I
Заметив зеленую с черными отворотами униформу, охранник напряженно выпрямился, сделал шаг вперед и взял оружие на изготовку.
Эдвард Шмидт, директор Института, сказал ему: «Все в порядке, Леон. Открывай!»
Охранник колебался, неприязненно поглядывая на приземистого коротышку в форме с иностранными знаками отличия.
«Открывай!» – спокойно повторил директор – так, как если бы эмоции часового были ему знакомы и понятны, но уже остались в прошлом.
Охранник пожал плечами и подчинился, проводив каменным взглядом проходившего мимо человека в униформе.
За стеной перед директором и его гостем открылся вид на комплекс белокаменных зданий, беспорядочно разбросанных среди газонов на обширной огороженной территории. Директор Шмидт сделал приглашающий жест худой старческой рукой: «Надо полагать, самый скромный и неприметный национальный исследовательский центр на нашей планете».
Человек в униформе быстро осмотрелся по сторонам – с выражением скорее бесчувственным, нежели враждебным: «И, скорее всего, самый перспективный».
Директор Шмидт отозвался неразборчивым ворчанием, что вызвало у посетителя многозначительную улыбку: «Вы, суареды, давно пользуетесь преимуществами нейтралитета. Вам не приходилось утруждать лучшие умы тактическими задачами в условиях обременительной военной дисциплины».
Морщины на землистом лице директора Шмидта на мгновение углубились. «Совершенно верно! – с горечью ответил он. – Нас вполне устраивала жизнь в границах нашей страны, мы не стремились завоевать мир. Наш образ жизни может показаться необычным с точки зрения иностранца, однако мы не ищем ничего другого. И не заставляем других маршировать в ногу вместе с нами».
Человек в униформе усмехнулся: «Высокопарные словеса, директор. Так или иначе, меня мало интересует ваша система ценностей. Я рассматриваю ее как пережиток прошлого. В этом мире наступили перемены – и в дальнейшем я рекомендовал бы вам подчинять эмоции строгой дисциплине, не менее суровой, чем та, которой вы подчиняете интеллект».
Шмидт промолчал. Он смотрел вдаль, на склоны горы Хелленбраун за оградой Института – туда, где упрямо торчали древние зеленые ели, где безмолвные покровы снегов золотисто блестели в косых лучах вечернего солнца. Там все еще обитал дух Суаре, внушавший традиции, непостижимые для генерала и его окружения.
Генерал продолжал: «Научные исследования должны были научить вас тому, что любые знания развиваются, постепенно набирают силу. У нас в Молтрое новые изобретения и открытия применяются как средства управления, позволяющие контролировать народ, наше будущее и, в конечном счете, будущее всего мира. Фанатики, экстремисты, индивидуалисты, – эти слова генерал произнес с особой раскатистой отчетливостью, – сегодня подобны динозаврам каменного века, изгоям, родившимся не в свое время».
Директор медленно повернул голову; ему пришлось сделать усилие, чтобы взглянуть в глаза Золтана Веча – безразличные, слегка насмешливые глаза чисто выбритого ветерана-солдафона. Тот резко отвернулся: «Пойдемте, полюбуемся на ваш знаменитый центр приобретения знаний».
Директор Шмидт вздохнул. Ему нечего было возразить: приказ есть приказ.
«На что вы хотели бы взглянуть в первую очередь?»
Золтан Веч сверился с заметками в записной книжке: «На ваш департамент ядерной физики».
Директор Шмидт покачал головой: «У нас такого нет».
Генерал удивился: «Как так?» После чего холодно прибавил: «Это невозможно».
«Мы не подразделяем знания на дискретные сегменты, как сосиски в связке, – объяснил директор. – Очень немногие из наших ученых – специалисты».
Золтан Веч погладил квадратный подбородок: «Не совсем понимаю ваш подход. Разве не могли бы вы добиваться более надежных результатов благодаря более упорядоченной организационной структуре? Скажем так: возникает проблема. Вы классифицируете ее и поручаете ее решение специалисту, который лучше всех разбирается в соответствующей области. В армии я никогда бы не поручил управление бронетанком человеку, обученному запуску зажигательных фугасов. Зачем химику совать нос в дела физиков или биологов?»
Между тем директору Шмидту удалось в какой-то мере восстановить душевное равновесие: «Эти дисциплины тесно взаимосвязаны. Такая специальность, как „химик“, больше не существует».
Золтан Веч покачал головой, покрытой плотной шапкой черных волос: «В Молтрое много химиков. Я говорил с одним из них только вчера – он разрабатывает материал, способный превращать жидкую грязь в твердую субстанцию. Он сам называл себя химиком».
Директор невозмутимо улыбнулся: «Значит, в Молтрое есть химики. У нас их нет».
Золтан Веч покосился на сухопарого старика с внезапным подозрением: «Вы получили недвусмысленные указания: оказывать мне всестороннее содействие, предоставляя беспрепятственный доступ ко всем лабораториям».
Теперь директор Шмидт уже подумывал о том, что он мог бы и не брать на себя столь обременительные обязательства, так как в конечном счете ему неизбежно пришлось бы испытать унижение, так или иначе… Тем не менее, он мог попытаться в какой-то мере сохранить лицо.
«Я ни о чем не умалчиваю и говорю с вами откровенно. Препятствием, если таковое существует, может быть только непонимание вами наших методов – что, позволю себе заметить, объяснялось бы вашей подготовкой и вашим мировоззрением».
«Довольно! – громко и резко оборвал его Золтан Веч. – Я требую, чтобы вы отвели меня в отдел физических исследований. Прежде всего я хотел бы познакомиться с вашими новейшими ядерными разработками».
«Следуйте за мной», – пригласил директор Шмидт. Золтан Веч маршировал за ним по пятам с видом человека, только что сокрушившего сопротивление противника.
Шмидт постучался в дверь и открыл ее: «Добрый день, Луис!» Директор сухо представил спутника: «Со мной – генерал Золтан Веч из армии Молтроя. Генерал Веч, это Луис Мэйсан».
Веч кивнул, посмотрел по сторонам: «Где же ваше оборудование?»
«Оборудование? – Луис Мэйсан покачал лысой головой. – У нас нет почти никакого оборудования. Общеизвестно, что наши исследования носят в основном теоретический характер».
Золтан Веч указан на бумаги, разбросанные на столе: «И чем вы занимаетесь?»
Мэйсан поднял брови: «Не могли бы вы объяснить, почему это вас интересует?»
Директор Шмидт поднял руку: «Мы получили приказ, Луис».
«Приказ, приказ! – проворчал Мэйсан. – В самом этом слове есть нечто несовместимое с человеческим достоинством…». Он раздраженно махнул рукой: «Эти бумаги – собственность Института и подлежат действию приказа. Я – не собственность Института. Просматривайте бумаги, сколько угодно, но, будьте добры, больше не приставайте ко мне с расспросами».
Не говоря ни слова, Золтан Веч прошествовал к столу, приподнял несколько прошитых скрепкой страниц и рассмотрел их на расстоянии вытянутой руки. Через некоторое время, недоуменно нахмурившись, он повернулся к директору: «Что это за каракули?»
«Луис Мэйсан рассчитывает угловые скорости преобразования мезонов в нескольких неэвклидовых пространствах… Можно сказать, что он определяет, с какой частотой мезоны выворачиваются наизнанку».
Золтан Веч медленно положил бумаги на стол и сделал заметку в небольшой записной книжке. Засунув книжку в карман, генерал обвел помещение медленным внимательным взглядом – исписанные мелом доски на стенах, столы, безразличный профиль Луиса Мэйсана, сдержанно-наблюдательную физиономию директора Шмидта: «Продолжим нашу экскурсию. Я хотел бы побеседовать с каждым из работающих у вас людей поочередно – для меня подготовили их список».
Они прошли в продолговатую прохладную лабораторию, где попахивало формальдегидом. На длинной скамье вдоль стены, под вереницей затемненных зеленым стеклом окон, хранились тысячи закупоренных ватой колб. За микроскопами неподвижно, как муравьи, завороженные каплей сиропа, сидели три человека, лишь иногда обмениваясь несколькими тихими словами. Они не обратили на генерала Веча и директора почти никакого внимания.
Голос Золтана Веча прозвучал с неуместной бесцеремонностью: «А здесь чем занимаются?»
«Мы изучаем фотосинтез, пользуясь радиоактивными маркерами, заменяя одни атомы другими, применяя другие методы. В колбах – растворы; в некоторых из них мы надеемся имитировать фотосинтез».
«Что позволит делать пищу из воздуха и воды?»
«О, в конечном счете – возможно… В данный момент нас удовлетворяет возможность прослеживать углеводороды».
Золтан Веч отвернулся: «На молтройской фабрике в горах Мориспилл выращивают две тысячи тонн белковых дрожжей в сутки. Подумать только! Рационы для целой армии! Позволит ли ваш процесс когда-нибудь побить этот рекорд?»
«Не думаю», – заявил директор.
«На вашем месте я прекратил бы бесполезные исследования, – посоветовал Золтан Веч. – Очевидно, что в практическом отношении искусственный фотосинтез несравним с выращиванием дрожжей».
Директор задержался у двери – на ней синим фломастером была нарисована забавная рожица, каждый глаз которой представлял собой корень квадратный из минус единицы: «Здесь работает группа математиков». Взявшись за ручку двери, он вопросительно повернулся к генералу: «Вас интересуют их исследования?»
Из-за двери внезапно послышались торжествующие восклицания, возбужденная перепалка. Директор Шмидт нахмурился. Глаза Золтана Веча проницательно сверкнули: «Чему они так обрадовались?»
Шмидт пожал плечами и открыл дверь. Высокий молодой человек с розовой физиономией и растрепанными черными волосами расхаживал с бокалом вина в руке, оживленно жестикулируя: «Так красиво и так просто – именно так, как предсказывал Ферма…» Юноша повернулся к директору: «Эдвард! Эдвард! Сегодня мы сотворили историю! Открытие века!»
Золтан Веч шагнул вперед: «Что происходит? Что такое?»
«Потерянное решение теоремы Ферма! „Невозможно разделить куб на два куба, – написал в свое время Ферма. – Я нашел тому поистине чудесное доказательство, но здесь оно не поместится, поля слишком узкие“. А сегодня я сформулировал это доказательство – за несколько секунд! Теперь, – молодой человек осушил бокал вина, – теперь, когда будут перечислять имена Ферма, Эйлера, Гаусса и Римана, в одном ряду с ними будут произносить, – юноша ударил себя в грудь, – имя Джевинского!»
Директор погладил подбородок: «Вы проверяли значения n больше 14 тысяч?»
Джевинский презрительно махнул рукой: «В этом нет необходимости! Я нашел общее решение!»
«Примите мои поздравления!» – язвительно похвалил его генерал Золтан Веч и повернулся к директору: «Пойдемте дальше».
Директор Шмидт колебался. «Вечером мы еще раз проверим ваше решение вместе, – сказал он Джевинскому. – А пока что не сообщайте об этом репортерам. По сути дела, больше никому об этом не говорите. Лучше не поднимать в Институте суматоху – на тот случай, если вы допустили ошибку».
Джевинский кивнул, уселся на скамью, вытянув длинную шею, как настороженный аист, и принялся жевать кусок сыра.
II
Шмидт присоединился к Вечу за дверью: «Гений, этот Джевинский! Молодой еще, необтесанный, но один из наших лучших умов».
Генерал ничего не сказал и решительно последовал за Шмидтом, погруженный в свои мысли. Они пересекли промежуточный двор и оказались между флигелями длинного приземистого строения, изогнутого в плане наподобие буквы «U».
«Наш новейший корпус, археологический, – сказал Шмидт. – Здесь еще остались свободные вакансии… Тут вам предстоит встретиться с человеком, дорогим вашему сердцу – со специалистом! Он занимается и будет заниматься только одним делом до конца своих дней».
Заглянув в полуоткрытую дверь, Золтан Веч увидел хрупкого седого старика; в данный момент тот попыхивал трубкой, откинувшись на спинку кресла.
«Похоже на то, что он доволен жизнью, – мрачновато заметил генерал. – В самом деле, никто из работников Института не относится к своим обязанностям достаточно серьезно. В Молтрое тот, кто не работает, не ест, – Веч указал кивком на сидящего внутри старика. – В чем состоят его обязанности?»
Шмидт холодно ответил: «Он восстанавливает язык неолитических европейцев».
Золтан Веч фыркнул: «Бездельник, погруженный в мечты – за государственный счет! В Молтрое его заставили бы вкалывать на обувной фабрике».
Подняв глаза, директор Шмидт взглянул на сине-зелено-белый флаг, плещущий под западным ветром: «Здесь, в Суаре, нет армии – и ваши способности, генерал, точно таким же образом могут не найти у нас полезного применения. Может быть, вы могли бы устроиться вышибалой в дешевом кабаре – или дрессировать лошадей…»
Генерал Золтан Веч резко остановился, прищурился и впился пытливым взглядом в тощее морщинистое лицо Шмидта.
«Да, генерал? – спросил директор. – В чем дело?»
«Продолжим!» – однословно отозвался Золтан Веч.
Они обогнули угол и направились по газону к большому белому корпусу.
«Здесь занимаются медико-биологическими исследованиями, в том числе генетикой, психологией и тому подобными вещами».
Шмидт и Веч зашли в большую, ярко освещенную лабораторию – в данный момент она пустовала. «Тут профессор Лука и его сын, доктор Джон Лука из Мидлендского университета, изучают восприятие одноклеточных животных. Они обнаружили, что амебы могут видеть различные цвета, слышать, ощущать тепло и холод. Они хотели бы определить, насколько амебы способны осознавать окружающий мир».
Золтан Веч, продолжавший делать заметки в записной книжке, поднял глаза: «Каких именно результатов надеются добиться эти исследователи? Мы нуждаемся в тысячах вещей, гораздо более насущных и полезных, нежели эти… эти…»
«Глупости? – предположил Шмидт. – Вы это хотели сказать? Допустим, однако, что вам удалось бы научить микробов выбирать людей, на которых они нападают? Допустим, что микробы, столкнувшись с молтройскими солдатами, не тронут их, а вместо этого заразят федеральных военнослужащих?»
Брови Золтана Веча сомкнулись, его жесткие темные губы покривились – он сомневался: «Разве это возможно? Неужели ваша лаборатория занимается разработкой биологического оружия?»
«Ни в коем случае! – отозвался Шмидт. – Вы скептически отнеслись к полезности исследований профессора Луки и его сына. Я всего лишь указал на возможные последствия их исследований».
Генерал медленно отвернулся и довольно долго заносил какие-то пометки в записную книжку. Наконец он спросил: «У вас ведутся еще какие-нибудь исследования такого рода?»
«Разработки бактериологического оружия? Нет, ничего такого у нас нет, – ответил Шмидт. – В настоящее время мы проводим довольно любопытные психосоматические исследования. Одно из них можно было бы назвать крупномасштабной экстраполяцией работы доктора Луки».
Генерал Золтан Веч попытался уразуметь смысл сказанного: «В чем заключается это исследование?»
«Следуйте за мной!» – Шмидт прошел через вращающуюся дверь из нержавеющей стали. Золтан Веч не отставал от него. Они оказались в помещении со стенами и потолком из серого металла; вдоль стен тянулись рабочие столы с хирургическим оборудованием. Центральную часть помещения занимала пара белых тюфяков – на них в полной неподвижности лежали два молодых человека.
Между тюфяками стоял Абель Руан – тощий, как хлыст, субъект, уже не молодой, но еще не пожилой, с кожей песчаного оттенка, продолговатой лысой головой и длинным тонким носом, на котором держалась пара очков без оправы снизу. Бросив раздраженный взгляд на посетителей, он вернулся к созерцанию спящих пациентов.
Некоторое время Шмидт и генерал наблюдали за происходящим. Не замечая ничего любопытного, генерал стал проявлять признаки нетерпения. Шмидт, казалось, не замечал этого, но тихо пояснил, прикрыв рот ладонью: «Абель Руан – один из самых блестящих ученых, изобретательный и находчивый. В данный момент он стремится соединить спинной мозг одного добровольца со спинным мозгом другого».
«С какой целью? – категорически потребовал разъяснений Золтан Веч. – Еще одна демонстрация бесполезной изобретательности? В чем практическое значение этих усилий?»
У Абеля Руана был хороший слух. «Генерал, – сказал он, не оборачиваясь. – Я – исключительно удачливый человек».
Несколько секунд Золтан Веч молча разглядывал ученого, после чего спросил: «Почему вы так считаете?»
«Я одержим любопытством. Оно постоянно докучало бы мне и сделало бы мою жизнь невыносимой, если бы правительство суаредов не финансировало возможность его удовлетворения».
«И каким образом это исследование, – генерал пренебрежительно указал на спящих молодых людей, – позволит вам приобрести полезные сведения?»
«Я не раз задавал себе вопрос: видит ли один человек этот мир – его формы и цвета – так же, как его видит другой? Будет ли цвет, который Франц называет „красным“, вызывать совершенно иное представление в уме Джина, если Джин сможет видеть то, что представляет себе Франц? Если это так, то, увидев мир глазами Франца, Джин испытает чудесные ощущения, так как сможет созерцать доселе неведомые ему, невообразимые цвета и формы, выходящие за рамки прежних представлений. Он сможет жить в новом и странном мире!»
«Хмф! – отозвался Золтан Веч. – Очень интересно. Но каким образом, – с этими словами генерал безрадостно усмехнулся, – правительство Суаре извлечет какую-либо выгоду из такого чудесного потрясения?»
Абель Руан потянулся, раскинув тощие веснушчатые руки, и поправил очки, начавшие было сползать к кончику длинного носа: «Этого мы никогда не узнаем – потому что, к сожалению, церебральную связь между двумя людьми поддерживать невозможно».
Шмидт прищелкнул языком: «Ничего не получается, Абель?»
Абель Руан пожал плечами: «Пара микровольт. Ничего существенного. Сила сигнала недостаточна для формирования изображений. И – вероятнее всего – как мы и предполагали, мозг способен автоматически компенсировать разницу восприятий».
Шмидт покачал головой: «Жаль!»
«Тем не менее, – продолжал Руан, – я обнаружил несколько не менее любопытных явлений».
Шмидт недовольно покосился на Золтана Веча, наклонившего бычью голову – генерал напряженно прислушивался.
«В самом деле?»
«В процессе соединения возникло затруднение, – Руан ухмыльнулся, демонстрируя длинные белые зубы. – Каждый мозг стремился генерировать свой управляющий цикл сигналов, консонанс отсутствовал. В поиске способов преодоления этого конфликта я соединил мозг Джина с мозгом канарейки».
«И?»
Абель Руан пожал тощими плечами: «Ничего не произошло до тех пор, пока… – внимание, господа! – пока что-то не вызвало испуг или возбуждение у одной из других птиц, после чего Джин стал демонстрировать симптомы беспокойства».
Морщинистое лицо Шмидта внезапно стало страстным и целеустремленным, на нем исчезли все признаки усталости: «Телепатия?»
Абель Руан кивнул: «Безошибочно. Результаты воспроизводятся».
Золтан Веч погладил подбородок. Вспомнив о присутствии генерала, Шмидт поник – его энтузиазм тут же иссяк, директор снова стал унылым стариком.
Веч язвительно поинтересовался: «Значит, ваше правительство финансирует спиритические сеансы?»
Шмидт втянул голову в плечи; Абель Руан всплеснул руками и отвернулся.
Шмидт сказал: «Вашими устами глаголет невежество, генерал. Здесь, в Институте, мы считаем, что любые средства, способные обеспечить взаимопонимание между двумя враждующими сторонами, заслуживают самого сосредоточенного внимания. Если люди смогут беспрепятственно понимать друг друга, между ними исчезнет напряжение, не будет ни взаимной враждебности, ни войны… Телепатия стала бы идеальным средством взаимопонимания».
Очки Абеля Руана блеснули – он откинул продолговатую голову и встретил глазами мрачно сосредоточенный взгляд Золтана Веча: «Как вы могли заметить, генерал, доктор Шмидт – неисправимый идеалист. Он верит в то, что все люди, в сущности, изначально порядочны».
Золтан Веч сухо кивнул. Заметив поблизости стул, генерал подтащил его к себе и уселся, подогнув одну облаченную в сапог ногу и вытянув вперед другую: «Насколько продвинулись ваши телепатические эксперименты?»
Абель Руан прислонился к стене и постучал по зубам карандашом: «Удалось сделать несколько эмпирических наблюдений и несколько предположительных теоретических заключений».
«Каких именно?»
«Мы считаем, что птицы, в общем и в целом, чувствительнее людей к телепатическим воздействиям. Возможно, вам привелось наблюдать за стаей дроздов, например – за тем, как они летят и вдруг все одновременно поворачивают в одну и ту же сторону, как по команде».
Золтан Веч кивнул: «Я родился на ферме в долине Керхаза».
«Мы пытались определить, на какой частоте становится возможной телепатическая связь – фигурально выражаясь, разумеется, потому что нам все еще неизвестна фундаментальная природа телепатии. Но представьте себе телепатию как высокочастотное излучение. Представьте себе человеческий мозг как приемопередатчик, работающий лишь в полосе низких частот – при том, что птичий мозг способен передавать и принимать сигналы в надлежащей телепатической полосе частот. Соединяя птичий мозг с человеческим, мы используем птичий мозг как усилитель телепатического сигнала».
Директор Шмидт прокашлялся: «Дело идет к вечеру, генерал. Возможно, вы хотели бы посетить нашу обсерваторию?»
Золтан Веч бесцеремонно отмахнулся, даже не обернувшись: «Что, если вы сможете соединить мозги двух человек при посредстве птичьего мозга? Что тогда?»
Абель Руан усмехнулся: «Мы провели такой эксперимент. Результаты ограничиваются только возможностями птиц. Сигналы голода, страха, любопытства, восприятия цветов и счета от одного до пяти – все это можно передавать птице и, через нее, другому человеку. Более сложные идеи не поддаются телепатической коммуникации».
«Можно ли размещать птичьи мозги в переносных контейнерах? – продолжал интересоваться Золтан Веч. – И необходимо ли приводить в беспомощное состояние людей, участвующих в сеансе связи?»
Абеля Руана мало интересовали практические приложения: «Требуется вживление тонкого нервного волокна, ведущего от птичьего мозга к своего рода штепсельному разъему на шее человека. После этого переносной контейнер, содержащий птичий мозг, можно подсоединять и отсоединять по мере необходимости… Тем не менее, генерал, – прибавил Руан, сардонически поблескивая очками, – радиосвязь, конечно же, гораздо эффективнее любой другой, когда речь идет об армии и боевых действиях».
Золтан Веч поднялся на ноги. «Методы ведения войны, – сухо заметил он, – меняются так же, как передовые рубежи науки. Любая будущая победа будет одержана в первый час войны той стороной, которая сможет сосредоточить достаточный разрушительный потенциал над территорией противника. Если одна из сторон сможет беспрепятственно опустошать территорию другой, в то же время обеспечивая неприкосновенность своих собственных границ, другая сторона будет вынуждена незамедлительно капитулировать».
«Кошелек или жизнь!» – прокомментировал Абель Руан.
Золтан Веч расхаживал взад и вперед, не обратив внимания на насмешку: «Все наши планы направлены на быструю победу в неизбежной войне. Такая победа позволит нам перестроить мир по образу и подобию Молтроя, навести порядок, поддерживать дисциплину, придать жизни всех людей назначение, заменяющее бесцельное существование… – с этими словами генерал сделал широкий жест, явно подразумевая территорию Института. – Мы искореним дилетантизм и безответственность!»
Шмидт обмяк и попытался робко возразить: «Зачем война? Почему она необходима? На Гренадской конференции Молтрой и Всемирная Федерация заключили соглашение…» Директор боязливо замолчал.
Веч бросил на него пронзительный взгляд, но тут же сосредоточился на какой-то точке далеко за спиной и над головой директора. Абель Руан обнажил зубы в ухмылке, которая, казалось, была скорее своего рода нервным тиком, а не выражением внутреннего удовлетворения, и делала его похожим на дантиста или бухгалтера, стремящегося снискать расположение клиента.
Директор Шмидт тоже созерцал далекую пустоту: «Тем не менее, – пробормотал он, – Суаре, несомненно, сохранит нейтралитет. Такова традиция». Эта мысль, по-видимому, успокоила директора, теперь его голос звучал увереннее: «Суаре не будет участвовать в боевых действиях, каков бы ни был их исход».
Золтан Веч внес в записную книжку последнюю заметку. «Продолжайте работать, – сказал он Абелю Руану. – Вполне возможно, что вас щедро вознаградят». Генерал повернулся к директору Шмидту: «Пойдемте, осмотр еще не закончен».
III
Эдвард Шмидт брел, поникнув головой, по гравийной дороге из своего маленького коттеджа у подножия горы Хелленбраун к воротам Института.
Охранник отдал ему честь.
«Доброе утро, Леон», – автоматически, без всякого выражения отозвался Шмидт.
«Доброе утро, директор! – Леон протянул ему газету. – Вы видели новости? Лесмонд и Кауч сбежали в Варли. Власть получила партия „Народное право“, они уже посадили Реннера в тюрьму».
Шмидт уныло кивнул: «Я только что слушал радио… Это просто ужасно, Леон. Не знаю… Надеюсь, все это не повлияет на Институт».
Леон указал на небо – приближались несколько самолетов: «Смотрите-ка! Они не теряют времени! Наглецы, мерзавцы! Ведь это „Блатчаты“ – молтройские истребители!»
Шмидт отвернулся: «Надо полагать, теперь нам часто придется их видеть. Это новый способ вторжения, Леон. Армии больше не штурмуют границы, но коварные подлецы размножаются в организме государства, как раковая опухоль».
В будке охранника зазвонил телефон. Леон снял трубку: «Алло!» Он повернулся к Шмидту: «Вас вызывают, директор».
Шмидт зашел в будку и взял трубку: «Алло? Да… Как вы сказали? Вступает в силу безотлагательно? Понятно…»
Директор Института вышел под открытое небо: «Приказ нового министра внутренних дел. Никому, ни в каких обстоятельствах, не позволяется покидать территорию Института до прибытия нового директора».
«Нового директора? – переспросил Леон. – Но…»
Шмидт развел руками: «Вот такие дела. Ты получил приказ: никого не выпускай».
Бэйз Розó, новый директор, оказался низеньким толстяком с дребезжащим тонким голосом и маленькими, широко расставленными глазами, которые постоянно убегали куда-то в сторону. По прибытии он немедленно созвал персонал Института на совещание и, без предварительных церемоний, выступил с речью. При этом он сразу перешел к делу и выражался без обиняков.
«Друзья мои! Как вам известно, отныне Суаре находится под контролем прогрессивной партии, и наше общество становится новым, динамичным социальным образованием. Отныне мы обязаны оседлать волну грядущего, повернуться лицом к свету, выступить в поход против сил реакции и угнетения. С этой целью центральный комитет партии „Народное право“ сформулировал новую программу работы Института, способствующую успеху общего дела. Уверен, что все вы ощущали неудовлетворенность бесцельной, нерешительной политикой прежнего руководства – теперь все будет по-другому. Теперь перед каждым из нас поставлена цель: мы будем трудиться все, как один, работать с энтузиазмом, движимые преданностью идеалам новой жизни. Я предусмотрел ряд изменений, подлежащих немедленному внедрению; позволю себе во всеуслышание провозгласить перечень этих изменений. Такова новая политика Института, у нас больше не будет коварной межведомственной конкуренции и закулисных интриг. Все мы будем работать над достижением общей цели – и, если среди нас найдутся любители отлынивать или выражать недовольство, я буду рад узнать их имена… Итак: в чем заключается новая программа?»
Розó шумно развернул сложенный лист бумаги: «Прежде всего, Эдвард Шмидт будет выполнять обязанности заместителя директора, ответственного за административное управление, тогда как Абель Руан повышается в должности и становится заместителем директора, ответственным за научные исследования. Весь научно-исследовательский персонал будет работать под руководством Руана – в том числе группа студентов, которая прибудет сегодня из Молтроя в рамках программы обмена опытом. На данный момент это все. Позвольте прибавить, однако, что, щедрые премиальные будут получать только те, кто прилежно работает и проявляет стремление к сотрудничеству – в новой жизни нет места тунеядцам и реакционерам! Все мы обязаны посвятить себя, целиком и полностью, прогрессивной борьбе, все должны делать все, что в наших силах, для неизбежной победы над врагами. На этом я закончу. Спасибо за внимание».
Пока работники Института один за другим выходили из конференц-зала в мрачном молчании, Розó подозвал Абеля Руана. Когда они остались одни, новый директор жестом пригласил Руана присесть, а сам принялся расхаживать перед ним, деловито потирая руки.
«Ээ, Руан… Вряд ли было бы справедливо умолчать о том, что ваши достижения произвели большое впечатление в вышестоящих кругах… Вы на правильном пути, вас ожидают почести и богатство».
«Неужели?» – Абель Руан почесал затылок, покрытый редкими остатками волос.
Бэйз Розó кивнул: «Решено, что ваша работа по установлению телепатической связи будет продолжаться здесь, в Институте, и что в этом направлении следует сосредоточить самое пристальное внимание. Все остальные исследования будут приостановлены».
«Гм! – Абель Руан снял очки и задумчиво протер их платком. – Понятно… Таким образом решено, что результаты моей работы найдут военное применение?»
Розó лукаво улыбнулся: «Можно сказать – между нами – что так оно и есть. Насколько мне известно, генерал Золтан Веч весьма заинтересован возможностями телепатии, а в наши дни мятежей и вооруженных конфликтов всё, что может способствовать грядущей победе над империалистами, должно быть использовано».
«Ага! – Абель Руан мудро кивнул. – И что, в точности, от меня потребуется?»
«Взгляните на это таким образом, – продолжал Розó. – Неизбежна война, и в этой войне решающее значение будет иметь первый час. Взлетят бомбардировщики, эскадрильи истребителей, стратегические ракеты. Они нанесут удары по нескольким пунктам и будут встречены средствами противовоздушной обороны противника, в то время как военно-воздушным силам врага будет приказано нанести ответный удар. Над океаном состоится чудовищная битва в воздухе, и та сторона, которая прорвется сквозь заслоны противника, победит. Самое уязвимое звено нашей атаки, как и любой атаки – координация действий, так как обе стороны мгновенно начнут глушить используемые противником каналы радиосвязи. Если мы сможем обеспечить абсолютный контроль над всеми элементами атакующей воздушной армады, организационная эффективность станет нашим решающим преимуществом, и мы победим. Доведенная до совершенства телепатическая связь послужит идеальным решением этой задачи».
«Да-да, совершенно верно, – отозвался Абель Руан. – Но, как я упомянул в присутствии генерала Веча, посредником в процессе телепатической связи служит птичий мозг, а это не позволяет точно передавать содержательные сообщения».
«Это возражение учтено вышестоящими инстанциями. Рекомендуются интенсивные отбор и селекция, которые позволили бы усовершенствовать мозги телепатических посредников».
Абель Руан усмехнулся – точнее, растянул губы, имитируя усмешку: «Нечто в этом роде приходило мне в голову. Тем не менее, это долгосрочный проект».
«Сколько времени это займет?» – поинтересовался Бэйз Розó, направив на Руана внезапно проницательный и недружелюбный взгляд.
«Невозможно предсказать. По меньшей мере несколько лет».
Бэйз Розó кивнул и продолжил свое хождение взад и вперед: «Такая задержка, конечно же, неизбежна. Что ж, остается только двигаться по намеченному пути со всей возможной быстротой. Вы будете руководить всей программой. Вы получите все необходимое, любые издержки будут покрываться. Разумеется, ваш оклад существенно увеличат. Если вы добьетесь успеха и разработаете практически применимую систему, вам назначат пенсию в размере десяти тысяч марок в год, вы войдете в круг элитного партийного руководства, вас наградят орденом Бутина!»
«Тем не менее, – вмешался Руан, – чтó, если вся эта идея не стоит ломаного гроша? Что, если проект провалится?»
Пухлая грудь Бэйза Розó выпятилась: «Прогрессивное движение не допускает никакой возможности провала… Давайте не будем говорить о неприятных вещах».
«Вами выдвинуты убедительные аргументы, – заключил Абель Руан. – Как положительного, так и отрицательного свойства. Что ж, посмотрим, посмотрим…»
Вечером того же дня Эдвард Шмидт постучался в дверь лаборатории и зашел туда. Абель Руан сидел, откинувшись на спинку опирающегося на задние ножки стула, водрузив ступни на стол и сложив руки за головой.
Шмидт тихонько устроился напротив, наклонился вперед – и застыл в замешательстве, когда Руан поднял руку, призывая его хранить молчание, взял свой переносной фонограф, поставил его на пол у стены и включил так, чтобы громко играла музыка.
Расплывшись в характерной зубастой ухмылке, Руан вернулся к столу и сел: «Розó установил здесь подслушивающее устройство. Если он нас слушает, надеюсь, ему доставит удовольствие гимн Молтроя в самом бравурном исполнении – запись будет повторяться, пока вы не уйдете».
Шмидт покачал головой: «Я и не подозревал…»
«Когда продаешь душу дьяволу, – сказал Руан, – не мешает быть подозрительным».
Шмидт снова наклонился вперед: «Как раз об этом я хотел с вами поговорить. Абель, вы можете добиться успеха в своем начинании!» Бывший директор смотрел на ученого с укоризной.
«Разумеется. Такова моя обязанность – добиться успеха. Мне хорошо платят, обещают всевозможные почести…»
«Ради всего святого, Руан! – старые глаза Шмидта сверкнули. – Вы намерены помогать этим мерзавцам? Неужели вы не понимаете, чтó вы делаете?»
Абель Руан пожал плечами: «Чем скорее начнется война, тем скорее все это кончится».
«Но если вы преуспеете, весь мир превратится в одно полицейское государство!»
Абель Руан закурил сигарету: «Кто знает? Молтрой может не победить. В конце концов, на Всемирную Федерацию тоже работают ученые».
«В отличие от вас, однако, никто из них не совершенствует средство, способное гарантировать победу… Поэтому я вас спрашиваю: вы твердо намерены завершить этот проект?»
Абель Руан тревожно взглянул на пожилого коллегу – стекла его очков блеснули: «Такова моя обязанность».
Шмидт выхватил пистолет, навел его на Руана и выстрелил. Руан успел пригнуться, упал со стула и, протянув руки под столом, схватил старого администратора за ноги. Шмидт свалился на спину, выронив пистолет, со стуком отлетевший в сторону. Руан подхватил оружие и вернулся на свое место за столом.
Шмидт с трудом поднялся на ноги: «Ну, так почему вы не зовете охрану?»
Руан покачал головой: «Эдвард, вы меня неправильно понимаете. Прежде всего и превыше всего я руководствуюсь одним принципом: никому не доверяй! Хотя теперь, пожалуй, вам можно доверять – вы сумели выразить свои чувства весьма недвусмысленно. Хотел бы указать на тот факт, что незаменимых людей нет. Если бы вам удалось меня застрелить, сотни других не отказались бы занять мое место, и в конце концов они добились бы тех же результатов. Такова одна из причин, по которым я продолжаю проводить свои эксперименты. По меньшей мере пока что я контролирую ситуацию. Я – руководитель проекта, я слежу за всем, что происходит. Если бы я отказался сотрудничать с властями – кто-нибудь из сотен других возглавил бы мой проект, и ситуация не улучшилась бы ни на йоту».
Шмидт напряженно пытался разобраться в происходящем: «Абель, вы искусно уклоняетесь от любых конкретных заявлений. Вы что-то задумали, у вас есть какой-то план – я правильно вас понимаю?»
«Мыслящий человек не может не замечать открывающиеся перед ним возможности, – сказал Руан. – Но… – он приподнял пистолет, – не такого рода возможности».
Шмидт неподвижно смотрел в пространство: «Я подчинился велению совести… Не уверен в том, что меня радует неудача – вы не обещаете ничего определенного…»
«Неопределенность правит Вселенной – вплоть до последней, мельчайшей элементарной частицы, любезнейший директор, – радостно отозвался Руан. – Абсолютная определенность выходит за пределы человеческих способностей. И никогда не забывайте мой лозунг: никому не доверяй!»
«Тем временем, однако, – мрачно заметил Шмидт, – вы совершенствуете оружие, которое позволит Молтрою завоевать мир».
III
Генерал Золтан Веч расстегнул пряжку на воротнике и снял глубокий шлем.
«Так что же?» – нетерпеливо спросил маршал Кольтиг, начальник штаба вооруженных сил Молтроя.
«Все в порядке, – заявил Веч. – Как только я закрываю глаза, я вижу то, что видит летчик. Открыв глаза, я могу передавать приказы, не нуждаясь в их подтверждении, так как сам ощущаю воздействие приказа на мозг пилота».
«Превосходно! – маршал Кольтиг повернулся к Абелю Руану, молча стоявшему у него за спиной. – Сколько таких приборов вы приготовили?»
«Примерно четыреста пятьдесят», – поколебавшись, ответил Руан. Он выглядел исхудавшим, усталым, лицо его заметно посерело.
Маршал Кольтиг задумался: «Четыреста пятьдесят… гм! Мы посылаем в атаку двести авиаотрядов. Значит, потребуются четыреста шлемов – по одному на каждого командира отряда и на каждого штабного посредника. Остаются пятьдесят запасных… Нельзя ли подготовить еще полсотни?»
Абель Руан покачал головой: «На это уйдет несколько месяцев. Телепатические мозги требуют исключительно деликатного обращения, причем для того, чтобы надежно функционировал один большой и сложный мозг, приходится забраковывать десять тысяч других».
Маршал еще немного поразмышлял: «Что ж, придется обойтись тем, что есть. По мере необходимости мы можем удвоить сосредоточение сил на участках, не играющих решающей роли, или пользоваться радиосвязью». Он повернулся к Золтану Вечу: «Генерал, проведите исчерпывающие испытания и представьте мне отчет». Веч ответил по-военному четким кивком.
Абель Руан прокашлялся: «У меня возникли кое-какие идеи, которые позволили бы усовершенствовать телепатический шлем. Если я приложу достаточные усилия, возможно, я успею предложить вам несколько экземпляров улучшенной модели – на случай возникновения чрезвычайной ситуации. Может быть, ими сможет воспользоваться высшее командование – по меньшей мере вы сами и генерал Веч».
Маршал отозвался дружелюбно приглашающим жестом: «Конечно, в чем вопрос! Не беспокойтесь об издержках – до сих пор вы прекрасно справлялись с решением поставленной задачи, и вас щедро вознаградят».
Ученый поклонился и вышел.
Утром Дня I на сотнях взлетных полей притаились, как стаи огромных шмелей, бомбардировщики – но их нагрузили до отказа не цветочной пыльцой, а ядерными взрывными зарядами, распылителями ядовитых туманов, отравляющей пены и быстродействующих смертельных бактериальных культур, а также пачками пропагандистских листовок, адресованных федералистам-ренегатам. Истребители и ракеты выстроились длинными сверкающими рядами – заправленные, угрожающие, рвущиеся в бой.
В бараках сидели и курили пилоты – в зависимости от темперамента одни болтали, другие молчали, а в командных центрах командиры звеньев уже надевали новые глубокие телепатические шлемы. В глубине молтройской территории, в бункере штаба вооруженных сил посредники надели такие же шлемы, каждый из которых содержал мозг, обученный телепатической связи с мозгом-корреспондентом в шлеме командира отряда.
Посредники заняли пронумерованные сиденья, расставленные вокруг высокой платформы с огромным экраном. На экране должно было демонстрироваться схематическое изображение битвы с цветными символами наступающих и отступающих подразделений, причем мигающими вспышками отмечались пункты, где возникали чрезвычайные ситуации. Вся эта комплексная схема синтезировалась на основе постоянно поступающих отчетов двухсот командиров, переданных телепатическими посредниками. Наблюдая за схемой, штабное командование – в том числе генерал Веч и маршал Кольтиг – могли отдавать приказы, определявшие боевую стратегию.
Маршал Кольтиг сидел в кабинете неподалеку, прихлебывая кофе и размышляя о донесениях разведки – грузный, смуглый, усатый вояка, неутомимо энергичный и прямолинейно грубоватый.
«Они знают, что мы мобилизовались, – говорил он генералу Вечу. – Нам удавалось сохранять приготовления в тайне дольше, чем я надеялся… Но теперь федералы вызывают резервистов».
Веч налил себе чашку кофе: «Интересно будет пронаблюдать за тем, как наши „Блатчаты“ модели „Марк IV“ справятся с их новыми „Таранами“, оснащенными ракетами „Гладиус“. Я считаю, что наша огневая мощь преобладает».
Кольтиг поднял глаза: «Я не забыл, что „Блатчаты“ особенно дороги вашему сердцу… Не мешало бы еще раз подчеркнуть посредникам, что мы твердо намерены избежать индивидуальных столкновений – не должно быть никаких воздушных боев один на один. Наша воздушная флотилия – огромная, непреодолимая масса прецизионного оборудования, важно об этом не забывать. Никакого героизма! Внушите людям, что мы победим благодаря беспрецедентной точности координации действий. Мы не можем допустить, чтобы это преимущество свели на нет отдельные асы, желающие покрасоваться».
Веч встал: «Не оставлю в этом никаких сомнений». Помолчав, он прибавил: «Кстати, Абель Руан должен был приготовить для нас специальные шлемы. Он уже прибыл?»
«Насколько мне известно, он в номере „C“. Лучше пошлите адъютанта проверить. Времени осталось мало. Всего лишь двадцать две минуты».
Золтан Веч выступил с последними наставлениями перед вздыхающими от скуки и нетерпения телепатическими посредниками, после чего вернулся в кабинет. Ему отдал честь адъютант: «Абель Руан просит вас зайти в номер „C“ и получить ваш шлем, генерал».
«Хорошо, – сказал Веч. – Передайте техникам, что пора провести последнюю проверку экрана».
«Будет сделано!»
Веч нашел маршала Кольтига в номере «C» – тот уже примерял шлем, в то время как Абель Руан подсоединял к разъему на шее маршала нервное волокно, вживленное в телепатический мозг.
«Лучше не пользоваться этим шлемом прежде, чем начнется битва, – говорил Руан тоном врача, рекомендующего пациенту способ нанесения целебной мази. – Специализированный мозг чрезвычайно энергичен, но при этом ему приходится работать тяжелее, чем любым другим, в связи с чем рекомендуется не пользоваться им без необходимости».
«Понятно, – отозвался маршал Кольтиг. – Достаточно повернуть переключатель, не так ли?»
«Совершенно верно – переключатель стимулирует телепатический мозг, пробуждая его – если его пассивное состояние можно назвать „сном“. Для того, чтобы выбрать корреспондента, просто вообразите соответствующий цветовой код, – Руан показал маршалу распечатанную таблицу. – Вот список. Как видите, генерал Веч отмечен голубым цветом. Вам, маршал, присвоен каштановый оттенок. Таким образом, чтобы связаться с генералом Вечем, вам достаточно представить себе голубой цвет. А телепатический мозг сделает все необходимое для установления связи».
«Чудесно, чудесно! – заявил маршал Кольтиг. – От имени нашего вождя, великого Бутина, обещаю, что вас щедро вознаградят!»
Абель Руан покачал продолговатой костлявой головой – очки у него на носу сверкнули: «Мне не нужны награды – мне достаточно того удовлетворения, которое приносит участие в эпохальном историческом событии».
«Ох уж вы, ученые! – шутливо вздохнул маршал. – Непрактичные провидцы!»
Абель Руан ухмыльнулся, обнажив длинные зубы, и повернулся к генералу Вечу: «Возьмите ваш шлем, генерал. Вы слышали, что я сказал маршалу? Не пользуйтесь шлемом, пока в этом не возникнет необходимость».
Генерал Веч кивнул и осторожно опустил шлем на голову. Он все еще никак не мог привыкнуть к использованию подчиненного дополнительного мозга. Сосредоточенно нахмурившись, он вставил разъем вживленного нервного волокна в гнездо на шее.
«Ну вот, – сказал Абель Руан. – Теперь все готово».
Маршал Кольтиг взглянул на наручные часы: «Нужно спешить. Бомбардировщики вылетели девять минут тому назад. Через полчаса они окажутся над федеральной территорией».
Зашел адъютант: «Связь установлена, маршал. С эскадрильей истребителей 819 над Блорландом».
«Результаты?» – резко спросил маршал Кольтиг.
«О результатах сообщений нет».
«Эскадрилья 819, – пробормотал Кольтиг. – То есть звено 14». Он набрал номер «14» на клавиатуре устройства связи и соединился с посредником, обслуживавшим соответствующее подразделение.
«Отряд 14 слушает».
«Что происходит?»
«Эскадрилья 819 встретилась с двенадцатью „Таранами-Гладиусами“ на высоте 2750 метров. Противник пытался прорваться через строй „Блатчатов“, но это им не удалось, мы сбили три – нет, уже четыре „Тарана“, не потерпев потерь».
«Хорошо! – сказал Кольтиг. – Так держать!»
Он связался с еще несколькими посредниками – поступали отчеты о стычках, о вылазках вражеских разведчиков.
«Похоже на то, что они ждут нас где-то над Ладомиром, – решил Кольтиг, поднимаясь на ноги. – Пойдемте, Веч, нам лучше занять свои места».
Они прошли через дверь, ведущую в наполненный бормотанием зал, и поднялись к приготовленным для них креслам на высокой платформе. У них над головами уже светился экран, изображавший границы Блорланда и Ладомира – в одном углу виднелся отрезок побережья Северного океана. Черным треугольником, медленно ползущим по карте-схеме, обозначался массив молтройских бомбардировщиков – великолепных машин, занимавших важнейшую стратегическую позицию. После того, как достаточное число этих грохочущих воздушных монстров проникнет через оборонительные заслоны, враг должен был сдаться – или смириться с тем, что вся его страна исчезнет в озерах расплавленного камня и металла, в облаках раскаленного газа. Серыми тенями посветлее обозначались истребители сопровождения, а цветными пятнышками на периферии – уже возникшие столкновения с оборонительной авиацией Всемирной Федерации.
Гораздо ниже карту побережья Глиммета постепенно накрывала синяя тень – расплывчатая тень, потому что точный состав атакующих сил Всемирной Федерации еще не был известен. А на самом нижнем краю экрана светилось табло текущих потерь: погибли уже девять молтройских «Блатчатов» и пятнадцать федеральных «Таранов-Гладиусов».
Кольтиг обвел взглядом две сотни сидящих в зале посредников; каждый из них побледнел и напрягся, полузакрыв глаза – мысли командиров авиаотрядов, стремительно летевших над Ладомиром, передавались им вспомогательными телепатическими мозгами, встроенными в шлемы.
Веч сказал: «Начинается! Мы над средней полосой обороны». На экране вспыхнула красная кривая – линия боевого фронта.
Кольтиг подскочил к столу на платформе и подал знак оператору экрана. Масштаб изображения внезапно увеличился – экран заполнила схема основной битвы; черный треугольник бомбардировщиков рассыпался на отдельные элементы.
Веч произнес: «Они атакуют клином звено 98».
Кольтиг закричал: «Ракетные соединения 12, 13, 14 – к звену 98!» Голос маршала прогремел в гулком зале; посредник названных соединений вздрогнул и передал приказ, командир ракетных соединений принял его – группа слаженно повернула, и через минуту угроза была устранена. Числа на табло потерь в нижней строке экрана лихорадочно менялись, но они возрастали быстрее – гораздо быстрее – в столбце Всемирной Федерации.
«Мы успешно маневрируем, „Блатчаты“ прорвались!» – выпалил Веч: треугольник бомбардировщиков, задержавшийся на несколько секунд, двинулся вперед. Но вершина треугольника тут же вспыхнула красным светом и пропала с экрана.
«Во имя великого Бутина! – воскликнул ошеломленный Кольтиг. – Что случилось?»
Веч резко обернулся к техникам, компилирующим схему: «Номер второй – повторите!»
«Противовоздушные ракеты нового типа, генерал – очевидно поражающие сверху. Скорость сближения – примерно восемь тысяч километров в час».
«Разместить над эскадрильей противоракетные самолеты с РЛС слежения! Прослеживать ракеты противника! Сбивайте их!»
Приказ передали на огромное расстояние с быстротой мысли: тыльное подразделение эскадрильи поднялось над стаей бомбардировщиков и открыло точный противоракетный огонь.
«Вторая ракетная атака отражена, маршал».
«Прекрасно, прекрасно! – Кольтиг прихлопнул в ладоши. – Пока что все идет хорошо, Веч! Мы продвигаемся!» Маршал неожиданно ощутил тяжесть шлема на голове – в суматохе битвы он забыл о нем. «Эй, Веч! У нас есть шлемы. Мы можем сами видеть все, что там делается».
«Конечно!» – отозвался Веч…
Присутствующие обезумели от страха. Посредники вскочили на ноги – одни с воплями бегали кругами, другие прятались по углам, третьи бросились к выходу.
Кольтиг и Веч застыли, завороженные невероятной, напоминающей кошмарный сон картиной, неспособные даже почувствовать отчаяние.
А на переднем крае битвы командиры звеньев визжали, размахивая руками, и тоже тщетно пытались куда-нибудь убежать, где-нибудь спрятаться.
Во мгновение ока молтройская армада превратилась в безумную сумятицу сталкивающихся, падающих дорогостоящих машин.
Эдвард Шмидт остановил автомобиль и, не веря своим глазам, уставился на человека, работавшего в винограднике – тощего, как палка, в потрепанном комбинезоне из синей хлопчатобумажной ткани, с продолговатой лысой головой и расплывшимся в нервной ухмылке зубастым ртом.
Шмидт выпрыгнул из машины: «Абель! Какого дьявола вы здесь делаете?»
Руан обернулся, нисколько не удивившись – он всего лишь слегка прищурился: «Как поживаете, Эдвард?»
«Прекрасно, само собой! Но вы…» – Шмидт обвел виноградник широким взмахом руки.
«Это моя земля, – сухо пояснил Абель. – Теперь я здесь живу – мой дом рядом, за холмом».
«Вы решили выйти на пенсию? Но вы же еще не состарились!»
Руан вздохнул и засунул секатор в карман: «Надо полагать, дорогой мой, вы не читаете газет».
«О чем вы говорите? – не понял Шмидт. – В газетах про вас что-то написали?»
Руан поджал губы и язвительно фыркнул: «Сегодня, друг мой, великого вождя Бутина, а также маршала Кольтига и вашего старого знакомого, генерала Веча, повесят… И, если бы я не позаботился о своей… как бы это выразиться… безвестности – рядом с ними в петле болтался бы некий Абель Руан. Сумасшедший ученый! Непримиримый гонитель электронов! Вздернуть его!»
Шмидт помрачнел. Удивление заставило его забыть о сотрудничестве Руана с диктатурой Бутина.
«Что ж, все может быть… Конечно, Бутина и его подручных накажут – в конце концов, это они затеяли вторжение…»
Руан с горечью покосился на старика Шмидта: «Значит, их нужно повесить? Тогда как простой курс психотерапии сделал бы из них других людей? О нет! Кровожадная толпа требует возмездия! И бедняга Абель Руан станет жертвой праведного возмущения – так же, как великий вождь Бутин… Месть – порождение гордыни. Каждый говорит себе: „Никто не смеет безнаказанно делать со мной такие вещи!“»
«Но… как насчет вас самих? – осторожно поинтересовался Шмидт. – Считаете ли вы, что курс психотерапии стал бы достаточным наказанием за ваше участие в молтройских преступлениях?»
Абель Руан хрипло рассмеялся – судя по всему, его действительно что-то забавляло.
«Эдвард, придется избавить вас от иллюзий. Вы не знаете, что, если бы не моя работа, если бы не мои замыслы, если бы не тот риск, который я взял на себя – сегодня Бутин не болтался бы в петле, а на эшафот взошли бы члены Совета Всемирной Федерации!»
«Насколько мне известно, – холодно возразил Шмидт, – вы делали все, что в ваших силах, чтобы способствовать победе Молтроя».
«И чем вы объясняете блистательную победу федеральных сил – при том, что Молтрой преобладал над ними во всех отношениях?»
«Как вам сказать… Поражение Молтроя в первую очередь объясняется, конечно, сбоем их системы телепатической связи».
«Чепуха! – Руан внезапно оскалился, очки сползли к кончику его длинного носа и сверкнули на солнце. – Система телепатической связи функционировала бесперебойно – с первого до последнего момента, именно так, как я задумал».
«Пожалуй, вам следовало бы объясниться. О чем вы говорите?»
Руан улыбнулся: «Почему нет? С тех пор, как молтройский генерал завалился в Институт, было очевидно, что он вознамерился использовать телепатическую связь для координации боевых действий. Все, что ему было нужно – идея как таковая и финансовые средства для ее осуществления. Любой из сотен молтройских специалистов мог сделать то, что сделал я, и ничуть не хуже. Но, как я уже упомянул в свое время, мне нужно было оставаться руководителем проекта, чтобы контролировать его, чтобы от меня зависели его последствия… И я согласился сотрудничать с молтройскими военными – так же, как согласились вы».
Шмидт моргнул: «Я? Я не внес никакого вклада в подготовку вторжения».
«Но при этом вы практически не препятствовали ему. Ладно, продолжим: как вы знаете, с самого начала мы использовали мозги дроздов – птиц, особенно чувствительных к телепатическому воздействию. Даже после продолжительной селекции и обработки, когда сложность структуры мутировавших птичьих мозгов почти не уступала человеческой, в них сохранились инстинкты, свойственные дроздам… Я тайно сконструировал несколько специализированных шлемов и сделал так, чтобы ими воспользовались только в решающий момент – в переломный момент воздушной битвы. Именно эти шлемы, которые напялили маршал Кольтиг и генерал Веч, позволили Всемирной Федерации одержать победу».
«Эти шлемы… чем они отличались, как они действовали?»
Абель Руан снова ухмыльнулся, обнажив длинные зубы: «В них я разместил мозги ястребов-перепелятников».
Шмидт широко открыл глаза.
«Как только мозги дроздов ощутили телепатические сигналы ястребов, они отреагировали так, как отреагировала бы на приближение ястреба стая из четырехсот дроздов. Панически пустились наутек».
Помолчав несколько секунд, Шмидт сказал: «Абель, в это трудно поверить».
Руан пожал плечами.
«Тем не менее, я вам верю! И приношу извинения. Вынужден настоять на том, чтобы вы отправились со мной в Варли и получили заслуженное вами признание».
Руан покачал головой: «Воскресная желтая пресса назовет меня „дроздовым героем“. А мне нужно заботиться о винограднике».
Шмидт возразил: «Когда-то, Абель, вы сказали Золтану Вечу, что вы – человек, одержимый любопытством. Вы по-прежнему испытываете любопытство?»
«Конечно. Меня интересует природа животного, способного создавать величественную музыку, вырабатывать атомную энергию и объединять мир под эгидой прекраснодушных заявлений, но все еще жаждущего повесить старых врагов».
«Вы сможете в какой-то степени удовлетворить свое любопытство в Национальном институте Суаре. У вас будет профессура, вам назначат оклад – и время для виноградника у вас тоже останется».
Абель Руан развел длинными тощими руками: «Вы правы. Я поеду с вами».
Вместе они забрались в машину Шмидта и направились в Варли.