволите, теперь я хочу заняться судьбой моего мужа.

— Поверьте, госпожа Фавар, — пылко воскликнул Фанфан, — если я могу что-нибудь…

— Ты! — прервал его Бравый Вояка. — Ты не имеешь права сейчас высунуть нос наружу ни на минуту!

И решительным тоном добавил:

— Господин Фавар… это теперь касается только меня!

— Как — вас? — воскликнула госпожа Фавар.

— Я обещал, что приведу его к вам, — сказал старик, — и приведу, как Фанфана!

— Я не сомневаюсь, дорогой мой! — сказала госпожа Фавар. — Но все-таки…

Бравый Вояка, горящий желанием приобрести новые лавры, вскричал:

— Я еду!

И без дальнейших объяснений он вышел во двор с треуголкой в руке.

— Как он себе это представляет? — спросил Фанфан.

— Понятия не имею! — ответила актриса, совершенно заинтригованная.

— Он вполне способен привезти к нам господина Фавара прямо к обеду! — заключил Фанфан.

— А пока что, — объявила госпожа Фавар, — я отправляюсь в Версаль и расскажу маркизе де Помпадур всё от начала до конца!

— Хотите, я поеду с вами? — предложила Перетта.

— Нет, нет, дорогая! Оставайся со своим женихом. После всех злоключений и такой долгой разлуки у вас найдется много такого, что можно рассказать друг другу!

— Удачи вам! — горячо сказал Фанфан.

Госпожа Фавар, нежно поцеловав сияющую Перетту, исчезла. Перетта, неузнаваемо похорошевшая от счастья, сказала:

— А теперь расскажи мне, как наш Бравый Вояка тебя спасал!

Обняв ее, Фанфан принялся за рассказ, а Перетта нежно положила голову ему на плечо.

В то время, когда госпожа Фавар катила в своей карете по дороге в Версаль, маркиз Д'Орильи, мрачный и озабоченный, явился к шевалье де Люрбеку. Шевалье со своей обычной светской любезностью воскликнул:

— Друг мой! Чему обязан удовольствием увидеть вас с утра пораньше?

— Мой ординарец только что доложил мне, что Фанфана-Тюльпана расстреляли сегодня утром.

— Военный суд не медлит! — иронически ответил иностранец, гладя необыкновенно красивую болонку, расположившуюся у его ног.

— Я сожалею об этом! — сказал лейтенант. — Он, в сущности, был прекрасный солдат. Признаемся друг другу, что мы действовали слишком поспешно!

— Вот еще! — прервал его Люрбек, и его серые глаза заблестели стальным блеском, который делал его лицо еще более жестоким. И ядовито добавил: — Не жалеете ли вы о том, что больше не увидите в объятьях этого солдата ту особу, которую так любите?

Д'Орильи вздрогнул и внезапно побледнел. И сдавленным голосом, сжигаемый страстью, не сумев сдержаться, прохрипел:

— Да, вы правы, так как я умираю от любви к ней!

— Ну, ну, напротив, дорогой, живите для нее! — И с ехидством добавил: — Это прекрасная роза, которую надо сорвать, и я думаю, что теперь вы уже не рискуете уколоться об ее шипы!

 

Глава XIV

ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ БОЛЕЗНЬ

Карета госпожи Фавар подъезжала к Версальскому дворцу. Придворные, находившиеся в мраморном дворе, привлеченные роскошью экипажа и элегантностью туалета знаменитой актрисы, столпились вокруг, церемонно приветствуя госпожу Фавар и тем усерднее стараясь выразить ей свое внимание, что отлично знали: теперь некому ее защитить. Отвечая всем своей приветливой и прелестной улыбкой, которая так пленила маршала Саксонского, что он дрожал перед ней, как новобранец, госпожа Фавар протиснулась через назойливую толпу и быстрым, легким шагам вошла в апартаменты фаворитки короля.

Мажордом сразу же препроводил ее к госпоже Ван-Штейнберг, первой камеристке маркизы. Эта иностранка, принадлежавшая к одной из немногих самых родовитых голландских семей, пользовалась особым доверием маркизы. Она была необыкновенно умна и оказывала маркизе очень ценные услуги. Госпожа Ван-Штейнберг была довольно хороша собой, но ее тонкие губы и уклончивый взгляд обнаруживали характер, не блещущий искренностью.

Зная, каким уважением маркизы пользуется знаменитая актриса, она приняла ее с глубоким реверансом, дополненным любезнейшей улыбкой.

— Госпожа маркиза сейчас беседует с его величеством, — сообщила она.

— Хорошо, я подожду, — ответила госпожа Фавар.

Но в этот момент дверь в будуар маркизы с шумом отворилась и появилась разгневанная маркиза, держа в сжатом кулачке кружевной платочек. Госпожа Фавар поклонилась, удивленная таким неожиданным появлением, но лицо маркизы де Помпадур сразу посветлело, и она радостно воскликнула:

— О, я догадываюсь, дорогая мадам Фавар, что привело вас ко мне, я и сама весьма огорчена…

— Ах, — воскликнула актриса, — значит, вам известно, что мой муж арестован?

Пока госпожа Ван-Штейнберг приводила в порядок прическу маркизы около трюмо, на котором стояло множество хрустальных флаконов и массивных серебряных щеток, маркиза указала госпоже Фавар на канапе, стоявшее рядом, и объявила:

— Я только что поссорилась с королем!

— Мадам, что вы говорите? — воскликнула актриса.

— Узнав, что Фавар заключен в тюрьму, — продолжала маркиза, — я пошла к его величеству и задала ему вопрос, почему, вместо того, чтобы отправить в Бастилию шевалье де Люрбека, как я его просила, он выдал этому господину секретный приказ, по которому ваш муж отправлен в тюрьму Фор ль'Эвек!

При упоминании имени Люрбека камеристка приподняла голову.

Маркиза де Помпадур продолжала:

— И вот король вежливо, но сухо мне ответил: «Я в отчаянии от того, что огорчил вас, маркиза, но мне казалось, что я вам объяснил, чем обязан господину Люрбеку. Поэтому, по его просьбе, я вынужден был отправить господина Фавара в Фор ль'Эвек, где ему не будет плохо и где он останется лишь ненадолго». Я напрасно пыталась уговорить короля вернуться к своему первому решению. Он остановил меня словами: «Оставим эту тему. Она меня раздражает!» Я поняла, что настаивать бесполезно! Но, чтобы показать, насколько я обижена его позицией, я притворилась больной и заявила: «Сир, я уже несколько дней чувствую себя нездоровой. Надеюсь, ваше величество разрешит мне удалиться на недельку в замок Шуази?» Он сначала хотел резко возразить, но сдержался и ответил мне недовольным тоном: «Поступайте, как вам нравится, маркиза!» И я, несмотря на то, что была очень сердита, сделала весьма церемонный реверанс. Я сразу же поняла по его поведению, что ему очень хочется удержать меня, но не дала ему на это времени и вернулась к себе.

— Мадам, — сказала актриса, — я чрезвычайно огорчена, что мы с мужем невольно послужили причиной размолвки между вами и его величеством…

— Не беспокойтесь, — сказала маркиза с лукавым блеском в глазах. — Размолвка долго не продлится. Не пройдет и недели, как он либо позовет меня к себе, либо сам приедет за мной!

— А вот что меня удивляет, — сказала госпожа Фавар, — так это то, что его величество без колебаний отказал вам и вызвал ваше недовольство, потакая Люрбеку!

— Да, этот человек, — сказала маркиза Помпадур, — пока одержал надо мной победу. Но такое оскорбление не пройдет ему безнаказанно. Я начинаю беспощадную войну с ним и, несомненно, вскоре получу реванш. Вашему мужу будет возвращена свобода, а датчанин — обещаю вам — познакомится с королевской тюрьмой!

В ту секунду, когда она произнесла эти слова, госпожа Ван-Штейнберг, слегка побледнев, уронила хрустальный флакон, который разбился на мелкие куски о мрамор туалетного столика маркизы. Маркиза, раздосадованная, обернулась и сказала ей:

— Как вы неловки! — А затем продолжала:

— Я сейчас же уезжаю в Шуази. Отправляйтесь туда и подготовьте все, что нужно для моего прибытия.

Камеристка низко поклонилась и поспешно исчезла. Тогда фаворитка короля села рядом с госпожой Фавар на канапе и спросила:

— А ваш несчастный друг, Фанфан-Тюльпан, казнен?

Актриса ответила не сразу — она размышляла. Затем, наклонившись к уху маркизы, прошептала:

— Мадам, я доверю вам один большой секрет: Фанфан жив!

— Да, но, насколько я знаю, — удивилась маркиза, — король не подписывал указа о помиловании!

— Провидение в лице старого солдата, который теперь служит у меня управляющим труппы, спасло его.

— О, расскажите мне, как это произошло! — живо заинтересованная, спросила фаворитка короля.

— Я сама не знаю, да у меня и времени не было выяснять все детали этой истории. Могу вам только сказать, что сегодня рано утром наш Бравый Вояка привез ко мне Фанфана, живого и невредимого, и что сейчас он у меня дома вместе со своей невестой!

— Я в восторге от этой новости! — воскликнула госпожа маркиза. — Так как молодой человек — не хочу от вас скрывать — мне весьма симпатичен.

— Тогда, — продолжала госпожа Фавар, — могу я умолять вас проявить столь свойственную вам доброту и оказать нам большую милость?

— Она вам обещана заранее!

— Нельзя, чтобы несчастный юноша рисковал быть узнанным кем-нибудь из наших противников. Могли ли бы вы, мадам, помочь спрятать его?

Фаворитка короля задумалась на несколько минут, а потом решила, что приятное общество доставит ей развлечение во время ее короткого добровольного одиночества, и весело сказала:

— Поезжайте побыстрее домой и затем догоните меня по дороге в Шуази вместе с вашей Фикефлёр и ее Фанфаном. Я попробую соорудить ему в замке приятное убежище.

Госпожа Фавар, чрезвычайно довольная ее решением, которое должно было положить конец волнениям Перетты, рассыпавшись в благодарностях, поспешила обратно в столицу. Едва она вернулась домой, как Перетта и Фанфан засыпали ее вопросами:

— Господина Фавара выпустят из тюрьмы?

— А что вам сказала маркиза де Помпадур?

— А Люрбека накажут?

— Дорогие друзья, — ответила госпожа Фавар, — я еще не смогла получить помилования для мужа!

— Ой, что же теперь будет?

— Но у меня есть основания полагать, что его заключение не продлится долго!

— Будем надеяться на это!

— А пока я привезла вам хорошую новость: госпожа маркиза выразила желание помочь нам спрятать Фанфана. Она пригласила нас всех в ее замок в Шуази, и нужно, не медля, собираться в дорогу.

— Браво! — радостно воскликнула Перетта. — Я позову Мартину и велю ей собрать наши вещи.

— Да, — прервал ее Фанфан-Тюльпан, — но как сделать так, чтобы я мог выйти из дому незамеченным? Может быть, за нами следят, и ни в коем случае нельзя, чтобы меня узнали!

— Лучший способ, — объявила Перетта, — переодеться кем-нибудь. Может быть, в платье аббата?

— Да, идея замечательная! — смеясь, сказала госпожа Фавар. — Но, к сожалению, у меня в доме нет ни одного костюма духовного лица. А если мы его переоденем в травести, то за нами следом побежит толпа народа! Я не представляю Фанфана, одетого Арлекином, или Турком, или Матамором.

— Я придумала! — закричала Перетта, хлопая в ладоши. — Пойдем со мной, Фанфан!

Она схватила за руку своего возлюбленного, слегка ошеломленного, и потащила его в соседнюю комнату, где помещалось множество костюмов, достала из шкафа платье, все отделанное кружевами, шляпу, обвязанную бархатной лентой, потом достала женский пудреный парик и надела на Фанфана.

— Смотрите, у него — почти ваш размер, мадам, — сказала она актрисе, которая залилась смехом при виде такого маскарада.

Солдат надел театральный костюм сверху на свой военный мундир и оставил сапоги. Приладив парик, он напялил на голову дамскую шляпку, прикрепив ее большой булавкой, и, запасясь веером, стал ходить мелким шагом перед женщинами под их дружный смех, изображая дамскую походку.

Но вдруг, тронув рукой усики, он сказал:

— А что делать с усами?

— Усы? — запротестовала Перетта. — Надеюсь, ты не собираешься их сбрить?

— Не надо! — сказала госпожа Фавар. — Густая вуаль и большой веер скроют его лицо от любопытных глаз.

Через час карета госпожи Фавар подъехала ко входу в дом. Напротив решетки дома стоял мужчина в широком плаще и в шляпе, надвинутой на самые брови, и уже давно с непонятным вниманием и упорством разглядывал, что происходит в доме Фаваров.

Это был маркиз Д'Орильи, который не смог устоять перед искушением увидеть еще раз мадемуазель Фикефлёр. Увидев, как садились в карету госпожа Фавар и Перетта, сопровождаемые женщиной, лицо которой не было видно из-за густой вуали, которая путалась в юбках и, поднимаясь на ступеньку кареты, чуть не упала, к большому веселью спутниц, он удвоил внимание. Следя за тем, как трогалась берлина с двумя большими дорожными чемоданами сзади, он спрашивал себя, кто такая эта третья дама, столь заботливо скрывающая свое лицо. Потом, внезапно приняв решение, он бросился на соседнюю улицу, где лакей держал его лошадь, вскочил на нее и помчался следом за экипажем. Догнать тяжелую карету ему не составило никакого труда, и, тщательно соблюдая почтительное расстояние от нее, он двинулся в том же направлении.

Дрожа от пожирающей его страсти, он бормотал про себя:

— Куда они едут? Не знаю. Но узнаю непременно! И, если надо, поеду вслед за ними на край света!

Госпожа Ван-Штейнберг, повинуясь приказанию маркизы и собрав все, что нужно, двинулась по дороге в Шуази. Но вместо того, чтобы поехать по прямой дороге, по которой следовали туда из Версаля, она приказала кучеру ехать через Париж. Приехав в столицу, она велела остановиться в начале улицы Сент-Оноре и ждать ее, а сама пошла к ближайшему дому уверенным шагом, свидетельствующим, что этот путь ей хорошо знаком: это был дом шевалье де Люрбека.

Люрбек просматривал в своем кабинете почту, когда лакей доложил ему, что камеристка госпожи де Помпадур просит срочно принять ее.

— Проводите ее ко мне! — сказал шевалье. Госпожа Ван-Штейнберг вошла с низким, угодливым поклоном.

— Что случилось? — спросил Люрбек. — Вы явились на два дня раньше, чем обычно. Какие-нибудь важные новости?

— Да, господин шевалье, — с заговорщическим и очень важным видом заявила голландка.

Подавив внезапное волнение и тревогу, Люрбек резко спросил:

— На меня донесли? Что-нибудь серьезное?

— Нет, господин шевалье, я могу гарантировать, что его величество, как и никто во дворе, не подозревает…

— Ну, ближе к делу! — потребовал Люрбек.

— Только что, — стала докладывать шпионка, — я услышала разговор между госпожой Фавар и маркизой, из которого мне стали ясны намерения маркизы, касающиеся вас. Разговор мне показался важным, и я сразу же приехала сюда, чтобы вам его изложить.

— Говорите же! — мрачно приказал Люрбек.

— Госпожа де Помпадур в ярости. Она в гневе на вас.

— Я так и думал.

— Она высказывала по вашему адресу ужасные угрозы.

— Это мне все равно.

— Вы ошибетесь, господин Люрбек, если отнесетесь к ним недостаточно серьезно. После ссоры с его величеством из-за ареста Фавара маркиза решила сегодня же уехать из Версаля в Шуази.

— Ну и что?

— Дело в том, как она очень решительно объявила сама, что через несколько дней король соскучится по ней и, чтобы уговорить ее вернуться, разрешит ей все, что она хочет, может быть, даже и ваш арест.

— Она говорила именно об аресте?

— Могу вам привести ее фразу дословно: «Очень скоро я получу реванш, и Люрбек, в свою очередь, познакомится с королевской тюрьмой». Вы ведь знаете, если маркиза чем-нибудь угрожает, то не в ее привычках откладывать свои намерения надолго.

Люрбек возмутился:

— Я оказываю королю такие услуги, что ему и в голову не придет поднять на меня руку.

— Благодарность к вам Людовика XV не сопоставима с его любовными капризами, — рассудительно заметила голландка.

При этих словах, вполне соответствующих истине, шевалье почувствовал приступ гнева, который перешел в неистовство. Он, привыкший всегда побеждать в самых сложных и трудных обстоятельствах, стал ходить взад и вперед по кабинету, как тигр в клетке. Вдруг, остановившись на минуту прямо перед камеристкой, он, скрипнув зубами от бешенства, проговорил:

— Уже не в первый раз эта женщина становится мне поперек дороги! Я знаю, что она меня ненавидит и что ей до сих пор удавалось брать надо мной верх. Она постарается засунуть меня в Бастилию именно тогда, когда мне особенно необходимо сохранить свободу! Дело, которое я делаю во Франции, еще далеко не закончено. Вы знаете лучше других, госпожа Ван-Штейнберг, что английский король еще нуждается в моих услугах!

Потом он остановился, сел и продолжал:

— Если Помпадур осмеливается нападать на меня и рискует ради Гистриона из своей клики скомпрометировать мои намерения и посягнуть на мою безопасность, покончим с ней раз и навсегда! Слушайте внимательно мои инструкции!

Люрбек наклонился к Ван-Штейнберг и прошептал ей несколько слов на ухо.

В его глазах сверкал злобный огонь. Сейчас это был уже не придворный, выражавшийся на изысканном галантном языке, но твердый и решительный командир, диктующий приказы подчиненным. И приказы страшные и безжалостные, так как камеристка фаворитки короля, дрожа и согнувшись под их тяжестью, склонилась перед властью, которую имел над ней опасный и злобный шпион, ибо им и был настоящий Люрбек, — шпион, с которым она была связана клятвой.

Когда иностранец закончил, Ван-Штейнберг, очень бледная, сказала:

— Вы можете рассчитывать на меня, господин шевалье, ваши приказы будут выполнены от начала до конца.

— Помните, что вы будете щедро вознаграждены! — добавил Люрбек. — Сегодня вечером, в назначенный час, сразу, как получите условный сигнал, вы начнете действовать!

— Не беспокойтесь! Начну.

Пока камеристка Помпадур удалялась и снова усаживалась в карету, Люрбек, который сбросил маску и оказался преступником, готовым осуществить чудовищный жестокий заговор, снова скрипнув зубами и сжав кулаки, процедил:

— Несчастье, трижды несчастье ждет того, кто встанет на моем пути!

 

Глава XV

ФОР ЛЬ'ЭВЕК

Фор ль'Эвек или, как его раньше называли, Фур ль'Эвек — это здание, построенное на месте прежней хлебопекарни, которое последнее время использовалось как тюрьма для комедиантов. В XVIII веке, действительно, для актеров существовала специальная тюрьма, куда, если они осмеливались не повиноваться капризам короля и других великих мира сего, бедняг отправляли поразмышлять об опасностях, проистекающих из неумения или нежелания удовлетворять вкусы вельмож.

Это не был в буквальном смысле мрачный застенок, где содержались в тяжелых условиях те, кто выступал на подмостках. Конечно, комфорт гостиницы там отсутствовал, но и строгости, свойственной дому заключения, там тоже не было, и с вынужденно находившимися там людьми не обращались как с лишенными всяких прав. Заключенные могли свободно собираться группами каждый день в просторных комнатах, в которых стояли большие столы и деревянные скамьи. Там они могли читать, болтая друг с другом, сколько хотели, и даже продолжать разучивать свои роли. Только непослушные и дерзкие помещались в карцер, но начальник тюрьмы, самый добродушный из всего ее персонала, применял эту меру наказания лишь в совершенно исключительных обстоятельствах. Поспешим сказать, что злополучный Фавар вел себя очень тихо, подчиняясь режиму, и лейтенант полиции, желавший, несмотря ни на что, сохранить к себе милостивое отношение фаворитки короля, предоставил ему одну из лучших комнат, где драматург ныне и предавался размышлениям, обдумывая таинственные причины своего ареста. Фавар, чье хорошее настроение полностью исчезло, ломал голову, пытаясь догадаться, кто же отправил его в тюрьму. Он был далек от подозрения, что виновником немилости к нему короля мог быть шевалье де Люрбек, так как ничего не знал о совершенно особом отношении монарха к этому иностранному вельможе, и, после долгих раздумий, приписал безобразное покушение, жертвой которого он стал и которое расценил как грубую шутку дурного вкуса, лишь одному человеку — а именно, маршалу Саксонскому. Он знал, что маршал сильно влюблен в его жену. У Фавара не было сомнений, что могущественный военачальник хотел отделаться от него, и, поскольку каменные мешки вышли из употребления в царствие Людовика Любимого, его просто отправили в Фор ль'Эвек. И Бог знает, сколько времени его там продержат…

И драматург, проницательность которого отнюдь не была равна его таланту, мучимый ревностью и все возрастающим гневом, восклицал:

— Он меня запер здесь, но я за себя отомщу!

Прежде всего, драматург принялся воплощать свой гнев и ярость в слова, создавая в уме целую серию инвектив, обличающих его соперника, в которых он, готовясь к созданию будущих пьес, отводил ему самые смешные и красноречиво уничтожающие его монологи. В ярости он схватил кусок угля из печки и стал рисовать на белёной стене комнаты карикатуру, которая, хоть и весьма непохоже, изображала знаменитого воина. Затем, разъярившись еще больше, стал хватать окружающие его предметы — оловянный кувшин, кружку, подсвечник, собственные башмаки, треуголку, табуретку — и бросать их в нарисованную им карикатуру, сопровождая это проклятиями и угрозами, от которых звенели стекла. Так продолжалось до тех пор, пока он, обессиленный, не упал на кровать, любезно предоставленную ему начальником тюрьмы. Тут им овладело отчаяние. Ужасное подозрение закралось в его сердце и стало терзать его.

— Боже! Хоть бы моя жена не стала его сообщницей! Как ни высока была ее добродетель, как ни искренна была ее нежность ко мне, смогла ли она противостоять авансам столь знаменитого и влиятельного человека? И, если она не уступила ему до сих пор, кто знает, не упадет ли она в его объятья в самое ближайшее время?

Эта мысль оказалась так непереносима, что рыдания стали разрывать ему грудь, и тот, кто так хорошо умел заставить смеяться других, сам плакал, как ребенок, не имея даже представления о том, что в это самое время наш славный Бравый Вояка добивался его освобождения.

А старый солдат не терял времени. Покинув дом госпожи Фавар, он по пути останавливался у разных лавочников. Таким образом, его могли видеть у канатчика Лекабля, под вывеской «Скрипучий канат», на Бурбонской набережной, у Люнеля, оружейника, державшего лавочку за собором Нотр Дам, у Бюто, торговавшего скобяными и древесными товарами под вывеской «Распиловка досок» на набережной Гранд-Огюстен. Затем он прошел по улице Сен-Мишель в кондитерскую, чья витрина предлагала прохожим широчайший выбор разнообразных печеных изделий, и заказал там огромный пирог, настоящую Вавилонскую башню; такой же, подавляя всех своей величественной массой, возвышался на витрине, как собор посреди селения, над румяными воздушными тортами, круглыми ватрушками и кексами, окружавшими его стены; затем, подозвав закрытый экипаж, он втиснулся в него вместе со своими покупками и велел везти его в Фор ль'Эвек.

Подъехав к воротам мрачного здания, он уже приготовился переступить через его порог, но страж загородил ему дорогу, закричав с сильным провинциальным акцентом:

— Куда? Проход запрещен!

— Тихо, тихо, парень! — воскликнул ветеран. — Ты хорошо несешь службу, это правильно. Но когда ты узнаешь, что я приехал навестить моего старого друга сержанта Монкорне, я думаю, ты меня пропустишь.

Вахтенный замялся, но в это время на шум их голосов из двери вышел человек с трубкой во рту и закричал:

— Дьявольщина! Никак Бравый Вояка! Вот это да!

— Монкорне, дружище! — радостно вскричал старый солдат, держа в одной руке огромный пакет, а другую протягивая давнему соратнику.

Тот же, горячо пожав руку Бравого Вояки, объявил сторожевому:

— Смотри, молокосос, перед тобой самый острый клинок Франции!

Ветеран ухмыльнулся в усы, а Монкорне продолжал:

— Ну, старикан, каким ветром тебя занесло в наши края? Ты редко появляешься; после той кружки, которую я выпил с тобой уже давненько в кабаре «Сосновая шишка», я тебя не видел. Как вспомнишь деньки, когда я только начинал военную службу в Венгрии под командой моего крутого капитана… Черт подери! Надо отметить твое появление!

Но Бравый Вояка жестом остановил его излияния.

— Старик, — сказал он, — спасибо, что предлагаешь мне отпраздновать встречу! Но сейчас я пришел к моему другу, заключенному Фавару, — хочу передать кое-что, чтобы слегка скрасить его здешнюю жизнь. Посмотри, какой пирог! Красиво, правда? Он внесет разнообразие в его тюремное меню, и я уверен, что мой друг Фавар — приятнейший из людей, доставит себе удовольствие и пригласит тебя его попробовать.

— Черт! — проворчал Монкорне, — сейчас совсем не время для посещений!

— Да? А я не знал.

— Если бы у тебя хотя бы было специальное разрешение господина главного лейтенанта полиции…

— Послушай, разве так необходимы всякие бумажки для таких старых товарищей по боям, как мы с тобой?

— Да, конечно, но…

— Но — что? Ведь, в сущности, господин Фавар, как и все, кто здесь находится, люди совершенно не опасные, да и не виноваты ни в чем серьезном. Ради меня ты можешь нарушить правило, тем более, что оно и вообще-то ни к чему.

— Ну, ладно, Бравый Вояка, — уступил Монкорне, — если тебе так уж хочется…

И Монкорне прошел в сторожевое помещение, снял с гвоздя тяжеленную связку ключей, висевшую над запачканным чернилами списком арестованных, и, вернувшись к посетителю, сказал:

— Пойдем!

Мужчины, пройдя по длинному коридору, подошли к камере Фавара. Темные коридоры с облупленной штукатуркой здесь не наводили уныния и тоски, так как в камерах отовсюду слышался веселый шум и гвалт. Там были актеры, которые скрашивали себе вынужденный досуг чтением вслух монологов и ролей. Выкрики, пение, громкое чтение вслух колебали ветхие стены необычной тюрьмы. Ветеран, обалдевший от шума, спрашивал себя, не ошибся ли он и не попал ли вместо Фор ль'Эвек в сумасшедший дом; но в это время унтер-офицер открыл дверь, створки которой издавали душераздирающий скрип, и Бравый Вояка, придав соответствующее случаю выражение лица, увидел драматурга, занятого рисованием на стене силуэтов. Его пальцы, странно сомкнутые и держащие кусок угля, придавали этим китайским теням разные формы, и одна из них явно нацелилась откусить нос карикатуре на маршала. Было видно, что Фавар уже пришел в себя и его обычная веселость снова взяла верх.

Узнав управляющего, он оставил свое занятие.

— Наконец-то! — воскликнул Фавар. — Я снова обретаю связь с живыми! Бравый Вояка! Дорогой мой Бравый Вояка! Подойди и дай мне прижать тебя к моему благодарному сердцу!

Солдат, которого Фавар, наконец, отпустил, уронил свой пирог, и тот со странным шумом покатился по полу. Сержант поднял его и, понюхав, пробормотал:

— Пахнет он очень вкусно, но весит до чего много!

Бравый Вояка быстро подхватил пирог и водрузил на стол. Потом, подталкивая сержанта Монкорне к двери, сказал:

— Скоро, скоро, дорогой мой, мы выпьем за здоровье твоего пленника!

Как только сержант ушел, Фавар, сгорая от желания узнать все новости о доме, набросился на солдата с тревожными вопросами:

— Как жена?

— Очень хорошо!

— А Фанфан?

— Спасен! Но не будем терять времени на бесполезные разговоры! Сейчас надо действовать быстро!

Он поспешно снял корочку, венчавшую гигантский пирог, и извлек из середины чуда кулинарного искусства кинжал, пистолет, напильник и свернутую в кольцо веревку с узлами.

Увидев эти предметы, столь разнообразные и столь неожиданные, Фавар, на мгновение забыв о своем трагическом положении, разразился громким хохотом.

— В чем дело? Что это вас так разбирает? — обиженно спросил Бравый Вояка.

— Дорогой мой, — ответил Фавар, громко хлопая его по плечу, — если бы ты был драматургом, я бы тебе сказал, что ты сочинил великолепную сцену комического появления. Но, поскольку ты просто солдат с добрым сердцем, я скажу тебе, что весь этот устрашающий инвентарь не может мне помочь.

— Почему же?

— Потому что я не хочу еще ухудшить свое положение бегством.

— Не понимаю! — пробурчал ветеран, сбитый с толку.

— Ты не понимаешь, что этот проклятый маршал Саксонский, который добился того, что меня засадили в тюрьму, если я удеру, направит по моим следам всю жандармерию королевства и, когда меня поймают, сможет просто вздернуть меня на виселице!

— Да это вовсе не маршал, а Люрбек вас засадил сюда! — разразился возмущенный Бравый Вояка.

— Что ты говоришь? — закричал Фавар, падая, наконец, с облаков.

— Правду, как всегда! Ведь это проклятый датчанин выпросил у короля секретный приказ и собственноручно вручил его лейтенанту полиции в Версале!

— Кто тебе сказал?

— Солдаты, которых я расспрашивал сам и которые видели, как вас арестовывают.

— Вот так как!

— Люрбек — это ясно, как на ладони, — хотел избавиться от вас, как от свидетеля, которого иначе вызвали бы в суд, и вы, конечно, рассказали бы все, как было, и раскрыли бы его роль в деле Фанфана! А кроме того, между нами говоря, я уверен, что и он тоже здорово влюблен в вашу жену.

— В этом-то и я уверен! — прорычал Фавар. — Так это он! Ах, негодяй, ах, бандит… — Тут он подскочил, сделал па из гавота, повернулся кругом и, схватив старого солдата за пуговицу, вскричал, внезапно очень обрадовавшись: — Бравый Вояка, старикан, теперь я знаю средство выбраться отсюда!

Драматург отодвинул пирог или, скорее, арсенал, принесенный солдатом, и уселся за стол. Он взял листок бумаги и принялся писать письмо, которое Бравый Вояка прочел, глядя из-за его плеча:

«Господину Маршалу Саксонскому.

Умоляю Вас, Ваше Превосходительство, помочь мне выйти из тюрьмы Фор ль'Эвек! Один подлый человек добился моего ареста лишь для того, чтобы беспрепятственно обхаживать мою жену… «

— Что вы тут ему рассказываете? — спросил Бравый Вояка.

— Правду! — отрезал Фавар, имитируя торжественную интонацию старого солдата.

»…Не сомневаюсь, — продолжал писать мудрый драматург, — что Ваше Превосходительство, которое так благожелательно к нам, удостоит нас внимания и вмешается в дело немедля, чтобы положить конец столь несправедливому аресту.

Благоволите принять, господин Маршал, выражение почтения и бесконечной благодарности Вашего смиренного и покорного слуги.

Фавар».

— Вот! — воскликнул он, запечатывая письмо. — Эти несколько слов стоят больше, чем все напильники, кинжалы, пистолеты и веревки вместе взятые.

Бравый Вояка, все больше приходя в недоумение, проговорил:

— Ничего не понимаю!

Фавар поднял голос:

— Ты что, не знаешь, что маршал до безумия влюблен в мою жену? Когда он увидит, что кто-то другой смеет охотиться на землях, которые он наметил для себя, у него непременно возникнет одна идея: освободить меня, чтобы я мог убрать браконьера! А в этот момент я уж постараюсь отделаться от обоих воздыхателей! Но нужно спешить, я уже слышу, как добрый Монкорне нервничает в коридоре. Ты сейчас же отвезешь это письмо в Шамбор. Маршал будет страшно зол на Люрбека и вмешается в дело в мою пользу. Можешь быть в этом уверен!

Бравого Вояку не очень-то убедили дипломатические тонкости Фавара — они превосходили его разумение. Он с сожалением смотрел на напильник, кинжал, пистолет и веревку с узлами. Но так как он умел подчиняться, то не стал настаивать, и, взяв письмо, которое протягивал ему драматург, и, собрав свое оснащение, он отчеканил:

— Разумеется, я еду в Шамбор!

Потом с глубоким сожалением добавил про себя: «Тысяча чертей! Я-то твердо знаю, что мой план стоит больше, чем любые бумажки!»

 

Глава XVI

В ЗАМКЕ ШУАЗИ

Маркиз Д'Орильи не без изумления обнаружил, что карета госпожи Фавар, за которой он неутомимо следовал, остановилась перед воротами парка Шуази и, совсем уже в темноте, проехала через ворота парадного въезда, которые перед ней тут же отворились.

Озабоченный, он соскочил с коня и спрятал его за ближайшим пригорком. Он считал, что две дамы и их таинственная спутница задержатся там ненадолго и вскоре поедут дальше. Но время шло, а берлина стояла неподвижно. Тогда он подумал, что путешественницы приехали сюда в гости на некоторое время; он привязал лошадь к дереву и решил обследовать королевскую резиденцию и попытаться найти какой-нибудь вход, через который он, пользуясь темнотой, мог бы проникнуть в парк и приблизиться к Перетте. Но тут же он понял, что следует быть очень осторожным: вокруг замка ходило множество слуг. Госпожа Ван-Штейнберг прибыла в замок всего за час до самой маркизы и отдала нужные распоряжения, которые и выполнялись. Но вскоре она сочла, что все находится уже в должном порядке и дворец готов к приему хозяйки. Маркиза прибыла и едва успела сменить дорожный костюм на прелестное платье для второй половины дня и пройти в не менее прелестную розовую гостиную, где она обычно принимала гостей, как камеристка объявила о приезде госпожи Фавар.

Маркиза, очень довольная тем, что ее добровольное изгнание будет скрашено рассказом о приключении, которое она считала весьма занятным, приказала ввести гостей немедленно. В гостиную вошли госпожа Фавар, мадемуазель де Фикефлёр и Фанфан, необыкновенно комичный в женском обличье. Обе актрисы вместе подошли к маркизе де Помпадур и приветствовали ее изящными и глубокими реверансами, а жених Перетты задержался чуть поодаль.

Жестом маркиза отправила голландку прочь — даже не потому, что не доверяла ей, но потому, что, по ее мнению, решительно никто, а камеристка тем более, не должен был знать, что Фанфан жив.

После этого она веселым голосом спросила:

— Где же этот знаменитый Фанфан-Тюльпан?

Тогда обе актрисы показали ей на Фанфана, а он, сделав неуклюжий реверанс, сложил веер и поднял вуаль, открыв юношескую физиономию, украшенную закрученными вверх усиками. Увидев мужское лицо, совершенно не подходившее к дамскому платью с воланами и кружевами, маркиза де Помпадур не смогла удержаться от смеха.

— О, фарс и в самом деле забавен! — весело воскликнула она. — И ваш Фанфан так хорошо наряжен, что сам лейтенант Д'Аржансон, как он ни проницателен, ни за что не узнал бы в хорошенькой стройной девушке первого кавалера Франции!

Фанфан, успокоенный столь любезным приемом, встал на одно колено и поклонился фаворитке короля, а она протянула ему руку, которую он почтительнейше поцеловал.

— Совершенно ясно, милые дамы, — сказала маркиза, обращаясь к госпоже Фавар, — что нечего и думать о возвращении в Париж сегодня вечером. Я оставляю вас у себя. Я даже распорядилась приготовить для нашего любезного кавалера надежное убежище. Но, прежде всего, мы сейчас поужинаем.

Госпожа Фавар рассыпалась в благодарностях, а хозяйка дома провела всех в соседнюю гостиную, где был приготовлен и сервирован изысканный холодный ужин: консоме по-мадридски, паштет из дичи, гусиная печень из Перигора, раковые шейки в соусе, холодная жареная дичь — всё это Фанфан-Тюльпан высоко оценил, сравнив роскошные яства с мясным супом и бобами, составлявшими обычный рацион в полку Рояль-Крават.

Госпожа де Помпадур, предусмотрительно отослав всех слуг, весело сказал Фанфану:

— Ну, а теперь, мой храбрый воин, расскажите мне всю вашу историю!

И фаворитка короля, ничего не подозревая об угрожающем ей заговоре, с нескрываемым интересом приготовилась слушать рассказ о необычайном приключении первого кавалера Франции. Она была бы гораздо менее беззаботна и весела, если бы обратила внимание на странное поведение своей первой камеристки.

А госпожа Ван-Штейнберг, которую не привело в беспокойство появление двух актрис и таинственной их спутницы — ее она вообще не приняла в расчет — покинув гостиную, где ее хозяйка принимала гостей, быстро направилась в помещение для слуг, находившееся рядом со столовой, где питалась дворцовая челядь. Горничные, мажордомы, кучера и лакеи в это время собирались вместе с поварами и поварятами плотно пообедать, и повсюду уже раздавались веселые восклицания и болтовня. Пользуясь общим шумом и суетой, госпожа Ван-Штейнберг, заметив два больших кувшина для вина, которые охлаждались в большой медной лохани с водой, достала из кармана маленький хрустальный флакон с желтоватой жидкостью и вылила его содержимое в оба кувшина.

В тот момент, когда она клала флакон обратно в карман, вошел лакей, взял оба кувшина и унес их в столовую. Присутствие первой камеристки не удивило его, так как она по должности часто бывала в служебных помещениях, где строго наблюдала за порядком. Слуга почтительно пожелал ей доброго вечера и присоединился к остальной компании, где разлил в большие бокалы вино, так тщательно «приготовленное» шпионкой Люрбека. А она, хорошо зная, как быстро действует ее снотворное, поспешно поднялась обратно в розовую гостиную и, взяв в руки двойной подсвечник с горящими свечами, прошла в первый этаж и поставила его на маленький столик, стоящий в одной из комнат, у самого окна. Занавески она раздвинула. Потом с коварной улыбкой сказала вслух:

— Думаю, что господин де Люрбек будет мною доволен!

На дороге, которая шла вдоль стены, окружавшей замок и парк Шуази, в нескольких стах метрах от высокой решетки парка, стояла скромная корчма, часто посещавшаяся конюшими и кучерами замка. Это заведение, обслуживаемое одним старым официантом, обычно в такой поздний час бывало почти пустым. Но в этот вечер там, в маленьком зале нижнего этажа, освещенном четырьмя подсвечниками и чадящими свечами, сидели за одним столиком трое посетителей. Все три фигуры были одеты в черное, рядом с ними на скамьях лежали свернутые большие темные плащи. Двое из них отстегнули медные застежки, сняв большие шпаги с широкими клинками, вдетые в ножны, украшенные медной инкрустацией. Они были явно злодеями, а может быть, и наемными убийцами. Третий, по-видимому, был их хозяин. Между прочим, он носил имя Люрбек. Он говорил очень тихо, давая указания своим подчиненным, а те слушали его внимательно, утвердительными кивками показывая, что они хорошо понимают его слова.

— Итак, все понятно, — сказал главный, — по условному сигналу мы проникаем за ограду замка. В двадцати туазах отсюда в стене есть маленькая дверь, которой пользуются садовники, входя в парк и выходя из него. Вы направляетесь к окну, где будет гореть огонь; оно будет открыто. Вы влезете в него, и старайтесь — хорошо поняли меня? — не поднимать ни малейшего шума. Вот вам первые сто пистолей из обещанных. Когда все будет сделано, получите остальное. Внутри замка никто не шелохнется. Маркиза — одна, так что для вас — пустяк отправить ее на тот свет, который, полагаю, будет для нее менее приятен, чем этот.

Бандиты с тупыми и дикими лицами приняла его шутку ухмылками, похожими на зевок хищного зверя. Старший из двоих, огромный, тяжеловесный детина со шрамом на носу, жадно схватил кошелек с пистолями, протянутый ему Люрбеком, и сунул его в глубокий карман плаща. Второй попробовал шаттельродский кинжал, проведя его лезвием по грязному ногтю. Шевалье вынул из нагрудного кармана эмалевую табакерку, на которой два амура, взявшись за руки, играли среди розовых кустов. Он взял понюшку испанского табака и долго вдыхал его, потом привычным жестом стряхнул с белоснежного жабо табачные крошки, застрявшие в кружевах.

В глубине зала хозяин корчмы подводил какие-то непонятные итоги в своей замусоленной приходной книге. В темноте пробили часы, им ответил жалобный писк летучей мыши.

Вдруг Люрбек, направлявшийся неторопливым шагом к двери, резко остановился. Он увидел в окне замка огонь двух свечей, горевших в высоком подсвечнике. Это был условный сигнал, о котором договорились заранее Люрбек с госпожой Ван-Штейнберг. И, повернувшись к наемникам, он бросил:

— Встать! Время пришло!

Швырнув на стол экю, он ушел, не слушая благодарности кабатчика, не привыкшего к такой щедрости. Злодеи застегнули свои пояса, накинули плащи на могучие плечи и вышли в темноту вслед за Люрбеком.

Выйдя на улицу, все трое надели черные шелковые маски и направились к маленькой двери в стене парка.

И все же один человек заметил их в темноте. Это был лейтенант Д'Орильи, который уже давно ходил вдоль стены, ища место, где можно было бы перебраться через нее, не испортив парадный мундир. Угол стены закрывал Д'Орильи от Люрбека и его компаньонов, — они его увидеть не могли. А темная группа преступников, напротив, оказалась в лунном свете, и маркиз мог свободно наблюдать за ними. Вдруг он услышал скрип ключа в замке. Д'Орильи увидел маленькую дверь, которая открылась и поглотила три тени, напоминавших скорее бандитов с большой дороги, чем господ, пробирающихся в парк на любовное свидание. Маркиз, несколько растерявшись, спрашивал себя, нужно ли поднимать шум, или пока подождать. Неожиданное появление этих персонажей в масках не говорило ему ничего. — Ну и что? В конце концов, это было не его дело. Какое-то странное стеснение заставило его на мгновение остановиться перед дверью, но она тут же закрылась. Он приложил ухо к стене и услышал звук шагов, удалявшихся по аллее. Не останавливаясь, Люрбек, сопровождаемый двумя подручными, слушал госпожу Ван-Штейнберг, которая сама открыла ему дверь и теперь, поспевая за ним, докладывала:

— Я приготовила все, как вы мне приказали. Я подлила снотворного в вино для слуг. Они все уже храпят, как тамплиеры. Но маркиза не одна. Она принимает визит — трех женщин.

— Каких еще женщин? — нахмурив брови, спросил Люрбек.

— Одна из них — Фавар, другая — Фикефлёр. А третья — не знаю, кто, не могла рассмотреть ее лица.

— А, неважно, в конце концов, — заключил Люрбек. — Эти три персоны не смогут помешать мне сделать то, что я намерен.

И с суровым, безжалостным видом он скомандовал сопровождающим:

— Быстрее! Время действовать!

Но голландка возразила:

— Потерпите еще несколько минут. Они все только кончают ужинать; лучше подождать чуть-чуть, пока маркиза не ляжет в постель. Когда приглашенные отправятся в свои комнаты, а маркиза вернется в свой будуар, вы сможете проскользнуть за портьерами в ее спальню. Остальное зависит от вас.

Люрбек прислушался к разумному совету. Хотя ему придется иметь дело только с женщинами и их сопротивление не могло быть опасным, он не хотел завязывать борьбу, так как его могли узнать. Роковой удар, предназначенный маркизе, нужно было нанести быстро и в полной тишине, так как ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы труп обнаружили раньше, чем на следующее утро.

Негодяй Люрбек сделал знак своим людям, и они тихо, крадучись, двинулись вдоль живой изгороди к замку, тщательно избегая мест, освещенных луной.

Как и объяснила Люрбеку госпожа Ван-Штейнберг, ужин маркизы с гостями был только что окончен, и маркиза, уже немного усталая, сказала:

— Сейчас я велю проводить Фанфана в его тайное убежище.

Фанфан, который снял было свой маскарадный костюм и оставался в мундире, спросил:

— Разрешите ли вы мне, мадам маркиза, снова надеть женское платье?

— О, да! — воскликнула Перетта, — надо ведь непременно соблюдать наш секрет, чтобы никто не мог узнать Фанфана.

— Это верно, — одобрила ее маркиза, дергая за шнурок звонка, который напрасно трезвонил в молчании комнаты для прислуги, превратившейся во дворец Спящей Красавицы.

Все слуги храпели наперебой, уткнув носы в тарелки… И все-таки один из мажордомов, чуть менее поддавшийся снотворному, чем остальные, услышал нетерпеливые звонки, с каждой минутой все более настойчивые, с трудом поднялся и, смутно понимая сквозь затуманенное снотворным сознание, что госпожа маркиза уже сердится, качаясь, вошел в гостиную.

Госпожа де Помпадур, видя, что он бормочет заплетающимся языком нечто совершенно бессвязное, прогнала его, считая, что он абсолютно пьян. Тут прибежала первая камеристка и закричала, изображая самое искреннее негодование:

— Мадам, вся служба чудовищно пьяна!

Маркиза с достоинством ответила:

— Завтра мы позаботимся о том, чтобы прогнать всех вон и заменить этих пьяниц другими людьми! Скажите, павильон Дианы подготовлен, как я вам приказывала?

— Да, мадам!

— Будьте добры, проводите эту даму, — приказала маркиза камеристке, показывая на Фанфана, который к этому времени предусмотрительно опустил вуаль и, небрежно обмахиваясь веером, совсем прикрыл лицо.

— Пойдемте, мадам, — пригласила Фанфана голландка, которая была довольна: она надеялась раскрыть инкогнито таинственной незнакомки.

Фанфан последовал за ней, но перед этим исполнил самый церемонный реверанс перед маркизой и метнул лукавый и нежный взгляд своей сияющей невесте.

В спальне фаворитку короля уже ждали, спрятавшись за тяжелыми шторами, Люрбек и двое его подручных…

 

Глава XVII

НЕОЖИДАННАЯ ПОМОЩЬ

Павильон Дианы, который возвышался слева от дворца под прямым углом к главному зданию, был так назван потому, что перед его фасадом и лестницей с позолоченными перилами стояла великолепная статуя юной охотницы. Это очаровательное и уютное небольшое здание состояло из вестибюля и двух гостиных внизу, а в бельэтаже имелись две спальни и один будуар, меблированные и декорированные с тончайшим вкусом.

Когда Фанфан вошел в одну из спален, сопровождаемый камеристкой, державшей в руке горящий светильник, он невольно подумал: «Какое восхитительное гнездышко для влюбленных!» Кивком головы он молча поблагодарил камеристку, и она тотчас же удалилась, так и не увидев лица странной особы.

Шпионке Люрбека очень хотелось остаться, чтобы раскрыть инкогнито незнакомки, даже не потому, что она чуяла какую-то опасность, а потому, что ей самой все надо было знать — разве не для того она была здесь, чтобы все выведать и все разнюхать? Но у нее было слишком много дел во дворце, и, чтобы не задерживаться, она решила пока отложить выяснение, так как считала его делом второстепенным. И она испарилась, оставив Фанфана в восхищении от проведенного им дня и в мечтах о завтрашнем дне, который он представлял себе еще более счастливым.

Не снимая своей дамской «оболочки», первый кавалер Франции прошел в будуар и вышел на балкон, который находился прямо перед окнами замка. Тут на его губах появилась улыбка, так как он увидел в одном из окон фасада две настоящие китайские тени, четко просвечивающие сквозь легкие занавески. Это были госпожа Фавар и мадемуазель де Фикефлёр, которые, вернувшись в комнаты, предоставленные им маркизой, начинали переодеваться на ночь.

Увидев стройный и изящный силуэт своей невесты, Фанфан не удержался и послал ей воздушный поцелуй, который невидимый Купидон должен был поймать на лету и на крыльях донести до золотых кудрей прелестной Перетты.

Но тут же его внимание было привлечено новым появлением движущихся теней. Он увидел, как маркиза де Помпадур, перед которой шла ее камеристка, вышла из туалетной комнаты, чтобы пройти в спальню. Вдруг маркиза остановилась, отскочила назад, открыла дверь туалетной комнаты и заперлась там, увидев угрожающие ей шпаги.

В ночи раздался крик:

— Ко мне! Сюда! На помощь! Тут убийцы!

«Ого! Я вижу, что нужна моя помощь!» — подумал юноша.

И, не теряя ни секунды, не вспомнив о внутренней лестнице и о своем виде, Фанфан, подобрав юбки, спустился по перилам балкона и соскользнул вниз, а затем по карнизу, шедшему вокруг первого этажа, проник во дворец.

В это время в личных покоях фаворитки короля происходила кровавая драма.

Не стоит описывать, каковы были изумление и ужас маркизы де Помпадур, когда, войдя в спальню, она заметила, что за занавесками алькова стоят, уже нацелив на нее шпаги, двое наемников.

Пока госпожа Ван-Штейнберг, тоже испуганная, замерла неподвижно, маркиза, к счастью, не потеряв присутствия духа, отпрянула и успела вернуться в туалетную комнату и запереть за собой дверь. И очень вовремя, так как острия двух шпаг, которыми бандиты владели с необыкновенным мастерством, вонзились в створку двери.

Люрбек не смог удержать крика ярости, а госпожа Ван-Штейнберг тихо сказала ему по-немецки:

— Там есть еще одна дверь, которая выходит в коридор.

— Сюда, люди! — приказал Люрбек своим пособникам, решившись кончить задуманное любой ценой.

И он вместе с ними бросился в коридор в тот самый момент, когда туда же вбежали, привлеченные криками и перепуганные, госпожа Фавар и Перетта. Увидев идущих на них мужчин в масках и со шпагами наголо, актрисы в ужасе вернулись в свою комнату и заперли дверь изнутри на два оборота, а Люрбек, не обращая на них никакого внимания, изо всех сил старался открыть другую дверь в туалетную комнату маркизы. Но госпожа де Помпадур успела закрыть и ее на задвижку. — Разбить дверь! — закричал шпион. — Тогда бандиты ударами кулаков и сапог стали атаковать довольно хрупкую преграду.

Маркиза, полуобнаженная, растрепанная, дрожащая, смотрела, как дверь начинает поддаваться под мощными ударами убийц. Их лица в масках уже виднелись в отверстие. В глубине коридора кто-то — это была госпожа Ван-Штейнберг — освещал им путь, а Люрбек подбадривал их криками и жестами. И маркиза, сложив руки и считая, что пришел ее последний час, закричала:

— Пощадите! Я отдам вам мои драгоценности, все мое состояние! Пожалейте, не убивайте меня!

Ответом на эту мольбу был лишь злобный смех. Но вдруг маркиза, уже почти в обмороке, услышала звон оконного стекла. В окне появилась чья-то рука, которая отодвигала задвижку, а затем в сыплющихся осколках стекла появился Фанфан, который уже забыл про свое женское платье. Одним прыжком он оказался рядом с маркизой, а она, узнав его, издала крик облегчения. Тогда наш предусмотрительный герой, помня, что он не должен быть узнан ни бандитами, ни кем-нибудь другим, мгновенно погасил свечи. В этот миг дверь разлетелась и двое бандитов, освещенные уже только светом луны, ворвались в комнату.

У Фанфана оружия не было. Он начал с того, что опрокинул стол на ноги разбойникам. Потом, схватив два стула, бросил их им в головы, и они с разбитыми физиономиями зарычали от боли.

Люрбек, ошеломленный неожиданным сопротивлением и спрашивая себя, кто эта неизвестная женщина, которая обнаружила гибкость, ловкость и силу гвардейца, обнажил шпагу…

Но юноша, размахивая табуреткой, как щитом, и своим телом защищая маркизу, скрывшуюся за портьерой, осыпал градом ударов бандитов, швыряя в них все, что попадалось под руку. Но, несмотря на отвагу и пыл, он уже не мог справиться с тремя вооруженными мужчинами и вот-вот пал бы, убитый ударом шпаги, как из коридора раздался голос:

— Держитесь! Я иду на помощь!

Это был лейтенант Д'Орильи. Он услышал отчаянные крики маркизы о помощи и, сообразив, что люди в масках, которых впустили в парк, пошли в настоящую атаку на хозяйку замка, быстро подвел лошадь к стене парка, и, вскочив ей на спину, перебрался через стену. Там он увидел открытую дверь, оставленную голландкой как путь к отступлению для Люрбека и его помощников, бросился внутрь, пробежал по лестнице наверх и там встретился лицом к лицу с госпожой Ван-Штейнберг, а та, увидев его, сочла своевременным упасть в глубокий обморок.

Так, со шпагой в руке, офицер напал с тыла на троих убийц, и те, ошарашенные его нападением, повернулись к нему лицом и стали драться с ним. Фанфан, воспользовавшись чудесным и неожиданным вмешательством, продолжал кидать в них разными тяжелыми предметами. Но вот шпага Д'Орильи проткнула грудь одного из нападавших и ранила в запястье самого Люрбека, который, стиснув зубы, чтобы не закричать, и чувствуя, что его партия полностью проиграна, поспешил убраться вон вместе с подручными, один из которых висел на руках у другого.

Д'Орильи вошел в комнату, освещенную только слабым светом луны. Он не заметил маркизу, полумертвую от страха и почти полностью закрытую шторой, и с трудом различил только фигуру женщины, то есть Фанфана, который в темноте не узнал своего соперника.

Молодой офицер, уверенный, что находится рядом с маркизой, галантно преклонил колено и, приподняв треуголку, украшенную белыми перьями, почтительно произнес:

— Мадам, я горд и счастлив, что смог спасти вам жизнь.

Фанфан, узнав голос того, кого он считал своим смертельным врагом, мгновенно подобрал свои юбки, выпрыгнул в окно и исчез в тени парка. Д'Орильи обалдело кинулся к окну и свесился вниз. Он увидел в одной из аллей троих мужчин в масках, спешивших к двери в стене, потом, в другой аллее, заметил женскую фигуру, которая странной, непохожей на женскую, походкой стремглав мчалась к стене замка…

В этот момент маркиза, уже придя в себя от напряжения, вышла из своего убежища за шторой и появилась перед лейтенантом. Тот, сконфуженный своей ошибкой, воскликнул:

— Мадам, вам больше нечего бояться. Разбойники скрылись. Но я должен их догнать во что бы то ни стало!

Он вышел в коридор, еще возбужденный боем, и прошел мимо госпожи Фавар и Перетты, которые решились высунуть головы из дверей своих комнат, не узнав ни одну, ни другую, Он спустился по лестнице, прошел через вестибюль и быстро выбежал в парк, когда Люрбек с пособниками уже вышли через маленькую дверь в стене, так как госпожа Ван-Штейнберг оставила ключ в замке. Они успели перешагнуть через порог, но в этот момент один из бандитов, тяжело раненный Д'Орильи и ползший еле-еле, согнувшись вдвое от боли, упал, изо рта его хлынула кровь и он умер, распростертый на гравии аллеи, окружавшей стену парка.

Шевалье де Люрбек наклонился над ним, посмотрел при лунном свете ему в глаза, пощупал руку и, определив, что этот его помощник как раз сейчас отправляется к реке Ахерону, сказал другому:

— Он мертв, и его тело будет нам мешать в пути. Оставим его здесь.

Его компаньон залез к мертвому в карман, достал оттуда кошелек, взял его себе, а потом на спине оттащил труп в заросли и бросил его там. Ветки шиповника мрачно хрустнули под тяжестью тела, и это было как бы единственное надгробное слово над телом неизвестного злодея, погибшего за двести пистолей.

Не заботясь о нем более, Люрбек и второй убийца вышли за пределы парка и нашли своих лошадей, привязанных к деревьям на некотором расстоянии от стены. Они сели верхом, пришпорили лошадей, пустились в галоп и исчезли во тьме.

Фанфан, не слыша больше шума, хотел выйти из чащи, где спрятался ненадолго, но в этот момент узнал лейтенанта Д'Орильи, шедшего быстрым шагом в его сторону. Он заметил ветку дерева, свисавшую над местом, где он притаился, схватил ее, наклонил к себе и, подпрыгнув, когда она разогнулась, вскочил на верх стены, затем спрыгнул с нее и, поехав по насыпи, спустился вниз, разорвав в клочья свое нарядное шелковое платье.

Маркиз видел эти поразительные акробатические упражнения и, заинтригованный пуще прежнего, сбросил мешавшую ему шпагу, тоже, в свою очередь, взобрался на дерево и прыгнул на ребро стены. Тут он увидел таинственную незнакомку, которая отвязала его лошадь, с невероятной ловкостью вскочила на нее верхом и пустилась галопом по дороге, посеребренной отблесками луны…

Совершенно обескураженный, Д'Орильи, показав кулак вслед всаднице, мгновенно исчезнувшей в потемках, вскричал:

— Ну, погоди, я все равно узнаю, кто ты, черт бы тебя побрал! Умру, а узнаю!

 

Глава XVIII

УЛИКА

Маркиза де Помпадур, госпожа Фавар и Перетта де Фикефлёр, еще не оправившись от ужасных волнений, пережитых за ночь, окружили госпожу Ван-Штейнберг, которая уже сочла своевременным очнуться, и стали одолевать ее вопросами; в это время снова появился Д'Орильи. Он был без шляпы, в разорванной одежде, и лицо его было красно от еле сдерживаемого гнева. Он так и не догнал странную мужеподобную особу, приведшую его в полное изумление необыкновенной ловкостью и ускакавшую неведомо куда на его лошади.

Увидев его, Перетта в страхе вскричала:

— Господин Д'Орильи!

Госпожа Фавар успокоила ее быстрым и строгим взглядом и подошла к лейтенанту, скромно остановившемуся поодаль от группы женщин.

Маркиза де Помпадур теперь уже совсем овладела собой и заявила ему с благодарностью, к которой примешивалась доля презрения:

— Сударь, я выражаю вам бесконечную признательность за ваше мужественное вмешательство в события. Благодаря вам эти дамы и я избежали смерти и спаслись от бандитов, собиравшихся нас убить. Тем не менее, могу ли я спросить вас, каким образом вы оказались в моем доме в столь необычный час?

Д'Орильи, отдавая себе отчет в том, что момент был совсем не подходящий для уловок, без запинки ответил:

— Мадам, меня сюда привела любовь. Я честно признаюсь и прошу у вас прощения за свой поступок, но я приехал в надежде увидеть ту, кого люблю!

И, устремив пламенный взгляд на Перетту, которая укрылась от него в объятьях госпожи Фавар, он сказал дрожащим голосом:

— Я счастлив, что судьба позволила мне принести вам пользу, мадемуазель!

Возмущенно вскинув головку, невеста Фанфана запальчиво ответила:

— Сударь, я не имею права благодарить вас! Я не могу забыть и никогда не забуду, что вы послали невинного человека на казнь!

Д'Орильи не ответил, но лицо его исказилось, и злой огонь сверкнул в его глазах…

Желая положить конец этой тягостной сцене, маркиза де Помпадур вмешалась в нее.

— Я еще раз благодарю вас, господин Д'Орильи, за ваше своевременное и храброе вторжение и не забуду, что обязана вам жизнью. Но… я думаю, что теперь опасность уже миновала.

Молодой офицер сразу понял, что эта фраза была замаскированным, но твердым приглашением удалиться. Чувствуя, что настойчивость была бы не только неуместна, но и неразумна, он почтительно попрощался с маркизой и ушел, не осмелившись еще раз взглянуть на Перетту, смотревшую на него с презрением.

Проходя по коридору, Д'Орильи заметил на полу что-то блестящее. Он, не раздумывая, нагнулся и поднял маленькую вещицу. Это был брелок с припаянным к нему куском оборванной цепочки. На его чеканной крышке была изображена саламандра, скрючившаяся в позе зашиты. Под ней был выгравирован девиз по-английски: «J cross the fire» — «Я иду сквозь огонь»… Молодого человека охватило странное подозрение: он определенно уже где-то видел эту безделушку, в чьих-то руках… Кому она могла принадлежать? Он пытался вспомнить и не мог… Надо было поискать, подумать… Он заинтересованно разглядывал брелок, перебирая воспоминания, — но тщетно. В это время в коридор из будуара вышла госпожа Ван-Штейнберг. Д'Орильи зажал брелок в ладони и пошел дальше. Бандиты оставили маленькую дверь в парке полуоткрытой. Лейтенант быстро вышел через нее и отправился добывать новую лошадь вместо той, что была похищена неизвестной амазонкой. В соседней корчме лошадей не было, и кабатчик, внезапно разбуженный на рассвете, не мог ему предложить ничего, кроме старого, полупарализованного ослика. Лейтенант, совершенно разъяренный, должен был идти пешком не меньше двух лье до ближайшей почтовой станции. Пока он брел в полутьме, он думал уже не о Перетте, а о брелке, который, может быть, дал бы ключ к разгадке покушения.

— Саламандра… Саламандра… Где я мог видеть эту вещицу? — повторял он без конца.

И вдруг у него вырвался крик: — Люрбек! — В его голове все как бы осветилось. Сомнения еще одолевали его, но — нет! — он определенно видел брелок в руках шевалье. Сначала он пытался отбросить эту мысль. Но чем больше он размышлял, тем отчетливее убеждался в том, что это правда, — многие воспоминания подтверждали тягостный факт. Еще совсем недавно Люрбек хвастливо показывал ему безделушку, говоря, что она была ему подарена одной английской дамой, когда он ездил в Лондон. Ему, только ему мог принадлежать брелок — и никому другому! И это было разоблачение!

Спрашивая себя, что могло заставить его друга стать преступником и напасть с оружием на любовницу короля, Д'Орильи пришел к выводу: необходимо было раскрыть тайну, и как можно скорее! Он добрался до Бург-ля Рэн, нашел почтовую станцию и стал стучать кулаками в дубовые ворота. Неповоротливый конюх, зевая, медленно открыл замок, и Д'Орильи бросил ему десяток экю. Слуга с удивленным и усталым лицом пошел запрягать лошадь. Стук его сабо заглушала солома конюшни. Маркиз, дрожа от нетерпения, услышал ржание. Затем появился фонарь, проткнув темноту тусклым лучом. Тень лошади, невероятно выросшая в боковом свете, возникла во дворе, как гигантский зверь из Апокалипсиса.

Пропел петух, объявляя начало дня. Офицер вскочил в седло и, яростно пришпоривая лошадь, поскакал по дороге на Орлеан, к воротам Парижа.

Подъехав к дому в половине восьмого утра, Д'Орильи не поверил собственным глазам: он увидел свою лошадь, запряженную и привязанную к кольцу в стене рядом с воротами. Было совершенно ясно, что вор привел лошадь к дому в целости и сохранности, и — это было совсем уже поразительно! — позаботился снять попону, привязанную к седлу, и укрыть ею круп животного, чтобы оно не простудилось!

— Господи, Боже мой! — вскричал маркиз. В нем боролись противоположные чувства: он был, с одной стороны, доволен, что лошадь вернулась, с другой — разъярен тем, что над ним кто-то еще и посмеялся.

— Мне начинает казаться, что я нечаянно впутался в весьма необычную интригу, — пробормотал он. — Но я скоро все выясню, и горе тому, кто подшутил надо мной!

Ну, а теперь вернемся к Фанфану.

Покрыв галопом расстояние в поллье, первый кавалер Франции, уверенный, что получил существенное преимущество над Д'Орильи, и не желая загнать замечательную лошадь, хотя и принадлежащую врагу, замедлил аллюр и, перейдя на шаг, сбросил предметы женского туалета, чтобы в столице не привлекать внимания дозорных, которые, надо полагать, были бы удивлены, увидев верхом странную амазонку. Он, вещь за вещью, закинул в придорожную канаву парик и все остальное под утреннее пение сойки, которая начала оглушительным чириканьем дневной концерт деревенских птичек. Фанфан, понимал, что рискует, дерзко появляясь в людных местах, но без помех проехал заставу и, спокойно привязав лошадь к железному кольцу в стене у ворот, где Д'Орильи позже ее и обнаружил, направился к дому госпожи Фавар.

Сиди-Бель-Касим, негр-слуга госпожи Фавар, выходил из мансарды, собираясь совершить утреннюю молитву; он услышал громкие удары молотка у входной двери, Прыгая через три ступеньки, он, оглохнув от шума, не мог понять, кто стучит и должен ли он открыть дверь такому буйному визитеру в столь ранний час. Он приоткрыл задвижку и увидел сквозь решетку Фанфана, который уехал накануне в карете, переодетый женщиной и вместе с хозяйкой, а теперь явился один, пешком, в мужских панталонах и жилете, но без куртки. Он успокоился, но еще не соображая, как надо себя вести, открыл дверь и с дурацким смехом закричал вошедшему визгливым голосом:

— Мадам нету!

— Я это прекрасно знаю, дурень, — ответил Фанфан. — Но она передала мне приказ для тебя: ты должен меня спрятать.

Негр соображал туго. Он, вытаращив глаза, пялился на Фанфана, который казался ему каким-то колдуном: то он — женщина, то — мужчина! А теперь еще требует чего-то непонятного! Он забормотал:

— Моя нет тебя прятать, моя тебя не знать!

Фанфан пригрозил ему, приложив кулак к его сплюснутому носу. Тот в ужасе нырнул за большой старинный сундук в передней. Глядя на сундук и на негра, стучащего зубами от страха, Фанфан улыбнулся и стал тереть себе подбородок. Это было признаком того, что у него зарождалась какая-то новая идея. Он подошел к слуге, схватил его за куртку, вытащил из-за сундука и стащил с лестницы на несколько ступенек вниз. Тогда, продолжая держать за шиворот совершенно растерявшегося слугу, он сказал ему тоном, не допускающим никаких возражений:

— Будешь меня слушаться, — получишь десять экю. А если будешь дальше придуриваться, получишь сто ударов палкой. Понял?

— Буду слушаться! — заорал негр, падая на колени.

У Фанфана возникла какая-то новая стратагема. Что он мог придумать?

 

Глава XIX

РАССЛЕДОВАНИЕ

Хотя конец ночи в замке Шуази уже не был таким бурным, как ее начало, ради истины следует сказать, что ни маркиза де Помпадур, ни госпожа Фавар, ни юная Фикефлёр не спали ни минуты.

В то время как фаворитка короля спрашивала себя, кто бы могли быть три бандита, покушавшиеся на ее жизнь, и терялась в догадках, Перетта, в глубокой тоске и тревоге, непрерывно твердила, вздыхая:

— Что с Фанфаном?

Маркиза, уже обретя свое обычное присутствие духа, ответила ей:

— Я видела его в деле. И нисколько не беспокоюсь на его счет. Он всегда сумеет выйти из положения. Но, впрочем, я не забуду службу, которую он мне сослужил, и в любом случае он может на меня рассчитывать. Ведь если бы не неожиданное появление господина Д'Орильи, отважный юноша не смог бы еще долго выдерживать натиск двух вооруженных разбойников, несмотря на мужество и ловкость, поистине достойные восхищения. Несомненно, что я была бы безжалостно убита.

— О, мадам, — вскричала Перетта, — как вы добры, что так говорите! Теперь я уверена, что благодаря вашему высокому покровительству Фанфан будет защищен от врагов!

Появилась госпожа Ван-Штейнберг с сообщением, что прислуга начинает выходить, как она выразилась, «из состояния опьянения, в которое эти мародеры были погружены».

Маркиза де Помпадур тут же воспользовалась этим сообщением, чтобы отправить в Париж лакея, который был в менее одурелом виде, чем его сотоварищи, дабы он срочно доложил начальнику полиции о покушении, жертвой которого она стала.

Когда посыльный маркизы добрался до места назначения, господин Д'Аржансон уже уехал в Версаль, где он должен был присутствовать при утреннем выходе короля и сделать ему, как и ежедневно, доклад о событиях минувшего дня. Его первый секретарь, господин Фегреак, очень взволнованный тем, что ему сообщили, поспешно направился в Шуази в сопровождении своих лучших сыщиков, собираясь немедленно начать расследование.

Все слуги единодушно утверждали, что в тот вечер не выпили ни капли больше обычного. Толстый повар, отличавшийся большой чувствительностью к вкусовым ощущениям, сказал, что накануне вечером почувствовал, что у вина несколько необычный вкус, но уснул, не успев никому об этом сообщить. Тогда сразу же начали обследовать кувшины с вином — там на дне оставалось некоторое его количество. Господин Фегреак, пригубив вино, признал, что оно действительно имеет привкус горечи, о котором говорил повар.

— Ясно, что чья-то преступная рука тайно подлила снотворного в кувшины, — заключил он.

Когда стали спрашивать госпожу Ван-Штейнберг, она сделала большие глаза и объявила, что понятия об этом не имеет. Тогда заместитель Д'Аржансона стал допрашивать каждого из слуг по отдельности, тем более, что один из них уже приходил к нему и что-то хотел сказать по секрету. После этого на его лице появилось выражение удовлетворения, и он, сопровождаемый одним из своих полицейских, отправился напрямик к аллее, ведущей к маленькой двери в парке. Они прошли ее, осмотрели все вокруг и обнаружили в густых зарослях за стеной парка труп злодея, убитого Д'Орильи и брошенного сообщниками. Тело было уже холодным и окостенело. Под сорванной маской белело безжизненное лицо. Рядом с телом, на листве обнаружили пятно застывшей крови. И следы вокруг него свидетельствовали, что сообщники тащили труп, а потом бросили, так как торопились скрыться. Господин Фегреак выпотрошил карманы убитого и извлек оттуда несколько предметов, ничего не дававших следствию: кусок веревки, перочинный нож, несколько су, витую свечку, огниво и трут. Никаких бумаг, по которым можно было бы установить личность убитого, при нем не было. Грубое белье и рваная одежда из толстого сукна говорили о том, что он был очень беден.

Фегреак поднялся и сказал:

— Отнесите тело в замок и не забудьте захватить с собой эти вещественные доказательства, — и он показал на кинжал и шпагу бандита.

С удовлетворенным видом Фегреак велел своим людям продолжать расследование, вышел на дорогу к замку и попросил разрешения быть принятым немедленно госпожой маркизой, дабы тут же доложить ей об открытии, которое он сделал, и о выводах, из него проистекающих.

Маркиза де Помпадур в это утро находилась в очень скверном настроении. Воспоминание об опасности, которой она подверглась, вызвало у нее больше гнев, чем испуг. И, пока госпожа Ван-Штейнберг с помощью двух служанок надевали ей на плечи изысканный пеньюар цвета мов, расшитый жемчугом, она все время невольно восстанавливала в памяти сцену вторжения бандитов и спрашивала себя, кто из ее врагов решился убрать ее с дороги. Чем больше она обдумывала детали нападения, чем яснее ей становилось, что обычные грабители никогда бы не решились, да и не могли бы проникнуть в замок так дерзко. Надо было искать другие версии. Но кто же все-таки? Полиция должна была раскрыть эту тайну.

Мажордом, важный, как советник парламента, возгласил прибытие господина Фегреака. Тот вошел, сделал глубокий поклон и попросил маркизу благоволить пригласить к ней в гостиную госпожу Фавар и госпожу Фикефлёр, которые тоже присутствовали при ночном нападении. Когда обе дамы пришли, секретарь попросил их подробно рассказать, что они видели и слышали ночью. Те сделали это весьма охотно.

— Вы совершенно уверены, — настойчиво спросил представитель Д'Аржансона, — что видели трех человек в масках?

— Абсолютно.

— Это именно так, как я и думал, — заключил с важным видом следователь.

Затем, повернувшись к маркизе Помпадур, он спросил:

— Могли ли бы вы, мадам, дать мне описание этих трех человек?

Фаворитка ответила:

— Комната была погружена в полную темноту, и я могу лишь повторить то, что рассказали вам эти дамы. Их было трое. Так как они были в масках, разглядеть их лица я не смогла. Но мне показалось, что один из них был знатного происхождения.

— Прекрасно! — торжествующе вскричал Фегреак. -Я полагаю, мадам, что могу заверить вас: ключ к тайне у меня в руках.

— Как, уже?

— Мы нашли тело одного из бандитов.

При этих словах госпожа Ван-Штейнберг почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Усилием воли и огромным напряжением нервов ей удалось овладеть собой. А полицейский продолжал:

— Мы установили, что это за человек. Он — простолюдин. Таким образом, мадам, мы находим, что имеем дело со случаем кражи со взломом. Преступники, уверенные в том, что вы не живете в замке, захотели приобрести драгоценности, находящиеся в вашей комнате, и, растерявшись от вашего неожиданного появления, бросились на вас, чтобы избавиться от свидетелей, причем вполне возможно, что они даже вас не узнали.

Камеристка вздохнула с облегчением. Выводы Фегреака сняли камень с ее души.

Маркиза де Помпадур ответила тоном, полным иронии:

— Таким образом, сударь, вы полагаете, что эти люди были обычные воры? Но я, напротив, твердо уверена, что эти негодяи имели определенную цель — убить меня!

— Мадам, позвольте мне в этом усомниться!

— Что ж, у вас своя версия, сударь, у меня — своя. Вы можете быть свободны.

Расстроенный ее ответом, секретарь повиновался, бормоча:

— Во всяком случае, мадам маркиза, мы непременно выясним, кто сообщники убитого, и доложим о результатах расследования лейтенанту полиции, который, разумеется, лично будет руководить дальнейшими розысками.

Когда Фегреак удалился, маркиза услала госпожу Ван-Штейнберг и сказала госпоже Фавар:

— Этот болван решительно ничего не понял. Я убеждена, что покушение было задумано давно и готовилось заранее. Но я скажу все королю. Необходимо, чтобы истина была раскрыта до конца.

— Мадам, — ответила актриса, — я совершенно согласна с вами. Очень рассчитываю на то, что виновных найдут и арестуют и что они будут наказаны, как того заслуживают. Но, мадам, приближается утро, и я прошу вашего разрешения уехать к себе домой и выяснить, что произошло с нашим Фанфаном. Мы не должны допустить, чтобы он проявил неосторожность.

— Поезжайте! — воскликнула маркиза. — И поблагодарите его от меня еще раз. Он — храбрый мальчик, и я желаю ему всяческой удачи!

Обе дамы почтительно откланялись, поцеловали руку маркизы и поспешно отправились к своей карете; лошади уже ржали в упряжке у главного входа в замок.

Оставшись одна, маркиза де Помпадур подошла к окну. Она поглядела на роскошный парк перед окнами замка, вздохнула и сказала, глядя вдаль взглядом, полным ума и лукавства:

— Мое бегство в Шуази могло бы дорого мне обойтись. Но зато теперь, я уверена, оно даст мне много преимуществ!

 

Глава XX,

в которой Бравый Вояка убеждается, что шелковая веревка куда надежнее, чем все хитросплетения сочинителя пьес

Маршал Саксонский приехал в свой замок Шамбор после тяжелого и утомительного путешествия. Как только он обосновался в великолепном поместье, подаренном ему королем в благодарность за его заслуги, его сразу же охватила скука, и результатом ее было то, что темпераментный воин начал почти непрерывно ощущать приступы подагры, а вскоре они перешли в непрерывную мучительную боль.

В то утро, после бессонной ночи, он сидел в своем рабочем кабинете, украшенном портретами знаменитых королей Франции. Вытянувшись в глубоком кресле, положив забинтованную ногу на табурет, в парике, надетом кое-как, и все время морщась от боли, он с выражением нарастающей ярости наблюдал за своим домашним врачом, доктором Жеромом-Гиацинтом Симоненом, который сидел с тревожным выражением лица в нескольких шагах от него, и его тощий профиль вырисовывался на фоне окна.

Этот ученый врач, которого называли просто Симонен, был маленький человечек с невзрачной внешностью и слезящимися глазами, непрерывно моргающими за стеклами огромных очков в костяной оправе. На нем был плохо напудренный грязно-серого цвета парик, пряди которого спускались с обеих сторон худого лица. Глядя на него, хотелось сравнить его с маленьким спаниелем, делающим стойку перед большим догом, лежащим на подстилке.

Доктор Симонен ждал, пока маршал перестанет ворчать; воспользовавшись паузой, он решился заговорить:

— Господин маршал, этот приступ — второй за последние два месяца, и я очень обеспокоен…

Маршал ответил ему свирепым взглядом.

— Господин маршал, — продолжал врач, — надо было бы, хотя бы пока длится приступ, отказаться от вина, от крепкого спиртного, от дичи, от говядины, от жареного и от сладкого…

— И еще от чего?! — зарычал военачальник.

— Нужно питаться, — советовал робко и терпеливо врач, — овощным бульоном три раза в день.

— Гром и молния!

— Вы много едите и, особенно, много пьете, господин маршал…

— Дьявольщина! — ревел маршал громовым голосом. — Ты меня считаешь пьяницей, что ли?

И, схватив с табурета палку, он, уже вне себя от гнева, хотел поколотить бедного врача. Тот, достаточно хорошо знакомый с взрывами своего неукротимого пациента, уклонился от удара и воздел длани к небу, призывая в свидетели собрата по медицине, Эскулапа. Маршал уже чуть-чуть приподнялся, чтобы броситься за Ним, но это усилие вызвало такую резкую боль, что он в изнеможении упал в свое кресло, продолжая рычать, и вскоре немного утих.

Выбегая из кабинета с опущенной головой, несчастный доктор налетел на лакея и сбил с него парик. Но и это не остановило его. Он кинулся в комнату стражи с такой стремительностью, словно на нем горело платье.

Невозмутимый лакей поправил парик, подождал, пока маршал перестал клясть всех богов и чертей, — а их было много! — затем, пользуясь минутой передышки, открыл дверь и объявил:

— Управляющий труппой госпожи Фавар просил оказать ему честь быть принятым господином маршалом.

Услышав любимое имя, Морис Саксонский сразу сменил гнев на милость и почти веселым голосом приказал:

— Ну, ладно, бездельник, пригласи этого чудака сюда!

Бравый Вояка, проехав без единой остановки весь путь, в самом деле прибыл в Шамбор. Еще вчера, выйдя из тюрьмы Фор ль'Эвек, он покинул Париж на почтовой лошади, рассчитывая переночевать в какой-нибудь гостинице и продолжить путь на следующее утро. Но неожиданный случай ему помог. В Этампе, когда он приготовился к заслуженному отдыху в гостинице «Оловянное блюдо», рядом с ним за столом оказался капрал экипажа, который осуществлял регулярную связь между генеральным штабом и Шамбором. Ветеран и солдат за кружками пенистого вуврэ сразу же познакомились. И кавалерист, который вынужден был ездить по ночам на перекладных и рад был случайному попутчику, предложил старику, поскольку тот тоже направлялся в Шамбор, поехать с ним вместе. Письмо, которое вез Бравый Вояка, было официально адресовано маршалу, что позволяло ему получить в любое время суток лошадей, нужных для его доставки. Хотя старик устал, но предложение принял с энтузиазмом, так как очень хотел прибыть как можно скорее к месту назначения. Таким образом, они вдвоем путешествовали при лунном свете, внося разнообразие в монотонность ночной езды старыми военными шуточками, которые были в ходу во все времена во французских войсковых частях.

Итак, Бравый Вояка, весь в пыли, с болью в пояснице, ждал аудиенции у маршала. Старый солдат с восхищением и почтением рассматривал величественное старинное оружие и доспехи, развешанные по линеечке на стенах огромной комнаты охраны, и говорил себе, что ему повезло жить в эпоху, когда все это громоздкое железное снаряжение больше не нужно, чтобы выполнить столь срочное поручение. В это время вошел лакей и церемонно пригласил его следовать за ним. Когда они прошли целую анфиладу комнат, слуга исчез, сказав, чтобы он вошел в кабинет маршала.

Старый ветеран входил в кабинет с бьющимся сердцем: он должен был предстать перед знаменитым военачальником, о котором вся Франция говорила с восторгом и почтением; он вошел, стуча каблуками, как во времена своей молодости, приставил руку к шляпе, отдавая честь, и опустил, встав по стойке смирно. Но, войдя, он замер, озадаченный неожиданным зрелищем. Старый солдат наивно полагал, что перед ним окажется величественный гигант, затянутый в блестящий мундир и держащий в руке маршальский жезл с золотыми звездами и шпагу в ножнах из голубого бархата. А увидел он толстого человека, закутанного в халат, с больной ногой, обернутой теплым пледом, печально и беспомощно сидящего в глубоком кресле.

— Здравствуй, милейший! — воскликнул Морис Саксонский, прервав изумленное молчание посланца. — Ты приехал от госпожи Фавар?

— Да, сударь, то есть не совсем…

— Как себя чувствует наша божественная?..

В этот момент у двери раздался дребезжащий тонкий голос, прервавший галантный вопрос маршала:

— Особенно, сударь, остерегайтесь женщин!

Маршал Саксонский, покраснев до густо-багрового цвета, похожего на темный шелк обоев, заметил своего врача, подбодренного присутствием постороннего и осмелившегося проявить профессиональную заботливость, и почувствовал новый приступ ярости.

— Ах, чудовище! Ах, мошенник! Ах, висельник! — завопил великий воин. — Мало того, что ты меня назвал пьяницей, так ты еще считаешь меня и распутником!

Палка маршала с золотым наконечником, украшенным головой Минервы, описала в воздухе широкую дугу и попала по ногам бедного Симонена, который бросился бежать прочь, окончательно убежденный в бесполезности медицинских рекомендаций.

Бравый Вояка, всегда готовый к неожиданностям, стоял неподвижно.

— Итак, — несколько успокоившись, вернулся к разговору с ним Морис Саксонский, — ты привез мне что-нибудь от госпожи Фавар?

— Нет, монсеньер, — уточнил Бравый Вояка, явно сконфуженный, — не от госпожи, а от господина Фавара.

— Ах, от господина Фавара! — проревел разочарованный поклонник, и его лицо снова нахмурилось.

— Монсеньер, — пролепетал старый ветеран, задрожав первый раз за всю свою жизнь, — муж госпожи Фавар, который оказался жертвой ужасного заговора, поручил мне передать вот эту просьбу.

Маршал резким движением вырвал из рук солдата бумагу, которую тот ему протягивал. Он мгновенно пробежал глазами письмо, написанное Фаваром в тюрьме. По мере чтения лицо его становилось все более мрачным. Бедный посланец заключенного почувствовал, что холодный пот течет у него по спине.

Маршал молчал.

«Так, так, — думал он, — я опять встречаю на своем пути — вернее, на пути к сердцу прелестной актрисы этого олуха — писателя с манерами дамского угодника, этого обольстителя, который умеет разговаривать с дамами, поскольку таково его главное времяпрепровождение! И этот несносный субъект сейчас в тюрьме. Вот и прекрасно! — Я от него избавлен. И нужно, чтобы он там оставался возможно дольше, и не в камере, только по названию, как в тюрьме Фор ль'Эвек, а в настоящей, надежной тюрьме, откуда запросто не улизнешь!»

Что больше всего подогревало гнев маршала — так это мысль, что послание вдохновлено, а может быть, даже и продиктовано Фавару прекрасной актрисой! Значит, она не только не хочет уступить моей любви, но еще и требует, чтобы я вмешался и спас своего слишком уж счастливого соперника! Ну-ну! Пусть знают, что нельзя безнаказанно шутить над маршалом Саксонским!

Мажордом отвлек его от горьких раздумий. Слуга с торжественной и серьезной миной внес в кабинет на серебряном подносе чашку травяного отвара, над которым курился пар. Церемонно поклонившись, он поставил безвкусное питье перед хозяином; тот взял чашку… Нужно заметить, что маршал ненавидел воду, даже если она была ароматизирована сушеной ромашкой. Он выпил два глотка, обжегшие ему нёбо, и в новом приступе ярости швырнул чашку в лицо лакею, который от испуга уронил на больную ногу маршала тяжелый серебряный поднос.

— Скотина! Негодяй! Убийца! Австриец проклятый! — возопил великий воин, задыхаясь и уже не находя больше бранных слов.

Потом он, ища жертву ярости, обратил взгляд на Бравого Вояку, совершенно оцепеневшего от всего происходящего.

— Подойди сюда, несчастный! — комкая письмо Фавара, приказал он. — Подойди и слушай!

И, скандируя каждый слог, он закричал:

— Ты скажешь господину Фавару, что если ему не нравится в Фор ль'Эвек, то я могу ему предоставить более комфортабельное жилье и отправить его в Бастилию!

— Господин маршал… — дрожа, начал ветеран.

— Молчи, или я из тебя выпущу потроха! — ответил Морис Саксонский, нетерпеливо дергая сонетку, чей оглушительный звон Перекрывал лепет Бравого Вояки, совершенно растерянного и уничтоженного.

На звонок прибежал ординарец. Маршал знаком велел ему сесть и, швырнув на стол письменный прибор и лист бумаги, рявкнул:

— Пишите под мою диктовку!

Бравый Вояка почувствовал, что комната стала кружиться, а пол качаться у него под ногами. Он увидел, как портреты королей двинулись вокруг него в фантастическом хороводе. Тем не менее, он сознавал, что надо уходить, и, покидая кабинет, услышал, как в кошмарном сне, медный голос маршала, который звучал, как труба:

«Господин лейтенант полиции!

Нам стало известно, что мы были тяжко оскорблены господином Фаваром, в настоящий момент находящимся в тюрьме Фор ль'Эвек по другим причинам. Мы требуем немедленного перевода названного выше лица в тюрьму Бастилию».

— Всемогущий Боже! — в отчаянии воскликнул Бравый Вояка, проходя мимо старинных доспехов, которые, казалось, смеялись над ним, надменно сохраняя неподвижность.

«Что скажет госпожа Фавар? — думал он. — Но ведь это не моя вина! Если бы господин Фавар послушался меня, он был бы сейчас на свободе…

Но все-таки я еще не сказал последнего слова. Я пообещал благодетельнице Перетты вернуть ей мужа, и я ей его верну! И даже если мне придется брать Бастилию одному, я выпущу из нее невинную жертву — Фавара!»

 

Глава XXI

После полудня, когда шевалье де Люрбек внимательно просматривал свою почту, принесенную его курьером, и левой рукой, неловко и с трудом, вскрывал печати из красного воска, так как правая рука его была забинтована и неподвижна после ночи в замке Шуази, когда его в темноте ранил Д'Орильи. Люрбек не мог не признать, что у маркиза был быстрый и точный удар, — широкий разрез, теперь закрытый корпией, рассек его крепкие мышцы. Он, все больше раздражаясь, клял свое поражение, но потом, поскольку его умение владеть собой быстро гасило гнев, опомнился и принялся за свою обычную шпионскую работу. В общем, он уже перестал волноваться по поводу происшедшего в замке Шуази. Никто, кроме госпожи Ван-Штейнберг, которая была ему беззаветно предана, не мог даже предположить, что шевалье де Люрбек, личный друг его величества Людовика XV, мог глубокой ночью вместе с двумя бандитами с большой дороги пытаться убить фаворитку короля!

Один из участников был мертв, следовательно, ничего не скажет; другой ничего не знал о богатом сеньоре, который попросил его за двести пистолей помочь ему в этом грязном деле.

Улик не было: на убитом не нашли никакой бумаги, ни любого другого вещественного доказательства, которое дало бы возможность полиции установить его личность: эти бродяги не имели привычки носить при себе для удобства чиновников ни своего генеалогического древа, ни даже свидетельства о собственном имени.

Итак, де Люрбек не стал больше думать о своем поражении, а занимался делом, когда появился лакей и объявил, что к нему пришли. Шевалье быстро разложил по порядку и прикрыл свои документы, после чего велел пригласить визитера. Появился мрачный Д'Орильи. Датчанин со всей возможной сердечностью бросился ему навстречу, но рука маркиза при пожатии показалась ему ледяной. Наступило молчание. Первым его нарушил лейтенант, холодно спросив:

— Этот предмет принадлежит вам, сударь? — он достал из кармана брелок, найденный ночью в Шуази.

— Мой, в самом деле! — несколько смущенно ответил шевалье.

— Вы знаете, где я его нашел?

— Ну откуда же? Конечно, нет! — сказал Люрбек тоном, которому он постарался придать как можно больше равнодушия.

Д'Орильи медленно отчеканил:

— В замке маркизы де Помпадур, после того как проникшие к ней в спальню ночью и покушавшиеся на нее бандиты уже сбежали.

Шпион слегка вздрогнул, но тут же, овладев собой, небрежно бросил:

— Весьма возможно! У меня, действительно, этот брелок украли не так давно.

Но даже хитрый негодяй не мог предусмотреть всего, и он забыл, что протянул другу за брелком руку в бинтах.

Не без иронии маркиз заметил:

— О, да вы ранены, сударь! Не теми ли самыми бандитами?

Датчанин не моргнул глазом. Он смерил своего собеседника дерзким взглядом, потом, помолчав, резко сказал:

— Ладно, будем говорить напрямик. У меня нет причин играть с вами в прятки. Это я был прошлой ночью в замке маркизы де Помпадур.

— Мне бы очень хотелось знать мотивы этого нападения.

— Нападения? — ответил Люрбек, подойдя к маркизу вплотную. — Вы что-то слишком поспешны в выводах, маркиз! Я просто хотел увидеть ту особу, к которой испытываю склонность.

Д'Орильи, видимо, удовлетворило объяснение, в котором было нечто правдоподобное. Кроме того, ему очень хотелось найти объяснение, как ни слабо оно звучало, преступлению, в котором ему пришлось бы обвинить старого друга. Поэтому он с облегчением вздохнул и спросил:

— Госпожу Фавар? Тысяча извинений, шевалье, простите меня, пожалуйста, ведь я не подозревал, кто был в темноте и кого я ранил шпагой! Я очень об этом сожалею.

— Я совершенно на вас не сержусь, дорогой друг! — объявил Люрбек беспечно дружеским тоном. — Там была такая кромешная тьма, что и я вас не узнал! И в ответе за все только любовь и случай, который привел к недоразумению.

Но, желая полностью рассеять и отвлечь подозрения, которые еще могли беспокоить его собеседника, Люрбек добавил с характерными для него хитростью и коварством:

— Хочу еще рассказать вам о совсем уже неожиданной встрече, которая произошла во время моей эскапады в замок Шуази.

— Какая встреча? — вскричал удивленный и заинтригованный Д'Орильи.

— Представьте себе, что благодаря соучастию одного из слуг мне удалось попасть в дом с двумя из моих людей, которых я взял для охраны. Я собирался пройти в комнату маркизы Помпадур, которую, по ошибке, принял в темноте за комнату госпожи Фавар. В это время я увидел, как из комнаты мадемуазель де Фикефлёр выходила странная особа в женской одежде, которая тут же вступила со мной в битву. Я думаю, что это не кто иной, как крепкий парень, переодетый женщиной!

— Так вы говорите, — резко спросил лейтенант, — что эта личность выходила из комнаты…

— Мадемуазель Фикефлёр.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно! Я даже добавлю, что, если бы я не боялся сказать ерунду…

— Ну, говорите же!

— Что, если бы этот тип Фанфан-Тюльпан не был расстрелян в Венсене, я бы сказал, что это был он!

— Тысяча чертей! — воскликнул Д'Орильи. — Был момент, когда и мне пришла в голову эта мысль.

— Да, но он все же был расстрелян! — подтвердил Люрбек.

— У Фанфана есть очень сильные покровители, — заметил Д'Орильи. — Кто знает, может быть, им удалось подсунуть под расстрел под его именем кого-нибудь другого?

— В общем, это не исключено, — коварно сказал шпион, — и мы весьма заинтересованы — если верить в такую возможность, — в том, чтобы разыскать вышеупомянутую личность!

— Да, разумеется, — дополнил его соображения лейтенант, — так как, кроме того, что неисполнение казни этого мятежника нанесло бы урон авторитету военной власти, он может стать для нас серьезной помехой.

— Особенно для вас! — ввернул шпион.

— Он должен быть непременно в Париже, — объявил лейтенант. — Сегодня утром, вернувшись домой, я нашел мою лошадь, которую этот тип имел наглость украсть у меня, привязанной у стены дома — наверняка, он хотел посмеяться надо мной!

— Подождите минутку! — сказал Люрбек с загадочной улыбкой.

И, усевшись за стол, он взял гусиное перо и написал на чистом листе, на котором не было никаких следов ни имени, ни звания, письмо, под коим и поставил подпись.

«Господину Д'Аржансону, начальнику полиции.

Ваше Превосходительство!

Имею честь довести до Вашего сведения, что солдат, по имени Фанфан-Тюльпан, арестованный по приказу короля за оскорбление и вызывающее поведение по отношению к вышестоящему по чину и приговоренный к расстрелу, сумел избежать казни и в данное время прячется в доме госпожи Фавар. Вы окажете услугу армии, если осмотрите этот дом и арестуете мятежника.

Почтительный и верный слуга короля. «

— Вот! — сказал Люрбек, протягивая письмо лейтенанту. — Очень часто, в обычных случаях, анонимные письма не принимаются во внимание, но всегда тщательно подбираются и хранятся полицейскими. Держу пари, что уже через час уютный дом госпожи Фавар будет иметь честь принять визит этих господ!

Д'Орильи не отвечал. Его по природе рыцарский характер, хотя и испорченный безнаказанными проказами и выходками, к которым его влекли дурные склонности, заставлял его смотреть на подобные действия, как на недостойные настоящего дворянина.

Но его злой гений, понимая, что в нем происходит, продолжал:

— Ведь, в сущности, маркиз, то, что я делаю — именно в ваших интересах. Если такой способ вам не по душе, вы свободно можете предоставить господину Фанфану-Тюльпану продолжать крутить любовь со своей избранницей.

Этих слов было вполне довольно, чтобы заглушить в душе Д'Орильи слабый крик совести.

— Вы правы, — сказал он, опуская глаза, — отправляйте письмо!

Действительно, час спустя оно было уже в руках господина Д'Аржансона, только что вернувшегося из Версаля и поставленного в курс таинственной драмы, разразившейся прошлой ночью в замке Шуази.

Господин Д'Аржансон обладал, в числе прочих прекрасных качеств, редкостной проницательностью. Он сразу же, не предаваясь длинным рассуждениям и мудрым выкладкам, интуитивно уловил связь между этими двумя фактами, по существу совсем разного характера, но имевшими в качестве действующих лиц людей, ранее связанных общими интересами… И он отдал приказ о немедленном обыске в доме госпожи Фавар. Четверо чиновников, весьма довольные возможностью вторгнуться в дом знаменитой актрисы, уже через несколько минут были перед его дверьми.

Один из них стал громко стучать бронзовым молотком в жилище столь прославленной знаменитости. Но, поскольку ему не открыли так быстро, как ему хотелось бы, он начал дубасить в дверь сапогами.

Наконец форточка в двери медленно приоткрылась, и в ней показалось лицо негра-слуги, необыкновенно черное и со смешной гримасой страха.

— Где твоя хозяйка? — с грозным видом спросил главный из явившихся.

Негр ответил знаками, что никого нет дома. Он, наверно, не умел говорить по-французски или объяснялся на нем с трудом. Но полицейский вынул бумагу, говоря тем же грубым тоном:

— Ордер на обыск!

После этого четверо агентов, перейдя от слов к действиям, оттолкнули перепуганного слугу и вошли в переднюю, пачкая пыльными сапогами обюссонский ковер госпожи Фавар. При таком внезапном вторжении негр счел разумным исчезнуть. У него, несомненно, всплыли в памяти варвары, ворвавшиеся толпой в его родную деревню, чтобы, пользуясь помощью некоей темной личности, захватить жителей и отправить на работорговый рынок жестокого губернатора Алжира. Но его порыв был остановлен неудачным случаем — он споткнулся о коврик в гостиной и упал на спину прямо перед пришельцами, которые, не обращая на него внимания, начали перерывать дом. С бесстыдством, свойственным их профессии, они щупали мебель, переворачивали вверх ногами кресла, открывали шкафы, засовывали свои грязные руки в бельевые шкафы, перетряхивали тонкое белье актрисы. Даже камины не укрылись от их тщательного обследования. Отодвигая железные таганы для дров и экраны с позолотой, они поднимали решетки и рыскали за ними, чтобы убедиться, не спрятался ли в этой щели несчастный Фанфан. Они подняли сундук, где лежал театральный реквизит, опрокинули полки с книгами, потревожили семейство мышей, устроивших себе гнездо за томами, где они обычно прятались. Спустились в погреб, не жалея бутылок со старым бургундским и выдержанным бордо, хотя те и заслуживали почтения. Но чем больше они искали, тем меньше находили. Потные, пыльные, покрытые паутиной, они не нашли ни одной живой души в безлюдном доме.

Их внимание под конец привлекли нормандские часы в коридоре. Они открыли резную дверцу с маятником внутри: медный маятник раскачивался в одиночестве. У входа в комнату для слуг стоял ларь для муки и побудил их поднять тяжелую деревянную крышку этого сооружения, полного до краев муки, из которого высовывалась бузинная трубка. Массивная доска пала обратно, подняв облако мучной пыли.

Пройдясь по комнатам слуг, они открывали все слуховые окна, выходившие на море парижских крыш, но и там не увидели ничего, кроме скрипучих флюгеров и ласточек, летающих над печными трубами.

Донос — это было для них уже ясно — был просто-напросто скверной шуткой или произведением какой-нибудь болтливой кумушки, так как дом госпожи Фавар не служил убежищем решительно никому.

Начальник собрал своих людей, и все уже собрались с ворчанием удалиться, как негр-слуга, просидевший все время на корточках в углу, вдруг вскочил, как на пружине, и кинулся в прихожую открывать им дверь. Чиновники вышли на улицу, ворча на то, что делали пустую работу, тем более что, совершая ее, они даже не получили удовольствия увидеть вблизи красивую женщину, знаменитую актрису, чьи красоту и грацию прославляла пресса. Когда они уже переступали порог дома, карета госпожи Фавар, возвращавшейся из Парижа, появилась на улице.

— Кто эти люди? — сдавленным голосом спросила Перетта, чье сердечко сжалось от страха при виде четырех человек в черном, выходящих из их дверей.

— Наверно, полицейские, — ответила актриса.

— Господи, только бы ничего не случилось с Фанфаном! — вздохнула Перетта.

«Какие еще дурные новости нас ждут?» — в тревоге спрашивала себя госпожа Фавар.

Кучер остановил карету у входа, и обе женщины соскочили со ступенек. Негр стоял за решеткой, сверкая в улыбке белыми зубами.

Кортеж полицейских скрылся за поворотом улицы. Перетта, которая с беспокойством и недоумением смотрела на негра, вдруг вскрикнула. Под ливреей, чалмой и сверкающей черной краской физиономией она увидела… « Фанфана-Тюльпана! Ее дорогого Фанфана!

— O, это ты! — пролепетала она.

— Тсс! Молчи! — повелительно прошептал «негр».

Госпожа Фавар и ее воспитанница, с трудом удерживаясь от смеха, вошли следом за ним в дом. Уже в передней, убедившись, что никаких чиновников дома нет, Перетта бросилась Фанфану на шею.

— Дорогой мой! — вскричала она. — А ты очень хорош в, таком виде!

Но она не учла, что черная кожа красится, и ее личико оказалось все в черных пятнах от нежных поцелуев. Госпожа Фавар, наконец, позволила себе громко расхохотаться, но тут же ее лицо омрачилось: она увидела, какой разгром пришельцы учинили в доме.

— Да, это был настоящий обыск, по всем правилам! — сказала она с негодованием.

— Да, по всем правилам! — подтвердил Фанфан. — Они опрокинули все, что могли, кое-что вскрыли и переломали, полезли во все шкафы, даже в каминах шарили… Нет сомнения, что Д'Орильи, с которым я подрался в Шуази, узнал меня. Но я принял меры предосторожности, а человек, уже предупрежденный, стоит десятка полицейских!

— Пойдемте со мной! — И, схватив за руки Перетту и госпожу Фавар, он повел их к ларю в передней, который полицейские только что открывали. Сундук из вишневого дерева стоял на своем месте, полный муки, но, казалось, что он как бы тихо дышал. Фанфан объяснил:

— Думаю, что в своей стране они могут часами оставаться невидимыми в таком положении.

Женщины не поняли, что он имеет в виду, и смотрели на него вопросительно. Он, улыбаясь, хлопнул в ладоши. Тогда мука начала шевелиться, и постепенно из нее вылез настоящий негр в одной рубашке, с трубкой в зубах, кончик которой только что торчал над поверхностью муки, и весь белый. Но, хотя он и дышал ртом через трубку, в ноздри бедного Бель Кассема набилась мука, и, едва выбравшись и встав на ноги, он стал чихать, да так громко и столько раз, что поднял вокруг себя целую тучу мучной пыли! Фанфан тут же увел его, к великой радости женщин, которые уже совсем успокоились и могли, наконец, отдать должное изобретательности Фанфана и посмеяться вдоволь.

На следующий день госпожа Фавар, наконец выспавшись после всех передряг, приготовилась писать письмо лейтенанту полиции с просьбой о разрешении повидать мужа, так как от Бравого Вояки не было никаких вестей. В этот момент в доме появился, усталый и мрачный, старый солдат.

— Ну, вот и вы, наконец! — вскричала актриса. — Ваше отсутствие уже начало меня не на шутку тревожить! Я стала думать, что с вами случилось что-нибудь неприятное или даже опасное!

— Ах, мадам! Не говорите об этом! — жалобно вскричал Бравый Вояка: на лице его было отчаяние. И он, вытирая лоб большим и уже грязным носовым платком, начал говорить.

— Простите меня, ради Бога, мадам, но можно — я сяду?

— Конечно, разумеется, друг мой!

— Понимаете, в моем возрасте такая долгая езда верхом, да еще так быстро…

— Какая езда? Куда?

— Да, конечно, вы же ничего не знаете… Вы не могли знать! Ну, так вот! Мадам, я хотел попытаться совершить переворот, иначе говоря, устроить господину Фавару побег из тюрьмы!

— Ну и что же дальше?

— Я сумел попасть к нему в камеру. Я привез ему пирог, в котором были веревка с узлами, напильник, пистолет и кинжал. Короче говоря, все, чтобы выйти на свободу. Но он не захотел меня слушать. Он счел, что лучше отправить меня в Шамбор.

— В Шамбор? Вас?

— Да, отвезти маршалу Саксонскому письмо, в котором он просил походатайствовать за него.

— Ну, в конце концов, это было не так глупо! — сказала госпожа Фавар.

— Да, может быть, но что из этого вышло! — ответил Бравый Вояка. — Как он меня принял — не приведи Бог! Я думал, что он умрет от гнева! Он выгнал нас вон — меня с письмом вместе! Он пригрозил мне, что, раз господин Фавар недоволен тем, как ему живется в Фор ль'Эвек, пусть попробует, как живется в Бастилии!

— Ну, знаете, это уж слишком! — вскричала в гневе госпожа Фавар.

— Простите меня, мадам, — с убитым видом сказал старый ветеран, — я сделал все, что мог, я хотел — как лучше, но попал в неудачный момент: у господина маршала был приступ подагры…

— Нет, нет, милый мой Бравый Вояка, — поспешно сказала актриса, — я возмутилась совсем не вами, а этим вельможей, этим знаменитым полководцем, который допустил по отношению ко мне поступок, по отсутствию такта и благородства, его недостойный!

И, дрожа от негодования, госпожа Фавар вскричала:

— Ах, так, господин маршал! Вы действуете против нас обоих! Вы — великий воин, а я всего лишь слабая женщина! Но я вступаю в битву с вами. И еще неизвестно, кто окажется в ней победителем!

Ее лицо светилось вдохновением. Она хлопнула в ладоши и позвала:

— Перетта! Фанфан! Идите оба сюда! Мне надо с вами поговорить!

Двое влюбленных, ворковавших в соседней комнате, прибежали на ее зов. Фанфан, пожав руку Бравому Вояке, а Перетта, обняв его, с тревогой спросили о том, что же с бедным Фаваром.

Бравый Вояка, по просьбе госпожи Фавар, сел и начал подробно рассказывать о своем столь неудачном путешествии.

Фанфан воскликнул:

— Бедный мой учитель! Вы попали во враждебное окружение! Теперь только маркиза де Помпадур настолько влиятельна, что может противостоять власти маршала Саксонского!

Но госпожа Фавар, глаза которой излучали одновременно волю и лукавство, перебила его:

— Не будем вмешивать в это маркизу! Теперь вражда стала открытой, и это вражда между маршалом и мной! И я знаю, как вести эту войну, знаю сама!

— Могу я просить о чести служить вам? — спросил Фанфан.

— Да!

— А я? А я? — хором закричали Бравый Вояка и Перетта.

— Да, да, и вы тоже! Но слушайте внимательно! Мы открываем заседание военного совета. Это именно то слово, какое надо. Садитесь и слушайте! Я начинаю!

 

ЧАСТЬ II

ПОХИЩЕНИЕ ПЕРЕТТЫ

 

Глава I

КУЧЕР ГОСПОЖИ ФАВАР

На следующий день, около четырех часов пополудни, маркиз Д'Орильи и шевалье де Люрбек снова появились вместе в отеле «Трансильвания». Игра шла вовсю, гостиные были битком набиты посетителями, золото рекой текло на зеленое сукно столов и напоминало древнюю золотоносную реку Пактол, вспыхивающую мириадами искр.

Не обращая внимания на окружающий шум и гомон, Д'Орильи коротко, с озабоченным видом спросил:

— Ничего нового?

— Ничего! — ответил Люрбек. — Один из моих знакомых, служащий в полицейской администрации, которого я очень осторожно расспрашивал, сообщил мне, что, в самом деле, вчера обыскивали дом Фаваров, но чиновники не нашли ничего подозрительного. Что ни говори, а эти женщины оказались хитрее, чем мы думали! Полагаю, что сейчас наша «птичка» должна прятаться где-нибудь вдалеке от Парижа.

— Только подумать, что этот тип был в двух шагах от меня и мне ничего не стоило проткнуть его шпагой! — в ярости воскликнул офицер.

— Успокойтесь, маркиз, — иронически посоветовал шпион. — Придет день, когда вы снова сможете удовлетворить ваше острое желание!

В этот момент в игорный зал вошел суетливый на вид человек, раздающий поклоны направо и налево. Это был мужчина лет сорока, явно невысокого положения, но богато одетый и заметно пользующийся уважением в мире жуиров, которые глядели на него с любопытством, но без всякого высокомерия. Он был газетчиком по профессии и весьма неглуп. Он знал все сплетни Парижа и щедро делился ими с завсегдатаями отеля «Трансильвания», которых забавляла эта живая газетная хроника. Его портил врожденный вывих бедренного сустава, заставлявший его немного прихрамывать. При недурной внешности, лукавом и живом взгляде и хорошей манере держаться, его можно было бы принять за человека дворянского происхождения. Он подошел к группе посетителей, к которой только что присоединились Люрбек и Д'Орильи, и почтительно поклонился тем, кого считал важными персонами. Д'Орильи грубовато спросил его:

— Ну, что, господин Блазен, какие новости?

— О, множество, монсеньер! Все сплетничают главным образом о таинственном покушении на маркизу де Помпадур, которая удалилась, как монашка в монастырь, в замок Шуази.

— Еще что? — бросил иронически Люрбек.

— Еще говорят, что госпожа Фавар неожиданно решила совершить со всей своей труппой турне по Франции.

Общий удивленный гул встретил это сенсационное сообщение. И в самом деле, это было очень странно: сезон в Париже был в разгаре, и всех поразило, что королева французской сцены, покинув свою избранную публику, вдруг отправляется за аплодисментами в провинцию.

— Вы знаете, куда она едет? — спросил Д'Орильи.

— Нет, — ответил хроникер, — но, если это вас интересует, я могу выяснить.

Д'Орильи хотел ответить, но его друг тихо потянул его за рукав, чтобы он замолчал, и прошептал:

— Я отгадал правильно. Думаю, что воскресение Фанфана играет не последнюю роль в ее решении. Нет сомнений, что обе актрисы хотят оказаться подальше от Парижа.

— Ну, так мы поедем за ними! — живо откликнулся Д'Орильи. — И сможем приобрести шанс и обнаружить этого типа и похитить обеих красоток!

— Увы! — ответил шевалье. — Я очень огорчен, но не могу ехать с вами. У меня нет возможности сейчас покинуть столицу.

— Даже чтобы броситься следом за обворожительной Фавар? — удивился офицер. — Нет, дорогой шевалье, довод неубедительный!

— Я повторяю, маркиз, это в самом деле невозможно! — серьезно ответил датчанин. — Меня удерживает в Париже важное, очень важное дело. И не настаивайте, пожалуйста, меня это только раздражает!

Лейтенант понял, что лучше согласиться. И только, не сумев скрыть досаду, сказал:

— Ну, что ж, поеду один. А сейчас, шевалье, позвольте мне, раз уж так, попросить у моего полковника официальный отпуск — с ним я смогу путешествовать на законном основании.

Молодые люди расстались. Люрбек, провожая со своей обычной иронической улыбкой компаньона, направлявшегося сквозь толпу к выходу, процедил сквозь зубы:

— До скорого свидания, милейший маркиз! И думаю, что оно произойдет очень скоро! — И затем добавил, причем его взгляд стал загадочным и колючим: — Но на этот раз для тебя речь пойдет не о том, чтобы шататься по увеселительным местам, а о том, чтобы платить долги!

В то время как Д'Орильи готовился к отправлению из Парижа, берлина госпожи Фавар, снабженная всем необходимым для длительного путешествия, уже стояла у ворот ее дома, ожидая отъезда. Шесть лошадей в роскошной сбруе и богато одетый кучер, который важно сидел на козлах, звонко хлопая бичом, уже собрали вокруг себя толпу любопытных; зеваки весело болтали, обсуждая и экипаж, и его пассажиров.

Кучер в ливрее королевского синего цвета с золотыми пуговицами и в алых панталонах, которые были заправлены в высокие сапоги, украшенные шпорами из красной меди, был великолепен и имел гордый вид. Пышный белый парик, опущенный на уши и заплетенный сзади в косу, перевязанную широкой черной лентой, почти закрывал ему лицо, как бы перегороженное поперек черными усами.

Вскоре путешественники вышли из дома. Госпожа Фавар надела восхитительное платье темно-серого цвета с фижмами; фиолетовая накидка была небрежно наброшена на плечи, маленькая дорожная шляпка-треуголка украшала напудренные волосы. Перетта была пленительно хороша в платье с цветочками и казакине из шелка «шанжан». На головку она водрузила плоскую шляпку, закинутую назад, на золотые косы, в стиле оперных пастушек. За ними следовал старый ветеран, неуклюжий в просторном старинном плаще с нашивками и несущий, понимая значительность своих обязанностей, два огромных чемодана.

Зеваки, стоящие вокруг кареты, увидев обеих актрис, блистающих грацией и красотой, восхищенно загалдели. Кучер с достоинством снял шляпу при их появлении, они ответили ему веселыми улыбками. Великолепный возница был не кто иной, как Фанфан-Тюльпан, напяливший пышную ливрею и настолько измененный и неузнаваемый, что даже его лучший друг или — что еще важнее — самые проницательные и опытные сыщики, брошенные на его поиски, не смогли бы его узнать.

Веселое щелканье бича, звон бубенчиков, стук сабо по мостовой, сноп искр из-под копыт — и вот карета тронулась. Кучер, стегни лошадей! В путь, на Турень! Карета проехала пригород Сент-Оноре, кишащий веселой толпой, но сразу же тяжелый фургон, груженный бочками, застряв в грязи, преградил ей дорогу. Извозчик, как ни стегал своих животных, не мог заставить их двинуться ни вперед, ни назад. Фанфан остановил свою упряжку. Двое прохожих толкали колеса телеги, стараясь вытащить их из глубокой колеи на дорогу, но неловкий возчик сначала бранился, а потом слез и под выкрики толпы стал пытаться сдвинуть фургон.

— Эх, ты, Жан-дурак, поучись-ка лучше править лошадьми!

— Маловато выпил, иди, допивай в корчму!

— Твои бочки слишком тяжелые, вылей из них то, что там есть! — кричали ему.

Возница бранился, оправдывался, как мог. Его кнут лупил по крупам бедных животных. Затор увеличивался. Еще одна повозка оказалась бок о бок рядом с берлиной: это было тяжелое сооружение мрачного вида, окна которого были закрыты толстыми темными решетками, а по обе стороны его конвоировали двое верховых жандармов. Внутри, взаперти, находились двое: стражник и его пленник. Заключенный выглянул в зарешеченное окно. В этот самый момент глаза госпожи Фавар, внимание которой привлекла эта тюремная повозка, встретились с глазами арестанта. Раздались два крика одновременно, перекрывшие шум толпы. Госпожа Фавар увидела своего мужа, которого по приказу маршала Саксонского перевозили из тюрьмы Фор ль'Эвек в Бастилию.

— Мой муж! Фавар! — закричала актриса. И она упала без сознания на руки Перетты.

— Жена! Дорогая! — кричал в ответ ей Фавар, пытаясь выйти из своей катящейся на колесах тюрьмы. Но двери ее были надежно заперты, а страж, лишенный всякой чувствительности, грубо оттащил заключенного от окна. К этому времени злополучный фургон уже освободил дорогу, и экипажи снова двинулись в путь. Фанфан, который сидел впереди и ничего не видел, стал подгонять лошадей, чтобы наверстать потерянное время.

— Куда она едет? — в бешенстве воскликнул Фавар.

— Это вас не касается! — с насмешкой ответил страж.

— Висельник! Негодяй! Каторжный сторож! — вопил писатель, совершенно выйдя из себя.

Но шум, поднимаемый тюремной каретой, заглушил его возмущенные вопли, и он, морально совершенно уничтоженный, упал на сиденье. Сердце его было разбито встречей и жестоким подозрением; он тихо проговорил:

— Держу пари на сто экю, что она едет к маршалу!

И Фавар не ошибся. Но какое бы он почувствовал утешение вместо жестокого приступа горя, если бы узнал, что его жена, по-прежнему любящая и верная ему, едет не для того, чтобы предать, а для того, чтобы спасти своего мужа!

Через два дня после этой неожиданной встречи маршал Саксонский прогуливался, еще прихрамывая, по одной из аллей своего имения Шамбор. Он провел довольно спокойную ночь и выспался, что заметно успокоило его приступ подагры, и теперь шагал не спеша по освещенной солнцем дорожке, прислушиваясь к пению птиц и восхищаясь прекрасным состоянием дарованного ему парка, который садовники украшали и обихаживали с завидным рвением.

Погода была великолепная. Морис Саксонский выздоравливал и начинал снова обретать вкус к жизни. Он остановился, нагнулся, сорвал гвоздику, с наслаждением понюхал ее, одним глазом поглядывая на своего врача, семенившего за ним на почтительном и безопасном расстоянии. Достойный эскулап не сомневался, что улучшение состояния пациента — результат его собственных неусыпных забот, и он набрался решимости снова предписать больному продолжение монашеского режима: суровой диеты, воздержания и питья травяных настоек.

Морис Саксонский, приободрившись, ускорил движение, стараясь делать более широкие шаги. Доктор Симонен рискнул посоветовать ему быть осмотрительнее.

— Монсеньер, монсеньер! — задыхаясь, говорил он вслед маршалу. — Пока еще необходимо быть очень осторожным! Вам нельзя утомляться!

— Пошел к черту! — буркнул, уже вскипая, маршал. — Я крепче, чем самый сильный из моих гренадеров!

— Монсеньер, но…

— Молчи, негодяй! Смотри, я снова оживаю!

И маршал, подняв голову, выпрямив спину, стал разглядывать с посветлевшим лицом привлекательное зрелище, которое подействовало на его желудок даже более благотворно, чем на его зрение. Полдюжины слуг, направляясь в кухню замка, приближались к его хозяину, осторожно таща подвешенные на шестах огромные корзины и коробки, в которых было полно разнообразных съестных припасов. Дичь высовывала наружу ноги, показывая жирные тушки. Откормленные индейки, куры с белыми брюшками, утки синеватого оттенка соседствовали с желтоватыми от жира бараньими ляжками и красными кусками говяжьего филе. Соблазнительные на вид сочные фрукты и свежие овощи громоздились разноцветными грудами, на которых играли солнечные лучи.

Этот продуктовый кортеж сопровождал дородный управляющий, румяный и упитанный, одетый в маршальскую ливрею. Вид у него был такой, как если бы он участвовал в торжественном церковном шествии, неся раку с драгоценными мощами.

Морис Саксонский остановился. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не схватить прямо на ходу розовый окорок, лежавший сверху и такой аппетитный, что его желудок болезненно сжался, так как отнюдь не был насыщен отварами ромашки, липового листа и вербены, с любовью приготовленными Симоненом. А врач, видя, что глаза его величественного и грозного пациента загорелись, отважился, дрожа, пролепетать последнее соображение:

— Монсеньер, не нужно притрагиваться к этим блюдам, они неудобоваримы!..

— Тысяча ядер тебе в глотку! — прорычал маршал, терпение которого лопнуло. — Еще одно слово, и ты повиснешь на этой жерди вместе с индюшками!

Подозвав управляющего, он спросил его повелительным тоном:

— Итак, папаша Никез, что ты собираешься подать нам сегодня на обед?

Поклонившись до самой земли, Никез ответил с таким блаженством на лице, как будто он уже смаковал блюда, которые стал перечислять:

— Монсеньеру будет подана для начала яичница с шампиньонами, потом щука по-королевски под белым соусом, затем говяжья ляжка и рагу из овощей. Обед будет продолжен тушеной уткой с гусиной печенкой и закончен пирогом с крольчатиной и трюфелями из Перигора; ко всему этому будет подано молодое вуврэ нового урожая, легкое вино Сент-Эмилион и бутылка выдержанного бордо из погребов монастыря Бон-Оспис.

— Черт возьми! — воскликнул маршал. — Недурное меню!

— …И оно приведет вас прямо в то глубокое кресло, сидя в котором, вы болеете, — умоляюще сказал Симонен.

Но его пациент метнул на него такой взгляд, что врач предпочел замолчать.

— Что говорят в славном городе Блуа? — спросил маршал у мажордома, снова придя в хорошее настроение.

— Монсеньер, сейчас только и разговоров, что о приезде госпожи Фавар с труппой: она должна дать в этом городе необыкновенное представление. Афиши уже расклеены по всему городу, и барабанщик оповещал население об этом событии на базарной площади. Утром я сам слышал!

«Госпожа Фавар в Блуа! — улыбаясь, бормотал про себя Морис Саксонский. — Я должен увидеть ее во что бы то ни стало!»

— Никез, предупреди моего курьера, что я прямо сейчас возвращаюсь в город!

Управляющий кинулся выполнять его приказ, а доктор Симонен, собрав последние силы, дрожащим голосом объявил маршалу, которого сообщение о прибытии прекрасной актрисы наполнило живейшей радостью:

— Монсеньер! Вы не сможете проехать в карете четыре мили! Ваша подагра обострится снова!

— Ах, висельник! — загремел Морис Саксонский. — Я ведь тебе велел молчать, а ты опять за свое!.. Ну, погоди, я велю бросить тебя в чан с водой, и ты будешь там вариться вместе с карпами, которых ты мне запрещаешь есть!

Но бедный врач уже исчез. Тогда военачальник, разразившись веселым хохотом, протянул управляющему тяжелую палку с золотым набалдашником, на которую еще опирался при ходьбе, хотя его поступь уже стала гораздо тверже, и сказал ему игривым тоном:

— Держи, мой добрый Никез, это палка больного. Мне она больше не нужна! Радость подарила мне крылья. Гм! Тем не менее, прикажи приготовить карету!

Управляющий, бросив презрительный взгляд на врача, который наблюдал эту унижающую его достоинство сцену издали, отправился величественной поступью к конюшням маршала. А повеселевший Морис Саксонский воскликнул:

— Прекрасная Фавар, если вы хотите получить помилование для вашего мужа — ну, что ж, отлично! — я знаю, что вам остается делать!

Госпожа Фавар после очень приятного путешествия через Шартр и Вандомуа приехала в Блуа, где труппа, прибывшая в почтовой карете, к ней присоединилась. Но, тогда как актеры на вторых ролях поселились в скромной гостинице, актриса вместе с Переттой, Бравым Воякой и слугами, а также ее кучер обосновались в лучшем отеле города под вывеской «Белая лошадь». Чтобы сохранить Фанфану его инкогнито, было решено, что с ним будут на людях обращаться как с обыкновенным слугой, так как нельзя было вызвать ни малейшего подозрения. И, в то время как звезда и руководительница труппы ужинала в отдельной маленькой гостиной вместе с Переттой и Бравым Воякой, молодой человек, сидя в большом общем зале, но за отдельным столиком, поодаль от общего стола, отдавал должное вкусной и сытной трапезе, какую подавали в то время во всех хороших гостиницах Франции и Наварры.

Актриса, пригубив из хрустального бокала пенистое анжуйское вино, вдруг сказала:

— Держу пари: как только маршал узнает, что я в Блуа, он тут же сюда примчится.

В этот момент двое запыленных верховых въехали на площадь, где возвышался фасад гостиницы. Один из них, в форме полка Рояль-Крават, нервно и нетерпеливо спросил у прохожего:

— Не знаете ли вы, где остановилась труппа актеров?

Человек показал ему на гостиницу «Белая лошадь».

Офицер соскочил с коня, отдал узду своей лошади другому верховому, имеющему вид слуги, велел ему отвести животных в конюшню и вошел во двор гостиницы.

Д'Орильи — а путешественник, который торопился и разговаривал повелительным тоном, был именно он, — не замедлил привести свой план в исполнение. Он получил отпуск и нашел услужливого газетчика, который, будучи, как всегда, в курсе всех новостей, сообщил ему, что госпожа Фавар с труппой выехала в Блуа. И лейтенант, не пожалев усилий, прибыл в тот же город всего на несколько часов позже актеров.

Во дворе «Белой лошади» никто не обратил внимания на вновь прибывших. Для большей надежности молодой лейтенант надвинул треуголку на лоб и закутался в свой форменный плащ. Он прошелся по двору, вглядываясь в окна здания. Одно из них привлекло его внимание. Он осторожно подошел ближе и стал смотреть. Тут он даже подпрыгнул от радости, узнав среди постояльцев Перетту и госпожу Фавар. Юная Перетта была еще более миловидна, чем когда-либо, и сердце маркиза стало бешено биться в груди. Он был уверен, что теперь уже больше не могло быть и речи о мимолетном капризе или веселом приключении. Он был влюблен, и влюблен сильно, иначе говоря, был одержим и пылал такого рода страстью, которая не оставляет влюбленного ни на мгновение, завладев и его сердцем, и его умом! Решительно, эта божественная куколка держала его жизнь в своих руках!

Но, прежде всего, необходимо было избавиться от помехи — от Фанфана, ненавистного Фанфана, которого Перетта осмелилась предпочесть ему, маркизу Д'Орильи! С ней его не было. Где же он мог прятаться?

Зал, в котором находились актеры, выходил окнами во двор, туда же вела небольшая дверь, служившая служанкам гостиницы для сообщения с погребом. Д'Орильи хотел войти в нее, но отскочил назад, так как в дверях налетел на служанку — она несла бутылку вина, предназначенную для кучера госпожи Фавар. Лейтенант дал ей пройти, потом остановил ее и спросил:

— Скажи мне, красавица, не заметила ли ты в труппе актеров женщину среднего роста, но сильную и имеющую мужеподобный вид?

Так как он сопроводил вопрос звонким и блестящим доказательством своей заинтересованности, то есть сунул служанке несколько экю, та, разглядев подарок, охотно ответила:

— Не знаю. Но, если вы хотите, я могу спросить у госпожи Фавар.

— Нет, не надо. Лучше спроси у кого-нибудь из слуг в труппе.

— Я как раз несу вино кучеру. Он вам все объяснит лучше, чем я. Сейчас я вам его позову!

Маркиз отошел в тень. Служанка вошла в зал, подошла к столику Фанфана, поставила перед ним вино и, наклонившись к нему, сказала на ухо:

— Во дворе стоит один господин, который, сдается мне, влюблен в кого-то из ваших актрис.

— Вот как! — сказал заинтригованный Фанфан.

— Он меня спрашивал, но я не могла ему ничего ответить. Вы подойдите к нему, ничего не потеряете. Он щедрый, как принц. Он дал мне пять экю!

Без колебаний Фанфан-Тюльпан встал, подошел к двери, открыл ее настежь и выглянул во двор.

Д'Орильи увидел кучера, который, несмотря на костюм, напомнил ему того, кого он искал. А Фанфан был без шляпы и неосторожно вышел на свет.

— Фанфан! — торжествующе закричал Д'Орильи. — Ах, вот ты где! На этот раз я тебя поймал!

Фанфан узнал ненавистный ему голос врага и, измерив взглядом расстояние, отделявшее его от офицера, хотел броситься наружу. Но Д'Орильи предугадал эту возможность, и, вырвав из-за пояса пистолет, навел его на ложного кучера, и громко приказал:

— Ни с места! Буду стрелять!

 

Глава II

ФАНФАН-ГЕОРГИН

Фанфан-Тюльпан хорошо знал вспыльчивый характер своего начальника. И знал также, что, при малейшем его движении, Д'Орильи может мгновенно осуществить свою угрозу. Поэтому он, внешне сохраняя спокойствие, неподвижно стоял перед Д'Орильи, который держал пистолет в руке.

Но через несколько секунд он вздрогнул. В толпе путешественников, слуг, конюхов и служанок, сбежавшихся во двор, он увидел Перетту, госпожу Фавар и Бравого Вояку. Однако на крик маркиза появилось много людей, готовых вступиться за злосчастного кучера, так как он вызывал у них симпатию, а офицер, собирающийся неведомо за что размозжить парню череп, — вражду.

Но маркиз кричал:

— Никому не двигаться! Этот человек — дезертир! Он был приговорен к смерти! И я обязан установить его личность!

Тут в толпе снова поднялся шум, но на этот раз — уже враждебный бедному Фанфану. Произошла внезапная перемена отношения, свойственная зевакам и вообще толпе, не знающей, в чем суть конфликта, кто прав, кто виноват. Теперь многие уже были готовы стать на сторону офицера против несчастного кучера.

Тогда Перетта, сразу же узнавшая своего преследователя и почувствовавшая смертельную опасность, нависшую над головой Фанфана, отчаянно вскрикнула и упала без сознания на руки старого ветерана. Он сразу же унес ее в дом, ворча и волнуясь.

Что касается госпожи Фавар, то она пришла в ужасный гнев. Сначала она хотела броситься к Д'Орильи, но потом передумала и пошла в дом вслед за старым солдатом,

Все это, как ни быстро происходили события, не укрылось от глаз маркиза. На его лице играла удовлетворенная улыбка; увидев во дворе большой сарай, где хранились садовые инструменты, он заставил Фанфана под дулом пистолета пойти к сараю и войти внутрь, так что кавалер Франции, при всей своей отваге и самообладании, не мог оказать ему ни малейшего сопротивления.

Сарай оказался очень хорошей временной тюрьмой. У него был один выход, у которого легко было поставить стражу и стрелять, если пленник сделает попытку бежать. Бедный юноша снова почувствовал, что им овладевает отчаяние. Он понимал, что теперь наверняка погиб. На этот раз пули, которыми его расстреляют, не будут так милосердны к нему, как в Венсене, и он, уже прощаясь с жизнью, со сжавшимся сердцем, перехваченным горлом и холодным потом на висках, сжав кулаки, чтобы сдержать рыдания, ждал решения безжалостного врага, понимая, что Перетта все это увидит. Но он не подозревал, что Д'Орильи может начать чудовищный торг. Маркиз, вернувшись в гостиницу, после минутного колебания направился в комнату госпожи Фавар, которая приводила в сознание бездыханную Перетту. Бедная девушка неподвижно лежала на кушетке, не подавая признаков жизни. Бравый Вояка растирал ей руки.

Наконец она открыла глаза, но в ее взгляде сразу же появилось выражение ужаса: на пороге комнаты она увидела своего воздыхателя, который стоял неподвижно с суровым лицом. Госпожа Фавар встала и резко сказала:

— Сударь, по какому праву вы арестовали моего кучера?

— Потому, что ваш кучер, мадам, не кто иной, как Фанфан-Тюльпан! — ответил ей лейтенант.

— Вы ошибаетесь, сударь, Фанфан-Тюльпан — увы! — расстрелян; он покоится в настоящее время на глубине в шесть футов под землей. Да хранит Бог его душу!

— В таком случае, мадам, мне непонятна причина обморока мадемуазель Фикефлёр.

Это был удар прямо в цель. Госпожа Фавар закусила губу, а Перетта, которая уже почти совсем пришла в себя, шатаясь, пошла навстречу офицеру, который, отдав ей поклон, произнес:

— Может быть, мадемуазель, есть средство все это уладить?

— Говорите, сударь!

— Будьте менее жестоки ко мне, — пояснил маркиз, — и жизнь Фанфана-Тюльпана будет спасена.

— Негодяй! — проронила госпожа Фавар, подхватывая Перетту, которая была на грани второго обморока.

— Подлец! — прорычал Бравый Вояка, готовый броситься на молодого дворянина.

Последний, почувствовав, что дело идет не так, как ему хотелось, положил руку на рукоять шпаги. Актриса, усадив Перетту в кресло, подбежала к ветерану, чтобы удержать его от необдуманных действий: они могли еще более усложнить и так напряженную ситуацию. Но в этот момент во дворе раздался громкий звон бубенцов, послышались конское ржание и топот копыт; к ним присоединился радостный хор голосов.

— Да здравствует маршал Саксонский! Да здравствует наш сеньор!

— Мы спасены! — произнесла негромко госпожа Фавар. Огромное бремя свалилось с ее души.

И вот уже тяжелые шаги Мориса Саксонского послышались на пороге, и победитель битвы при Ипре вошел в дверь.

Д'Орильи, захваченный врасплох и оказавшийся в неловком положении, быстро изменил свою вызывающую позицию, ища глазами какой-нибудь темный уголок, где можно было бы скрыться. Но в зале гостиницы было так светло, что маршал первым заметил именно его. На лбу воина сразу появилась гневная складка.

— Ах, вот как! Сударь, — воскликнул маршал, — вы здесь? Можно сказать, что я постоянно встречаю вас на своем пути!

Вспомнив неприятнейшую сцену, которая ранее произошла в гримерной госпожи Фавар в Шуази, лейтенант залепетал:

— Господин маршал, я только что арестовал моего бывшего солдата, которого выдавали за умершего!

— Кто этот человек? — грозно спросил Морис Саксонский. — Я хочу его видеть! Но, между прочим, сударь, даже подобный случай не может служить основанием, чтобы объяснить ваше дерзкое появление в комнатах этих дам!

Маркиз, не ответив на это замечание, подошел к окну, позвал своего денщика и приказал ему привести арестованного. Слуга открыл дверь сарая, все время держа Фанфана под дулом пистолета, и привел его в гостиницу.

Маршал Саксонский, оставив Д'Орильи, стал выражать свое почтение и радость по поводу встречи госпоже Фавар и юной Фикефлёр. Когда вошел арестованный, изо всех сил стараясь не стучать зубами, военачальник обернулся. Мы помним, что он не знал о расстреле Фанфана. Поэтому, узнав солдата, им самим пожалованного званием первого кавалера Франции, он широко улыбнулся и радостно вскричал:

— Честное слово, это Фанфан-Тюльпан!

— Простите меня, господин маршал, — ответил тот, — но вы ошиблись.

Лейтенант Д'Орильи нахмурил брови. Морис Саксонский, изумленный тем, что его перебили, остался с открытым ртом, а обе женщины спрашивали себя мысленно, что еще мог придумать поразительный по изобретательности ум юноши. Что касается Бравого Вояки, то он, хорошо помня, как страшен гнев военачальника по трагической встрече с ним в Шамборе, не знал, как получше укрыться от его глаз.

Фанфан же невозмутимо отчеканил:

— Я его брат, Фанфан-Георгин.

Госпожа Фавар и Перетта облегченно вздохнули. Хитрый парень, и как это ему пришла в голову такая блестящая идея?! Тот же, вполне владея собой, продолжал:

— Нас было двое близнецов, которых нашли в саду, на клумбах цветов. Моего брата — среди тюльпанов, а меня — у кустов георгинов. Мой бедный брат, чрезвычайно на меня похожий и названный вашим сиятельством первым кавалером Франции, сразу после боя во Фландрии, был потом расстрелян по приказу офицера, который сейчас здесь, только за то, что имел несчастье быть женихом молодой девушки — вот она. Присутствующий здесь офицер хотел похитить эту девушку, а бедный Фанфан-Тюльпан, чтобы защитить свою невесту — вот она, тут, — пустил в ход шпагу против высшего чина, который и подвел его под расстрел… А я — я просто кучер госпожи Фавар, но я не трус и добрый малый, готовый честно служить вам, господин маршал!

Едва он кончил свою речь, как Д'Орильи выступил вперед и сказал, обращаясь к маршалу:

— Господин маршал, этот человек — грубый лжец, низкий интриган, он хочет вас обмануть.

— Знайте, сударь, — жестко оборвал его маршал Саксонский, — что меня нельзя обмануть или одурачить. И я приказываю вам молчать!

И, уже рассерженный, он отрубил:

— Берегитесь, вам будет хуже, если я стану разбираться в деле Фанфана-Тюльпана, в котором, как мне кажется, вы сыграли не очень-то красивую роль. Вам может основательно нагореть! Вы, конечно, в очередном отпуске?

— Да, господин маршал!

— Ну, хорошо. Немедленно возвращайтесь в полк. Там будете ждать моих дальнейших распоряжений!

Офицер понял, что настаивать опасно и, по-военному отсалютовав высшему чину, вышел, обуреваемый такой яростью, что, если бы не конюхи и не слуги, которые теперь посматривали на него весьма насмешливо, он бы выместил ее на своем денщике, — хотя он был совершенно не при чем, — яростным ударом хлыста с золотым набалдашником на рукояти… Вскочив на коня, он пришпорил его изо всех сил и поскакал по дороге в Париж.

Маршал с негодованием во взгляде проследил, как уехал маркиз, а Перетта и госпожа Фавар тревожно спрашивали себя, не попадет ли их друг тоже маршалу под горячую руку…

Фанфан же все это время стоял навытяжку и ждал решения того, в чьих руках теперь была его жизнь. Несмотря на все его мужество, его терзала жестокая тревога, и она еще усилилась, когда маршал подошел к нему и стал его разглядывать с суровым видом.

— Так вот что, скажите мне, господин Фанфан-Георгин, — промолвил маршал недовольным тоном, — почему вы не подумали о том, чтобы исправить ошибку вашего брата, заняв его место в армии?

— Монсеньер, — ответил Фанфан, покраснев от радости, — это мое самое горячее желание!

Перетта, забеспокоившись от этого неожиданного и неосторожного ответа, хотела что-то сказать, но госпожа Фавар, незаметно сжав ей руку, заставила ее молчать.

— Хорошо, — продолжил маршал, — я назначаю вас служить при мне в качестве штандартоносца.

— Спасибо, господин маршал! — вскричал Фанфан, переполненный радостью и энтузиазмом. — Отныне моя жизнь принадлежит вам, и я буду предан вам до самой смерти!

Сияющая госпожа Фавар бросилась к маршалу и стала пожимать ему обе руки. Маршал же, глубоко взволнованный и опьяненный очарованием прелестной актрисы, пытался сымпровизировать галантный мадригал, но от звука поцелуя рядом у него голова пошла кругом. Фанфан, в самом деле, приблизился к своей любимой, которая не смогла удержаться от того, чтобы обнять и поцеловать его, хотя это было сделано с такой быстротой, что маршал не успел ничего увидеть.

Маршал пришел в хорошее настроение после забавной для него истории с Фанфаном. Он был в восторге, оказавшись один на один с самой красивой актрисой Франции и Наварры. Он звонко хлопнул по столу тяжелой палкой. Появился хозяин гостиницы, весь красный от самой мысли, что ему довелось принимать в своей гостинице самого знаменитого воина королевства, и, почти кувыркаясь от усердия, подбежал к нему — он напоминал Полишинеля, которого невидимая рука дергает за веревочки. Морис Саксонский громко скомандовал, как на параде войск:

— Хозяин, быстро приготовь хороший ужин, и пусть твои повара и поварята перепрыгнут через собственные головы, если ты не хочешь, чтобы я взорвал к чертям всю твою кухню с помощью моих драгун!

— Я умоляю монсеньера простить меня, — залепетал хозяин, — и быть снисходительным. Сейчас ведь поздно, и на кухне осталось не так много припасов…

— Тысячу раз гром и молния! — занервничал маршал. — Я…

Но госпожа Фавар остановила его и нежным голосом, обратив к нему неотразимо приветливый взор, сказала:

— Монсеньер, не окажете ли вы нам честь разделить с нами ужин?

Марс был слишком беззащитен перед чарами Венеры, чтобы ответить отказом на столь соблазнительное предложение! Поэтому маршал, галантно поклонившись и целуя руку актрисе, с энтузиазмом принял приглашение, выраженное в столь очаровательной манере.

Перетта, которая проводила Фанфана обратно к его так грубо прерванной трапезе, вернулась в гостиную, где они обедали, а Бравый Вояка исчез, так как ему, после приключения с письмом в Шамборе, не очень-то хотелось находиться слишком близко к раздражительному воину. И обе дамы уселись по обе стороны от маршала за обеденный стол, где их ждал подогретый, но не утративший вкусовых качеств и аппетитного вида обед. Маршал, у которого после шести дней унылой и строгой диеты особенно разыгрался аппетит, взялся атаковать пулярдку из Мена с жаром, не меньшим, чем атакуют вражеские крепости. В это время госпожа Фавар наклонилась к нему и негромко заговорила с ним. Дипломатка не забыла о цели своей поездки.

— Монсеньер, — проворковала она, — мне бы хотелось, если вы не возражаете, поговорить о моем несчастном муже!

Маршал, который в это время обгрызал куриное бедро, услышав эту фразу, чуть не подавился — он считал такой разговор совершенно несвоевременным. Когда удушье его прошло, актриса продолжала:

— Монсеньер, бедняга сейчас в Бастилии, и он так же уныл и мрачен, как камни его тюрьмы…

— Ничего, небольшой отдых ему не повредит, — ответил маршал, пытаясь проявить остроумие. — Драматурги время от времени нуждаются в тишине, чтобы собраться с мыслями. И, кроме того, разве ваш муж не просил предоставить ему другое, тихое убежище, более «парижское»?

— О, господин маршал, поскольку вы выбрали для этого разговора такой тон, — воскликнула госпожа Фавар, — я больше не стану возвращаться к этой теме.

И, уткнув нос в тарелку, хитрая актриса уже не открывала рта ни для чего, кроме еды и питья.

Но, чего хочет женщина, того хочет и солдат, и уже через несколько минут Морис Саксонский, измученный ее молчанием, воскликнул:

— Ну, хорошо, мадам, поскольку вы непременно хотите, чтобы ваш муж покинул стены Бастилии, я сделаю для этого все необходимое.

Крик радости вырвался из уст госпожи Фавар.

— Ах, монсеньер, вы — самый рыцарственный из всех военных во Франции! Я так и знала, что вы сумеете исправить такое злоупотребление властью, такую вопиющую несправедливость!

Маршал тотчас же вышел из-за стола и взял у слуги небольшой несессер, где находилась бумага и письменный прибор, сел рядом в кресло и написал несколько слов на одном из листов.

Госпожа Фавар и Перетта не обратили внимания на выражение лукавства в его глазах и двусмысленную улыбку.

— Сегодня — счастливый день! — прошептала Перетта на ухо госпоже Фавар.

— Счастливый день! — повторила актриса с лукавым смехом.

Они не предвидели того, что их ожидало.

 

Глава III

ВЕЧЕР В БАСТИЛИИ

В благословенном 1745 году Бастилия вздымала свои толстые стены на том месте, где теперь сооружена Июльская колонна. Защищенная высокими серыми башнями, тяжелые силуэты которых резко вырисовывались на горизонте пригорода Сент-Антуан, она служила государственной тюрьмой.

Ее темные камеры глотали без различия людей всех сословий и состояний — сельских жителей и буржуа, чиновников и господ высокого положения, которых секретные приказы погребали там, бывало, до конца их жизни. Но если господа, благодаря деньгам, еще могли получить некоторые льготы и почти комфортабельные условия существования, то бедные люди гнили во тьме сырых и грязных нор, где бегали крысы, любящие потемки. Крошечные окошки, забранные толстыми железными решетками, двери, обитые железом, делали невозможным, или почти невозможным, побег оттуда. Там был многочисленный гарнизон, и стоящий над ним смотритель тюрьмы, вполне сознающий свою ответственность, неусыпно следил за тем, чтобы стража была особенно бдительной. Экю заключенных, родовитых и имеющих деньги, попадали в мошну барона де Шатильон, который был хозяином Бастилии, и если этот видный чиновник сторожил своих важных подопечных достаточно добросовестно, чтобы они не улетели оттуда, то все же обращался с ними с утонченной любезностью и часто, иногда даже несколько раз в неделю, приглашал их за свой стол. Такие праздники происходили регулярно. Барон приглашал на них даже благородных дам, не относящихся к заключенным. При этом вокруг стола с отличными блюдами и винами вовсе не витал дух печали, и если бы не некоторая суровость убранства, служащего рамкой для этих дружеских трапез, то трудно было бы даже поверить, что они происходят в одном из самых мрачных застенков его Величества.

В этот вечер барон де Шатильон собрал самых избранных из своих пленников. Десяток господ весело болтал, сидя перед блюдами с изысканной пищей. Вино текло в венецианские бокалы, и дамы в великолепных туалетах, заслонясь и помахивая веерами, слушали забавную болтовню галантных кавалеров. Лакеи стояли за стульями своих господ, одетые в их ливреи, и помогали лакеям, одетым в ливреи хозяина тюрьмы. Толщина стен, шум и говор праздника, немноголюдного, но очень оживленного, звон чокающихся друг о друга бокалов заглушали стоны несчастных заключенных низшего ранга, умирающих от голода и холода в жутких темных кельях.

Вдруг господин де Ведь, богатый откупщик налогов, имевший несчастье чем-то не угодить фаворитке короля и платящий за ее немилость пребыванием в Бастилии, сказал барону:

— Господин начальник, расскажите нам что-нибудь о ваших новых жителях.

— Да, да! — хором подхватили дамы, живо заинтересовавшись новой темой. — Мы хотим знать светскую хронику Бастилии!

— Хорошо, сударыни, — ответил попечитель тюрьмы, — я вам расскажу об одном из самых достойных «новичков», хотя он и не очень высокого происхождения. Это — драматург по фамилии Фавар.

— Фавар? Но он — очаровательный! — воскликнула одна из оперных актрис. — Я его хорошо знаю. Он — самый тонкий и самый умный из современных поэтов, и находится в тюрьме потому, что маршал Саксонский влюблен в его жену. Об этом говорит весь Париж!

— Господин де Шатильон, — добавил господин Вель, — надо, чтобы вы нам представили заключенного Фавара. Он не откажется, — я уверен — почитать свои стихи. Такая интермедия была бы прелестна. И наши дамы, не сомневаюсь, сочтут за праздник возможность его послушать. Не лишайте нас, пожалуйста, такого изысканного удовольствия!

Барон подозвал знаком одного из лакеев, который тут же поспешно отправился к дежурному за ключами того отдела тюрьмы, где содержался взаперти драматург, и дежурный, поскольку приказ исходил от самого начальника, без всяких возражений зашагал к камере писателя.

В тот момент Бастилия была переполнена заключенными. Секретные приказы сыпались градом, и теснота в крепости дошла до такой степени, что в ней заключенных уже приходилось селить по двое — по трое в одной камере.

Поэтому и Фавар приобрел соседа, товарища по несчастью. Это был человек пожилого возраста, по поведению благополучный буржуа, но одетый в такое рваное и заношенное платье, такой небритый и нечесанный, что был похож на бродягу. Этот человек был наш старый знакомый — не кто иной, как управляющий маркиза Д'Орильи, Тарднуа.

Он, действительно, продав большую часть недвижимости, принадлежавшей его хозяину, скрылся в Голландии. Но однажды, по причинам, столь же важным, сколь и таинственным, он сделал попытку пересечь границу Фландрии, на которой стояли французские войска; его остановил и арестовал патруль и, поскольку он путешествовал без паспорта, а его объяснения не показались патрульным убедительными, полевая полиция, после краткого допроса, при котором он остерегся открыть свое настоящее имя, отправила его в Бастилию, где ему грозило остаться надолго, так как судебные власти не торопятся, а наиболее важные случаи входят в компетенцию магистратуры, что еще затягивает разбирательство. Этот бесчестный управляющий неделями сидел и жаловался на свою судьбу. Появление Фавара не отвлекло его от печальных мыслей, и драматург тщетно пытался втянуть в разговор малообщительного соседа: тот отвечал только невнятным урчанием, как медведь в клетке.

В этот вечер оба заключенных уселись за свой ужин — миски с супом, которые принес им тюремщик; их похлебка, весьма мало аппетитная, состояла из нескольких бобов, плавающих в мутной воде. Два ломтика жесткого жилистого мяса, дополнявшие их паек, составляли весь ужин Фавара, который, стараясь хотя бы разделить на две части краюшку черствого хлеба, злился на убожество еды и уже основательно сожалел о рационе в Фор ль'Эвек. Он бормотал сквозь зубы:

— Я, в самом деле, начинаю верить, что Бравый Вояка был прав и что не он, а я болван. Теперь я пропал!

Несчастный писатель продолжал оставаться в полном неведении относительно своей жены. После визита учителя фехтования у него не было ни малейшей связи с внешним миром, и он спрашивал себя в тоске, не придется ли ему влачить бессмысленное существование в королевских застенках до конца своих дней.

К счастью, при нем еще осталось немного денег. И, хотя этого было недостаточно, чтобы улучшить его питание, ему удалось все же добиться того, что ему дали хотя бы приемлемую постель, простыни и одеяло, чтобы не умереть от холода. Так как ему все-таки не хотелось умереть и от голода, он окунул палец в похлебку, попробовал лизнуть его и поморщился. Пища была отвратительная, и несмотря на настойчивые требования желудка, он решил обойтись без ужина. В это время дверной замок камеры заскрипел, и в дверях появился ключник с большим фонарем в руке. Тюремщик направил луч фонаря на Фавара и сказал ему тоном, в котором звучала попытка быть любезным:

— Вас приглашают явиться к господину начальнику тюрьмы. Лакей — он ждет в коридоре — проводит вас в его апартаменты. Кажется, господин де Шатильон желает вас видеть.

Муж актрисы мгновенно вскочил: перед ним зажегся слабый луч надежды. Может быть, ему принесли освобождение или его жена, наконец, удостоила его внимания и подала какие-то признаки жизни? Он быстро привел в порядок прическу, стряхнул пыль с одежды, рассправил жабо и приготовился следовать за слугой начальника тюрьмы.

Тарднуа, который сидел на своей койке и молча присутствовал при разговоре до ухода соседа по камере, казалось, вдруг тоже проявил вкус к жизни, так как взгляд его оживился и на губах появилась улыбка. Как только дверь камеры закрылась, он вдруг вскочил и приложил ухо к форточке в двери. Он услышал звук шагов, удалявшихся по коридору. Тогда он вернулся к своей койке, нащупал под грубошерстным одеялом огрызок карандаша и листок бумаги, потом, задув дымящую свечу, тускло освещавшую камеру, направился к окошку, откуда внутрь попадал лунный свет — утешение пленников, — и, приложив бумажку к стене, написал на ней неровным, дрожащим почерком:

«Господин Шевалье де Люрбек,

Будучи послан к вам герцогом де С., я был арестован на границе и препровожден в Бастилию. Прошу Вас, соблаговолите использовать Ваше влияние, чтобы вернуть мне свободу. Я погребен здесь под именем Пьер Куанъяр, буржуа из Лилля. Во имя Господа умоляю Вас действовать быстро, так как у меня есть для Вас чрезвычайно важные сведения.

Тарднуа. «

Бывший управляющий сложил письмо, на чистой стороне пакета нацарапал адрес шевалье, снова зажег свечу и дал стечь каплям на бумагу, что заменило ему воск для запечатывания письма. Записка выглядела неважно, но это для Тарднуа не имело значения, так как он достиг своей цели.

…Фавар после бесконечного хождения по коридорам и лестницам дошел, наконец, до апартаментов господина де Шатильона. Совершенно неожиданно он оказался в большой, богато меблированной столовой, где вокруг стола, обильно уставленного яствами и сверкающего хрусталем и серебром, шумела веселая компания.

— Недурное ремесло у начальника тюрьмы, — пробормотал «в сторону» Фавар. — Здесь много лучше быть тюремщиком, чем заключенным!

Приглашенные бароном гости с любопытством разглядывали вновь пришедшего. Хозяин вечера, тяжело поднявшись из своего позолоченного кресла, галантно начал представлять его гостям.

— Господин Фавар, — сказал ему напрямик этот важный чиновник, — забудьте на минуту о причинах, которые привели вас в эти стены и займите место… среди нас. Ужин не так уж плох и изменит для вас к лучшему ежедневное меню Бастилии. Мы не просим у вас взамен ничего и хотим только, чтобы вы развлекли нас, прочитав несколько ваших стихотворений. Мы, право же, считаем их самыми интересными и умными на свете.

Драматург решил стойко переносить удары злой судьбы. Конечно, он был разочарован, так как понял, что его вытребовали лишь для того, чтобы позабавить этих господ; но еда была аппетитна, женщины красивы, некоторые даже откровенно кокетливы… Да и выбора не было. Поэтому он поместился за столом между двумя особенно приветливо смотревшими на него красотками, желая забыть хоть на час-два о маршале Саксонском, о темных камерах и ветреной жене. Некоторых из присутствующих он знал в лицо. Он уже раньше заметил при дворе фаворитки короля маркиза небольшого роста, который теперь сидел во главе стола. А вот эту девицу из Оперы, которая сейчас делала ему глазки, он тоже раньше встречал за кулисами театра.

Ему было даже приятно, в конце концов, что все эти господа были помещены под той же вывеской, что и он, — личность менее значительная. И, потом, лакеи разносили такие привлекательные на вид блюда! Он взял себе, даже дважды, жареного фазана, начиненного перигорскими трюфелями. Пенистое вино искрилось в бокалах, сладостный аромат женского тела поднимался в перегретом, опьяняющем воздухе банкета. Здесь говорили о Версале и о придворных интригах так, как если бы они сами в них принимали участие.

Кроме того, Фавар из разговоров узнал, что его жена отправилась в турне в сторону Блуа и что маршал Саксонский разместил свои летние казармы около Шамбора. Честно говоря, эти новости его отнюдь не обрадовали, но он, по крайней мере, мог сделать вид, что знает о перемещениях своей супруги и не придает этому путешествию большого значения.

В конце трапезы, когда слуги поставили на стол серебряные кувшины с водой и вазы с золотистыми фруктами, Фавар встал и выразительно исполнил несколько куплетов из своих последних комедий. Как только он начал, воцарилось молчание и беспечные гости стали с наслаждением слушать строфы, сочиненные поэтом. Одну ариетту приветствовали так бурно, что Фавару, под аплодисменты и восклицания «браво!», пришлось ее повторить на бис.

Вскоре негр, украшенный пестрыми перьями, как варварский паша, принес на дамасском серебряном блюде с золотыми узорами арабский кофе. Господин Вель обнял за плечи танцовщицу из Оперы. Начальник тюрьмы с блаженством на лице нюхал испанский табак. В зале была удушающая жара, и лакей открыл дверь, чтобы впустить струю свежего воздуха. И тогда вдруг все услышали издали, с самой высокой крепостной башни, отчетливый крик бдительного сторожевого: «Постовые! Не спать!».

Фавар очнулся и вспомнил, что находится в Бастилии! А тем временем вечер приближался к концу. Сопровождая прощальные слова всеми светскими ораторскими украшениями, на какие может быть способен тюремщик и одновременно человек из высшего общества, господин де Шатильон дал понять поэту, что наступил час расставания, и, несмотря на живейшее удовольствие, которое ему и всем гостям доставило его общество, ему надлежит отправиться на свое законное место.

— Но, — поспешил он присовокупить, — я твердо рассчитываю, что каждый раз, когда у меня будут гости, — а это бывает, по крайней мере, два-три раза в неделю, — вы будете по дружбе приходить снова и очаровывать нас, как вы это делали сегодня вечером, проявив столь тонкий и блестящий ум!

Фавар поспешно ответил согласием. Разве этот вечер не был для него кратким, но счастливым промежутком в длинной веренице тягостных и мрачных дней? И, поцеловав протянутые ему руки дам, под благодарные слова хозяина и лестные приветствия остальных гостей он, сопровождаемый двумя лакеями, которые передали его тюремщику, печально вернулся в свою камеру.

Он нашел своего соседа по заключению крепко спящим. Тарднуа долго и с нетерпением ждал возвращения Фавара, в конце концов, сон сморил его. Он проснулся довольно поздно утром и увидел, что драматург, уставший от впечатлений и развлечений прошедшей ночи, храпит во всю мочь.

Фавар же проснулся только около одиннадцати часов. Протирая глаза после крепкого сна, он с изумлением смотрел вокруг, еще не понимая, где находится. Сообразив, наконец, где он, Фавар спустил ноги с койки, повторяя:

— Как это печально! — Потом, зевнув, добавил:

— А я-то думал, что проснулся в моей спальне!

Тут он увидел улыбающегося Тарднуа, который — вот так чудеса! — был расположен вступить с ним в разговор.

— Ну, провели приятный вечер? — спросил тот.

— Да, сударь, — ответил Фавар, — я лег в то время, когда солнце уже встает.

— Я даже не слышал, как вы вернулись. Признаться, я уже считал, что не увижу вас, что вас выпустили на свободу.

— Увы! — начальник тюрьмы вытребовал меня только для того, чтобы я развлекал его гостей, и, когда работа шута была окончена, я должен был вернуться в это жалкое помещение… И сейчас моя единственная надежда — на то, что благодаря моим актерским способностям мне иногда будет удаваться хорошо поесть у здешнего хозяина, который, надо признаться, кормит вкусно.

— Да, да, подумать только! — живо ответил бывший управляющий, вдруг заинтересовавшись. — Вам повезло!

— Называйте, как хотите, но свобода дороже!

— Я тоже так думаю… — вздохнул Тарднуа. Потом вдруг сказал:

— А ведь я даже не спросил, почему вы здесь? На мой взгляд, вы, как и я, — жертва большой несправедливости.

— Кому вы это говорите! — воскликнул писатель. — У меня слишком красивая жена, и есть люди, которые очень хотят от меня отделаться, поэтому и отправили меня сюда. А вы, за что вас преследуют?

— Я хотел оказать услугу одному другу, который находится в не очень хороших отношениях с фавориткой короля, и оказался, как видите, жестоко за это наказан. Моя история, впрочем, мало интересна, и я наскучил бы вам, если бы стал ее рассказывать подробно. Тем не менее, очень важно, что… в общем… как бы сказать? Чтобы это лицо, которому я полностью и бесконечно предан, было оповещено о моем аресте.

— И вы рассчитываете на меня, как на посредника? Но я ведь нахожусь в таких же условиях, как и вы!

— Разве не вы сами сказали мне, что на ужине у начальника тюрьмы присутствовали люди снаружи? Вы же только что говорили, что там были гости из города…

— Да, действительно, там, кроме заключенных, было еще несколько приглашенных лиц.

— Тогда, — вскричал Тарднуа, — нужно, чтобы вы оказали мне большую услугу. Я невиновен, клянусь! Меня схватили тайно, и я не могу вступить в контакт с одним сильным покровителем, который, знай он, что я здесь, моментально освободил бы меня. Может быть, вы могли бы, с помощью кого-нибудь из приглашенных к начальнику, передать это письмо?

Фавар с удивлением смотрел, как его таинственный сосед по камере роется в своей постели и, достав из складок одеяла, протягивает письмо, написанное им накануне. В тот момент, когда Тарднуа, почти силой, вручил ему это послание, форточка в двери камеры открылась, и Фавар еле-еле успел сунуть в карман компрометирующий его конверт. Появился стражник, в руках которого связка ключей звенела, как колокольчик у хориста. Обратившись к Фавару, он объявил:

— Господин начальник тюрьмы вас вызывает.

— Ах, вот как! — ответил поэт. — Ему понравилось мое общество, и он, наверно, приглашает меня завтракать!

— Нет, — ответил ключник, — я думаю, что вы уйдете отсюда.

Фавар еле сдержался от того, чтобы не поцеловать небритого тюремщика в щеку! Его радость была такой бурной, что он невольно сплясал несколько па из менуэта на пыльном полу камеры.

Но надо было торопиться. Он попрощался с Тарднуа, который воспользовался моментом, когда стражник отвлекся, и напомнил ему о письме, лежащем в его кармане. Следуя за цербером, Фавар прошел путь до кабинета начальника намного быстрее и легче, чем вчера вечером. Он проходил мимо многих камер, которые, наверняка, были заняты, так как оттуда слышались стоны и крики заключенных, и невольно сравнивал веселую тюрьму Фор ль'Эвек с этой мрачной цитаделью.

Фавар и его сопровождающий подошли к двери кабинета. Пока тюремщик вел переговоры с нарядным вестовым, который их не пускал внутрь, Фавар тайком взглянул на письмо, зажатое в его кулаке. Но, прочтя адрес: «Господину шевалье де Люрбеку», он невольно откинулся назад. Оказалось, что его сосед по камере был знаком с датчанином, который добился его ареста! Может быть, он сообщник Люрбека? Какая таинственная нить связывала этих двух людей? Сколь ни велико было озлобление Фавара против маршала Саксонского, он не забыл, что и Люрбек ухаживал за его женой, что он помогал Д'Орильи атаковать ночью их карету и что это он добился у короля привлечения Фанфана к военно-полевому суду и его казни. Теперь он глубоко сожалел, что не успел получше обработать своего соседа и заставить его разговориться. Но было уже поздно. Ну, что ж, как только он будет на свободе, он постарается извлечь пользу из того, что знает этот секрет. Он сунул письмо в карман и с нетерпением стал ждать, когда господин де Шатильон его примет.

Прошло несколько минут. Потом в приемной зазвонил звонок, величественный вестовой открыл дверь и сделал заключенному знак войти. Фавар вошел в кабинет начальника тюрьмы и поклонился высокому начальству.

Господин де Шатильон сидел за рабочим столом, заваленным бумагами и печатями разных цветов. Комната была строгой. Только портрет короля во весь рост выделялся светлым пятном на темном фоне деревянной обшивки стен. Секретарь, одетый в черное, записывал на листе бумаги приказы, которые ему диктовал начальник. Шатильон посмотрел на Фавара так, как будто видел его первый раз в жизни. У себя в кабинете, в служебное время, это уже был не светский вельможа, а важный чиновник Его Величества.

— Сударь, — сказал он, — по требованию господина маршала Саксонского вы покидаете Бастилию.

— Господин начальник, — ответил Фавар, — не знаю, как вас благодарить…

Радость осветила лицо писателя, но чувство благодарности относилось главным образом к его жене, которой он был обязан восстановлением справедливости. Ему было теперь совершенно ясно, что актриса отправилась к маршалу Саксонскому специально для того, чтобы получить помилование для мужа. Он-то хорошо знал тонкость и глубину ума этой достойной обожания и обожаемой женщины…

Но начальник тюрьмы продолжал:

— Итак, вы покидаете Бастилию и будете препровождены в Гран-Шатлэ.

— Господи всемогущий! — вскричал Фавар, которому показалось, что он бредит. С вершины лучезарных надежд он падал в пропасть страшной действительности… — Это… это… совершенно невозможно!

Господин Шатильон, потрясая бумагой, сухо ответил:

— Вот формальный ордер. Такое решение только что принял генерал-лейтенант полиции по требованию господина маршала Саксонского. О том, чтобы сопротивляться пожеланию столь славного и могущественного лица не может быть и речи!

Совершенно подавленный, писатель растерянно взглянул на текст приказа. Начальник тюрьмы говорил правду, и строчки приказа запрыгали перед глазами писателя. В нем было следующее:

«Приказ господину начальнику Бастилии о немедленном переводе заключенного Фавара в тюрьму Гран-Шатлэ…

…Подпись: Маркиз Д'Аржансон. «

Фавар почувствовал, что сейчас упадет. В его мозгу мелькнуло: «На этот раз я уже уверен, что негодница меня предала… «

Как он ошибался! В действительности, сам маршал Саксонский, который объявил лейтенанту Д'Орильи, что его нельзя обмануть, жестоко подшутил над прелестной актрисой. Объявив госпоже Фавар, что ее муж выйдет из Бастилии, он выполнил обещание, но лишь для того, чтобы заключить его в другую тюрьму. Он говорил себе: «На хитреца — другой хитрец, и он хитрее вдвое!» — и твердо решил не освобождать мужа актрисы до тех пор, пока она не уступит его настояниям.

Несмотря на свою профессиональную жесткость, господин де Шатильон не смог удержаться от того, чтобы не выразить сочувствие несчастному заключенному, бледному, с искаженным лицом и еле стоящему на ногах.

— Сударь, — сказал он, — ваш отъезд отсюда вызовет единодушное сожаление всех, кто с вами здесь встретился! Что касается меня, то вы видите, как я расстроен расставанием со столь блистательным подопечным. Желаю вам не слишком сильно сожалеть о Бастилии!

Бедный Фавар не нашел в себе сил даже ответить ему и, морально уничтоженный, покорно дал себя утащить в тюремную карету, влекомую четверкой лошадей, которая должна была отвезти его в третье место заключения, а уж от него-то он не ждал ничего хорошего…

 

Глава IV

КОРОЛИ — ТОЖЕ ВСЕГО ТОЛЬКО ЛЮДИ!

После нападения на маркизу де Помпадур в Шуази, виновников которого полиция пока так и не нашла, фаворитка короля сочла правильным заболеть от потрясения и распространить при дворе слух о том, что с тех пор у нее началось какое-то странное нервное состояние и что она целые дни лежит, чувствуя слабость, в шезлонге, или на кушетке в своем будуаре, или же на скамейке в парке.

Слухи сразу обросли подробностями и отголоски их дошли до короля, чье сопротивление просьбе маркизы, до сих пор стойкое, начало понемногу слабеть.

Короче говоря, однажды утром Людовик Любимый велел передать маркизе, что он, собственной персоной, после полудня приедет в Шуази навестить ее и осведомиться, как она себя чувствует.

От этого известия сердце Антуанетты Пуассон, фаворитки короля, сильно забилось под драгоценными кружевами. Она была уверена, что на этот раз прочно поймает в сети любви владыку Франции. Маркиза постаралась принять вид выздоравливающей после тяжелой болезни: с помощью карандашей она увеличила глаза и подвела их синими тенями; она надела бархатное платье темно-гранатового цвета без всякой вышивки, что усилило бледность ее лица, и велела отнести ее в сад на мраморную скамью, покрытую подушками и пурпурным бархатным покрывалом с продернутыми золотыми нитями. Рядом с ее скамьей лукаво улыбающийся мраморный купидон, будто слетев с дерева, приложил к губам мраморный палец. Было дивное апрельское утро. Солнце золотило подстриженные деревья парка, ярко освещая пышные клумбы цветов, распускающиеся кустарники и зелень разных оттенков на деревьях и газонах. Легкий ветерок наполнял благоуханием садовые аллеи, а вокруг маркизы расположились, кто где, группы хорошеньких женщин в разноцветных туалетах светлых тонов и мужчин в нарядных костюмах, и пестрота их платьев соревновалась с пестротой ярких тюльпанов и гвоздик.

Госпожа Ван-Штейнберг легонько обмахивала маркизу большим веером из розовых страусовых перьев. Два ярко наряженных негритенка, сидя на корточках, болтали у ее ног, а ее любимые болонки носились, весело лая, по соседней аллее.

Часы на часовне пробили трижды. Им радостно ответил колокол, сообщая о прибытии королевской кареты. Взвод гвардейцев королевского дома, одетый в голубое с золотом, в белых лосинах, треуголках, украшенных перьями и белыми кокардами с золотым шитьем, открывал шествие. За солдатами ехал, весь в алом, курьер на великолепном рыжем коне. Офицеры с двух сторон сопровождали роскошную карету, запряженную восьмеркой белых лошадей в золоченой сбруе с пышными белыми плюмажами на головах. Второй взвод гвардейцев завершал кортеж. Серебро и золото сверкали на солнце. Казалось, что это карета из волшебной сказки.

Король, небрежно развалясь, восседал на голубых шелковых подушках. Для визита он выбрал изысканный бархатный костюм цвета спелой сливы, весь расшитый серебряным шнуром. Его грудь почти закрывала широкая орденская лента с орденом святого Людовика, его тонкая рука, вся в золотых перстнях, сжимала трость, на конце которой сверкал огромный бриллиант. Напротив него в карете сидели, не шевелясь, двое важных придворных в продуманно элегантных костюмах. У Людовика XV был озабоченный вид. Он спрашивал себя, какой прием готовит ему его капризная любимица. Этот суверенный государь, перед которым вся Франция стояла на коленях, трепетал, ожидая встречи с женщиной.

Кортеж описал полукруг, и карета остановилась перед лестницей, у главного входа в замок. На каждой ступеньке лестницы, согнувшись в глубоком поклоне стоял лакей в ливрее фаворитки. Камергер маркизы, тоже наряженный в парадный придворный костюм, ожидал короля на первой ступеньке мраморной лестницы. Как только карета остановилась, двое лакеев, стоявших на запятках, соскочили вниз и опустили ступеньки кареты. Двое сидевших в карете придворных тоже выскочили из нее и, по протоколу, протянули королю руки, помогая ему сойти на землю. Людовик XV попросил камергера проводить его к маркизе и, сопровождаемый им, быстро прошел по саду, в котором придворные встречая его, почтительно кланялись и приседали. Вдруг он увидел в саду, на белой мраморной скамье, свою возлюбленную, которая, поддерживаемая двумя придворными дамами, как бы с некоторым усилием встала ему навстречу, и пробормотал про себя:

— Как она все-таки необыкновенно хороша!

Король наклонился и поцеловал протянутую ему руку. Потом он сел рядом с маркизой Помпадур на скамью, а все придворные, находившиеся в саду, незаметно исчезли. Только госпожа Ван-Штейнберг, тоже сделав несколько шагов вперед, быстро и незаметно вернулась и стала за дерево, чтобы подслушать разговор короля и фаворитки.

— Мадам, — воскликнул Людовик XV, — я в отчаянии от того, что ваш отъезд из Версаля подверг вас опасности, и вы попали в руки разбойников!

Фаворитка молча вздохнула.

Монарх продолжал:

— Я пришел, чтобы просить вас вернуться ко двору, где вы будете под нашей защитой!

— Ах, что мне делать при этом дворе, — меланхолически протянула маркиза, — где мне отказывают даже в маленьких милостях, даже в помиловании несчастного, невинного человека!.. — Тут фаворитка издала еще более глубокий вздох. Потом она, как бы незаметно, смахнула с ресниц кружевным платочком слезинки, которые ей удалось выдавить из глаз.

Тогда, несколько смущенный, король резко сменил тему разговора и продолжал:

— Знаете ли вы, мадам, что скоро возобновится война? Я отправил нарочного к маршалу Саксонскому: он должен завтра покинуть замок в Шамборе и вернуться к командованию войсками.

Госпожа де Помпадур, которой эта новость была совершенно безразлична, не ответила. Но зато эта фраза была хорошо услышана госпожой Ван-Штейнберг, незаметно спрятавшейся в густом кустарнике, прямо позади скамьи, и прочно запечатлелась в ее памяти.

— Ну, пожалуйста, мадам, — говорил король, — не будьте такой непримиримой! Вы же видите, я капитулировал первый! Удостойте меня хотя бы королевских почестей, ведь теперь я согласен выполнить любой ваш каприз!

Фаворитка подарила ему улыбку. Но она была слишком умна, чтобы сразу воспользоваться своей победой. Поэтому она ответила усталым голосом:

— Сир, я еще слишком слаба, чтобы немедленно появиться при дворе. Ваше величество несомненно знает, что я только начинаю вставать с постели. Сегодня я в первый раз вышла. Но сейчас мне уже лучше, так как мой король рядом со мной, и я, конечно, стану бодрее, если Ваше Величество изволит поддержать меня, — я еще шатаюсь немного, — и поможет мне совершить небольшую прогулку по парку.

Людовик XV, обрадованный и утешенный тем, какой оборот принимает разговор, подставил маркизе руку, и любовники углубились в густой, заросший зеленью лабиринт, а мраморный купидон смотрел им вслед и, казалось, с лукавой улыбкой пускал в них свои стрелы.

На следующий день после встречи маркизы и короля, окончившейся полным примирением, господин Люрбек держал совет у себя дома с тремя мужчинами в дорожных костюмах, говоривших с сильным иностранным акцентом. Эти путешественники наверняка были англичане, которые сумели с фальшивыми паспортами пересечь французскую границу. Они были отправлены с секретной миссией к датскому вельможе. Люрбек пригласил их к завтраку, и теперь они пили кофе в гостиной шевалье. Один из них, человек лет тридцати, с лицом, острым, как лезвие ножа, и с бледно-голубыми глазами, налил себе стакан бренди и, обращаясь к Люрбеку, произнес сухим и повелительным тоном:

— Его светлость маршал Кумберленд ставит вас в известность о том, что, вследствие запоздания транспорта со снаряжением, английские войска еще не готовы к бою.

— Что вы мне такое говорите? — воскликнул Люрбек.

— Помещения для них, — продолжал посланец, — будут готовы и устроены не раньше, чем недели через две. Плохая погода еще более замедлила погрузку; мы не сможем выиграть партию, не имея в руках всех козырных карт. Поэтому необходимо, чтобы вы употребили все свое влияние на Людовика XV и задержали возвращение на поле боя французских войск и маршала.

Люрбек, нахмурив брови, стал обдумывать информацию. Его лоб пересекла глубокая морщина. Трое посланцев ждали его ответа.

— Как бы ни было велико мое влияние на короля, — объявил он с озабоченным видом, — боюсь, что такое предложение вызовет его подозрения.

Посланцы неодобрительно забормотали. Затем второй англичанин, молодой человек атлетического сложения, произнес с силой и оттенком угрозы:

— Это жизненно важный вопрос для нашего дела, сударь, и его Величество король Британии не простит вам провала в таком предприятии.

Шевалье де Люрбек закусил губу. Он не терпел, когда с ним разговаривали в подобном тоне. Он уже был готов ответить язвительной фразой дерзкому собеседнику, но сдержался, так как получал большое вознаграждение за свою службу, а в то время еще и был без денег, так что не имело смысла рисковать должностью из-за удара по самолюбию.

В гостиную вошел лакей — удачный момент, которым Люрбек воспользовался, чтобы выйти из положения. Лакей прошептал хозяину несколько слов на ухо.

— Пригласите посетителя в мой кабинет, — приказал Люрбек лакею.

— Господа, разрешите мне удалиться на несколько минут. Мне надо принять один визит, — объяснил он гостям. Оставив трех посланцев в обществе бутылки старого брэнди, Люрбек встал и вышел в кабинет, смежный с гостиной.

Он тщательно закрыл за собой дверь, задвинул тяжелую портьеру, чтобы никакой звук не проникал в гостиную, и, резко повернувшись, оказался лицом к лицу с госпожой Ван-Штейнберг, которую слуга уже проводил в кабинет.

— Ну, что? — кратко спросил шевалье, безуспешно стараясь скрыть нервозность.

— Я принесла вам интересные новости, — ответила первая камеристка маркизы де Помпадур. И продолжала: — Я с трудом вырвалась на несколько минут из Шуази. Представляете, у меня даже не было возможности прихорошиться в вашу честь…

— К делу, к делу! — потребовал датчанин, все более возбужденный.

— Вчера вечером, — сказала шпионка, — король приехал в Шуази. Их ссора с маркизой кончилась. Он принес публичное покаяние, и теперь возвращение фаворитки в Версаль — дело нескольких часов.

— Я так и думал, но я считал, что вы принесете мне нечто более важное, чем придворные сплетни, или, скорее даже, альковные. Поторопитесь, я занят…

— Во время визита короля мне удалось спрятаться в кустах рядом со скамьей, на которой сидели король и маркиза, и я слышала, как его величество сказал фаворитке, что он отправил приказ маршалу Саксонскому безотлагательно покинуть Шамбор и вернуться в армию.

— Вы сказали «безотлагательно»? Вы в этом уверены?

В сильном возбуждении Люрбек схватил голландку за запястье и больно сжал его. Шпионка — еще молодая женщина — смотрела на него с изумлением, так как такая порывистость отнюдь не была в привычках обычно сдержанного Люрбека.

— Я в этом уверена, тем более, что король точно назвал мадам время начала кампании для французской армии.

— Победа! — вскричал шпион. — Я в ней не сомневаюсь!

Наверняка он тут же пожалел о том, что так явно выразил свою радость перед рядовой шпионкой, так как его лицо сразу же омрачилось, и он некоторое время стоял неподвижно и молча, как если бы строил мысленно некий план. Потом он подошел к секретеру, стоящему в нише комнаты, вынул оттуда связку серебряных ключей, открыл небольшой ларец, нажал на секретную пружину, которая открыла дверцу ящика, достал стопку луидоров, тщательно запакованных в плотную бумагу, закрыл ларь и высыпал золото в руки госпожи Ван-Штейнберг.

— Вы хорошо поработали, мадам, — сказал он, — и принесли мне очень ценные сведения. И следует отблагодарить вас достойно. А сейчас возвращайтесь на свой пост и держите меня в курсе всего, что происходит. Готовятся серьезные события. Потому особенно важно, чтобы с завтрашнего дня мне были известны, час за часом, все важные новости двора. До свиданья!

Госпожа Ван-Штейнберг, непривычная к комплиментам, покраснела от волнения и рассыпалась в благодарностях. Но Люрбек их уже не слышал — он исчез. Он нашел троих англичан спокойно сидящими вокруг столика с напитками. И заметил, что их лица за это время стали много румянее, чем были. А бутылка брэнди была совершенно пуста.

Шевалье, приобретя вновь все свое хладнокровие, уселся в кресло. Потом начал говорить медленно, тщательно обдумывая каждое слово:

— Господа, я только что получил сведения о том, что во Фландрии начинаются военные действия!

Трое англичан дружно и очень недовольно заворчали. Люрбек получал большое удовлетворение от того, что теперь он может заставить их безоговорочно признать его превосходство, и продолжал с тем спокойствием, которое создавало ему репутацию самого флегматичного человека в Соединенном Королевстве.

— Но я думаю, что у меня в руках есть также средство задержать, а может быть, даже и совсем отменить начало военной кампании.

— Черт побери! — скептически заметил англичанин с острым, как нож, лицом, — пять минут тому назад вы были еще озабочены чем-то другим!

— Я — человек быстрых решений и немедленного их выполнения, — возразил шевалье.

И, подчеркивая свои слова, он проронил:

— Я никогда не опаздываю, и мое снаряжение всегда готово к часу битвы.

— Это — что, урок? — встрепенулся один из англичан, уязвленный в своей британской спеси.

Отвечая ударом на удар, Люрбек сказал:

— Нет, долг!

— Можем мы узнать, что вы имеете в виду? — спросил не без угрозы третий посланец.

— Сейчас вам объясню! — заявил Люрбек, глаза которого никогда еще не горели таким ярким, опасным огнем.

И трое англичан, не сговариваясь, одинаковым невольным движением придвинули к нему свои кресла, чтобы лучше расслышать страшное секретное сообщение, которое шпион им приготовил.

 

Глава V,

в которой Фанфан дебютирует в роли штандартоносца маршала Саксонского

Уже несколько дней госпожа Фавар и Перетта находились в замке Шамбор, ибо не могли отказаться от гостеприимства, в самой галантной форме предложенного им маршалом Саксонским.

Фанфан-Тюльпан — теперь Фанфан-Георгин — в качестве штандартоносца главнокомандующего французской армией тоже жил в замке. Он заказал себе у лучшего военного портного города Блуа великолепный мундир, весь в золотых галунах, который ему необыкновенно шел.

Получив эту обновку, он в то же утро отправился повидать свою очаровательную подружку, гуляющую в парке, чтобы похвастаться перед ней своим новым обличьем. У него был очень гордый вид. Затянутый в военный сюртук, в сапогах с раструбами, хорошо облегающих ногу, в ярко начищенных шпорах и шляпе с плюмажем, воинственно сдвинутой на одно ухо, он был более неотразим, чем когда бы то ни было.

Перетта, увидев его, радостно захлопала в ладоши. Но если юноша выглядел великолепно, то и его невеста была не менее обворожительна в кремовом платье с фижмами, усеянном полевыми цветами. Глядя на нее, можно было сравнить ее с оперной пастушкой, причем такой, какую волк из сказки заведомо предпочел бы барашкам.

— Какой же ты красивый, мой Фанфан, — громко воскликнула девушка, — и как этот мундир тебе идет! Честное слово, ты выглядишь, как офицер!

— Я бы вас попросил, маркиза, — сказал Фанфан комически торжественным тоном, — называть меня отныне не Фанфаном, а господином штандартоносцем!

— Прошу прощения, господин штандартоносец, — так же торжественно воскликнула мадемуазель де Фикефлёр, — я забыла о вашей новой должности! — И Перетта сделала безупречный глубокий реверанс.

— Все это, тем не менее, — возразил Фанфан, — не помешает мне попросить у вас поцелуй.

— Ой, ой, господин штандартоносец, мужчина вашего звания не обнимает так столь скромную девушку, как я.

— Отлично. Мадам, тогда я ретируюсь!

— Дурачина! — вскричала Перетта и повисла на шее своего возлюбленного. И громко чмокнув его в обе щеки, продолжала: — Все эти прекрасные манеры мне очень быстро надоели бы! Я жду не дождусь, когда стану просто твоей женой, и мне уже очень хочется вернуться в деревню и попросить у родителей разрешения выйти за тебя замуж!

— Увы, дорогая, — вздохнул Фанфан. — Сначала нужно, чтобы меня реабилитировали, так как я совсем не хочу жить под чужим именем. Я хочу снова носить мое, единственное и честное. И надеюсь, что после того, как я снова заслужу славу, маршал вернет мне мое звание первого кавалера Франции. — И он пропел: «Подождем еще немного, и мы вернемся в Фикефлёр вместе, счастливые и с торжеством». Тогда твои родители уже не откажут мне в твоей руке. А сейчас это еще рискованно, — да нет, хуже, — мы непременно потерпим поражение.

— Но, Фанфан, — огорченно сказала Перетта, — я не хочу, чтобы ты снова пошел на войну! Я умру, если буду знать, что ты рискуешь жизнью в боях!

— Дорогая моя, это уже совсем другая песня. Я ведь выбрал ремесло солдата. Солдат — славная профессия, как говорит наш старый ветеран, Бравый Вояка. И я обязан до конца выполнять свой долг и делать больше, чем требует долг. Не беспокойся, я навидался всякого, когда был во Фландрии. Но, я вижу, ты плачешь… Маленькая моя синичка, моя любимая, ну-ка перестань плакать, а то я больше не поцелую тебя никогда в жизни! — И, схватив невесту за талию, он увлек ее в густую аллею, так как увидел издали госпожу Фавар, идущую к ним, и не хотел, чтобы их видели вдвоем до тех пор, пока улыбка снова не засияет на личике Перетты.

Маршал чувствовал, что его терпению приходит конец. Он уже несколько дней испытывал танталовы муки. Красавица актриса, не менее ловкая в тактике, чем знаменитый воин, отнюдь не уступила его любовным посягательствам, и если она и слушала, не выражая гнева, его пламенные мадригалы, то при этом ей удавалось увернуться даже от мимолетного поцелуя. Не переставая думать о муже, она более чем когда-либо твердо решила сохранить ему верность. Но, к несчастью, о нем не было вестей, и Бравый Вояка, которого она отправила выяснить, что делается дома, вернувшись, сообщил только, что драматург так и не появился. Госпожа Фавар пришла к выводу, что он все еще в тюрьме. Поэтому актриса, принимая легкомысленный вид, а на самом деле мучительно томясь от мысли, что ее любимый до сих пор заперт в темнице, решилась на все более и более опасную игру с Морисом Саксонским.

— Мадам! — умолял маршал. — Подарите мне один поцелуй, один единственный! И вы сделаете меня самым счастливым человеком на свете!

— Вы знаете мои условия, — отвечала, защищаясь, актриса.

— Вы приводите меня в отчаяние!

— Не надо приходить в отчаяние. Вы получите поцелуй в тот момент, когда дадите мне слово, что мой муж уже на свободе!

Маршал, в сильном смущении, не проронил в ответ ни слова. Он попал в ловушку, которую поставил сам, так как хорошо знал, что Фавара недавно перевели из тяжелых условий заключения в Бастилии в еще более тяжкие — в тюрьме Гранд-Шатле.

— Итак, сударь, вы мне больше ничего не можете сказать, — заключила госпожа Фавар.

— Но… но… что я могу сказать вам, и как вы хотите, чтобы я знал точно, что с ним? Моя воля вполне могла натолкнуться на противодействие короля или его начальника полиции.

— Тогда, монсеньер, будем ждать.

Маршал не смог удержаться от гневного жеста. Но в этот момент явился мажордом, весьма вовремя, чтобы еще усилить его скверное настроение. За ним следом вошел курьер, весь покрытый пылью, и маршал, узнав униформу королевского дома, забыл о своей досаде. Посланец протянул главнокомандующему пакет, весь заклеенный печатями и скрепленный королевской печатью.

Морис Саксонский распечатал послание и быстро его прочел. Глубокая складка пересекла его лоб, и, отослав обоих вошедших, он подошел к актрисе.

— Мадам, — сказал он мрачно, — его величество приказывает мне немедленно вернуться в армию.

— А что, снова начинается война?

— Да, мадам, необходимо, чтобы я отбыл сейчас же. Вы так и не сжалитесь надо мной? Ну, пожалуйста, не будьте жестокой! Когда же я получу этот поцелуй?

— Когда вернетесь с победой, монсеньер!

Маршал в отчаянии всплеснул руками. Но, видимо, у него родилась счастливая мысль, так как он сказал с воодушевлением:

— Мадам, я люблю вас так, что не нахожу слов! И, так как ваше присутствие мне слишком приятно и, более того, слишком необходимо, чтобы я мог от него отказаться, я хочу сделать вам одно предложение. Я намеревался во время нашей ближайшей кампании дать немного развлечься моим офицерам и приглашаю вас сопровождать меня вместе с вашей труппой на фронт.

Это любезное приглашение по сути было приказом, и госпожа Фавар слишком хорошо знала маршала, чтобы не понимать, что отказ повиноваться ему только сделает еще более тяжким положение ее мужа. Но, несмотря на это, она молчала.

Маршал продолжал с тревогой в голосе, сквозь которую прорывалась угроза:

— Разве французская актриса может отказаться отправиться туда, где ее встретят аплодисменты героев?

— Хорошо! — ответила красивая женщина без малейшего энтузиазма. — Я поеду предупредить труппу — она ведь осталась в Блуа!

— Смею надеяться, что вы сделаете милость и разделите со мной путешествие до Парижа в моей карете.

Актриса согласилась. И, сделав глубокий реверанс знаменитому поклоннику, она направилась к дворцу, чтобы предупредить своих спутников. Это путешествие отнюдь не радовало ее, но она утешала себя мыслью, что, может быть, оно поможет ей освободить Фавара.

Через час карета маршала уже стояла у подъезда к парадному входу в замок. Несколько лакеев поспешно грузили в ее багажную часть чемоданы женщин и походные сундуки хозяина.

Взвод личной охраны маршала уже готовился сопровождать карету сзади, а Фанфан в будничной форме, верхом на резвой лошади, должен был ехать рядом с каретой.

Перетта и госпожа Фавар в дорожных костюмах вышли из дома вместе с маршалом, одетым в походный мундир. Морис Саксонский галантно помог актрисе подняться в карету, а Перетта наспех поцеловала штандартоносца.

Раздалась короткая команда «В путь!», кучер стегнул лошадей, и тяжелый экипаж двинулся в сопровождении эскорта.

В то время как карета маршала катилась к Парижу, группа верховых, состоявшая из четырех мужчин, мчалась галопом по проселочной дороге ей наперерез к перекрестку, находящемуся недалеко от Шамбора. Эти четверо мужчин были Люрбек и трое англичан, с которыми мы уже знакомы. Один из них вел за собой вьючную лошадь, тяжело нагруженную небольшими бочонками, обернутыми брезентом. Вскоре они спешились на правом берегу Луары, в нескольких сотнях метров от моста, чьи гранитные арки отражались в светлых водах реки. Этот мост, переброшенный через рукав Луары, теперь уже не существует. Но тогда он был построен основательно и прочно, и деревянные перила были поставлены по всей его длине. Дорога, которая к нему вела, кончалась, дойдя до дороги на Орлеан, и берлина маршала, едущая из Шамбора, роковым образом могла воспользоваться только этим путем, чтобы попасть в Париж.

Люрбек, ехавший впереди, сделал знак рукой; его спутники остановили лошадей.

— Здесь будем ждать! — сказал Люрбек.

— Вы уверены, что они проедут именно здесь? — спросил один из англичан.

— Можете не сомневаться, я заранее все выяснил, — сказал Люрбек, — его карета должна остановиться на почтовой станции, чтобы сменить лошадей. Я оставил там одного из моих людей, которому дано задание напоить кучера.

— А если в последний момент отъезд отложат?

— Начальник почтовой станции мне сообщил, что ждет высокую персону и что у него есть приказ приготовить заранее лучших животных в конюшне.

— Тогда надо действовать быстро, так как, если я не ошибаюсь в расчетах, они будут здесь через полтора-два часа.

Четверо всадников спустились по откосу вниз, к самой воде. Это были крепкие мужчины, но, кроме силы, с какой их мускулистые ноги сжимали бока лошадей, все говорило о том, что им не чужды упражнения в верховой езде. Они легко соскочили на землю, сняли с вьючной лошади груз, и один из них, самый молодой, взял всех лошадей под уздцы и отвел их подальше, привязав к одному из деревьев у воды. Потом они снова стали советоваться.

— Бочонки с порохом, — говорил шевалье, — мы привяжем веревками на каждую арку моста вместе со шнуром, а на дороге, у моста, сделаем дорожку, посыпанную порохом, которая протянется до начала фитиля: фитиль зажжем здесь. Парри будет стоять на часах. Хольм зажжет фитиль. В тот момент, когда Парри даст сигнал, что карета подъезжает, Хольм ударит по брикету. А вы, Барнелл, будете держать лошадей: от взрыва они могут испугаться и понести.

Адский план был одобрен.

Только Парри заметил:

— А может быть, маршал не будет ранен, и, когда карета упадет в воду, он сможет выбраться оттуда!

У Люрбека появилась на губах жестокая улыбка. С хладнокровием, свойственным закоренелым преступникам, обычно продумывающим свои планы до малейших деталей, предвидя все возможности, он заявил:

— В этом месте зыбучие пески Луары чрезвычайно опасны. В очень короткое время маршал, его лошади и карета в них утонут. А уж если огонь, вода и песок их пощадят, мы сами их прикончим, вот и все! Сейчас мы начинаем решающую партию, и должны ее выиграть. Место выбрано очень хорошо. Здесь, по этому мосту, проезжают только несколько крестьянских повозок по утрам и вечером. Больше никто не появляется. А если и появится какой-нибудь случайный свидетель, пуля в голову навсегда лишит его желания встревать в наши дела. Ну, а теперь за работу!

Люрбек и Хольм перетащили на руках бочонки с порохом, обвязанные детонирующим шнуром. Парри, положив свой груз на землю, развернул моток веревки, которую отвязал от седла, и один конец привязал к парапету моста. Таким образом, он оставил ее висеть в воздухе почти у воды, журчащей под аркой. Люрбек и Барнелл спустили вниз на веревке один из бочонков под арку, над рекой, дно которой было видно.

Стайка испуганных рыб всплыла и рассеялась в серебристой воде.

— Сегодня вечером тут будет много вареной рыбы! — иронически процедил шевалье.

Точно тем же способом они подготовили вторую арку, и второй бочонок оказался связанным с первым шнуром, другой конец которого кончался в середине моста. Заряд был такой силы, что мог бы заставить взлететь на воздух целый крепостной бастион! Трое мужчин вытащили из-за поясов три пороховницы, и, пятясь назад, пометили почву широкой черной полосой, на которую Люрбек, отмеряя расстояние, положил небольшие взрывные снаряды.

Длинный ряд их шел по всему шоссе и кончался уже на откосе, где Хольм положил большой заряд. Тогда он достал из кармана большое огниво, проворно вытащил трут и приготовился поджигать.

Барнелл стреножил лошадей, чтобы грохот взрыва не заставил их сорваться с места и понести.

Погода стояла лучезарная. Местность была пустынна, солнце сверкало, отражаясь в небольшом рукаве реки. На расстоянии выстрела пролетела стая голубей, не подозревая, что в бочонках с порохом таится смерть, которая изуродует прелестное и тихое место, превратит его в руины, залитые кровью.

Пока завершались эти чудовищные приготовления, карета маршала резвой рысью ехала по дороге в Париж.

Маршал был в отличном настроении. Он весело болтал, держа в своей руке руку госпожи Фавар. Перетта знаками объяснялась с Фанфаном, который трусил рысью справа от кареты: верх ее был спущен, так что мадемуазель де Фикефлёр могла свободно любоваться своим дорогим кавалеристом, непрерывно с обожанием смотревшим на нее. Солдаты эскорта дружно забавлялись, глядя на этот поезд влюбленных, и слегка завидовали Фанфану, что у него такая хорошенькая невеста.

Экипаж подъезжал к почтовой станции, где во дворе его уже ждали свежие лошади, готовые к упряжке. Станция находилась у опушки небольшой рощицы. Она состояла из трех зданий, повернутых спиной одно к другому, крытых соломой и соединенных между собой наружной галереей, стоящей на деревянных балках.

Хозяин станции, как мы знаем, был предупрежден о прибытии очень важных пассажиров и ждал, окруженный группой слуг, знаменитого путешественника. Клиенты гостиницы тоже толпились у дверей, и среди них были вестовой Люрбека и еще один злодей, снабженные точными инструкциями и только ожидающие сигнала, чтобы начать действовать.

Звон колокольчиков оповестил о прибытии маршала. у присутствующих забились сердца, так как князь был необычайно популярен, и все радовались возможности увидеть его вблизи. Раздался дружный крик:

— Да здравствует маршал!

— Спасибо, дети мои! — ответил маршал, приветствуя их из кареты.

Кучер дернул вожжи, лошади, все в пене, сходу остановились, так что из-под копыт брызнули искры. Фанфан спрыгнул на землю и помог маршалу выйти. Хозяин гостиницы поспешил к ним с шапкой в руке и стал предлагать свои услуги и свое знаменитое вуврэ.

— Спасибо, милейший, — воскликнул маршал, предварительно справившись у своих спутников. — Мы еще пока не хотим пить.

Но, увы, кучер был другого мнения. Этот видный парень шести с половиной футов, выбранный Морисом Саксонским за свой рост и представительную внешность, уже начал весенний день, довольно жаркий, тем, что опрокинул несколько стаканов, и, пока конюшне перепрягали лошадей, не смог воспротивиться скромному приглашению некоего типа, одетого в форму курьера, который сказал, что ему лестно угостить кучера самого великого воина Франции и Наварры. Кучер принял приглашение слегка заплетающимся языком. Как бы случайно, под соседним навесом уже стояло на столах приготовленное в кружках вино, холодное и пенящееся. Кучер проглотил две большие кружки. Вино, видимо, было коварным: только он их опорожнил, как сразу захмелел и стал качаться на ногах.

За это время конюхи запрягли лошадей. Маршал собрался было снова сесть в карету со своими спутницами, но заметил, что кучер не отвечает на оклик.

— Кристен! — крикнул он громовым голосом. — Ты что, хочешь, чтобы я показал тебе, как стегают норовистых лошадей?

Парень услышал, наконец, и, шатаясь, пришел. По правилам, всякий добросовестный кучер, когда лошадей перепрягают заново, обязан проверить, затянуты ли подпруги. Кристен, которого даже опьянение не заставило утратить всякое представление о его профессиональных обязанностях, наклонился, чтобы подтянуть ремень, но чуть не упал под копыта лошади, так как еле стоял.

— Негодяй! Пьяница! — загремел маршал.

Фанфан был уже в седле. Он увидел, что происходит, соскочил с коня и подбежал к поклоннику Бахуса.

— Да он пьян в стельку! — закричал он, отбирая у Кристена кнут, которым тот уже не в состоянии был владеть.

Парень начал протестовать. Произошла потасовка, в результате которой Фанфан свалил пьяного кучера на землю, проверил подпруги сам и уселся на козлы вместо непригодного к исполнению своих обязанностей парня.

— Браво! Молодец, мой штандартоносец, — смеясь, сказал маршал. — В карету, дамы, пора ехать!

Один из солдат эскорта взял под уздцы лошадь Фанфана, и экипаж тронулся в путь. На дороге, белой полосой уходившей вдаль, вскоре осталось вдали только облачко пыли, которому вслед еще махали руками посетители гостиницы.

Четверо бандитов, видя неожиданную задержку кареты, уже начали нервничать, когда Парри, поставленный на страже у въезда на мост, заметил движущееся к ним облачко, а в нем — долгожданную карету маршала.

— Тревога! — закричал часовой. — Вот они!

Хольм ударил по брикету, поднес горящий трут к фитилю, который сразу загорелся, и поджег полосу, посыпанную порохом. Карета приближалась. Фанфан заметил странную линию огня. Внезапное озарение заставило молодого человека подстегнуть коренника, который рванулся вперед галопом и увлек за собой остальных.

— Гром и молния! — буркнул про себя Фанфан. — Мы погибли. Мост сейчас взлетит на воздух! — Он мгновенно принял решение и тут же стал его выполнять; у него была одна мысль: переехать мост до того, как произойдет взрыв! Его поднятые в галоп лошади, казалось, летели по шоссе, и восемь коней заполнили собой дорогу, как лошади Апокалипсиса. Лошади проскочили над языком пламени одним прыжком, и, когда задние колеса кареты пересекали роковую границу огня, раздался страшный грохот, оглушительный шум потряс воздух, и путешественники, которые ничего не подозревали, обернувшись, увидели позади тела людей и лошадей, разорванные и взлетевшие в воздух в буре огня.

— О, дьявольщина! — вскричал в ярости Люрбек, увидев, что карета уже переехала мост и что кучер был не тот, которого он ожидал на ней увидеть.

Нимало не заботясь о раненых и тонущих в воде людях, о падающих на дно обломках разрушенного моста, он попытался собрать своих сообщников. А путешественников подстерегала новая опасность — они оказались между Сциллой и Харибдой, так как запряженные в карету лошади, которыми героический Фанфан уже не мог более управлять, понесли. Связанные упряжью, они бросились в воду и поплыли вдоль реки, увлекая карету и тех, кто в ней находился, в адский водоворот. Молодой человек, вцепившись в вожжи, тянул их из последних сил. Напрасный труд! Обезумевшие животные не слушались его. Колеса экипажа наскочили на большой камень — карету тряхнуло. Фанфана выбросило на землю, и хорошо, что карета его не переехала! Госпожа Фавар и Перетта судорожно обнялись, обмерев от ужаса, а маршал уже поручал свою душу Богу. Первый кавалер Франции, впервые в жизни вылетевший из седла, на несколько секунд потерял сознание. Но оно вернулось к нему быстро. Он открыл глаза, пощупал себя и кинулся со всей быстротой к берегу реки. То, что он увидел, было ужасно. Очумевшие лошади тащили карету за собой по отмели из зыбучего песка, составлявшего в этом месте дно реки. И карета погружалась все глубже и глубже, погружалась медленно, но неотвратимо. Маршал и его спутницы уже взобрались на сиденье, понимая, что происходит, но бессильные предпринять что-либо, и взывали о помощи. Фанфан сразу понял, какая опасность им грозит. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что положение их безнадежно. Тем не менее, он бросился им на помощь, пытаясь во что бы то ни стало спасти своего начальника и обеих женщин. Он увидел, что двое дровосеков, работавших в рощице недалеко от места взрыва, привлеченные страшным грохотом, бегут к нему, бросив свои топоры. Он стал кричать, чтобы они бежали быстрее. Но в этот момент шевалье, собравший вместе всех своих сообщников, появился прямо перед ним со шпагой в руке и в маске. Фанфан еле успел выхватить свою саблю, которая осталась при нем, и оказался один против четырех. Началась страшная, неравная по силам дуэль.

 

Глава VI

ИЗ ЧЕТЫРЕХ ПРОТИВ ОДНОГО ОСТАЕТСЯ… ОДИН

Ситуация была критическая. С одной стороны, — Фанфан, один против четырех нападающих, с другой — тонущая карета, все глубже погружающаяся в воду, ежеминутно грозя утонуть в глубокой трясине. Прислонясь спиной к дереву, солдат героически боролся с противниками — колол, рубил, куда попало. Его длинная кавалерийская сабля махала в воздухе во всех направлениях, отражая удары нападающих. Все это происходило в зловещей тишине, которую нарушали только звон скрещенных клинков и глухие удары по телам.

Маршал, прижав к себе обеих женщин, умудрился вылезти из кареты и взобраться на заднюю ее часть, когда грязная, густая вода уже достигала их лодыжек. Вдруг еще двое дровосеков, которые, спрятавшись в роще, видели взрыв, пришли на помощь Фанфану. Но Хольм и Люрбек, оставив Фанфана сражаться с двумя другими противниками, направили свои удары на них. К сожалению, храбрые крестьяне оказались недостаточно ловкими. В несколько секунд их пригвоздили шпагами к земле, проткнув насквозь, как бабочек булавками. Но эта крошечная передышка дала Фанфану возможность отправить на тот свет англичанина Барнелла, и он уже лежал в траве с проколотым животом. Против Фанфана остались Люрбек и двое других его сообщников.

Несмотря на страх за женщин, сдавивший ему горло, и невероятную усталость, от которой, — он чувствовал, — у него начинала неметь рука, Фанфан напряг свои мускулы в последнем усилии, и, вспомнив один прием, которому его учил когда-то Бравый Вояка, он как бы раздвоился и сокрушительным ударом опрокинул Парри на землю. Затем, не потеряв ни секунды, он кинулся на Хольма и Люрбека с таким яростным видом и так стремительно, что те ударились в панику и позорно бежали, оставив убитых лежать на земле.

Надежда снова зажглась в глазах неустрашимого солдата, но его миссия еще не была выполнена до конца. Самое трудное еще надо было совершить, а времени уже почти не было.

Лошади, стремясь выбраться из песчаной трясины, которая их всасывала, только ускоряли погружение. Он услышал отчаянный вопль Перетты:

— Фанфан, Фанфан, помоги!

Этот безнадежный призыв потряс Фанфана.

Он стоял на берегу, в ужасе глядя на страшное зрелище. Еще несколько минут, и все бы было кончено. Зыбучие пески неминуемо поглотили бы вместе с каретой и Перетту, и госпожу Фавар, и маршала. Что делать?

Броситься в воду — нельзя, трясина моментально поглотит и его. Необходимо было найти средство, нечто вроде перехода над каретой и берегом. Фанфан его нашел! Перед ним, на самом берегу, стоял могучий тополь, высотой не меньше, чем в десяток метров. Опрокинув его, можно было бы, проползя по его стволу, добраться до женщин. Нужно было только свалить могучее, толстое дерево раньше, чем карета исчезнет под водой.

Он с отчаянием смотрел вокруг и вдруг увидел, что в руке одного из дровосеков, убитых в схватке, зажат топор. Он подбежал, схватил его и стал изо всех сил подрубать ствол. Щепки градом летели вокруг. Героический юноша вложил в эту борьбу все сердце, все силы, всю энергию, и вскоре в стволе образовалась глубокая выемка. Тут из леса подбежал еще один лесоруб и стал помогать ему.

— Держитесь, господин маршал, держись, Перетта, держитесь мадам Фавар! — выкрикивал Фанфан между ударами топора. Они рубили вдвоем.

Морис Саксонский понял, что они делают, и в его глазах зажегся свет надежды. И чем неотвратимее становилась гибель, тем энергичнее он подбадривал женщин.

— Смотрите, смотрите, что они делают! — кричал он. — Какой парень! Какой молодец! Какой герой!

— Он, в самом деле, удивительный! — сказала Перетта, у которой тоже зародилась вера в спасение.

— Ну, теперь я спокоен! — твердо заявил маршал, хотя его ноги уже были почти по колено в воде. — Этот смельчак наверняка вытащит нас отсюда.

Фанфан, обливаясь потом, весь в лохмотьях, растрепанный и бледный, рубил и рубил… Глядя на него, можно было сказать, что сказочный дровосек борется в заколдованном лесу с волшебным деревом.

Вдруг раздался громкий треск. Тополь перестал сопротивляться бешеному натиску топора и медленно, величественно наклонился к реке. Его вершина упала на крышу кареты, сбила шляпы женщин в воду.

Штандартоносец торжествующе закричал:

— Они спасены!

Он бросил топор, сложил рупором руки и закричал во все горло:

— Потерпите еще минуту, я иду!

Взобравшись на ствол дерева, превращенного в мост, Фанфан двинулся по веткам к карете. Это был последний момент. Вода троим уже поднялась выше колен.

Морис Саксонский, сильный, как Геракл, поднял на руки госпожу Фавар и передал ее Фанфану. Потом так же ему была вручена Перетта, которую он сам довел по дереву до берега. Наконец и маршал, с помощью Фанфана, достиг твердой земли.

Это был момент всеобщего ликования!

Перетта прижалась к груди Фанфана, плача от счастья, благодарности и восхищения.

Маршал завладел рукой госпожи Фавар, шепча: — Теперь, когда мы оба вместе избежали смерти, я смею надеяться…

Но госпожа Фавар — образец самообладания, — тихонько отняв у него руку, сказала со своим обычным лукавством:

— Господин маршал, я думаю, вы не сожалеете о том, что выбрали Фанфана-Георгина своим штандартоносцем.

— О, еще бы! — ответил маршал. — И я сумею в скором времени доказать, как я ему благодарен!

Час спустя, когда Люрбек, обезумевший от бешенства, ехал в Париж вместе с Хольмом, не менее злым, чем он сам, наши герои, которым удалось добыть крестьянскую повозку, доехали до ближайшей гостиницы, недалеко от разрушенного моста. Маршал спешно искал человека, который добрался бы до следующей почтовой станции и привез оттуда карету с лошадьми, а госпожа Фавар и Перетта сидели перед камином и отогревали свои промокшие и озябшие ноги у благотворного огня в большом зале гостиницы.

Фанфан, свежий и бодрый, как ни в чем не бывало, не сводил глаз со своей любимой, которая только что исполнила или, вернее, пережила самую трагическую роль в своей жизни комедийной актрисы.

Морис Саксонский вернулся и тоже сел к огню.

Увидев Фанфана, он сразу подозвал его к себе.

— Мой мальчик, — сказал он ему тоном, в котором сквозила не только сердечность, но и большая симпатия, — ты вел себя, как герой.

И с лукавой искоркой в глазах он продолжал:

— В таких опасных обстоятельствах, когда одна минута колебания, одна секунда слабости привела бы к тому, что все мы погибли бы, ты действовал с такой отвагой, с такой быстротой и ловкостью, что напомнил мне своего брата, который однажды проявил такие же качества на поле боя… Ты спас нам жизнь. Поэтому первую награду, которую ты у меня попросишь, я тебе обещаю заранее.

Фанфан, покраснев от гордости, вполне законной, глубоко и радостно вздохнул. Он, конечно, хотел тут же рассказать своему начальнику все, как было, ибо ему было неприятно лгать, да еще так долго, великому воину. Но предусмотрительная госпожа Фавар устремила на него взгляд, который говорил:

— Не спеши, мой мальчик! Нужно быть дипломатом и не требовать слишком быстро благодарности за оказанную услугу!

Поэтому Фанфан удовольствовался тем, что горячо поблагодарил маршала, добавив, что он счастлив уже тем, что помог в трудную минуту человеку, являющемуся столпом защиты родины, и это для него честь, стоящая больше любых наград на свете.

— Вот достойный ответ! — заключил маршал. — Это я тоже запомню.

Едва он закончил фразу, как послышался стук колес, и карета въехала во двор гостиницы.

— Может быть, это экипаж для нас? — вскричала госпожа Фавар.

Но нет, это был не тот экипаж, за которым посылал маршал, а другой; в нем приехал из Блуа Бравый Вояка вместе со всеми актерами труппы. Старый ветеран с растерянным и полным тревоги лицом вбежал в зал и, не заботясь о правилах этикета, закричал:

— Нам сказали местные люди, что на вас напали! И мост взорван! Вы, хотя бы, не ранены?

— Как видишь, нет! — ответили одновременно обе женщины, которых и растрогала и рассмешила взволнованность управляющего, а он продолжал:

— Когда мы подъехали к мосту, оказалось, что он взорван, и нам пришлось сделать большой объезд, чтобы найти подходящий брод и перебраться через реку… Ну ничего, главное, что вы выбрались из передряги! Кто сделал такую подлость?

При этих словах маршал нахмурился. Он очень не любил полицию и предпочитал сводить счеты с кем нужно сам и не иметь дела с ее агентами. Поэтому он обратился лично к старому солдату и отчеканил тоном приказа:

— Я прошу вас и всех остальных не разглашать обстоятельства этого дела. — И, подчеркивая важность сказанного, добавил: — Не хочу, чтобы вмешивалась полиция. Я найду этих разбойников сам, — так надежнее!

Все молча согласились с его предписанием, а маршал вышел из общего зала, чтобы посмотреть, не приехала ли карета, которую он заказал.

Фанфан-Тюльпан, наклонившись к Бравому Вояке и актрисам, сказал им вполголоса, чтобы никто не! слышал:

— Я думаю, что это грязное нападение — работа негодяя Люрбека.

— Как это? — тихо спросила госпожа Фавар.

— У меня не было времени хорошо разглядеть тех типов, главарь которых был в маске. Но у них был вид иностранцев, и я поклялся бы, что маска, закрывавшая лицо одного из таинственных злодеев, — та же самая, за которой скрывалась физиономия одного из бандитов в Шуази, когда было совершено покушение на маркизу де Помпадур!

— Вы уверены в том, что сейчас сказали? — спросила, дрожа, госпожа Фавар. — В таком случае, нужно как можно скорее постараться увидеть маркизу де Помпадур и поставить ее в известность.

— Подождем пока! — с загадочным видом сказал Фанфан. — Вы сами мне только что рекомендовали терпение. Дайте мне возможность действовать, и я скоро найду этого негодяя — в гуще леса, или парка, или замка, или в Париже, — видно будет.

— Тогда, мой мальчик, — возгласил старый ветеран, — я прошу тебя: отдай его мне в руки на пять минут! Я считаю, что заслужил честь сам показать ему, почем фунт лиха!

 

Глава VII

ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

На следующий после полного волнений дня, Версальский дворец шумел: повсюду сновали люди — слуги и придворные.

Посольская лестница была заполнена толпой придворных и вельмож, которая волнами то наплывала, то откатывалась назад. Гигантского роста швейцарцы, вооруженные алебардами, в туго обтягивающих их могучие фигуры мундирах, блистая ослепительными позументами, стояли недвижно, как статуи, у высоких дверей. Камергеры озабоченно бегали туда и сюда; на светлом фоне деревянной панели темным пятном выделялась черная форма полицейского. На мраморном дворе звучали команды, поддержанные стуком ружейных прикладов. Придворные дамы нарядились в самые красивые платья, и повсюду сияли парча и драгоценные украшения.

В Военной гостиной, находившейся перед Зеркальной галереей, где, казалось, все высокое дворянство Франции собралось на свидание друг с другом, группы придворных, в ожидании новостей, всегда готовые повернуться спиной к тому, кто был на закате, и приветствовать восходящее светило, как обычно предавались привычному занятию — сплетням. Но во всех разговорах непременно звучало одно и то же:

— Решено! Маркиза де Помпадур уступила просьбам короля, который сам поехал к ней в Шуази, и появится на этом приеме, устроенном специально для того, чтобы отпраздновать ее возвращение в Версаль.

Таким образом, умная фаворитка выиграла партию, отлично разыграв комедию, подкрепленную покушением, трагическим и до сих пор неразгаданным, и снова связала обещаниями слабого Людовика XV. Вот почему все известные имена Франции должны были продемонстрировать Антуанетте Пуассон свое самое глубокое почтение и самую пылкую преданность.

Дверь открылась, впустив еще одну группу недавно пришедший гостей. Среди них мелькал и профиль маркиза Д'Орильи, явившегося в парадной форме. Мысли о Перетте несколько омрачили его лицо, но на нем отразилась и радость — он держал в руке, обтянутой белой лайковой перчаткой, бумагу в кожаной папке — приказ о назначении его в главный штаб маршала Саксонского.

Вдруг все одновременно заметили в толпе фигуру человека необыкновенно элегантного и выделяющегося на общем фоне. Его расшитый серебром жемчужно-серый бархатный костюм резко контрастировал с разноцветными нарядами обступивших его молодых женщин. Это был шевалье де Люрбек, до сих пор пользовавшийся благосклонностью легковерного Людовика XV.

Когда его замысел опять провалился, он тут же вернулся в столицу, где уже вынашивал новые, не менее кровожадные проекты, мастерски скрываемые за свойственной ему чуть надменной и ироничной любезностью и аристократически высокомерной улыбкой. Поэтому никто даже отдаленно не мог заподозрить в этом идеально выдержанном светском вельможе гнусного убийцу, который всего сорок восемь часов тому назад пытался предательски убить главнокомандующего французской армии.

Как всегда, привычным жестом стряхивая крошки табака с дорогих венецианских кружев пышного жабо, он направился навстречу Д'Орильи и любезно приветствовал его, изобразив большое удивление.

Маркиз, не менее удивленный встречей, спросил:

— Вы здесь! А мне говорили, что вы уехали в провинцию!

— А я, — ответил Люрбек, — считал, что вы где-то далеко — преследуете прекрасную Перетту!

Лейтенант невольно сделал усталую и скучающую мину, что тоже не укрылось от внимательного взгляда Люрбека.

— Я ничего не добился у хитрой комедиантки, — объявил он, — но путешествие оказалось для меня небесполезным.

— О! Вот как!

— Да, дорогой друг, я во время вояжа выяснил, совершенно твердо, что Фанфан-Тюльпан живехонек и что он обвел нас вокруг пальца, как младенцев.

— Это невозможно! — ответил шевалье, который понимал, как надо относиться к воскрешению первого кавалера Франции, ибо на собственной шкуре почувствовал, как мастерски молодой солдат владеет кавалерийской шпагой, хотя и считается мертвым.

А Д'Орильи продолжал:

— Мальчишка прекрасно себя чувствует, эскортируя актрис в костюме кучера. Но, несмотря на покровительство маршала, я полагаю, что обращусь лично к его Величеству и попрошу справедливости у него, если только не буду вынужден завтра же выехать в армию.

Шпион, вдруг заинтересовавшись, спросил:

— А что за бумага у вас в руках, не приказ ли об отправлении в свой полк?

— Да, шевалье, я должен немедленно вернуться во Фландрию и там принять важный пост.

— Могу ли узнать, какой именно?

— В отделе секретных срочных донесений.

Люрбек вздрогнул от радости. Теперь у него будет там свой человек!

И в самом деле, Д'Орильи предстояло держать в руках не только самые важные и самые секретные приказы, но также и ключ, с помощью которого можно будет расшифровывать все поручения командования, написанные условным языком. И Люрбеку показалось, что добыть их и воспользоваться ими для него теперь будет просто детской игрой. Он уже меньше сожалел о том, что упустил маршала Саксонского, поскольку будет иметь возможность получать сведения, бесценные по важности, и срочно отправлять их герцогу Камберленду, а уж главнокомандующий английской армии употребит их по своему желанию. Как он собирался достичь этой цели? Наверно, знал путь к этому и был уверен в результате, так как в его глазах опять зажегся странный огонь.

И, когда он снова начал говорить, его голос слегка дрожал.

— Дорогой лейтенант, примите мои самые пылкие поздравления. Я не сомневаюсь, что вы блистательно справитесь со сложными обязанностями и что ваши заслуги после кампании будут должным образом оценены и принесут вам честь и преимущества высокого чина!

Тем временем толпа придворных незаметно поредела и затихла. И вскоре полная тишина, сменив шум и говор, возвестила о выходе короля.

Люрбек и Д'Орильи быстро заняли свои места.

Официальная встреча короля и его фаворитки должна была произойти в Зеркальной галерее.

Огромный неф во всю свою длину был занят по обеим сторонам рядами придворных, с одной стороны мужчины, с другой — женщины. В середине галереи находилась та, кто была более чем королевой, сияющая торжеством и окруженная дамами высшего ранга. Все придворные дамы были хороши собой и изысканно одеты. Но ни одна из них не могла соперничать с маркизой, настолько она затмевала всех блеском глаз, умом, прелестной живостью лица, а главное — удивительной, неподражаемой грацией движений, которая придавала каждому ее жесту неизъяснимое очарование, а каждому взгляду и улыбке неограниченную власть.

В этот день она была прекраснее и обольстительнее, чем когда бы то ни было. На ней было платье из тяжелого белого шелка, вышитое золотом и отделанное золотыми кружевами, которое делало еще ослепительнее ее красоту. На белоснежной груди переливалось двойное жемчужное ожерелье, стекавшее почти до талии. Радость торжества окрасила нежным румянцем щеки, обычно несколько бледные. Но, при всей радости победы, заставлявшей биться ее сердце быстрее, чем всегда, она сумела придать лицу выражение скромности, которое не только контрастировало с ее туалетом, но и подчеркивало его великолепие.

Наконец, предшествуемый приближенными придворными, появился король. Костюм светло-серого шелка, украшенный серебряной вышивкой, подчеркивал его стройную фигуру. Большая лента ордена святого Людовика с бриллиантовым крестом на конце опоясывала наискосок его камзол. Он выглядел очень жизнерадостным и довольным, ибо снова обрел ту, кого в данный момент любил, — как он был уверен, — больше всех на свете…

Вельможи церемонно и торжественно поклонились, приветствуя монарха. Дамы грациозно присели в глубоком реверансе. Но Людовик XV видел только ту, которая крепко держала его сердце в своей маленькой ручке. Он остановился перед маркизой, предложил ей согнутую в локте руку и нежно сказал:

— Я счастлив, мадам, видеть, что вы вернулись ко двору, где все вас так любят.

— Сир, — ответила маркиза, стараясь говорить громче и придавая голосу уверенность, так как знала, что за ней следит множество глаз, начисто лишенных всякой благожелательности и снисходительности. — Сир, я глубоко вас благодарю за внимание, проявленное к моей скромной особе. Ваше величество может быть уверено, что я сделаю все, чтобы оказаться его достойной!

Под одобрительный шум — искренний и неискренний, — который был ответом на слова фаворитки, король склонился к ее уху и сказал очень тихо:

— До скорого свидания, моя прекрасная, несравненно прекрасная подруга!

Маркиза не ответила ни слова, но ее глаза дали ему согласие на свидание без свидетелей. И монарх, сияя, эскортируемый офицерами королевского дома, продефилировав перед длинными рядами придворных, вернулся в свои апартаменты.

После этого фаворитка тоже продефилировала перед придворными, принимая предписанные этикетом приветствия и поклоны блестящей толпы, о которой она знала, что большая часть ей завидует, а остальные — всей душой ее ненавидят.

Проходя мимо Люрбека, она подчеркнуто не ответила на его поклон и удалилась с высокомерным и презрительным видом.

— Ого! — сказал себе шпион. — Здесь становится горячо! Пора исчезать, а то, если я задержусь в Версале или даже просто в Париже, можно и погореть!

После парада и официальной встречи придворные покинули Зеркальную галерею и разошлись, кто — в соседние гостиные, кто — в парк, где фонтаны разбрасывали свои струи и зеркальные каскады в бассейны и пруды и где сияли на фоне зелени мраморные статуи богов. Маркиз Д'Орильи и шевалье де Люрбек не были свободны и, по разным причинам, не могли остаться пофланировать в дворцовом парке.

Лейтенант, поскольку ему надлежало в тот же вечер уезжать, должен был вернуться в Париж, чтобы сложить свои вещи, а шпиону тоже пора было удирать из города, где ему, с момента возвращения фаворитки, стало трудно дышать.

Протягивая руку Д'Орильи, он сказал:

— Удачи вам, мой друг!

— И вам! — ответил офицер.

Датчанин продолжал:

— Мы расстаемся, и, может быть, навсегда. Позвольте мне дать вам один совершенно бескорыстный совет!

— Я слушаю!

— Так вот, откажитесь вы от вашей очаровательной Фикефлёр! И постарайтесь не брать воспоминания о ней с собой.

— Попробую! — вздохнул Д'Орильи, прощаясь со своим злым гением.

Шевалье проводил его глазами, иронически сжав губы. Потом извлек из кармана свою ониксовую табакерку, взял из нее щепотку испанского табака и, провожая глазами стройный силуэт молодого офицера, медленно и глубоко вдохнул табак. Затем, отряхивая, как всегда, крошки с жабо, тихо сказал:

— До скорого свидания, мой милый лейтенант, до более скорого, чем ты думаешь!

 

Глава VIII

ТАИНСТВЕННЫЙ НАРОЧНЫЙ В СЕРОМ

[1]

Несколько дней спустя лейтенант Д'Орильи присоединился к французской армии во Фландрии. Там со дня на день ждали прибытия маршала, и вся армия готовилась к началу боевых действий.

Огромные обозы со снаряжением, влекомые мулами или першеронами, проходили через фламандские деревни. Проходили отряды, таща снопы соломы и мешки с песком, — строились лагеря и перекрытия для защиты окопов, ставились палатки, крытые серым брезентом для маскировки. Всюду ездили патрули и военная полиция. Огромные крупнокалиберные пушки необычной формы направлялись с грохотом к местам расположения батарей. Крестьяне с расширенными от страха глазами наблюдали за таким накоплением военной мощи, а светловолосые мальчишки, подражая маршировке французских солдат, пытались повторять обрывки походных песен, которые те пели, проходя мимо.

Лейтенант Д'Орильи приехал рано утром в расположение войск и оказался в центре этой военной сцены. Капрал, направлявший движение частей и экипажей, показал ему местонахождение командования. Главный штаб маршала Саксонского, прибывший раньше его самого, был размещен в замке, стоявшем рядом с деревней Фонтенуа. Молодой офицер поспешно направился туда. Замок был выстроен сравнительно недавно и имел нарядный внешний вид; его фасад отражался в воде широкого рва, где плавали белые лебеди. Сад, созданный во французской манере, был запущен, так как с начала войны за ним никто не следил. Перед ним был мощёный двор с подъездом к крыльцу с двух сторон, и его арки были обращены к заросшей тиной зеленой воде рва. Службы, состоящие из нескольких больших конюшен, крытых черепицей, приютили прислугу и офицерских лошадей.

Непрерывное движение связных штандартоносцев, военных всех чинов и званий придавало месту расположения главного штаба вид бурлящей толпы.

Маркиз заметил на верхушке одного из флюгеров украшенный королевскими Лилиями штандарт, который трепетал под утренним ветром. Двое офицеров, уже пожилых и в высоких чинах, спускались с лестницы замка. Д'Орильи соскочил с коня на землю и оставил его первому попавшемуся солдату, который ротозейничал на главной аллее. Он подошел к офицерам, снял треуголку и, вытянувшись по стойке «смирно», как полагалось, представился:

— Маркиз Д'Орильи, лейтенант, назначен в службу секретных донесений.

Оба офицера любезно ответили на его приветствие. Тот, кто был выше чипом, сказал:

— Рад с вами познакомиться, лейтенант; это, — он указал на другого военного, — господин ля Рош-Дерриен, начальник лагеря полка Д'Ангумуа, а я — полковник Сен-Реми, под чьим началом вам предстоит служить.

После обмена вежливыми фразами полковник, попрощавшись с другими офицерами, увлек маркиза в бывшую столовую замка, где были расставлены шифровальные столы. В громадной строгой комнате столы эти были поставлены на козлы; вокруг них стояли кресла, стулья и даже простые деревянные скамьи, и небольшая группа офицеров нижних чинов работала над расшифровкой депеш, которые им приносили вестовые.

Полковник Сен-Реми представил Д'Орильи его подчиненным; потом, подойдя к одному из столов, поставленных в глубине зала, достал из ящика несколько различных образцов таблиц, которые показал лейтенанту. Он сказал:

— У нас множество шпионов. Все приказы передаются в шифрованных депешах. Служба, которой вы будете руководить под нашим контролем, — одна из самых важных; здесь малейшая ошибка или оплошность может привести к поражению. Думаю, что нет необходимости объяснять вам что-либо еще.

— Господин полковник, — ответил маркиз, — я не пожалею сил, чтобы создать наиболее совершенную систему в деле, которое мне доверено.

Ответ молодого офицера окончательно расположил к нему начальника, которому было приятно иметь в качестве помощника человека высокого происхождения, носящего одно из известнейших имен во Франции и уже зарекомендовавшего себя серьезными подвигами в боях. Поэтому он сам пожелал проводить его в комендатуру, чтобы ему отвели достойное его помещение. По дороге он сказал:

— Впрочем, в ожидании суровых боев вам еще предоставят и некоторые развлечения. Известно, что маршал Саксонский, по уши влюбленный в прелестную госпожу Фавар, пригласил ее дать несколько спектаклей в лагере со всей своей труппой.

— Со всей труппой?! — повторил Д'Орильи, потрясенный неожиданной новостью. Им овладело сильное волнение.

— Да, да! — подтвердил полковник, не заметив смятения своего молодого подчиненного. И добавил совсем весело: — Я нисколько не буду удивлен, если наш галантный маршал привезет госпожу Фавар и ее актеров в своем багаже.

Но Д'Орильи его уже не слушал. Теперь он был уверен, что никак не сможет последовать совету Люрбека забыть Перетту… Достаточно было полковнику Сен-Реми даже не произнести ее имя, а просто упомянуть о том, что она может появиться, чтобы он почувствовал удар в сердце, который снова разбередил еще не зажившую рану.

Он был полон мыслями о ней.

«Она приедет сюда! И я снова начну умирать из-за нее! Нет, довольно! На сей раз я не выдержу! Надо, чтобы она была моей, или, Господь меня простит, я совершу что-нибудь ужасное!»

Сообщение полковника Сен-Реми было точным. Госпожа Фавар твердо решила вместе со своей труппой отправиться в расположение войск вслед за маршалом. Но это было еще не всё. Приехав в Париж, где она не была ни разу после неудачного путешествия, она, против своего ожидания, вместо того, чтобы увидеть мужа, узнала, что он еще не появлялся дома. Слуги на все расспросы отвечали, что он не подавал о себе никаких вестей. Тогда она попросила Бравого Вояку отправиться в разведку, а сама с тревогой и нетерпением ждала его возвращения. Ее нетерпение разделяла и Перетта. Госпожа Фавар даже подумать не могла о том, что маршал Саксонский не сдержал слова. Разве в гостинице в Блуа он не написал собственноручно, при ней, распоряжение о его освобождении из Бастилии? И ведь это было достаточно давно! Но время шло, а учитель фехтования не возвращался и ничего не было известно. Такая неопределенность мучила и бесила бедную актрису, и, несмотря на попытки Перетты ее утешить, у нее начинался нервный срыв. Но тут появился старый ветеран с подавленным выражением лица.

— Ну, что? — нетерпеливо спросила госпожа Фавар.

Управляющий молча вертел в руках шляпу.

— Ну, говори же! — воскликнула Перетта. — Ты видишь, как мы нервничаем!

— Маршал сдержал свое слово, — мрачно сказал Бравый Вояка, — ваш муж вышел из Бастилии…

— Ах, какое счастье! — воскликнула госпожа Фавар, всплеснув руками. — Вот, наконец, хоть одна хорошая новость! Но где же он сейчас?

— В Гран-Шатлэ! — еле-еле выговорил старый ветеран.

Если бы в гостиную, где происходил этот разговор, ударила молния и все, что было в ней, взлетело на воздух, потрясение госпожи Фавар и Перетты не было бы более сильным. Госпожа Фавар начала медленно падать на пол, но ее подхватила Перетта и усадила в кресло. Сделав над собой огромное усилие, она слабым голосом попросила Бравого Вояку объяснить, что же произошло.

— Я добрался до Бастилии, пришел в канцелярию и спросил, как чувствует себя господин Фавар и получен ли там, наконец, приказ о его освобождении. Писарь полез в свою книгу, где регистрируются все такие приказы, и сказал, что ваш супруг действительно некоторое время находился в крепости, но не так давно пришел приказ начальника полиции, в котором содержалось распоряжение перевести его в Гран-Шатлэ, где он сейчас и содержится.

— Ты его видел?

— Увидеть его, даже издали, невозможно. Но его тюремщик, которого я приручил с помощью двух новеньких экю, уверил меня, что он только все время ходит взад и вперед по камере, как зверь в клетке.

— Бедный господин Фавар! — со слезами на глазах воскликнула Перетта.

— Он заболеет, если его будут и дальше таскать из одной тюрьмы в другую! — с отчаянием сказала актриса. — Нет, надо начинать действовать как можно скорее! Ах, господин маршал, вы скверно пошутили со мной, но ваше слово еще не последнее! И, если вы хотите, чтобы я во что бы то ни стало давала представления вашей армии, знайте, что я не двинусь с места до тех пор, пока мне не вернут моего мужа!

Но, когда первый приступ гнева улегся, актриса, которая, как мы уже могли убедиться, была весьма дальновидна, сказала себе, что, действуя таким образом, она пойдет по неправильному пути. Ведь если только воля маршала отправила бедного Фавара в тюрьму, то только она же может и освободить его. А если главнокомандующий уедет на фронт без нее, то уже никакое его решение не изменит участи Фавара. Влияние женщины сильно и на расстоянии, но чары ее много могущественнее, когда она находится рядом. Поэтому ни в коем случае нельзя было обманывать упрямого влюбленного. И госпожа Фавар стала настойчиво и упорно репетировать с труппой, чтобы актеры успели приехать на место назначения одновременно с главнокомандующим.

Увы! Знаменитый военачальник был снова прикован к постели. Приступ подагры, осложненный обострением асцита, не позволял ему выходить из комнаты. Последнее приключение не прошло ему даром. Когда был взорван мост, он провел несколько часов стоя по колено в ледяной воде Луары и простуда привела к тяжелым последствиям, — его мучили острые боли. Врачи, напуганные его строптивым характером и раздражительностью, боялись давать ему необходимые советы. А больной нервничал еще больше, чем обычно, так как знал, что армия готова к бою, но не начнет военных действий без него. Поэтому он непрерывно бранился на чем свет стоит, сердился на всех и вся, а от этого боли только обострялись.

В это время госпожа Фавар настойчиво проводила репетиции в помещении на улице Кенкампуа, и актеры, которым хотелось выйти на подмостки и показать себя перед офицерами, работали усердно и с жаром, подбодряемые руководительницей труппы.

Перетта находилась в привилегированном положении благодаря особой склонности к ней госпожи Фавар и своим способностям, поэтому она была не очень занята и свое свободное время использовала на любовную болтовню с женихом, бывшим Фанфаном-Тюльпаном, а теперь — Фанфаном-Георгином, штандартоносцем маршала Саксонского. Влюбленные сидели вместе в гостиной госпожи Фавар, радуясь тому, что даже война их не разлучит.

Вдруг негр-слуга, Сиди-Бель-Кассем, появился на пороге гостиной и принес письмо «для мадемуазель». Перетта взяла письмо и распечатала его. На ее лице появилось выражение удивления и недовольства.

— Что случилось? — спросил Фанфан, обеспокоенный тем, как она изменилась в лице.

— Госпожа Фавар требует, чтобы я сейчас же приехала в репетиционный зал на улице Кенкампуа. Одна из актрис, мадемуазель Бризар, внезапно захворала, и мне надо заменить ее на репетиции, а потом, наверно, и в спектакле.

— Ну и дела! — недовольно вскричал Фанфан. — Никогда не оставят нас в покое. В кои-то веки собрались поговорить о нашей будущей жизни — так вот, пожалуйста!

— Ну, не сердись! — сказала успокаивающим тоном Перетта. — Госпожа Фавар столько для нас сделала, что ничего плохого не будет, если я окажу ей небольшую услугу!

— Это верно. Мне поехать с тобой?

— Нет, нельзя, к сожалению. Тебя ведь не пустят на репетицию!

— Да, по правилам, никто, не имеющий отношения к театру, не имеет права доступа за кулисы. Правда, мне кажется, что я не совсем чужой, но…

— Да, но ты все-таки не актер. И не мне подавать дурной пример!

— Хорошо, я подожду тебя на улице.

— Ох, противный ревнивец! Ты что, боишься, что меня украдут?

— Черт возьми…

— Не беспокойся, ничего со мной не случится. Не нервничай, как только кончится репетиция, я вернусь.

Она наскоро накинула пелерину, надела шляпку и отправилась в переднюю, где ее ожидал посыльный, привезший записку.

— До скорого свидания, — сказала Перетта Фанфану, провожающему ее. — Думаю, что скоро вернусь.

Посыльный, держа шляпу в руке, сказал с поклоном:

— Госпожа Фавар велела мне взять наемную карету, чтобы не терять времени. Вас там ждут.

— Поехали, — сказала Перетта, — надо торопиться. — И, обняв и поцеловав жениха, она сказала:

— Ну, до скорого свидания, мой дорогой Фанфан-Георгин!

— Ты в самом деле не хочешь, чтобы я поехал с тобой?

Но она уже выскочила из дома. Фанфан в окно видел, как она села в карету, и та сразу же укатила. Сердце молодого солдата сжалось от какого-то непонятного ему самому предчувствия. Ему показалось, что Перетте грозит опасность.

«Надо было мне быть понастойчивее и поехать с ней вместе, — думал он, — я проявил слабость… Но она совершенно не дала мне времени подумать! И, в конце концов, почему я так беспокоюсь? Раз уж сама госпожа Фавар попросила ее приехать…»

Он вернулся в гостиную и увидел на столе оставленную Переттой записку. Он взял ее и стал читать. И сразу похолодел: это был почерк, совершенно непохожий на почерк госпожи Фавар! Там было написано:

«Госпожа Фавар просит передать мадемуазель Фикелёр, чтобы она приехала и заменила на репетиции мадемуазель Бризар, которая внезапно заболела, и явилась по возможности скорее, дабы не задерживать репетицию, на улицу Кенкампуа.»

«Это мне кажется очень странным, — подумал Фанфан со все возрастающим беспокойством. — Почему госпожа не написала Перетте сама? Может быть, она не может прервать репетицию? Но тогда почему она не отправила за Переттой Бравого Вояку?»

— Бравый Вояка здесь! — раздался вдруг из соседней комнаты хрипловатый голос. — А что такое?

— Как, — удивился Фанфан, — вы, оказывается, не на репетиции!

— Я уехал раньше, чем там кончилось, — ответил старик, — мне надо было еще съездить по делам. Но скажи, куда отправилась Перетта в наемной карете, которую я только что встретил?

— На репетицию.

— На репетицию? Зачем?

— Заменить мадемуазель Бризар, так как она больна.

— Мадемуазель Бризар? Больна? Да я только что оттуда и видел ее в добром здравии!

— Гром их разрази! — вскричал, побледнев, Фанфан. — Тут пахнет предательством!

Только он произнес эти слова, как послышался шум колес, и какая-то карета проехала по мощеному двору к дому. Это была карета госпожи Фавар, на которой она вернулась с репетиции домой. Через две минуты она уже входила в гостиную.

Фанфан, бледный, как полотно, бросился к ней и срывающимся голосом спросил:

— Вы не вызывали Перетту?

— Куда? Зачем? — удивилась госпожа Фавар.

— На репетицию!

— Отнюдь! Она мне там не была нужна, и я не хотела отвлекать ее без надобности.

— А записка? — сказал Фанфан, протягивая актрисе листок бумаги, который она живо схватила и, едва бросив на нее взгляд, сказала:

— Я никогда не отдавала таких распоряжений, и эта записка — просто чья-то шутка!

— Или гнусная уловка! — сказал Фанфан голосом, в котором уже звучала угроза.

— Гром и молния! — прорычал Бравый Вояка. — Ее похитили!

— Похитили?! — в ужасе вскричала госпожа Фавар.

Фанфан быстро рассказал ей о появлении посыльного, который очень торопил Перетту.

Подавленная случившимся, госпожа Фавар могла только растерянно пробормотать:

— Но я здесь не при чем!

— Тогда, — вскричал Фанфан, — это Д'Орильи устроил такую подлость!

— Но этого не может быть! — ответила актриса. — Я уверена, что маркиз три дня тому назад уехал в армию.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Абсолютно! Я узнала об этом случайно от одного из адъютантов маршала.

— Тогда это наверняка его сообщник — проклятый Люрбек!

Тут Бравый Вояка хлопнул Фанфана по плечу и совершенно спокойным, деловым голосом сказал:

— Сынок, нужно без промедления приняться за поиски.

Уже вечерело; комната тонула в полумраке; госпожа Фавар, совершенно растерянная перед новым ударом судьбы, упала на кушетку без сил. Мужчины взяли плащи, бросились к конюшне, и через несколько минут актриса услышала на улице стук копыт двух лошадей, галопом удаляющихся в темноту.

— Бедная девочка! — сказала госпожа Фавар и разрыдалась. На нее свалилось слишком много!

 

Глава IX

ДАТЧАНИН И ГОЛЛАНДКА

Фанфан и Бравый Вояка после недолгого совета решили, что похищение Перетты — замысел Люрбека, возможно, им же и осуществленный и отправились к нему. Они быстро доехали до его особняка, фасад которого был виден в полумраке. На первом этаже дома одно окно было освещено и, словно горящий хищный глаз, выглядывало на пустынную улицу. У ворот стояла карета, запряженная парой лошадей. Кучер, скрючившись на козлах, дремал, завернувшись в плащ, а спокойные животные похрустывали зерном из мешков, надетых на морды.

Всадники остановились невдалеке от дома. Фанфан оставил старого солдата при лошадях, а сам, крадучись, пошел вдоль стены. Он понял, что освещенное окно и ожидающая карета — признаки того, что в доме находится некий важный посетитель и что попасть внутрь, не привлекая ничьего внимания, можно только с помощью какой-то хитрости. Молодой человек был хитер, а главное, ловок, как обезьяна. Он заметил каштан, росший прямо напротив освещенного окна. Фанфан поднялся по карнизу, прошел немного вдоль стены, потом забрался на дерево, и оказалось, что оттуда было хорошо видно, что происходит в комнате. Там была госпожа Ван-Штейнберг, которая сидела за кабинетным бюро и разговаривала с двумя мужчинами весьма непривлекательного вида.

«Так, так, — подумал Фанфан, — камеристка маркизы де Помпадур находится здесь. И что, интересно, она здесь делает, в этом логове разбойников?»

В его сознании вдруг, — словно молния осветила темноту, — возникла снова трагическая сцена в Шуази, и он четко понял, что там тоже голландка играла странную роль в трагических событиях. Не было больше сомнений, что она — сообщница Люр