I

Джина Марсайл, хорошенькая пятнадцатилетняя блондинка, подскочила сзади к сидевшему за столом отцу: «У-у!»

Арт Марсайл оглянулся с провокационной невозмутимостью: «Я думал, ты собиралась на вечеринку».

Джина поправила джинсы и разгладила складки бледно-голубого свитера: «Собираюсь».

«Чем займетесь?»

«Будем жарить сосиски на гриле. А еще заглянем в дом с привидениями – нынче Хэллоуин».

С другого конца гостиной послышался презрительный смешок. Джина проигнорировала его.

Арт Марсайл – высокий человек с задубелым, как лошадиная сбруя, обветренным лицом, загоревшим до темно-кофейного оттенка за многие годы, проведенные под калифорнийским солнцем, с притворной строгостью смерил Джину глазами с головы до ног.

«Какой еще дом с привидениями?» – поинтересовался он, пока Джина заканчивала приготовления.

«Старый дом Фрилоков».

«Значит, там завелись привидения?»

«Все так говорят. С тех пор, как Бенджамин Фрилок убил свою жену».

«Так говорят, а? Кто-нибудь на самом деле что-нибудь видел?»

Джина кивнула: «А как же! Мексиканцы, живущие под холмом, замечали огни и слышали шум».

С другого конца комнаты донеслось издевательское ржание: «Безмозглое быдло!»

Арт Марсайл мелком взглянул на Хью, своего сына от первой жены, и снова повернулся к дочери: «Не боишься?»

Джина спокойно покачала головой: «Я во все это не верю».

«Понятно, – Арт Марсайл задумчиво кивнул. – И кто с тобой пойдет?»

«Дон Бервик. И еще…» – Джина назвала других участников вечеринки.

Сидевший поодаль Хью произнес тоном, полным отвращения: «Это у них называется „жарить сосиски“. Обниматься да целоваться – вот и все, чем они там будут заниматься».

Джина исполнила нахальный пируэт: «Нужно же где-то целоваться!»

Арт Марсайл хмыкнул: «Смотри, не слишком позволяй себя тискать».

«Папа!»

«Ты сделана из плоти и крови, так же, как все – не правда ли?»

«Да, но я… я…»

«Они поедут за город и будут хлестать пиво», – доверительно сообщил Хью.

«Не буду!»

«Парни будут».

«Конечно, будут, – прорычал Арт Марсайл. – И знаешь, почему я это знаю? Потому что в свое время делал то же самое. И занялся бы этим снова, если бы со мной поехала за город красивая девушка».

«Папа! – воскликнула Джина. – Ты противный!»

«Не противнее Дона Бервика, надо думать. Так что будь осторожна».

«Хорошо, папа!»

Прозвенел дверной колокольчик; зашел Дон Бервик – коренастый, плечистый семнадцатилетний парень. Перекинувшись для вежливости парой слов с Артом и Хью, он последовал за Джиной к выходу. Арт проводил их до крыльца: «Слушай, Дон. Не хочу, чтобы вы напивались. Не хватало еще, чтобы вы спьяну гоняли на машине, в которой будет сидеть Джина. Ты меня понял?»

«Понял».

«Ладно. Развлекайтесь от души!» Арт вернулся в дом. Хью стоял у двери – в восемнадцать лет он был выше отца. На продолговатой скуластой физиономии Хью, тощего и костлявого, но с большими мясистыми ладонями, постоянно сохранялось упрямое обиженное выражение: «Не понимаю, почему ты ей это позволяешь».

«Молодость случается только раз, – не повышая голос, сказал Арт Марсайл. – Пусть веселится… Тебе тоже следовало бы гулять с девушками – вместо того, чтобы сидеть дома и жаловаться на других».

«Я не жалуюсь. Я просто говорю о том, как следует себя вести».

«И как ей следовало бы себя вести?» – суховато спросил Арт.

«Она могла бы делать домашнее задание».

«У нее отличные оценки, Хью. Ей трудно было бы учиться лучше».

«Сегодня вечером – встреча борцов за духовное возрождение».

«И ты намерен посетить это сборище?»

«Да. Проповедует Уолтер Мотт. Замечательный, вдохновляющий лидер!»

Арт Марсайл вернулся к чтению журнала: «Уолтер Мотт, „гонитель бесов“…»

«Так его прозвали».

«Если тебе нравится слушать про адское пламя и вечные муки, – заметил Арт Марсайл, – дело твое. Но я туда не пойду, и Джине там делать нечего».

«Если бы это зависело от меня, она пошла бы на собрание, и ей там понравилось бы. Ей это было бы полезно».

Арт Марсайл взглянул на Хью с удивлением, с годами скорее возраставшим, нежели уступавшим место привычке: «А тебе было бы полезно выпить пива и целоваться с девушками. Но заставлять тебя я не могу. Будь я проклят, если заставлю кого-нибудь что-нибудь делать для его же блага!»

Хью вышел из гостиной и немного погодя появился снова в мешковатых серых брюках и черном свитере с большой стилизованной буквой на груди – его команде вручили такие свитера после успешного баскетбольного матча. «Я пошел», – сообщил он.

Арт Марсайл кивнул; Хью удалился. Закончив перелистывать журнал, Арт включил телевизор и посмотрел вечерний фильм – но мысли его были заняты скорее детьми, нежели мелькающими кадрами устаревшего боевика. Хью мог быть или не быть его собственным сыном; Джина была его дочерью от второй жены. Первая жена Арта сбежала с бродячим музыкантом вскоре после того, как родился Хью. Хью больше походил на этого музыканта, чем на Арта. Ни в чем невозможно было быть уверенным, однако, и Арт пытался вести себя с сыном так, как если бы тот был его кровным отпрыском. Вторая жена Арта погибла в автокатастрофе, когда возвращалась с новогоднего «парада роз» в Пасадене. Если Арт скорбел по ней, никто ничего об этом не знал. Он работал в апельсиновой роще с усердием, поглощавшим всю энергию. Его бизнес процветал; он прикупил еще земли и делал деньги, не проявляя ни малейшего желания их тратить. Джина и Хью подрастали; Арт относился к обоим настолько справедливо, насколько умел. Так как он не мог заставить себя демонстрировать привязанность к Хью, он пытался скрывать любовь к дочери. Но Джину невозможно было обмануть. Она обнимала и целовала отца и ничего от него не скрывала.

Хью существовал в другом мире. Он играл в баскетбол со страстным прилежанием, вступил во все школьные организации и занимал ту или иную должность в большинстве из них. Он купил руководство по соблюдению парламентского регламента и штудировал его внимательнее, чем учебники по математике. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, Хью посетил митинг евангелистов под открытым небом, и, если до тех пор между ним и Артом существовало какое-то взаимопонимание, теперь оно исчезло.

Летом Хью работал в апельсиновой роще. Арт Марсайл платил ему сполна и платил не зря – Хью был усердным, неутомимым трудягой. На заработанные деньги Хью купил автомобиль, а затем – переносной громкоговоритель: прибор в форме рупора с питанием от аккумуляторной батареи. «Какого дьявола тебе понадобилась эта штуковина?» – недоумевал Арт. Хью взглянул на рупор так, будто увидел его впервые, после чего перечислил способы применения громкоговорителя: сообщения, объявленные с его помощью, работники могли слышать во всех концах апельсиновой рощи, рупор мог пригодиться в аварийных ситуациях и при выполнении спасательных работ, во время шумных баскетбольных матчей и вообще тогда, когда нужно было обратиться к множеству людей. Арт попросил сына ни в коем случае не пользоваться рупором, обращаясь к нему, и не провозглашать с помощью этого устройства какие-либо молитвы за обеденным столом – с недавних пор Хью завел привычку молиться перед едой, и Арт терпеливо переносил такую непрошеную демонстрацию благочестия, хотя и не присоединялся к молитве. Джина, однако, не проявляла должного смирения и безжалостно дразнила брата, пока отцу не приходилось ее сдерживать: «Если Хью считает, что ему следует молиться перед едой, пусть молится – это его дело».

«Почему, в таком случае, он не может молиться про себя? Бог не нуждается в том, чтобы мы его благодарили каждый раз, когда мы садимся обедать».

«Ты ведешь себя непочтительно», – заметил Хью.

«Ничего подобного! Такова логика вещей. Если бы богу было угодно, чтобы мы не голодали, нам не нужно было бы есть. Почему мы должны его благодарить за то, что вынуждены делать, если не хотим умереть? Ты же не благодаришь бога каждый раз, когда делаешь вдох и выдох?»

Арт позволял им препираться: зачем прерывать осмысленный спор? «Такие вещи каждому приходится решать самому», – думал он. Застольные пререкания возникали нередко – растущая религиозность Хью вступала в конфликт со скептицизмом Джины. Арт держал свои мнения при себе и вмешивался только тогда, когда дети начинали ругаться. А сегодня вечером Хью отправился на собрание «духовных возрожденцев», тогда как Джина «жарила сосиски» у дома, населенного призраками.

Арт ожидал, что Джина вернется примерно к полуночи, но в одиннадцать часов вечера она уже прибежала домой; глаза ее горели от возбуждения: «Папа! Мы видели призрака!»

Поднявшись на ноги, Арт выключил телевизор.

«Ты думаешь, я дурака валяю? Но мы его видели! Так же ясно, как я вижу тебя!»

Вслед за Джиной зашел Дон Бервик: «Это правда, мистер Марсайл!»

«Вы хорошенько налегли на пиво?» – с подозрением спросил Арт.

«Нет-нет, ничего такого! – оправдывался Дон. – Я же обещал».

«Ну хорошо. Что случилось?»

Джина стала рассказывать. Они подъехали к дому Фрилоков на Индейском холме – к заброшенному, потрепанному непогодой сооружению в роще кипарисов и косматых кедров, с покосившимися дверями и выбитыми окнами. Сначала они хотели развести огонь в камине, но внутри было так грязно и неприятно, что девушки отказались там оставаться. Костер развели на заднем дворе, на еще не заросшей сорняками гравийной площадке. Парни принесли провизию из машины, девушки расстелили покрывала; все занялись обычными приготовлениями к пикнику.

Джина напомнила отцу обстоятельства убийства в доме Фрилоков – вне всякого сомнения, ужасной трагедии. Бенджамин Фрилок, раздражительный старикан лет шестидесяти, подозревал, что за его двадцативосьмилетней женой волочился молодой племянник. Бенджамин заткнул жене рот кляпом, подвесил на кистях рук с перекладины в гостиной, а через некоторое время притащил туда же труп племянника, который тоже подвесил за кисти рук в полутора метрах перед женой. Он сорвал одежду с обоих тел, живого и мертвого, после чего отправился, как ни в чем не бывало, выполнять свои обязанности агента по продаже недвижимости.

Через два дня он привел в чувство потерявшую сознание супругу и спросил, готова ли она признаться в прелюбодеянии. Та сумела только нечленораздельно стонать. Бенджамин Фрилок облил ее керосином, поджег и ушел из дома.

Стены тлели и дымились, но так и не вспыхнули. Мексиканец, живший в лачуге в ста метрах дальше по дороге, позвонил в отделение пожарной охраны. Фрилока задержали и протрезвили; тот признал свою вину, не скрывая подробностей, и кончил свои дни в заведении для сумасшедших преступников.

Все это случилось пять лет тому назад. Дом Фрилоков продолжал пустовать и – пожалуй, неизбежно – начали распространяться слухи о привидениях. Джина безоговорочно подтвердила достоверность этих слухов. Расположившись вокруг костра, молодые люди шутили, резвились и проказничали, приглашая призраков принять участие в пикнике; при этом все они, разумеется, притворялись веселыми и беззаботными, хотя внутренне содрогались, поглядывая на пугающий темный дом и вспоминая о жутком убийстве. Джина заметила в окне гостиной мерцание красного света. Поначалу она решила, что это было отражение костра, но пригляделась внимательнее: в окне не было стекла. Другие тоже заметили красное свечение; девушки принялись пищать и визжать, все вскочили на ноги. Внутри, в гостиной, можно было отчетливо видеть висящее тело – оно качалось и корчилось, объятое пламенем. Оттуда слышались отчаянные всхлипывания, от которых перехватывало дыхание.

Тут Арт Марсайл не выдержал и фыркнул: «Над вами кто-то подшутил».

«Нет-нет!» – настаивали Джина и Дон.

«Мы не последние болваны, – обиделась Джина. – У Бетти Холл и у Пегги началась истерика – это невозможно отрицать – причем Джонни Палгрэйв тоже дрожал и хныкал. Но остальные сохраняли присутствие духа!»

Дон отозвался коротким смешком; Джина смерила его возмущенным взглядом. «Да, мы испугались, – объяснила она. – Конечно! Кто не испугался бы на нашем месте? Но это не мешало нам видеть происходящее. По крайней мере, не мне! Так или иначе, это еще не все. Дон зашел внутрь».

«Как так? – Арт на самом деле удивился. – Ты туда зашел? Зачем?»

«Чтобы разобраться, в чем дело».

«Ты думал, что это чья-то проделка?»

«Нет. Это невозможно было подстроить. Все, кто там был, это понимали. И дело не только в пламени и в стонах – они были настоящие, но… не совсем настоящие. Возникало ощущение… чего-то вроде… Это не поддается описанию. Ощущение горестного одиночества, глубокое, как колодец. И холода. Даже не могу это выразить, честное слово! Но именно так должна была чувствовать себя эта женщина, когда она там висела ночью, всеми покинутая. В этом доме водятся привидения, мистер Марсайл!»

«Но ты зашел внутрь. Тебе не кажется, что с твоей стороны это было довольно рискованно?»

«Может быть… Но я всегда себе говорил, что, если когда-нибудь увижу призрака, то подойду к нему вплотную и проверю, из чего он сделан. Сегодня вечером появилась такая возможность, – Дон ухмыльнулся. – Я как будто нырнул с трамплина в холодную воду».

«И что же ты увидел? Вы будто сговорились томить меня в неизвестности!»

«Ну, мы выбежали на дорогу и стояли у машины. Девчонки продолжали вопить, а Джонни Палгрэйв вообще куда-то смылся. Я пришел в себя и поднялся на крыльцо, к входной двери. Я здорово испугался. Едва волочил ноги от страха – но при этом мне казалось, что все это где-то снаружи, а не во мне. Вся эта чертовщина… Так что я подошел к двери и сказал Джине, чтобы она подождала…»

«Ага! – обронил Арт. – Значит, ты тоже за ним пошла».

«Конечно. Я хотела знать, чтó там происходит».

«Так-так. Продолжай!»

«Мы заглянули внутрь. Огонь был не таким ярким, каким казался в разбитом окне. На заднем дворе возникал своего рода эффект двойной экспозиции, как говорят фотографы. Но пламя было достаточно ярким, чтобы мы могли различить висевшее там тело».

«Оно было голое! – чопорно заметила Джина – так, как если бы в ее присутствии привидению следовало соблюдать правила приличия.

«Мы стояли и смотрели. Ничего не случилось. Я зашел внутрь, взял палку и попробовал ткнуть палкой горящее тело. Палка прошла насквозь, как через воздух».

«А потóм, – закончила Джина, – все поблекло. Стоны затихли, огонь погас. Стало темно и тихо».

«Хммф! И вы говорите правду? Вам, случайно, не пришло в голову дурачить старого фермера?»

«Нет, папа! Честное слово!»

«Хммф… И что вы сделали после этого? Со всех ног разбежались по домам?»

«Ни в коем случае! Мы же еще даже не попробовали сосиски. Мы вернулись к костру, поели и только после этого поехали домой. Дон хочет завтра же туда вернуться с фотоаппаратом».

Арт задумчиво взглянул на Дона Бервика, прокашлялся и ворчливо спросил: «Не возражаешь, если я загляну туда вместе с тобой?»

«Почему бы я возражал мистер Марсайл?»

«Как насчет того, чтобы вернуться туда прямо сейчас?»

«Конечно, как вам угодно».

«Папа, я тоже пойду!»

Арт Марсайл кивнул: «Вас никто не тронул. Надо полагать, это не так уж опасно».

 

II

Они задержались у дома Бервиков, чтобы Дон взял фотоаппарат, а затем направились на юг, в сельскую местность, мимо сладко цветущих апельсиновых рощ и тусклых белесых домов. Уже на краю пустыни они стали подниматься на Индейский холм. Дорога петляла в зарослях полыни, одичавшего олеандра и кустарниковых дубков. Впереди, в лучах поздно всходившей луны, показался дом Фрилоков.

«Мрачноватое место, ничего не скажешь», – заметил Арт.

Они повернули на заросшую сорняками подъездную дорогу. «Вот тут мы запарковались, – показала пальцем Джина. – А там развели костер». Фары осветили круглое пятно остывшего серого пепла. Арт остановил машину, включил стояночный тормоз и достал из перчаточного ящика карманный фонарик.

Несколько секунд они молча сидели в темноте, присматриваясь и прислушиваясь. В ночи перекликались сверчки, желтоватый тоскливый полумесяц проглядывал из-за черных кривых ветвей. Арт открыл дверь и выбрался из машины. Дон и Джина последовали за ним. Они прошли на гравийную площадку, бледно-серую в лунном свете. Под ногами скрипели камешки. Они остановились, не желая производить неуместные назойливые звуки.

«Мы сидели тут, – прошептала Джина. – Видишь это окно? Там гостиная».

Они стояли, глядя на темный старый дом. Где-то вдалеке тоскливо и приглушенно лаяла собака. Арт пробормотал: «Насколько мне известно, призраки не являются перед теми, кто нарочно приходит на них поглазеть. Они возникают, когда их никто не ожидает… Пойду посмотрю, чтó там внутри».

Обогнув дом, он приблизился к переднему крыльцу. По всему двору торчали высохшие стебли молочая и перистого лисохвоста, в лунном зареве приобретавшие оттенок старой кости. Джина и Дон стояли у него за спиной. Поднявшись по ступеням, Арт задержался.

Джина и Дон тоже остановились. Через пару секунд Дон спросил: «Вы чувствуете, мистер Марсайл? Что-то холодное и одинокое?»

«Да-да. Нечто в этом роде».

Арт двинулся вперед – на этот раз медленно и осторожно. Ощущение скорби, отчаянного одиночества, сожаления о драгоценных воспоминаниях, потерянных навсегда, становилось все сильнее.

Они зашли внутрь. В комнате было темно. Какое-то мерцание? Красноватый сполох? Хныкающий, всхлипывающий звук? Если даже нечто в этом роде возникло на какое-то мгновение, оно тут же исчезло. Арт глубоко вздохнул.

«Вот так оно и было, – прошептала Джина. – Только гораздо хуже».

Арт включил фонарик. Дон протянул руку: «Вот палка, которую я взял. А здесь висел призрак».

Снаружи к дому подъехала машина – дорожная полиция. Блуждающий луч фонаря патрульных осветил фигуры Арта Марсайла, Дона Бервика и Джины, вышедших на крыльцо.

Полицейский вылез из машины: «Привет, Арт… Что тут делается?»

«Как раз в этом я пытаюсь разобраться».

«Нам сообщили о каком-то шуме поблизости, и мы решили сюда заехать».

«Я тоже решил сюда заехать – примерно по той же причине».

«Что-нибудь заметили?»

«Ничего, что я мог бы подтвердить под присягой. Теперь здесь тихо, как в могиле».

«М-да. Сержант велел проверить, на всякий случай». Патрульный взошел по ступеням, осветил гостиную ярким фонарем, повернулся к Джине и Дону: «Вы тут резвились вечером?»

«Да».

«Призраки не появлялись?»

Дон рассказал о том, что они видели. Полицейский выслушал его, не высказывая никаких замечаний, снова пошарил лучом фонаря по заброшенной гостиной и покачал головой: «Похоже на то, что кто-то сыграл с вами злую шутку». Он вернулся к патрульной машине. Послышалось потрескивающее шипение, кто-то что-то сказал по радио. Полицейский поднес ко рту микрофон и отчитался: «Я все проверил. Поеду назад».

Патрульная машина попятилась, развернулась и уехала. Арт, Джина и Дон вернулись к своей машине и последовали за патрульным, в полном молчании спускаясь с холма по извилистой дороге.

Наконец Джина спросила: «Так чтó ты думаешь, папа?»

Арт неопределенно хмыкнул: «Самые странные вещи случаются в подлунном мире. Надо полагать, сегодня вечером вам привелось в этом убедиться».

«Значит, ты нам веришь?»

«Конечно».

«Но почему? – спросил Дон. – Зачем и почему появляются призраки?»

Арт покачал головой: «Никто не знает – и, судя по всему, никого это не беспокоит. Нынче не принято верить в привидения. И тем более их видеть».

«Я знаю, чтó я видел своими глазами, – упрямствовал Дон Бервик. – Я там был, я его ткнул палкой».

«Но чтó это было? – недоумевала Джина. – Дух? Призрак? Воспоминание?»

«Никто не может ответить на вопросы такого рода – и никто, на самом деле, не хочет ничего об этом знать».

«Я хочу! – возразил Дон. – Должна же быть какая-то причина. Ничто не происходит без причины. Для всего должна быть хотя бы какая-нибудь причина».

Арт согласился: «Так мы привыкли думать, так нас воспитали. Но каждый раз, когда случается что-то из ряда вон выходящее, люди пожимают плечами и притворяются, что ничего такого не было. Чудеса, предметы, летающие по комнатам, призраки, привидения, голоса, говорящие со спиритами – мы постоянно слышим о таких вещах. Газеты публикуют новости, люди читают газеты – и возвращаются к повседневным заботам. Я этого не понимаю. Очевидно существует целая неизвестная область знаний, не менее обширная, чем любая научная дисциплина – может быть, даже глубже и разнообразнее общепринятых областей исследования. Но никто не смеет заглянуть в эти глубины. Тысячи так называемых ученых выкапывают древние горшки в Египте и подсчитывают полевых мышей в Афганистане… Почему бы им не заняться тем, что еще никому не понятно? Потому что это слишком сложно или слишком опасно? Может быть, ученые больше всего боятся того, что над ними будут смеяться. Откуда мне знать?»

«Никогда бы не подумала, что ты придерживаешься такого мнения, папа!» – заявила Джина.

«Какого мнения? – спросил Арт. – Я всю жизнь тяжело работал и привык смотреть на вещи с практической точки зрения. Когда я что-то вижу, я хочу знать, чтó именно я увидел и почему. А когда происходит что-то странное, я не пытаюсь обманывать себя и притворяться, что этого не было… Кстати, могу вам кое-что рассказать. Никому еще раньше об этом не говорил. И не хотел бы, чтобы вы сплетничали по этому поводу. Вы меня понимаете?»

«Ничего никому не скажу».

«Я тоже».

«Ладно. Вы знаете, кто такие лозоискатели? Иногда их еще называют „лозоходами“».

«Слышал, – кивнул Дон. – Они ищут грунтовые воды с помощью раздвоенного прутика».

«Вот-вот. Как бы то ни было, у меня много земли. Одни участки хороши для цитрусовых, другие – не подходят. Одна полоса тянется вдоль края пустыни – больше ста пятидесяти гектаров – сухая, как пепелище. Если бы я смог ее орошать, там могло бы что-нибудь расти, но эта земля за пределами ирригационного округа. Однажды мне кто-то сказал про местного лозоискателя, и я его нанял, чтобы он побродил по этой полосе. Лозоискатель прошелся туда-сюда, и в одном месте палка у него в руках стала дрожать и подпрыгивать. Он сначала вроде бы удивился, а потом говорит: «Мистер Марсайл, бурите здесь. Пойдет вода. Она метрах в шестидесяти под землей, и вы сможете выкачивать примерно семьдесят пять литров в минуту». А потом он прибавил: «А если сделать скважину здесь, чуть поодаль, вы найдете нефть. Она залегает глубоко, и скважина обойдется дорого, но здесь много нефти. Очень много».

«Папа! Ты никогда об этом не рассказывал!»

«И не хотел рассказывать. По меньшей мере пока что. Так или иначе, я стал бурить колодец и нашел воду точно там, где предсказал лозоход – на глубине шестидесяти метров. И скважина дает примерно семьдесят пять литров в минуту. А по поводу нефти я нанял трех геологов, чтобы они проверили тот же участок. Все они говорят одно и то же: никакой нефти там нет. Не та формация, не та конфигурация, даже ветер дует не туда, куда нужно. В общем, не знаю. Но не могу об этом забыть. Разведочное бурение обошлось бы тысяч в двадцать или тридцать – может быть, еще дороже… Я мог бы позволить себе такую роскошь, но для этого пришлось бы залезать в долги. А я не хочу залезать в долги».

Джина и Дон молчали. Они проехали через центр Орандж-Сити, пересекли шоссе, ведущее в Лос-Анджелес, и вернулись к дому Арта Марсайла под сенью четырех больших перечных деревьев.

«Заходи! – пригласил Дона Арт. – Джина заварит горячее какао. Для кофе уже слишком поздно, кофе не даст нам заснуть».

Хью сидел в гостиной и читал; его длинные ступни в черных носках напоминали пару дохлых лососей: «Где вы пропадали?»

«Нам явился призрак!» – торжествующе объявила Джина.

Хью оглушительно расхохотался.

«Правда!» – воскликнула Джина.

«Из всех невообразимых глупостей ты выбрала именно эту?»

«Не хочешь, не верь!» – Джина высокомерно направилась в кухню готовить какао.

Все еще ухмыляясь, Хью взглянул на Арта: «Что они придумали?»

«Они что-то видели».

Хью изумленно выпрямился: «Ты веришь в призраков?»

Арт ответил спокойно и размеренно: «У меня нет предубеждений. Они что-то видели, без всякого сомнения. Призраки, привидения – какая разница, как их называть? По этому поводу никто ничего не знает. Можно предполагать все, что угодно».

«Хотел бы я знать, можно ли где-нибудь что-нибудь узнать об этих вещах?» – просил Дон.

«Ни в одном из университетов тебе ничего не скажут. По крайней мере, я не слышал, чтобы кто-нибудь из профессоров этим занимался. В конце концов, чему они могли бы научить студентов? Способам охоты за привидениями? Чтению мыслей? Для изучения подобных явлений нет даже официального названия».

Хью презрительно рассмеялся: «Кто стал бы читать курс, посвященный смехотворным суевериям?»

«Я стал бы, – отозвался Дон. – Никогда раньше об этом не думал, но мистер Марсайл называет вещи своими именами: никто ничего не знает о природе так называемых сверхъестественных явлений, а они повсюду вокруг нас. Предположим, правительство выделило бы сто миллионов долларов на изучение таких явлений – так, как они сделали в случае атомной бомбы? Кто знает, чтó удалось бы раскопать?»

Помолчав, Хью возразил: «Это неподобающее направление исследований. Оно противоречит тому, что говорится в Писании».

«Эволюцию тоже считали неподобающим предметом для изучения, – заметил Арт. – А теперь даже проповедники спешат признать, что в конечном счете Дарвин был прав».

«Только не настоящие, добропорядочные проповедники!» – возмущенно воскликнул Хью. – Никто никогда не убедит меня в том, что я произошел от обезьяны. И никто никогда не убедит меня в существовании привидений – потому что это противоречит Библии».

Джина принесла какао: «Очень хотелось бы, Хью, чтобы ты не поминал Библию каждый раз, когда мы пытаемся что-то обсуждать. Я знаю, чтó я видела сегодня вечером, противоречит это Библии или нет».

«Что ж, невзирая на библейские истины, это любопытный вопрос. Все интересуются сверхъестественными явлениями. Но каждый боится приступить к их научным исследованиям».

«Так дело не пойдет, – заявил Дон. – Я действительно хотел бы этим заняться».

Арт покачал головой: «Это было бы затруднительно, Дон. Тебе потребовались бы деньги, а на это никто не даст тебе денег. Над тобой будут смеяться. И тебе пришлось бы начать с самого начала, с полной неизвестности; пришлось бы даже изобрести собственные новые инструменты. Причем в такой обширной и неизведанной области ты не знал бы даже, с чего начать. Связано ли лозоискательство, каким-то образом, с призраками? Как работает телепатия? Может ли кто-нибудь, в самом деле, предсказывать будущее? Если так, пользуется ли предсказатель будущего теми же эманациями или излучениями, что и телепат? Состоят ли призраки из того же бестелесного материала, что и телепатическое излучение? Можно ли считать, что призраки – живые существа? Могут ли они мыслить? Действительно ли это души умерших или не более чем отпечатки во времени, нечто вроде следов на песке? А если они живы, где они обитают? Каковы условия там, где они живут? Если они светятся, принимая тот или иной облик, откуда берется необходимая для этого энергия? Можно задать тысячи вопросов».

Дон молча сидел за столом, позабыв о чашке какао.

Хью заметил, напряженно и глуховато: «Все эти вещи никогда не были предназначены для человеческого понимания».

«Не могу в это поверить, Хью, – отозвался Арт. – Мы имеем право понимать все, что способен понимать наш ум». Опустив чашку на стол, он прибавил: «Что ж, мне пора на боковую. Не засиживайтесь до рассвета, ребята. Спокойной ночи!» Он вышел из гостиной.

«Надо же! – благоговейно произнес Дон Бервик. – Подумать только, просто дыхание перехватывает – какое чудовищное количество знаний, никому не известных! Непочатый край!»

«Кто-нибудь, наверное, все-таки изучает эти явления, – сказала Джина. – В конце концов, не у нас одних возникают такие вопросы».

«Кажется, я читал о какой-то группе в Англии, – ворчливо согласился Дон. – Общество экстрасенсорных исследований или что-то в этом роде. Давай завтра зайдем в библиотеку и узнаем наверняка».

«Ладно. Можно будет основать „Общество экстрасенсорных исследований Оранж-Сити“».

Хью обронил ледяным тоном: «Вам не следовало бы заниматься нечестивой болтовней».

«Чепуха! – резко отозвалась Джина. – Что нечестивого в том, чтобы просто разговаривать?»

«Есть только один критерий того, что правильно, а что – неправильно: Библия. Согрешив, ты попадаешь в ад, осужденный на вечные мучения. Если ты живешь, как правоверный христианин, ты попадаешь в рай. Так говорится в Евангелии. Там ничего не сказано ни про каких духов или призраков, там даже не упоминается вся эта ерунда, о которой вы так любите трепаться».

«Библия не обязательно права», – заметил Дон.

Хью изумился: «Конечно, Библия права! В ней каждое слово – истина!»

Дон пожал плечами: «Как бы то ни было, я намерен проверить, к чему привели экстрасенсорные исследования. Я намерен стать ученым. Хочу выяснить, кто такие эти призраки, из чего они сделаны и почему появляются. Ничто не происходит без причины – так подсказывает здравый смысл. И я собираюсь найти эту причину».

«Я тоже, – откликнулась Джина. – Мне тоже интересно в этом разобраться».

«Дьявольские изыскания! – нараспев произнес Хью. – Всем вам прямая дорога в ад. Вас ждут проклятие Господне и вечные муки!»

«С каких пор ты взялся решать за других, кому куда дорога и кому что суждено?» – поинтересовался Дон Бервик.

«Сегодня вечером я сделал выбор, – заявил Хью. – Я посвятил себя Христу. Поклялся проповедовать благую весть и бороться с дьяволом и всеми делами его».

Дон поднялся на ноги: «Что ж, ты ответил на мой вопрос… Спокойной ночи, Джина».

Джина проводила его до машины; когда она вернулась, Хью поджидал ее у двери. «Спокойной ночи, Хью!» – поспешно сказала она и проскользнула мимо. «Одну минуту!» – остановил ее брат.

«Что тебе нужно?»

«Хотел бы предупредить тебя – по поводу того, чтó ты делаешь. Это греховно! – голос Хью становился громче. – В нашем мире более чем достаточно пороков и безнравственности, незачем добавлять к этому морю зла еще одну каплю. Дон Бервик будет осужден на вечные муки. Ты же не хочешь присоединиться к нему в аду?»

«Я не верю в ад», – ласково отозвалась Джина.

«О нем говорится в Библии, а она – Слово Божие! Грешникам суждено гореть в аду, прóклятым навеки – пламенные пропасти преисподней разверзнутся под ними! Так гласит христианское Евангелие».

«Ничего такого оно не гласит, – возразила Джина. – Я хорошо знаю одно: Иисус Христос был добр и милосерден. Он хотел, чтобы люди были добры друг к другу. Все эти россказни про адское пламя и вечные муки не стоят ломаного гроша. А теперь я пойду спать».

 

III

Учебный год кончился; и Дон, и Хью получили дипломы. Началась Корейская война, в связи с чем и Дон, и Хью получили весточку от президента. Хью удалось уклониться от военной службы благодаря явному плоскостопию и чрезмерному росту, теперь уже более чем двухметровому. Дона призвали и назначили в батальон парашютных десантников. Через десять месяцев мать Дона Бервика получила известие о том, что ее сын пропал без вести и считался погибшим.

Прошло несколько лет. Бизнес Арта Марсайла процветал, но его образ жизни почти не изменился. Хью уехал в Канзас и посещал богословскую семинарию Этбилла в Лоуренсе; Джина занималась в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.

Через три года после того, как Дон пропал на фронте, его мать получила официальное уведомление из департамента армии в Вашингтоне. Ее известили о том, что сержант Доналд Бервик не погиб, как считалось раньше, и вскоре должен был вернуться домой.

Еще через две недели Дон вернулся в Орандж-Сити. Он предпочитал помалкивать о том, чтó пережил на войне, но стало известно, что он был необъявленным военнопленным, и что ему удалось бежать из маньчжурского концлагеря в Японию. Теперь он выглядел значительно старше своих двадцати трех лет и слегка прихрамывал, а его на его лице появилось угрюмое жесткое выражение, мало напоминавшее приветливую физиономию прежнего Дона Бервика, которую хорошо помнили в Орандж-Сити: под покатым широким лбом торчал короткий прямой нос, скулы и подбородок заострились, щеки стали впалыми.

На второй день после прибытия в Орандж-Сити Дон навестил Арта Марсайла – с тех пор, как началась война, тот успел еще немного похудеть и приобрел еще более «кожистый» вид. Арт вынул пиво из холодильника и сообщил гостю немногие новости, достойные упоминания: Джина хорошо училась в университете, а Хью стал евангелистом-проповедником и сменил имя. Теперь он называл себя Хью Бронни, по девичьей фамилии матери.

«А ты что намерен делать, Дон?»

Дон откинулся на спинку дивана: «Помните, как мы ездили ночью к дому Фрилоков?»

«Помню».

«Я не забыл эту ночь. С тех пор я много читал – все, что мог найти на эту тему. В Маньчжурии у меня было время хорошенько подумать. И я принял решение. Решил заняться научными исследованиями – особыми, новыми исследованиями. Поступлю в университет, научусь по возможности всему, что смогу одолеть в математике, психологии, биологии и физике. Снова буду много читать. А затем начну применять научные методы в отношении так называемых „сверхъестественных“ явлений».

Арт кивнул: «Рад слышать. Хотел бы задать тебе щекотливый вопрос. Как у тебя с деньгами?»

«Неплохо. Я получил кругленькую сумму – все, что мне задолжали в армии. А платить за учебу в университете мне не придется – таков закон о льготах для демобилизованных».

«Хорошо. Если тебе понадобятся деньги, однако, помни, что у меня куча денег. Всегда готов дать тебе столько, сколько нужно».

«Спасибо, Арт. Я знаю – на вас можно положиться, если что. Но у меня все должно получиться, насколько я могу судить». Он поднялся из-за стола и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

«Почему бы тебе не остаться и не пообедать у меня? – ворчливо спросил Арт. – Я звонил Джине и сказал ей, что ты вернулся. Она должна приехать с минуты на минуту».

Дон снова уселся – у него непривычно тяжело билось сердце. Снаружи хлопнула дверь машины. Послышались поспешные шаги по дорожке, открылась входная дверь: «Дон!»

«Похоже на то, что разлука способствует обострению нежных чувств», – усмехнувшись, заметил Арт Марсайл.

«Папа! Отвернись, пока мы целуемся!»

«Ладно. Не забудьте сообщить, когда эта процедура закончится».

Дон подал заявление в Калифорнийский технологический институт, и его приняли. Годом позже они с Джиной поженились.

Тем временем поступали известия о дальнейшей судьбе Хью. Он устроился в Канзасе и проводил еженедельные собрания «возрожденцев» в различных уголках Техаса, Канзаса, Оклахомы и Арканзаса. Время от времени он присылал домой образцы своих листовок с объявлениями типа «Массовый митинг! Борец за духовное возрождение Хью Бронни, предводитель Крестового Похода Христиан!»

Во время пасхальных каникул, когда Дон Бервик должен был получить диплом бакалавра, Арт решил съездить в Уэствуд и навестить Дона и Джину в их квартире.

«Собираюсь рискнуть! – сообщил он, заходя к ним в гостиную. – По сути дела, уже рискнул».

«Рискнул чем, папа?»

«Помнишь, я рассказывал про лозоискателя, предсказавшего, что у меня на участке найдется нефть?»

«Помню».

«Так вот, я решил бурить разведочную скважину. Крайне рискованное дело. Но прошлый год закончился удачно, я могу пустить деньги на ветер. Если нефть найдется, тем лучше. Если нет – я смогу наконец об этом забыть».

Дон рассмеялся: «Так или иначе, будет любопытно узнать, чтó они найдут».

«Вот-вот, и я так думаю, – отозвался Арт. – Геологи говорят „нет“, лозоход говорит „да“. Посмотрим, кто прав».

«И когда это будет известно?»

Арт покачал головой: «Бурить начнут примерно через месяц. И будут бурить, пока не найдут нефть – или пока у меня не кончатся деньги. В зависимости от того, что произойдет раньше».

«Можно надеяться, что вам привалит удача, – сказал Дон. – Если надежды на что-нибудь годятся».

«Мы все надеемся! Выпьем за удачу! – провозгласила Джина. – Если бы Хью был здесь, я даже попросила бы его помолиться».

«Хью скоро приедет, – заметил Арт Марсайл. – Это еще одна новость».

Джина скорчила гримасу: «Я думала, он пустил корни в Канзасе».

«Ну, теперь его потянуло на Запад, – как всегда, когда речь заходила о Хью, Арт говорил спокойным, размеренным тоном. – Судя по всему, он стал довольно-таки известной фигурой в своем кругу. Евангелисты пригласили его провести собрания по всей Южной Калифорнии. Причем он намерен устроить штаб-квартиру в Орандж-Сити».

«Папа! Надеюсь, он не собрался поселиться у тебя?»

«Если он хочет поселиться у меня, таково его право, Джина. Он родился и вырос в этом доме».

«Надо полагать. Хотя я думала, что позже, когда Дон получит диплом, мы переедем обратно в Орандж-Сити».

Арт усмехнулся: «Когда Дон получит диплом, вы поедете на Гавайи. Рассматривайте это как свадебный подарок. А к тому времени, когда вы оттуда вернетесь – поживем, увидим. Проблемы могут решиться сами собой. Может быть, Хью придумает что-нибудь еще».

Но Хью ничего другого не придумал. Он приехал в Орандж-Сити на следующей неделе: высокий, худощавый, торжественно важный, в бледно-голубом костюме и панаме, надвинутой на крутой лоб. Арт приял его достаточно сердечно, и Хью поселился в доме отца.

Началось бурение «скважины №1 Марсайла». Дон получил диплом, и они с Джиной улетели в Гонолулу, чтобы провести месяц на Гавайях, пользуясь щедротами Арта.

Находясь в отпуске, они получили от Арта два коротких письма: бурение продолжалось медленно и обходилось дорого. На глубине 150 метров ничего не нашлось; во втором письме Арт сообщил, что нефти не было и на глубине 365 метров, причем теперь бур с трудом вгрызался в твердую метаморфическую породу. Арт сухо отметил, что Хью не одобрял его проект на том основании, что деньги, потраченные на разведку нефти, можно было использовать гораздо полезнее – а именно с целью финансирования «Христианского Крестового Похода», то есть основанного Хью евангелического движения.

Прошел месяц; Дон и Джина вернулись в Орандж-Сити. Арт встретил их в аэропорте. Лицо его осунулось и помрачнело: «скважина №1 Марсайла» не давала поводов для оптимизма. «Мы уже на глубине 550 метров, – угрюмо пробормотал Арт. – Порода становится все тверже, проходка обходится все дороже с каждым метром. У меня кончаются деньги».

Джина обняла его: «Не беспокойся! В конце концов все это всего лишь игра – азартная игра».

«Чертовски дорогая игра! Кроме того, как тебе известно, я предпочитаю выигрывать».

Они подъехали к старому дому под перечными деревьями, прошли по гравийной дорожке, окаймленной красновато-фиолетовыми ирисами, зашли в дом.

«Боже ты мой! – удивленно воскликнула Джина. – Что это такое?»

«Хью развесил какую-то рекламу», – сухо отозвался Арт.

Джина и Дон молча рассмотрели листовки, закрепленные кнопками на стене. Самым заметным был плакат с большой фотографией Хью Бронни собственной персоной, с микрофоном в руке, поднявшего кулак с выражением мрачного торжества. На четырех других объявлениях красовались фотографии Хью поменьше, с сенсационными красочными заголовками: «Выступайте в Крестовый Поход вместе с Хью Бронни!», «Хью Бронни, ненавистник Сатаны!», «Борцы за возрождение! Последуем за Хью Бронни и очистим Америку!» Карикатура изображала Хью Бронни в виде мускулистого гиганта. Гигант нес метлу с ярлыком «Воинствующее Евангелие»; от метлы разбегалась во все стороны разношерстная гурьба уродцев-паразитов с человеческими физиономиями. У одних были рога и перепончатые крылья летучих мышей; другие, тучные и лысые, отличались длинными горбатыми носами и полузакрытыми складчатыми веками; третьи были отмечены коммунистическим символом серпа и молота. «Избавимся от атеистов и коммунистов, отвергающих Христа!» – призывала кричащая надпись на другом плакате. – «Наведем в Америке чистоту! Слушайте знаменитого борца за духовное возрождение Хью Бронни на традиционном собрании бескомпромиссных фундаменталистов! Приводите детей! Бесплатные газированные напитки».

Наконец Джина повернулась к отцу, открыла рот – и закрыла его.

«Знаю, знаю! – проворчал Арт. – Все это пошло и вульгарно. Но… в конце концов, так хочет Хью, это его дело. Здесь его дом, у него есть право развешивать любые плакаты».

«Но ты тоже здесь живешь, папа!»

Арт кивнул: «Я могу это терпеть. Мне не нравятся такие вещи, но какая польза была бы в том, чтобы заставить Хью снять плакаты? Он от этого не изменится, но только обидится, и между нами возникнут лишние трения».

«Иногда ты проявляешь чрезмерную терпимость, папа».

«Не знаю, не знаю. А вот и Хью! Надо полагать, он спал».

Наверху закрылась дверь, в коридоре послышались медленные шаги.

«Он здорово изменился», – вполголоса предупредил Арт.

Хью зашел в гостиную. Он надел мешковатый черный костюм поверх голубой рубашки с длинным серым галстуком и черные башмаки с острыми носками. Хью шокировал ростом – он был уже чуть выше 210 сантиметров – его угловатая голова тоже словно увеличилась, зрачки полыхали голубым огнем в глубоких провалах глазниц. За время своего проповедничества в прериях Среднего Запада Хью окреп – теперь от него исходила аура уравновешенной напряженной силы, непоколебимой самоуверенности.

Хью никому не протянул руку: «Привет, Джина! Привет, Дон. Вы выглядите неплохо».

«Неудивительно, – с нервным смешком отозвалась Джина. – Целый месяц мы ничего не делали – загорали на солнце и спали».

Хью угрюмо кивнул – так, как если бы легкомыслие и потворство своим прихотям были в какой-то мере простительны, но лично он не мог себе позволить подобное времяпровождение: «Рад, что вы зашли. Я хотел бы обсудить затраты на бурение нефтяной скважины. Знаете, сколько денег уже проглотила эта скважина?»

«Не знаю, – сказала Джина, – и знать не хочу».

«Но там, в пустыне, нет никакой нефти! Те же деньги могли бы послужить правому делу, пропаганде христианской системы ценностей. С их помощью я мог бы добиться чудесных успехов».

«Нет, не мог бы! – отрезал Арт. – Я уже на раз говорил тебе, Хью: я не намерен финансировать твой крестовый поход, какие бы доводы ты ни приводил».

«В чем, в сущности, заключается этот крестовый поход?» – спросила Джина.

Хью опустил голову и провозгласил, сопровождая каждую фразу энергичной жестикуляцией: «Христианский Крестовый Поход – великое, быстро растущее движение. Цель Христианского Крестового Похода – восстать, пользуясь непреодолимой мощью Библии, против захлестнувшей этот мир греховности. Наша цель – сделать Соединенные Штаты Америки настоящим богобоязненным, христианским обществом. Мы верим, что Америка принадлежит американцам! Коммунистам место в России, неграм – в Африке, евреям – в Израиле, а безбожникам – в аду!»

«Не дам ни гроша твоему движению», – слабо улыбнувшись, сказал Арт Марсайл.

Повернувшись к Дону, Джина беспомощно развела руками. Дон пожал плечами.

Хью переводил взгляд с одного лица на другое. «Слышал, что ты только что закончил колледж», – сказал он Дону.

«Так оно и есть».

«И теперь ты – ученый?»

«Еще не совсем. Но мне удалось приобрести кое-какой необходимый опыт».

«И чем ты теперь займешься?»

Джина вмешалась: «Папа, покажи нам свою нефтяную скважину!»

«Какая же она „нефтяная“? – возразил Арт. – Сухая, как прошлогоднее печенье. В Орандж-Сити ее уже называют „Провалом Марсайла“. Но если нефть найдется…»

Хью позволил себе выразить отвращение нечленораздельным бурчанием.

«…Если нефть найдется, в наших местах многие разозлятся не на шутку. Потому что я потихоньку скупил права на разработку полезных ископаемых по всей округе. Что ж, пойдем тогда? Хью, ты идешь?»

«Нет. Мне пора готовить проповеди».

Они выехали из Орандж-Сити на восток. Темно-зеленая листва цитрусовых рощ внезапно сменилась желтовато-серыми холмами и выгоревшей под солнцем растительностью пустыни.

Машина повернула на боковую дорогу, петлявшую среди наносов сухого перекати-поля и серо-бурых валунов, после чего внезапно началась еще одна темно-зеленая апельсиновая роща. Арт остановил автомобиль и протянул руку: «Видите резервуар с ветряком? Там лозоход предсказал, что из скважины пойдет вода. Теперь у меня достаточно воды для орошения всей рощи. А теперь… – машина снова двинулась вперед, – сразу за этим холмиком…» Они увидели вышку с буровой установкой и бригаду бурильщиков в подмокших от пота рубашках и защитных шлемах. Арт позвал бригадира: «Что-то не заметно, чтобы она фонтанировала, Чет!»

«Мы снова наткнулись на глину, Арт. Ее легче бурить, чем сланец. Ни капли нефти, однако. Знаете, чтó я думаю?»

«Ага. Я знаю, чтó вы думаете. Что я выбрасываю деньги на безнадежную затею. Вполне может быть. Но я могу пустить на ветер еще четыре тысячи долларов. Когда они кончатся, мы остановим работы».

«За четыре тысячи мы не пройдем гораздо глубже. Особенно если опять встретится твердый сланец или черная мелкозернистая изверженная порода…»

«Все равно, продолжайте углублять скважину, а когда она начнет фонтанировать, заглушите ее поскорее – не хочу потерять ни галлона».

Чет усмехнулся: «Всей нефти из этой скважины едва ли хватит на галлон».

 

IV

Они вернулись в Орандж-Сити.

Джина мрачно заметила: «Чувствую, что мне придется спорить с Хью все время, пока мы здесь. Черт возьми, папа, он превратился в фашиста! От кого он набрался всей этой дряни? Не от тебя же!»

Арт вздохнул: «Просто он такой уродился. Он очень сообразителен, но… по-видимому, Хью не смог найти надлежащее применение своим умственным способностям, потому что он странно выглядит. А теперь он нашел себе место, на котором внешность ему помогает… А спорить с ним бесполезно – он не желает слышать никаких возражений»

«Попробую хорошо себя вести».

Но за ужином начался спор. Хью настойчиво расспрашивал Дона Бервика о том, какими именно исследованиями тот хотел бы заниматься. Дон суховато пояснил: «Я намерен изучать парапсихологические феномены – иногда это называют псионными исследованиями».

Хью нахмурился – его большие изогнутые брови сомкнулись: «Не уверен, что я хорошо тебя понимаю. Означает ли это, что ты намерен заниматься черной магией, колдовством, спиритизмом?»

«В каком-то смысле».

«Но это же сплошное шарлатанство!» – с нескрываемым отвращением воскликнул Хью.

Дон кивнул: «Девяносто пять процентов всего этого – чистой воды шарлатанство, к сожалению… Но меня интересуют остающиеся пять процентов. Особенно так называемые спиритуалистические явления».

Хью наклонился вперед: «Надеюсь, ты понимаешь, что такие занятия не благочестивы? Человеку не пристало интересоваться душами умерших».

«Я не считаю, что сфера человеческих знаний должны быть как-либо или кем-либо ограничена, Хью. Если души существуют, они из чего-то состоят. Возможно, не из молекулярной материи – но из чего-то. Мне хотелось бы узнать, из чего именно».

Хью покачал головой: «И каким образом ты намерен изучать загробную жизнь?»

«Так, как изучают все остальное – проверяя имеющиеся сведения, отбрасывая недостоверную информацию, подтверждая фактические данные. Если после смерти от человека что-то остается, это что-то где-то существует. Если нечто существует, должна быть возможность исследовать это нечто, измерять его – возможно, даже наблюдать его или общаться с ним, если удастся изобрести подходящие приборы».

«Святотатство!» – крякнул Хью.

Дон рассмеялся: «Не волнуйся, Хью! Не следует придавать этому слишком большое значение. Ты спросил, какого рода исследованиями я интересуюсь – я всего лишь ответил на твой вопрос… Надеюсь, тебя в какой-то мере утешит то обстоятельство, что я вовсе не уверен в существовании загробной жизни».

Зрачки Хью сверкнули в темных провалах глазниц: «Ты признаёшься в атеизме?»

«Можно сказать и так, – отозвался Дон. – Не вижу в этом ничего плохого».

«Атеист и коммунист!»

«Атеист – да. Коммунист – нет. Это прямо противоположные, несовместимые идеи. Атеисты ценят самодостаточность, индивидуальность и достоинство человека. Коммунисты отрицают необходимость этих качеств».

«Ты проклят навеки!» – приглушенно-зловещим тоном провозгласил Хью.

«Не думаю, – спокойно отозвался Дон. – Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Никто не может ответить на самые фундаментальные вопросы. Откуда и зачем взялось все, что есть вокруг? Почему вообще что-то существует? В чем цель Вселенной? Необъятные вопросы. На них невозможно ответить: „Потому что такова воля Творца“. Такая же тайна окружает и Творца – причем я уверен, что не разгневаю Творца тем, что пытаюсь пользоваться мозгами и удовлетворить любопытство; ведь это он наделил меня мозгами и любопытством. Другими словами, – Дон улыбнулся, – я пытаюсь тебе объяснить, что я не чудовище и не вампир. Я всего лишь человек, искренне и добропорядочно пытающийся разобраться в тайнах жизни, мысли и Вселенной. Вполне может быть, что мне не удастся раскрыть эти тайны, но по меньшей мере я положу начало поиску ответов».

Хью поднялся на ноги и чопорно кивнул: «Спокойной ночи». Он удалился.

Джина нарушила молчание: «Вот таким образом».

«Прошу прощения, если я вызвал какие-то семейные неурядицы», – извинился Дон.

«Чепуха! – махнул рукой Арт. – Мне нравится хорошо аргументированный спор. У Хью нет никаких причин обижаться. Ты не обзывал его и не говорил ему, что он проклят».

«Хью забывает о том, что Конституция гарантирует свободу вероисповедания!» – возмущенно заявила Джина.

Арт усмехнулся и взглянул на плакаты, облепившие стену: «Если христианские крестоносцы добьются своего, Хью изменит Конституцию».

«Ему не следовало бы даже заикаться о христианстве, – продолжала возмущаться Джина. – Сущность христианства – в доброте и милосердии, а Хью – изувер и ханжа».

Арт снова вздохнул: «Глядя на Хью, я не испытываю гордости… И не горжусь собой, потому что это я его вырастил».

«Не говори глупости, папа! Давай обсудим гораздо более интересные вещи. Например – как мы потратим наш первый миллион после того, как скважина №1 Марсайла начнет фонтанировать?»

Арт рассмеялся: «Вы с Доном сможете заняться охотой на призраков. А я? Куплю себе какое-нибудь красивое пастбище и стану выращивать скаковых лошадей».

Прошла неделя, за ней еще одна. Скважина №1 Марсайла осталась непродуктивной, а на банковском счету Арта Марсайла не осталось денег. Он вернулся домой, мрачный и запыленный: «Ну вот и все. Я заплатил бригаде. Пустил на ветер все свои деньги – но в долги залезать не буду».

Джина стала утешать его: «Все в порядке, папа. Теперь об этом можно забыть».

Посмотрев кругом, Арт увидел на полу гостиной чемоданы: «Кто и куда собрался?»

«Ты же знаешь – мы сегодня уезжаем».

«Вам не нужно никуда спешить. Вы здесь у себя дома – живите, сколько хотите».

«Нам тут нравится, но скоро пора на работу. А мы не можем каждый день ездить отсюда в Лос-Анджелес».

«Где и как вы будете работать?»

«Прежде всего, – ответил Дон, – мне нужно раздобыть начальный капитал. Я подам заявление с просьбой о предоставлении стипендии Гуггенхайма. Поговорю с людьми из Общества экстрасенсорных исследований – возможно, удастся заинтересовать какими-то идеями их финансовый комитет. Может быть, один из университетов сформирует исследовательскую группу наподобие группы изучения экстрасенсорного восприятия в университете Дьюка. Возможностей много».

Арт недовольно покачал головой: «Если бы моя скважина №1 дала какие-то результаты, тебе не пришлось бы беспокоиться о деньгах».

«Знаю. Я надеялся на эту скважину не меньше вашего».

Дон и Джина отнесли багаж к машине. Хью вышел на крыльцо и наблюдал за ними. Джина поцеловала отца и махнула рукой, прощаясь с Хью: «Мы заедем на следующие выходные, папа. Забудь теперь про скважину №1 и снова займись апельсинами».

Пока они ехали в Лос-Анджелес, не прекращался проливной дождь. Наконец они вернулись в свою квартиру в Уэствуде. Джина взбежала по ступенькам и открыла дверь. Дон с трудом поднялся за ней, обремененный чемоданами – и обнаружил, что Джина застыла, как вкопанная, посреди гостиной.

«Что случилось?» – спросил он, опуская багаж.

Джина не ответила. Дон подошел к ней: «Что такое, Джина?»

«Дон! – прошептала она. – Произошло что-то ужасное. С папой».

Дон удивленно воззрился на нее: «Не может быть! Мы только что с ним попрощались, и часа не прошло…»

Джина бросилась к телефону и позвонила в Орандж-Сити. Она долго ждала, слушая гудки – никто не отвечал. Положив трубку, Джина выпрямилась; Дон обнял ее.

«Я чувствую, Дон! – шептала она. – Я знаю – с ним что-то случилось».

Через полчаса позвонил телефон. Послышался хриплый, торопливый говорок Хью: «Джина? Это ты? Джина?»

«Хью! Папа…»

«Он погиб. В него врезался грузовик – он ехал к своей дурацкой скважине…»

«Мы сейчас приедем, Хью».

Джина опустила трубку обессилевшей рукой и обернулась. По ее лицу Дон сразу все понял. Она сообщила печальную новость. Дон поцеловал ее, погладил по голове: «Пойду заварю тебе чашку кофе».

Джина пришла к нему на кухню: «Дон!»

«Да?»

«Нам нужно навестить Айвали».

Он стоял с кофейником в руке и смотрел на нее: «Ты уверена?»

«Да».

«Хорошо».

«Сейчас же».

Дон опустил кофейник: «Позвоню, узнаю, не занята ли она». Он подошел к телефону, набрал номер: «Все в порядке. Поехали».

Через полчаса Джина нажала кнопку звонка у входной двери аккуратного белого домика в районе Лонг-Бич. Дверь открыла Айвали Трембат – стройная женщина лет сорока пяти с пристальными серыми глазами и шелковистой серебристой шевелюрой. Она тихо приветствовала посетителей – просто и дружелюбно – и провела их в гостиную. Если даже она заметила осунувшееся лицо Джины и ее необычно блестящие, широко открытые глаза, Айвали не высказала по этому поводу никаких замечаний. Дон спросил: «Как вы себя чувствуете, Айва?»

Айвали перевела взгляд с Дона на Джину и медленно опустилась в кресло: «Садитесь!» Дон и Джина тоже присели. «Вы хотите поговорить с Молли?»

«Да, пожалуйста».

Айвали опустила голову, глядя на раскрытые ладони. Она начала медленно, глубоко дышать: «Молли! Молли! Ты здесь?» Молчание. Снаружи по мокрому асфальту пронеслась машина. «Молли?» Голова Айвали опустилась еще ниже, ее плечи поникли.

Из уст Айвали послышался четкий, звонкий голос: «Привет, Айва! Привет, ребята».

«Привет, Молли! – отозвался Дон. – Как поживаешь?»

«Светло и чисто, как после грибного дождя. Вижу, что у вас там тоже прошел дождь. В 1906 году нам очень пригодился бы такой ливень. На старый добрый Фриско страшно было посмотреть! Целые кварталы дымили и полыхали, как тряпки на костре! Ладно, что об этом говорить. Я много чего повидала в свое время». Голос Молли стал чуть приглушенным; послышалось бормотание – другой голос резко произнес: «Довольно заниматься чепухой! Нам не подобает подсматривать да подслушивать!»

Айвали Трембат слегка заскулила, как спящий щенок, раскачиваясь в кресле взад и вперед.

«Кто это?» – спокойно спросил Дон.

Изо рта Айвали вырвался поток иностранных слов – режущих слух сочетаний согласных и гортанных звуков – судя по интонации, оскорбительного характера.

«А, оставь меня в покое, Ладислав… – благодушно отозвался голос Молли. – Он у нас с прибамбасами, – извиняющимся тоном прибавила она. – Вечно ко всем пристает, шельмец».

«Мой отец с вами?» – хриплым шепотом спросила Джина.

«Конечно, он здесь».

«Он может говорить?» – поинтересовался Дон.

Молли сомневалась: «Попробует. Он еще не окреп…»

Вмешался еще один голос – низкий, рокочущий, с присвистом вырывавшийся из горла Айвали; секунду или две оба голоса говорили одновременно.

«Привет, Джина. Привет, Дон», – слова будто доносились откуда-то издалека.

«Арт? – спросил Дон. – Вы там?»

«Да, – голос стал чуть громче. – Непривычно говорить при посредстве женщины. Что ж, я здесь – в целости и сохранности, невзирая на грозные предупреждения Хью… Не вздумайте слишком огорчаться. Здесь немного одиноко, но я в полном порядке и даже счастлив».

Джина тихонько плакала: «Все это так неожиданно…»

«Лучше уйти так, чем долго мучиться. Не плачь – ты меня огорчаешь».

«Как странно с тобой говорить после… после…»

Из уст Айвали послышался характерный суховатый смешок Арта: «Для меня это тоже странно».

«Какие там условия, Арт? Что происходит?» – полюбопытствовал Дон.

«Трудно сказать. Все туманно, неясно. Но в каком-то смысле я чувствую себя, как дома».

Голос Арта затих – так, как затихает голос диктора, говорящего по радио, когда частота далекой станции «сползает» с волны, на которую настроен приемник. Но голос Молли остался ясным и веселым: «Он устал, дружище. Еще не привык к здешней жизни. Но теперь у него все будет хорошо, мы за ним присмотрим. Он снова хочет что-то сказать…»

Голос, исходивший из горла Айвали, опять изменился – он не превратился в голос Арта Марсайла, но звучал с характерными для Арта суховато-отрывистыми интонациями: «Эй там, внизу! Помните, где мы бурили?»

«Скважину №1?»

«Да-да. Так вот, мы слишком рано кончили бурить. Я – как бы это выразиться… засунул голову вглубь, заглянул под землю. Продолжай бурить, Дон! Продолжай – нефть найдется!»

«Как глубоко?»

«Не могу точно сказать, я все еще в некотором замешательстве. Мне пора. Как-нибудь мы еще поговорим. Передайте привет Хью…»

Вернулся голос Молли: «Вот и все, ребята! – звонко объявила она. – Арт – хороший человек».

Дон спросил: «Молли, могу ли я посетить те места, где вы существуете?»

«Конечно! – отозвалась Молли. – Когда умрешь». И она усмехнулась: «У нас это называется по-другому – перевоплощением».

«Но могу ли я перевоплотиться, пока я жив – здесь, на Земле?» – настаивал Дон.

Голос Молли удалялся, затихал, прерывался – так, словно ей приходилось перекрикивать сильный ветер: «Не знаю, Дональд. Такие, как Айва, нас посещают – но они всегда возвращаются… Заметно, что Айва устала… Пойду по своим делам. Прощайте…»

«Прощай!» – сказал Дон.

«Прощай…» – тихо повторила Джина.

Айвали Трембат подняла голову; в самом деле, она выглядела уставшей – глаза ее потускнели, лицо осунулось, уголки губ опустились: «Как у меня получилось?»

«Замечательно! – похвалил ее Дон. – Лучше не бывает».

Айвали взглянула на Джину – та продолжала тихо плакать: «Что случилось, Дон?»

«Сегодня погиб ее отец».

«О! Очень жаль… Вам удалось с ним побеседовать?»

«Да. Он с нами говорил. Чудесный разговор».

Айвали бледно улыбнулась: «Рада, что смогла помочь».

«Мы вам чрезвычайно благодарны!» – сказала Джина.

Айвали похлопала ее по плечу: «Заходите снова, не забывайте меня… Ваши планы не изменились?»

«Нет, – ответил Дон. – По существу наши планы не изменились, но теперь их стало больше. Начнем работать – и чем скорее, тем лучше».

«Расскажете мне подробнее в следующий раз, – сказала Айвали. – Вижу, что вам не терпится уйти».

«Да, – кивнула Джина. – Но мы не зря к вам пришли. Спокойной ночи!»

«Спокойной ночи».

 

V

Дон и Джина ехали по скоростной автостраде мимо суматохи неоновых вывесок, заправочных станций, перемигивающихся ползущими и крутящимися рекламными объявлениями, кафе, баров, мороженщиков и торговцев гамбургерами, стоянок продавцов подержанных автомобилей, озаренных тянущимися вдоль улиц полотнищами и гирляндами электрических лампочек – сотнями пожирающих тысячи ватт лучезарных вспышек, в тумане ночи напоминавших стаи чудовищных фосфоресцирующих медуз – а навстречу непрерывно мчались слепящие фарами косяки других машин. Дон и Джина давно привыкли к этой роскоши, к трепещущему возбуждению разноцветных ночных огней, невиданному в других, не столь населенных районах земного шара. Так или иначе, их мысли были заняты совсем другими вещами.

Джина сказала: «Я не так хорошо знакома с Айвали, как ты… Конечно, она не притворяется…» Джина замялась.

Дон отозвался: «Она не только не притворяется. Она ничего не скрывает. Айвали – самый искренний человек из всех, кого я знаю. Я уже в пятый раз присутствовал на ее сеансе. И на этот раз все было гораздо яснее и подробнее, чем раньше».

«Не сомневаюсь в ее искренности, – заметила Джина. – Но… ты в самом деле думаешь, что с нами говорил мой отец?»

Дон пожал плечами: «Не знаю. Возможно, Айвали бессознательно читает мысли посетителей. То есть голоса, которыми она говорит, на самом деле не голоса душ умерших, а отражения наших собственных мыслей».

«Но как насчет нефтяной скважины? Папа сказал – то есть, Айвали сказала – что мы найдем нефть, если будем бурить глубже».

«Я об этом не забыл. И это не было отражением моих мыслей. Честно говоря, я сомневался в продуктивности бурения этой скважины. Лозоискатели часто ошибаются – так же, как любые другие прорицатели».

Джина кивнула: «Я никогда не верила в то, что там найдется нефть… Но теперь папа – или его дух – кто бы это ни был – говорит, что нефть есть. Что нам делать?»

Дон мрачно рассмеялся: «Придется бурить, надо полагать – если ты готова рискнуть. Если нам удастся раздобыть деньги и заплатить за работу».

«Рискнуть я готова… Но при этом нужно учитывать интересы Хью».

«Твой отец оставил завещание?»

«Да. Имущество разделено поровну между мной и Хью».

«Могут возникнуть проблемы… Кстати, по поводу Хью – смотри-ка!» Дон указал на огромный рекламный щит, ярко освещенный шестью прожекторами.

На белом фоне чередовались красные и черные строки, производившие впечатление напыщенной торжественности:

«ВСЕОБЩИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ СЪЕЗД ЕВАНГЕЛИСТОВ, БОРЦОВ ЗА ДУХОВНОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ!

Сбоку на щите был изображен Хью в виде мощного гиганта с решительным квадратным подбородком – нечто вроде помеси Авраама Линкольна, Дяди Сэма и Пола Баньяна.

Дон покачал головой: «Никогда не думал, что Хью пойдет так далеко!»

«Он всегда прилежно трудился… Тошнотворная прокламация, не правда ли?»

Дон кивнул: «Кто-то, наверное, придет его слушать».

«По всей видимости».

Они приехали в Орандж-Сити и с головой погрузились в неизбежные печальные заботы, связанные со смертью Арта Марсайла.

Арта кремировали, его прах похоронили в апельсиновой роще без каких-либо погребальных церемоний или иных обрядов, в соответствии с его пожеланиями. Хью яростно возражал, пока адвокат и распорядитель имущества не продемонстрировали ему завещание, указав на параграф, однозначно определявший способ захоронения покойного.

Как упомянула Джина, имущество Арта должно было быть поделено поровну между ней и Хью «к взаимному удовлетворению наследников». В том случае, если соглашение не могло быть достигнуто, распорядитель имущества должен был продать различные виды собственности по самой высокой доступной цене и разделить поступления от продажи между наследниками.

Джина, Дон и Хью обсуждали положение вещей вечером того дня, когда состоялось захоронение праха Арта Марсайла. В общей сложности усопшему принадлежали девять земельных участков: дом, сто шестьдесят гектаров пустыни и семь апельсиновых рощ различной площади.

Хью заранее подготовил памятную записку, в которой указывалась стоимость каждого из участков, и сразу выдвинул предложение: «Оставлю вам дом, так как мне приходится долго и далеко ездить, и дом мне не понадобится. Взамен я хотел бы получить рощу вдоль Эльсинор-авеню – она стóит примерно столько же. А другие рощи мы могли поделить таким образом… – он объяснил свой план. – Сто шестьдесят гектаров пустыни ни на что не годятся и никому не нужны – предлагаю продать эту землю и разделить полученные деньги».

«Было бы только справедливо сообщить тебе, – возразил Дон, – что у нас есть основания надеяться на успех разведки бурением».

Хью нахмурился: «Какие основания?»

«Тебе наши доводы могут показаться недостаточно серьезными. Вечером того дня, когда погиб Арт, мы зашли к нашей давней знакомой. Она – медиум. Она устроила для нас сеанс, и некий голос – якобы голос Арта – говорил с нами. Голос сообщил нам, что на пустынном участке есть нефть, и что нам следует продолжать бурение».

Хью неодобрительно усмехнулся: «Вы настолько суеверны, что придаете значение словам медиума?»

«Суеверие – это вера в существование чего-то, что не существует, – настаивал Дон. – Голос существовал. Он звучал, как голос Арта. Джина и я готовы допустить возможность того, что с нами действительно говорил Арт».

Хью медленно покачал огромной головой: «Никак не могу с вами согласиться».

«Так или иначе, – продолжал Дон, – предлагаю продать одну из рощ и потратить полученные деньги на дальнейшее бурение. Конечно, это рискованное предприятие – но бóльшая часть скважины уже пройдена».

Хью снова покачал головой: «Зачем выбрасывать деньги в скважину? Я могу найти им гораздо лучшее применение».

«Хорошо! – сказал Дон. – Возьми себе рощу апельсинов сорта „Валенсия“ вдоль бульвара Фрейзера, мы возьмем себе сто шестьдесят гектаров пустыни, а остальные участки разделим так, как ты предложил».

Хью задумался, просматривая список: «Ладно, согласен. Надеюсь, мне позволят оставаться в доме, пока я не уехал из Орандж-Сити?»

«Разумеется! – ответила Джина. – Только, пожалуйста, сними со стены эти плакаты и объявления».

Хью поднялся на ноги и выпрямился во весь двухметровый рост. «Как тебе угодно, – холодно обронил он. – Теперь это твой дом».

Раздел имущества состоялся согласно договору. Дон и Джина продали тридцать три гектара апельсиновых рощ и снова пригласили бригаду буровиков.

«Вы твердо намерены разориться? – дружелюбно спросил бригадир нефтяников. – Послушайте меня, мистер Бервик, вас ожидает разочарование. В таких пластах залежи нефти не встречаются. Мы уже пробурили породу глубже синеватых гренвильских сланцев. Еще метров полтораста, и мы наткнемся на гранитный пласт купола Родмэна – такова местная геологическая структура».

«Что ж, мы не прочь взглянуть на этот гранит, – сказала Джина. – Продолжайте бурить, Чет, и будьте готовы заглушить скважину, как только пойдет нефть».

«Слушаюсь, мэм!»

Через три дня из скважины начал поступать газ, а на четвертый день «скважина №1 Марсайла» стала фонтанировать.

Чет смущенно оправдывался: «Я дал вам добросовестный совет. Вам следовало к нему прислушаться. Но если бы вы это сделали, вы не стали бы миллионерами – а теперь вам суждено разбогатеть».

 

VI

В десять часов утра Хью зашел в гостиную в костюме кремового оттенка и желтых башмаках с длинными заостренными носками. Джина, погрузившаяся в размышления, сидя в кресле, подняла глаза. Хью осторожно положил широкополую панаму на стул и хлопнул себя по бедру свернутой газетой.

«Что ж, сестрица! – шутливо заметил он. – Значит, нефть так-таки нашлась. Почему вы мне не дали об этом знать?»

«Когда нас об этом известили, тебя здесь не было».

«Действительно. Я работал с преподобным Спеделиусом. Чудесно, чудесно! К нам снизошел дар Божий. И мы потратим эти деньги на богоугодные дела».

Джина выпрямилась в кресле, улыбнувшись – удивленно и слегка презрительно: «Что ты выдумываешь, Хью?»

«Выдумываю? – Хью потряс газетой в воздухе. – Но ведь это правда?»

«Да, мы нашли нефть, пробурив скважину еще на полтораста метров».

«Значит, мы богаты!»

«Позволь тебе напомнить, Хью, что ты отказался от ста шестидесяти гектаров в пустыне».

Хью неискренне рассмеялся: «Какая разница? Возможно, я поторопился – но отец, несомненно, хотел, чтобы мы все делили поровну. Таковы дух и сущность его завещания…» Посмотрев по сторонам, Хью взял со стола книгу, «Компендиум известных сверхъестественных явлений» Ральфа Берчмилла – и тут же уронил ее, словно она обожгла ему пальцы. Он повернулся к Джине. «Не вижу в этой комнате ни одного экземпляра Священного Писания», – произнес он, пытаясь придать голосу натянутую шутливость. Хью уселся на диван; при этом его колени почти доставали до подбородка.

Дон тоже зашел в гостиную и присел рядом с Джиной.

«Отец всегда настаивал на том, чтобы мы делили поровну все, что нам доставалось, – сказал Хью. – Надо полагать, мы по-прежнему будем придерживаться этой традиции?»

«Только не в случае нефтяной скважины, – возразила Джина. – Ты достаточно обеспечен, у тебя есть апельсиновые рощи».

Пальцы Хью медленно сжались в кулак, смявший газету. Но голос его все еще звучал тихо и мягко: «Верно, сестрица. Но моя потребность в деньгах выходит за рамки повседневных материальных нужд. Я посвятил себя содействию воле Божией, духовному просвещению людей, Христианскому Крестовому Походу».

«Очень сожалею, Хью. Мы решили использовать наши деньги в других целях».

Хью протянул к ней руки притворно умоляющим жестом: «Что может быть важнее, чем нести человечеству Благую Весть?»

«Все зависит от точки зрения. Мы намерены создать исследовательский фонд».

«Ты имеешь в виду черную магию, поклонение дьяволу, спиритические трюки?»

Джина потеряла терпение: «Ты прекрасно знаешь, что мы не занимаемся черной магией и не поклоняемся дьяволу!»

Хью многозначительно взглянул на книгу, лежавшую на столе. Порывисто вскочив с дивана, он принялся расхаживать по гостиной: «Какого рода исследованиями, конкретно, вы намерены заниматься?»

«Могу объяснить еще раз, – вежливо отозвался Дон. – Мы хотим заполнить огромную пустоту в сфере человеческих знаний. Хотим подвергнуть изучению лабораторными методами то, что в просторечии именуют „сверхъестественным“. Хотим провести широкомасштабные исследования спиритуалистических явлений – чтобы доказать существование призраков или отсутствие таковых, а также, возможно, наличие или отсутствие фактических оснований для веры в загробную жизнь».

Хью театрально отшатнулся, изображая потрясение – и при этом едва не ударился головой о дверную притолоку: «Вам нужны доказательства существования загробной жизни? Зачем прилагать лишние усилия? И не слишком ли много вы на себя берете? Разве вы не читали Библию?»

«Я не намерен обсуждать с тобой теологические догмы, – парировал Дон. – Ты задал вопрос – я ответил».

Хью кивнул: «Очень хорошо. Задам еще один вопрос». Он прошелся по комнате, остановился, взглянул свысока на Джину: «Деньги, которые, как вы сами признали, отчасти принадлежат мне – собираетесь ли вы отдать мне эти деньги?»

«Я не признавала того, что они отчасти принадлежат тебе, и не собираюсь отдавать тебе какую-либо часть этих денег».

Хью снова кивнул: «Значит, вы имеете наглость утверждать, что ваши магические фокусы-покусы важнее Христианского Крестового Похода?»

Откинувшись на спинку кресла, Джина холодно подняла глаза: «Вчера вечером мы посетили твое собрание борцов за духовное возрождение. Мы выслушали твою проповедь. И знаешь, зачем?»

«Конечно, не знаю. Откуда мне знать? Если только…»

«Нет. Мы не намерены преклониться перед алтарем. Мы подозревали, что тебя заинтересуют нефтяные доходы, и хотели сами услышать твое выступление. Мы его слышали».

Хью переводил взгляд с Джины на Дона и обратно: «И что же?»

«Позволь мне высказаться откровенно», – подняла бровь Джина.

«Разумеется, само собой», – напряженно отозвался Хью.

«Между нами нет нужды в недомолвках или в том, чтобы выражаться в расплывчатых терминах только потому, что этого якобы требует вежливость. Выскажусь прямиком, без обиняков. Ты – фашист. Ты называешь себя проповедником, но ты проповедуешь ненависть. Ты прячешься под маской ханжеской набожности и при этом возбуждаешь в слушателях наихудшие инстинкты. Ты призываешь людей униженно пресмыкаться и каяться в грехах – настоящих или воображаемых. Я убеждена в том, что, если Творец существует, ты не говоришь от Его имени».

Хью произнес – торжественно, нараспев: «Это неправда! Я проповедую Слово Божие!»

«Называй это, как хочешь! Меня чуть не стошнило от твоей проповеди. Я не допущу, чтобы ты голодал, но не дам ни гроша на твой крестовый поход».

«Все это прекрасно и замечательно! – отозвался Хью. – Но как насчет пожеланий отца? Он завещал нам разделить наследство поровну». Хью снова уселся и поднял длинную руку: «Знаю, знаю, что ты хочешь сказать! Но вы, несомненно, заранее получили информацию о продуктивности скважины – и сохранили эту информацию в тайне от меня. Вы обошлись со мной несправедливо».

«Я сообщила тебе все, о чем мы узнали!» – возмутилась Джина.

«Но при этом ты ожидала, что я не поверю этой истории про медиума!» – взвыл Хью.

«Мы рискнули. Ты отказался рисковать. В той мере, в какой это касается меня, вопрос закрыт».

Хью поднялся с дивана, отскочил от сестры и воздел к потолку руку со сжатым кулаком: «Ладно! Пусть будет по-вашему! Предупреждаю – я намерен препятствовать вам и вашей богохульной программе всеми силами и всеми доступными мне способами! Вы разбогатели благодаря минеральным сокровищам, заложенным Богом под нашей землей – и я не позволю вам пользоваться этими богатствами с тем, чтобы порочить Слово Божие!»

«Почему бы не предоставить Богу самому заботиться о своей репутации? – устало спросила Джина. – Он может в любой момент остановить любого из нас ударом молнии».

«Больше не желаю жить под одной крышей со святотатцами! – воскликнул Хью. – Мне не нужны ваши деньги! От них разит сатанинским духом!» Хью отходил задом наперед, шаг за шагом, голос его гремел и хрипел: «Вы познаете мщение Господне, познаете смерть и ужасные, вечные муки после смерти!»

«Пожалуйста, Хью, оставь нас в покое».

Хью удалился.

«Он сошел с ума! – сказала Джина. – Или… вдруг он притворяется?»

Дон снимал со стены плакаты с призывами к крестовому походу: «Какая мерзость! Не знаю, Джина, не знаю…»

Джина встала и обняла его: «Дон – я его боюсь!»

«Боишься? Ты думаешь, он на тебя нападет?»

«Да… Я думаю, он способен на все, что угодно».

«Возможно, ты преувеличиваешь, – Дон пытался успокоить ее беззаботным тоном. – На мой взгляд, Хью обожает устраивать драматические представления… Но – надеюсь, мы больше не будем с ним часто встречаться. Он меня утомляет».

 

VII

В пять часов вечера зазвонил телефон. Джина взяла трубку и повернулась к Дону: «Это корреспондентка из газеты „Лос-Анджелес таймс“».

«С ней можно поговорить. Известность нам не помешает – даже может оказаться полезной».

Джина ответила по телефону, и уже через двадцать минут на крыльцо поднялась и представилась Вивиан Холлси, настороженно поглядывающая по сторонам молодая женщина лет двадцати пяти – не сказать, чтобы полная, но и не худенькая, с круглым веснушчатым лицом, носом пуговкой и темно-рыжими волосами, завитыми плотными кудряшками. Остановившись в дверном проеме, она перевела взгляд с Дона на Джину и улыбнулась: «Вы выглядите совсем не так, как я ожидала».

«Как, по-вашему, мы должны были выглядеть?» – спросил Дон.

Вивиан Холлси покачала головой: «Я не ожидала увидеть таких… нормальных людей».

Джина рассмеялась: «Почему бы нам не быть нормальными?»

«Это своего рода предрассудок, наверное, – отозвалась Вивиан. – Насколько мне известно, вас побудил к продолжению бурения скважины разговор с представителем потустороннего мира. Я всегда считала, что только невротические старухи покровительствуют спиритам и гадалкам».

«Как бы то ни было… – Дон пригласил ее зайти. – Не желаете ли присесть?»

«Спасибо! Каким образом вы узнали, где именно следовало искать нефть? Если вам подсказал экстрасенс, чьим голосом о поведал эту тайну?»

Дон объяснил, почему Арт Марсайл решил бурить скважину и каким образом он посоветовал, при посредстве медиума, продолжать бурение.

Вивиан Холлси посмотрела по сторонам и содрогнулась: «Я как-то странно себя чувствую».

«Почему? Что на вас так подействовало?»

«Сама идея существования дýхов – ведь если они существуют, они повсюду вокруг? Души мертвых. Следят за нами, наблюдают. Мы никогда не остаемся в одиночестве. Живем, как в стеклянных клетках… Это причиняет постоянную неловкость, даже пугает!»

«Не торопитесь с выводами, – посоветовал Дон. – Мы все еще не уверены».

«Не уверены – в чем?»

«В существовании дýхов. Попросту говоря».

«Попросту? – корреспондентка недоуменно взглянула Дону в глаза. – Не верю своим ушам! Вы только что нашли нефтяное месторождение с потусторонней помощью и говорите, что не верите в существование дýхов?»

«Хорошо вас понимаю, – отозвался Дон. – Но мы руководствуемся всего лишь допущением. Вполне возможны и другие объяснения происходящего».

Вивиан Холлси схватилась руками за голову, изображая полное замешательство: «Тогда как именно вы объясняете происходящее?»

«Не знаю. Мы намерены потратить несколько лет на изучение этого вопроса. Может быть, нам придется работать над этим до конца наших дней».

«Я никогда не верила в загробную жизнь. Вы убедили меня в ее существовании, и тут же пытаетесь меня разубедить».

Дон рассмеялся: «Прошу прощения! Но вполне может быть, что никакой загробной жизни нет».

«Не вижу, каким образом вы приходите к такому выводу».

«Айвали Трембат может обладать исключительными телепатическими способностями. Она могла читать наши мысли – совершенно бессознательно – и сказать нам то, во что мы хотели верить».

Корреспондентка немного помолчала: «Тоже своего рода фантастическое предположение… Разве нет какого-нибудь другого, более вероятного объяснения?»

«Не знаю. Но хотел бы знать. Если потусторонний мир существует, он существует. Такова логика вещей. А если он существует, значит, он где-то находится! Важно учитывать это обстоятельство. Например, когда мы говорим о „царстве снов“, мы говорим о вполне реальных ощущениях, возникающих во сне. Но где оно, это царство? Нигде. Вполне может быть, что „потусторонний мир“ или „загробная жизнь“ – такие же фигуральные, иносказательные термины, как „царство снов“. Но если потусторонний мир на самом деле существует, я хотел бы узнать правду. У меня есть право стремиться к познанию истины. Человечество имеет право знать правду».

Судя по всему, Вивиан Холлси сомневалась: «Надежда на жизнь после смерти служит огромным утешением множеству людей. Не жестоко ли было бы отнять у них эту надежду?»

«Вполне может быть, – согласился Дон. – Новые знания, как правило, неприятно шокируют многих. Но, конечно же, вполне может быть, что нам удастся доказать существование загробной жизни».

«Что вы имеете в виду, когда говорите о „доказательстве“? – спросила Вивиан. – Каким образом вы намерены добыть такое доказательство?»

«Таким же образом, как это делают ученые, ищущие доказательств того или иного наблюдения, вызывающего сомнения».

«Но с чего вы начнете?»

«Прежде всего придется крепко задуматься. Задача состоит в том, чтобы добыть свидетельства – научные свидетельства, а в области парапсихологии это весьма затруднительно».

«Почему так?»

«Во-первых, потому, что предмет изучения исключительно труднодоступен. Во-вторых, успешные медиумы встречаются очень редко. Таких, как Айвали Трембат – одна на миллион. Вероятно, во всех Соединенных Штатах не найдется и двадцати настолько же эффективных экстрасенсов. Кстати, прошу вас не называть ее по имени – она не проводит сеансы профессионально. Она – всего лишь одаренная женщина, интересующаяся своими возможностями. В-третьих, вокруг нас – тысячи вполне убедительно исполняющих свою роль шарлатанов и еще больше шарлатанов-халтурщиков. В-четвертых, успешные медиумы очень чувствительны. Некоторые из них ревностно предохраняют свой дар от постороннего вмешательства и не желают подвергаться каким-либо обследованиям. Другие презирают и ненавидят лабораторные эксперименты. Они считают, что экспериментаторы подвергают сомнению их репутацию».

«Но вам, конечно же, удастся найти экстрасенсов, склонных к сотрудничеству».

«Конечно. Деньги открывают любые возможности. Но придется здорово потрудиться, хорошенько попотеть! Если мы найдем дюжину медиумов и проведем двенадцать одновременных сеансов…» Дон прервался.

«Чтó это позволит доказать?»

«Не знаю. Результаты могут навести на определенные предположения. С чего-то нужно начинать».

«Позволят ли такие одновременные сеансы доказать существование потустороннего мира или его отсутствие?»

«Насколько я понимаю, – ответил Дон, – все, что делают и говорят медиумы, не исключает возможностей телепатии, ясновидения, способности предвидеть будущее или угадывать прошлое, даже телекинеза. Все это, разумеется, относится к числу паранормальных явлений – но все это, в то же время, не служит доказательством существования жизни после смерти».

«Как насчет призраков и других подобных явлений?»

«Призраки…» – Дон задумался и взглянул на Джину. Оба они рассмеялись.

«Что вас позабавило?» – спросила Вивиан Холлси.

«Именно из-за призраков мы с Джиной занялись парапсихологией. О, это было давно… Хотел бы я знать, появляются ли все еще призраки в старом доме Фрилоков…»

«Что там случилось? – настаивала Вивиан. – Черт возьми, вы меня заинтриговали! Чрезмерное любопытство опасно… но забудьте обо мне. Что случилось в старом доме Фрилоков?»

Дон рассказал о событиях давнишнего вечера.

«И вы думаете, что призрак, которого вы видели, и дух, посоветовавший продолжать бурение скважины – явления одного и того же порядка?»

«Не знаю. Можно допустить, что в этих явлениях есть нечто общее, если голоса умерших – нечто большее, нежели телепатическая интерпретация мыслей. Даже в том случае, если медиумы – телепаты, может существовать какая-то связь. Эту сторону вопроса тоже потребуется выяснить. Пока что я еще недостаточно разобрался в ситуации. В разных странах говорят о разных призраках, в каждой стране они не такие, как в другой. Что очень странно, если об этом задуматься. Казалось бы, сибирский призрак не должен был бы существенно отличаться от гаитянского».

«Если, конечно, не допустить, что все эти призраки – не более чем галлюцинации».

Дон кивнул: «Такая оговорка необходима, разумеется. Число свидетельств существования призраков в Англии, например, гораздо больше числа сообщений о появлении ирландских фей. Оборотни-волки чаще всего наблюдаются в Карпатах и на Урале. Хотя в Индии, в Малайзии и в Сиаме оборотни обычно являются в образе тигров, а в Африке – в виде леопардов. Кобольды и тролли обитают в Скандинавии, а даппи и зомби – на островах Карибского моря. Огнеземельцы из племени óна рассказывали о чудовищных „цанках“. Если допустить, что все эти сверхъестественные явления существуют, не наводит ли локализация их свойств на определенные выводы?»

«На какие выводы?»

«Подумайте об этом сами».

Вивиан Холлси рассмеялась: «Вы хотите, чтобы я тоже занялась изучением потустороннего мира?»

«Почему нет?»

«Ну хорошо. Я стану вашей последовательницей! А теперь мне нужно состряпать статью обо всей этой фантасмагории. Еще один вопрос: как вы назовете свой исследовательский фонд?»

«Может быть только одно название, – ответил Дон. – „Фонд парапсихологических исследований Марсайла“».

 

VIII

Нефть из «антиклинали Марсайла» стали добывать еще из восьми скважин, что заставляло скрипеть зубами владельцев соседних участков, не позаботившихся приобрести права на добычу полезных ископаемых.

К Дону и Джине Бервикам обратились с предложениями различной степени привлекательности представители шести крупных нефтяных компаний. Затратив шесть недель на изучение этих предложений и консультации с юристами, Дон и Джина продали права на разработку своего месторождения компании «Сихок ойл» на условиях передачи им акций в качестве арендной платы, с выплатой аванса наличными – и наконец смогли посвятить свое время Фонду парапсихологических исследований Марсайла.

Возникли, однако, дополнительные задержки. Процесс организации фонда оказался сложнее, чем предполагали Дон и Джина. Для того, чтобы фонд не облагался налогами, его следовало зарегистрировать как бесприбыльное научно-исследовательское учреждение с капиталом, составляющим миллион долларов.

«Наконец мы можем приступить к делу, – вздохнув, сказала Джина. – Но как? Мы еще ничего не решили. Мы даже не знаем, где будет находиться наше учреждение».

«В самом деле… – задумчиво произнес Дон. – Фонду с таким впечатляющим названием надлежит иметь не менее впечатляющее главное управление – в здании из бетона и стекла, площадью не меньше четырех тысяч квадратных метров. Но как мы стали бы использовать такое здание в данный момент? У меня нет ни малейшего представления… Для начала лучше попробовать нанять персонал и продумать программу систематических исследований, а затем уже мы сможем лучше разобраться в том, какого рода сооружения нам могут потребоваться, – он поднял письмо, лежавшее на столе. – Это предложение Американского общества экстрасенсорных исследований может оказаться полезным. Они заинтересованы в координации программ. Один из их сотрудников собирается нас навестить в ближайшее время».

«Все это хорошо и замечательно, – отозвалась Джина, – но мы ничего не знаем об их программе. Не говоря уже о том, что у нас самих еще нет никакой программы».

«Тогда перейдем к делу». Дон взял блокнот и авторучку, но тут же поднял голову – прозвенел колокольчик у входной двери. Дон вскочил на ноги и открыл дверь.

«Привет! – сказала Вивиан Холлси. – Я проезжала через Орандж-Сити и решила вас навестить».

«В качестве репортера или просто так? – спросил Дон. – Заходите, заходите, как бы то ни было!»

«Просто так, – сказала Вивиан. – Конечно. если вы уже сделали что-нибудь потрясающее – например, нашли Снежного Человека или связались с затерянной Атлантидой, мне трудно будет удержаться от опубликования такой новости».

«Мы только собрались засучить рукава! – отозвалась Джина. – Выпьете кофе?»

«Спасибо. Я точно вам не помешала?»

«Конечно, нет. Нам понравилась ваша статья – вы не изобразили нас в виде типичных южно-калифорнийских чокнутых. В данный момент мы пытаемся наметить какую-то разумную программу».

«Продолжайте – надеюсь, мое присутствие вам не слишком помешает. Мне даже любопытно. По сути дела, меня сюда привело именно любопытство».

«Что ж, наша первая проблема – в том, что мы не знаем, с чего начать. Опубликовано большое количество материалов, тысячи свидетельств очевидцев, куча всевозможных отчетов о более или менее достоверных исследованиях – но мы хотели бы начать с того, чем кончили другие. Другими словами, мы не хотели бы повторять опыты доктора Райна или продолжать изыскания, которыми занимались в Борли-ректори. Перед нами непочатый край…»

Зазвонил телефон, Джина сняла трубку: «Это доктор Джеймс Когсвелл из Американского общества экстрасенсорных исследований. Он хочет к нам зайти».

«Прекрасно. Откуда он звонил?»

«Он здесь, в Орандж-Сити». Джина сказала еще несколько слов по телефону и положила трубку: «Сейчас придет».

Вивиан Холлси начала было подниматься из-за стола, но Джина остановила ее: «Нет-нет, не уходите! Нам нравится быть в компании друзей».

Через пять минут доктор Джеймс Когсвелл явился и представился: шестидесятилетний нейрохирург, низенький, толстенький, с угольно-черными волосами, аккуратно приглаженными редкими прядями поперек лысеющей головы. Он был элегантно одет и отличался безукоризненными манерами хорошо воспитанного человека. Дон Бервик распознал в нем представителя традиционной школы экстрасенсорных исследований – Когсвелл вполне мог быть сотрудником сэра Оливера Лоджа или Уильяма Макдугала. Доктор Когсвелл с любопытством обвел гостиную слегка высокомерным взором, который сначала вызвал у Дона некоторое раздражение, но затем только позабавил его. В конце концов, со стороны ветерана было только естественно проявлять снисходительность по отношению к группе наивных новичков-энтузиастов – как иначе?

«Насколько я понимаю, вы планируете проводить крупномасштабные исследования, касающиеся некоторых проблем, вызывающих у нас взаимный интерес?» – поинтересовался Когсвелл.

«Действительно, таковы наши намерения».

Когсвелл кивнул: «Превосходно! Именно этого нам не хватает – хорошо организованного, надежно финансированного проекта… Ведь у вас нет проблем с финансированием?» – подняв брови, доктор взглянул на Дона.

«Мы достаточно обеспечены, – ответил Дон. – По меньшей мере, с учетом известных в настоящее время возможностей и предсказуемых затруднений».

«Хорошо. Нам необходимы центральное учреждение и постоянный, занятый полную рабочую неделю персонал, выполняющий конкретную программу. Наше общество плохо организовано и не дисциплинировано – в том, что касается исследований, каждый из нас полагается только на себя. Тем не менее, у нас есть доступ к большой библиотеке и, возможно, я мог бы предотвратить повторение вами уже проделанной работы, – Когсвелл снова посмотрел вокруг. – Ваше главное управление будет здесь?»

«Временно. Пока мы не определим, чтó нам потребуется – а это будет зависеть от программы».

«Могу ли я поинтересоваться, в чем заключается ваша программа?»

«Мы как раз начали рассматривать этот вопрос, когда вы прибыли».

«И я вам помешал?»

«Ни в коем случае! Вы могли бы нам помочь».

«Прекрасно. Продолжайте, пусть мое присутствие вас не задерживает».

«Я объяснял мисс Холлси, что мы не намерены дублировать эксперименты Райна или заниматься „охотой за призраками“ классическими традиционными методами».

«Хорошо! Полностью одобряю такой подход».

«Прежде всего нужно атаковать основную проблему, наименьший общий знаменатель всех парапсихологических явлений. Простейшим – или самым распространенным – из таких явлений следует считать, разумеется, телепатию. Телепатия – неотъемлемая часть повседневной жизни, хотя, судя по всему, никто не понимает, в какой степени мы пользуемся телепатическим восприятием. Телепатия существует, она соединяет мысли одного человека с мыслями другого. Каким образом? Воздействие на расстоянии без какой-то передающей среды – какова бы она ни была – невозможно».

Доктор Когсвелл пожал плечами: «Невозможно? Сильно сказано!»

«Не сказал бы, что это преувеличение. Не забывайте, доктор, что мы руководствуемся научным методом, а не мистическими догадками. Аксиома номер один: мгновенное воздействие на расстоянии без коммуникационной среды немыслимо. Вторая аксиома: для любого следствия должна существовать причина, – Дон поднял руку, чтобы упредить возражения Когсвелла. – Мне известен принцип неопределенности. Но этим принципом ограничиваются скорее пределы исследовательских возможностей, нежели множество явлений как таковых. Мы не можем одновременно определить местонахождение и скорость движения электрона – но это еще не означает, что оба эти свойства не существуют. Пока что мы знаем, что нечто не позволяет отличить стабильный атом радия от атома, который распадется через микросекунду. В той мере, в какой это известно в настоящее время, это случайный процесс. Очевидно, однако, что, если бы мы могли сравнить два атома с достаточной степенью точности, мы могли бы назвать тот, который распадется в ближайшее время. Неспособность произвести такое сравнение объясняется ограниченностью наших возможностей, а не характеристиками атомов радия как таковых. Если бы они были абсолютно идентичными и находились в идентичных условиях, они должны были бы вести себя одинаково».

«Боюсь, – довольно-таки натянутым тоном отозвался доктор Когсвелл, – что ваш анализ основан на чисто человеческом опыте восприятия вещей. Если можно так выразиться, ваше мышление носит антропоморфический характер. Подумайте о приращении массы по мере приближения скорости перемещения объекта к скорости света. Это явление, например, полностью выходит за рамки повседневного опыта – но оно существует!»

Дон рассмеялся: «Ваша аналогия нисколько не противоречит моим выводам, доктор. Прошу заметить: я не утверждаю, что все явления подчиняются законам ньютоновской механики. По мере приближения к скорости света физические явления определяются особыми факторами – так же, как внутриатомные взаимодействия. То же самое можно сказать о парапсихологических явлениях».

«Допустим! – вздохнул доктор Когсвелл. – Продолжайте».

«Мы рассматриваем различные категории парапсихологических явлений: телепатию, ясновидение, предсказание будущего, угадывание прошлого, телекинез, спиритические сеансы, полтергейст, появление призраков и привидений, внушение посредством колдовства. В случае прорицания и „видения прошлого“ имеет место своего рода перемещение во времени. В других отношениях все эти явления каким-то образом связаны с некой средой, несомненно не поддающейся регистрации существующими приборами, или возникают в такой среде. Исключительно для упрощения обсуждения вопроса назовем эту среду парапсихической. Или экстрасенсорной, если вы предпочитаете».

«Термин „парапсихическая среда“ меня вполне устраивает», – сказал доктор Когсвелл.

Дон кивнул и откинулся на спинку стула: «Таким образом, судя по всему, первоочередным предметом наших исследований должна быть парапсихическая среда, среда экстрасенсорного восприятия. Что это такое, из чего она состоит?»

Вивиан Холлси вмешалась: «О чем вы говорите? Мы даже не знаем, из чего состоит обычная материя!»

Дон кивнул: «Верно. Я задал чисто риторический вопрос. Следовало спросить: как работает эта среда? Как она связана с обычной, материальной средой?»

«Что, если такой связи нет?» – беззаботно поинтересовалась Вивиан.

«Должна быть какая-то связь! Физические явления и явления парапсихического порядка отличаются слишком многими общими характеристиками. Прежде всего им свойственна протяженность во времени. Во-вторых, очевидно имеет место затрата энергии. Спиритические эманации отражают свет, а некоторые призраки светятся. Все, что излучает или отражает свет, должно быть каким-то образом связано с обычной материей. В-третьих, не следует упускать из вида тот факт, что многие парапсихологические явления генерируются мозгом, а мозг – не что иное, как материальный объект».

«Очень хорошо, – сказал доктор Когсвелл. – Все это ясно и понятно. Предмет исследований – парапсихическая среда. Как вы намерены приступить к исследованиям?»

Дон улыбнулся: «Если бы я хотел что-нибудь узнать о Тимбукту, что мне следовало бы сделать?»

«Поехать туда».

«А если бы я не мог туда поехать сам?»

«Поговорить с кем-нибудь, кто там побывал».

Дон кивнул: «Вот именно. С этой целью я хотел бы найти дюжину успешных медиумов, доказавших на практике свою добросовестность и не возражающих против научных методов проверки и подтверждения полученных результатов».

«А! – доктор Когсвелл печально вздохнул. – Всем нам хотелось бы найти таких медиумов. Боюсь, однако, что в Соединенных Штатах не найдется и десятка».

«После того, как вы найдете медиумов и они свяжутся с душами умерших, о чем вы их будете спрашивать? – спросила Вивиан Холлси. – А после того, как они ответят, как вы удостоверитесь в том, что это не обман и не игра воображения?»

«Это первоочередная проблема, – невесело ответил Дон. – И весьма затруднительная. Не забывайте, что мы все еще не уверены в существовании дýхов. Вполне может быть, что медиумы пользуются, хотя бы и бессознательно, редкими телепатическими способностями. Совершенно необходимо в первую очередь исключить такую возможность. Мы хотим определить, может ли дух усопшего предоставить нам, прежде всего, информацию, неизвестную ни одному другому человеку, живому или мертвому, а затем – информацию, позволяющую предсказать будущее событие, которое может произойти только случайно или, по меньшей мере, без человеческого вмешательства – такое, как падение метеорита, извержение вулкана или появление солнечного пятна».

«А также два или три выигрыша подряд в казино Санта-Аниты, – прибавила Вивиан Холлси. – Как раз то, что мне нужно!»

Доктор Когсвелл демонстративно проигнорировал шутку: «Несомненно, вы упомянули о двух классических проблемах, – согласился он. – Лично мне не известен какой-либо эксперимент, который позволил бы безоговорочно доказать существование связи с дýхами умерших. В каждом случае имеет место то или иное сочетание телепатии, ясновидения, предсказания будущего или угадывания прошлого, позволяющее объяснить любое, на первый взгляд необъяснимое получение сведений».

«Для начала меня вполне устроило бы выяснение процессов, сопровождающих телепатическую связь», – сказал Дон.

«Но как насчет призраков? – вмешалась Вивиан Холлси. – Если можно было бы подтвердить существование призраков, вы тем самым доказали бы существование душ умерших».

«Не обязательно! – возразил Когсвелл. – По всей видимости, призраки – эмоциональные следы, запечатленные в парапсихической среде, не более живые, чем трехмерная проекция стереофильма».

«Но разве не известны случаи наблюдения призраков, совершавших разумные поступки? По-разному реагировавших на различные обстоятельства?»

Когсвелл пожал плечами: «Все может быть. Но я что-то не припомню ни одного такого случая, подтвержденного несколькими свидетелями. Разве что привидение дьякона из Клактонуолла… или Причитающая Леди из Мутного озера…»

«Полтергейсты», – предложила Джина.

«Да. Конечно. Полтергейсты».

«Есть только один надежный способ узнать правду», – сказал Дон.

«Умереть», – отозвался Когсвелл.

«Пожалуй, мне пора идти, – заметила Вивиан, – прежде чем меня назначат подопытным кроликом».

«Скорее, следовало бы сказать: есть только два способа. Второй способ заключался бы в том, чтобы побывать в потустороннем мире – и вернуться».

Когсвелл начал было говорить, но задумался: «Вы имеете в виду – подделать собственную смерть?»

«Нечто в этом роде. Разве это невозможно – умереть так, чтобы тебя потом оживили?»

Когсвелл пожал плечами: «Ходили любопытные слухи о происходящем в России… А в нескольких местных университетах достигнуты достопримечательные результаты в низкотемпературных условиях. Повреждение органических тканей тела, разумеется, недопустимо. Если образование крупных кристаллов льда приведет к разрыву клеток – это конец. При этом необходимо поддерживать насыщение мозга кислородом. Если кислородное голодание мозга продолжается больше десяти минут, человек больше никогда не приходит в сознание – по меньшей мере, в своем уме. Очень неудобный, затруднительный процесс».

«Разве подача кислорода к мозгу существенна в случае низкотемпературной каталепсии?»

«Нет, не настолько существенна… Фактически… хорошо! Должен признаться – я сам участвую в некоторых экспериментах такого рода. Мы заморозили собаку и оживили ее через двадцать две минуты».

Вивиан рассмеялась: «А теперь осталось только, чтобы кто-нибудь вызвался быть Ящеркой Биллом».

Доктор Когсвелл поднял брови: «Ящеркой Биллом?»

«Это персонаж из „Алисы в Зазеркалье“. Его упросили провести кое-какие расследования – с катастрофическими результатами».

«Мы обсуждаем, конечно, только эксперименты, которые потребуются на первом этапе, – сказал Дон. – Если потусторонний мир существует, может быть, нам удастся установить каналы связи. Может быть даже осуществить перемещение материальных объектов между мирами».

Доктор Когсвелл покачал головой, выражая уважительное восхищение, смешанное с сомнением: «У вас возникают достопримечательные идеи, господин Бервик».

«Мы живем в достопримечательном мире, – отозвался Дон. – Подумайте о науках – об астрономии, бактериологии, физике. Подумайте о том, насколько фантастической современная наука показалась бы ранним исследователям! Насколько чудеснее наши нынешние познания древних представлений о колдовстве и чарах! Подумайте о том, к чему нас приводят все эти знания. Наш образ жизни меняется еженедельно – и каждый раз не так, как мы того ожидаем. А исследования, которыми мы надеемся заняться, позволят заложить основу для научной дисциплины, не менее важной, чем все остальные науки, вместе взятые. Люди будущего будут отзываться о „спиритах“ так, как теперь отзываются об алхимиках и астрологах. Чего мы сможем добиться? – он пожал плечами. – Кто знает? Может быть, многого, а скорее всего – немногого. Нам повезет, если мы сумеем найти хотя бы несколько полезных средств изучения паранормальных явлений. Тем не менее… кто-то должен с чего-то начать. Удивительно, что человечество не занималось этим так долго».

«На самом деле в этом нет ничего удивительного, – возразила Вивиан. – Загробная жизнь, паранормальные явления – все это тесно связано с суевериями, с религией, а поэтому подлежит действию внутренних запретов и общественных табу».

«Так оно и есть, по сей день, – согласился доктор Когсвелл. – Мне, конечно, наплевать на табу и запреты – кроме тех, которые предусмотрены Американской ассоциацией медицинских специалистов. Их нарушать опасно – необходима осторожность, – нейрохирург поднялся на ноги. – А теперь мне пора идти. Если я смогу оказаться чем-нибудь полезен, дайте мне знать».

«Вы могли бы связать нас с дюжиной успешных медиумов».

Когсвелл с сомнением покачал головой: «Легче найти дюжину алмазов величиной с кулак… Что именно вы намерены делать с дюжиной медиумов? Что вы надеетесь доказать?»

«Главным образом я хотел бы просто посмотреть, что произойдет. Мы попробуем провести одновременные сеансы – сначала разделив медиумов, а затем со всеми вместе. Попробуем посылать сообщения от одного медиума к другому при посредстве связавшихся с ними дýхов. Попробуем выяснить, каковы точные физические характеристики потустороннего мира».

Доктор Когсвелл пожал плечами: «Все это очень интересно, похвально и дерзко, но все это связано также с большими трудностями. Например, потребуется оптимальное одновременное функционирование всех двенадцати медиумов – что в ожидаемых условиях весьма маловероятно».

«Попробуем – это все, на что мы можем рассчитывать, – отозвался Дон. – Иначе мы ничего никогда не узнáем. Может быть, такая лобовая атака позволит пробить первую брешь в стене полного неведения».

Когсвелл поглаживал подбородок: «Когда вы намерены начать?»

«Как можно скорее. Назовем это „первым экспериментом“».

 

IX

День проведения «первого эксперимента» приближался и наконец наступил. К трем часам пополудни участники стали прибывать в арендованный по такому случаю большой старый дом на окраине Орандж-Сити, по адресу Мадрон-плэйс, 26. Первыми явились члены Общества экстрасенсорных исследований, наблюдатели-психологи из местных университетов и Вивиан Холлси в сопровождении мрачноватого субъекта в темном костюме. Она представила спутника Дону и Джине, без каких-либо дополнительных разъяснений, как мистера Келсо. Слегка поколебавшись, Дон спросил: «Господин Келсо, вы – журналист?»

«В своем роде, да».

«Как правило, мы предоставляем полную свободу представителям прессы. Мы не видим никаких причин, по которым общественность не следовало бы информировать о наших успехах. Но я возражаю против сенсационной драматизации событий, потому что это нам помешает. И так уже достаточно трудно заручиться помощью чувствительных экстрасенсов в проведении наших экспериментов. Если они привлекут чрезмерное внимание – или если над ними станут насмехаться – мы просто не сможем продолжать работу».

«Я это хорошо понимаю, – ответил Келсо. – Тем не менее, сегодня я здесь нахожусь не в качестве официального наблюдателя, а просто как приятель мисс Холлси».

«В таком случае – будьте как дома».

К пяти часам стали прибывать медиумы – каждого из них отводили в отдельное помещение. Полы старого дома не были прикрыты никакими коврами, в каждой комнате находились небольшой деревянный стол, софа и кресла для медиума и наблюдателей. Кроме того, в каждой комнате был смонтирован почти незаметный микрофон, выводы которого соединялись с объединенным блоком громкоговорителей и магнитофонов в бывшей гостиной, теперь именуемой «залом управления». Дон рассматривал также возможность установки в каждой комнате телевизионной камеры замкнутой системы связи, соединенной с экраном в зале управления, но решил, что визуальное наблюдение не давало никаких существенных преимуществ, и отказался от этой идеи.

Из четырнадцати медиумов, к которым обратились Дон и его помощники, участвовать в эксперименте согласились только восемь человек. В целом они производили впечатление людей со средними умственными способностями, более или менее образованных, в возрасте от шестидесяти двух (в случае «старухи» Хогарт) до восемнадцати лет (в случае ее внука Майрона Хогарта). Майрон казался смущенным и взволнованным; старуха Хогарт позволяла себе язвительные скептические замечания. Алек Диллон – бледный, худощавый и молчаливый человек аскетической внешности – держался отстраненно. Настроение Айвали Трембат оставалось, как всегда, хрустально-искренним и безмятежным. Медиумы мало интересовались друг другом – за исключением старухи Хогарт, немедленно объявившей остальных «мошенниками». Для того, чтобы между экстрасенсами не возникали, сознательно или бессознательно, какие-нибудь трения или конфликты, Дон устроил дело так, чтобы каждого медиума содержали в изоляции от других.

По расписанию эксперимент должен был начаться в семь часов вечера, но Алек Диллон, темпераментный холостяк средних лет, стал нервничать и попросил дать ему время успокоиться и взять себя в руки. Задержка вызвала раздражение у других экстрасенсов, они стали ворчать. Эксперимент еще не начался, а уже возникла угроза срыва всего проекта. Джина и доктор Когсвелл поспешно переходили из одной комнаты в другую, извиняясь, успокаивая медиумов и стараясь разрядить обстановку.

Дон сидел в зале управления, нервно постукивая пальцами по столу и следя за сигнальной панелью, на которой горели семь индикаторов готовности. Вивиан Холлси и ее приятель Келсо тихо сидели в сторонке. Оставалось только ждать. Дон повернулся к Келсо: «Вы лично заинтересованы в таких опытах – или это профессиональное любопытство?»

«И то, и другое, – ответил Келсо. – Мне нередко приходило в голову, что телепатия, ясновидение и другие подобные явления могли бы найти полезное военное применение в стране, где позаботились бы их систематизировать».

Дон задумался: «Надо полагать. Я не рассматривал этот аспект ситуации. Но вы – не правительственный служащий?»

Келсо покачал головой: «Я работаю в редакции журнала „Лайф“. Недавно мы опубликовали сборник фотографий домов, где водятся призраки и привидения. Вы их видели?»

Дон кивнул: «Красивые фотографии».

Тянулись минуты. В семь часов двадцать пять минут Алек Диллон со вздохом опустился в глубокое кресло, готовый вызвать общающегося с ним духа сэра Джервейза Десмонда. В зале управления загорелся восьмой индикатор готовности. Дон наклонился к восьми микрофонам, каждый из которых был соединен с миниатюрным переговорным устройством, вставленным в ухо участвующего в эксперименте оператора; оператор мог подключать это устройство к громкоговорителю в комнате – или отключать громкоговоритель, что позволяло Дону передавать сигналы и указания, не отвлекая экстрасенсов.

Дон произнес: «Все готовы». Его слова услышали в восьми комнатах старого дома: «Помните, что никто из нас ничего никому не обязан. Мы это делаем для развлечения. Мы не пытаемся что-нибудь доказать, не пытаемся кого-нибудь проверить – чувствуйте себя спокойно и раскованно».

Из комнаты №2 донеслось презрительное ворчание – там сидел Алек Диллон, испытывавший поэтическое отвращение к регламенту и точным научным экспериментам. «Если удастся установить надежную связь хотя бы в четырех случаях, – думал Дон Бервик, – первый эксперимент можно будет считать успешным. Да, в условиях дома номер 26 по улице Мадрон четыре контакта стали бы замечательным результатом!»

«Начинайте!» – сказал он вслух, включил магнитофоны, откинулся на спинку стула и приготовился ждать.

Из комнаты №4 послышался голос старухи Хогарт, бормотавшей «Отче наш»; в комнате №7 кто-то распевал гимн; из других громкоговорителей доносились обрывки смущенных, напряженных разговоров, шутки и жалобы.

Дон ждал. Джина подошла к столу и села рядом с ним.

«Еще минут пять или десять ничего не произойдет, – сказал Дон, повернувшись к Вивиан и Келсо. – Экстрасенсам нужно сначала погрузиться в транс».

«Есть какая-нибудь вероятность возникновения визуальных эффектов, появления эманации – чего-нибудь в таком роде? У меня камера „Кэнон Ф1“, заряженная пленкой „Три-Экс“ – с ней можно сделать мгновенный снимок черных котов, дерущихся в темном подвале».

Дон пожал плечами: «Не могу ничего предсказать. Будьте наготове, если хотите. Насколько мне известно, ни один из наших медиумов не проводил сеансы, во время которых что-либо материализовалось. Достоверные случаи материализации дýхов редки».

«А может ли дух воплотиться без помощи медиума?»

«Если ты наберешься терпения и будешь ждать достаточно долго, – сказала приятелю Вивиан, – ты сам получишь ответы на все вопросы».

Келсо мрачно усмехнулся: «Но тогда я не успею продать фотографии. Не успею даже проявить пленку… Так что же, как насчет материализации дýхов, Дон? Они когда-нибудь воплощались сами собой?»

Дон рассмеялся: «Не могу сказать, никогда не видел дýхов… Насколько мне известно – нет».

«Но призраки – судя по всему, они появляются, а потом исчезают по своей воле. И полтергейсты».

«А! – встрепенулся Дон. – Это совсем другое дело. Я говорил только о дýхах, с которыми общаются медиумы. Призраки и полтергейсты относятся к другим категориям явлений. Таким образом, существуют по меньшей мере три различных класса явлений такого порядка».

Келсо недоумевал: «Разве тут не возникает путаница? Как вы различаете эти три класса явлений?»

«Они ведут себя по-разному. Дýхи – обозначим этим термином фактических или воображаемых существ, с которыми общаются медиумы – ведут себя и мыслят примерно так, как мы ожидали бы от умершего человека, если бы он был жив. Призраки, судя по всему, не обладают собственной волей и не мыслят. Они – отпечатки сильнейших эмоциональных переживаний в парапсихологическом субстрате, проявляющиеся в определенных условиях. Каковы в точности эти условия, никто не знает. Полтергейсты – „шумные призраки“ в переводе с немецкого – невидимые проказники. Обычно они встречаются в домах, где живут дети-подростки. Вполне возможно, что полтергейст – не более чем результат бессознательного телекинеза со стороны одаренного подростка. Таковы мои предположения – но это всего лишь предположения. По-моему, полтергейсты не вписываются в рамки явлений типа дýхов и привидений».

«Слушай!» – подняла палец Джина. Из комнаты №3 доносился звонкий и четкий голос Молли Тугуд, говорившей устами Айвали Трембат.

«Привет!»

«Привет! – откликнулся сидевший в комнате №3 наблюдатель, студент по имени Том Уорд. – Как у тебя дела сегодня вечером?»

«У меня все в порядке. Кажется, мы не знакомы?»

«Нет, мы еще не встречались».

Джина подала знак Дону – в комнате №8 начинал общаться с потусторонним миром юный Майрон Хогарт; контролировавший его «дух» постукивал пальцами по столу. Почти одновременно в комнате №4 присвистнула старуха Хогарт.

«Здорово, шалунишка! – воскликнула старуха Хогарт. – Ты сегодня неплохо выглядишь – на тебе красивое розовое платьице».

«Да, мэм, – ответил тоненький голосок маленькой девочки. – Я принарядилась, потому что рада вас видеть».

«Этого любезного молодого человека зовут доктор Когсвелл», – старуха представила пожилого нейрохирурга.

«Как поживаете? – отозвался дух девочки. – А меня зовут Перль, я – негритянка из Мемфиса, штат Теннесси».

Из других громкоговорителей тоже стали доноситься звуки; внезапно «зал управления» заполнился неразберихой множества разговоров.

Джина произнесла изумленным полушепотом: «Они все установили контакт – каждый из них!»

Прошло две или три минуты. Медиумы болтали со «связными» из загробного мира – шутили, сплетничали, обменивались приветствиями, занимались бессодержательной болтовней.

Дон наклонился к микрофонам, соединенным с переговорными устройствами в ушах операторов: «А теперь – первый вопрос».

В комнате №3 Том Уорд, студент теологического колледжа, задал Молли Тугуд первый из заранее приготовленных вопросов.

«Как выглядит мир, в котором ты сейчас находишься?»

Из громкоговорителей доносились ответы разных обитателей потусторонней сферы; все они записывались на пленку.

«Второй вопрос!» – сказал Дон.

Следующий вопрос операторы задали во всех помещениях, кроме комнаты №3: «Знакома ли тебе Молли Тугуд? Можешь ли ты поговорить с ней сейчас?»

В дополнение к тому же вопросу каждый из наблюдателей, кроме того, что сидел в комнате №2, спросил: «Знаком ли ты с сэром Джервейзом Десмондом?»

Так звали «духа», с которым общался Алек Диллон; пока из семи комнат доносились ответы на дополнительный вопрос, сэр Джервейз, английский аристократ эпохи Регентства, критиковал Алека устами самого Алека, надменно и гнусаво растягивая слова. Алек Диллон, не полностью погруженный в транс, оправдывался и защищался – они продолжали браниться, пока не вмешался забавлявшийся происходящим наблюдатель.

Пока он прислушивался к этому спору, Дону казалось, что два голоса – Алека и сэра Джервейза – смешивались и говорили одновременно; магнитофонная запись должна была подтвердить или опровергнуть это впечатление. Любопытная ситуация: два голоса одновременно исходили из одной и той же гортани, с помощью одних и тех же голосовых связок! Конечно, мембрана любого громкоговорителя могла повторить этот фокус, но голосовые связки и щели гортани человека, его язык, зубы и губы составляли гораздо более сложный звуковоспроизводящий механизм, нежели вибрирующая мембрана… Дон отложил на будущее размышления по этому поводу – они отвлекали внимание от происходящего, а его внимание и так было перегружено. «Нужно сдерживаться и не слишком поддаваться изумлению», – говорил он себе. Все, что он видел и слышал, все в этой Вселенной и в любой другой вселенной должно было подчиняться какой-то логике, следовать какой-то системе закономерностей, какому-то циклу причин и следствий. Как бы ни были далеки эти причинно-следственные связи от законов классической физики и от повседневного человеческого опыта, такие закономерности неизбежно должны были существовать – значит, человеческий мозг мог их анализировать.

Фразы, доносившиеся из восьми комнат, становились бессвязными и отрывочными.

«Третий вопрос!» – объявил Дон.

В каждой из восьми комнат оператор спросил: «Как выглядит наш мир из вашего мира?» После того, как были записаны ответы на этот вопрос, оператор прибавил: «Как выглядит твой медиум?» При этом слово «медиум» оператор заменял именем подконтрольного экстрасенса.

Последовал четвертый вопрос: «Присутствует ли в вашем мире бывший президент Франклин Д. Рузвельт? Что он думает о нынешнем правительстве Соединенных Штатов?»

Пятый вопрос: «Присутствует ли в твоем мире Адольф Гитлер? Счастлив ли он? Или несчастен? Несет ли он наказание за преступления, совершенные на Земле?»

Шестой вопрос: «Приходилось ли тебе видеть Иисуса Христа? Магомета? Будду? Махатму Ганди? Приходилось ли тебе встречаться с Иосифом Сталиным?»

Последовал седьмой вопрос: «В 3244 году до Рождества Христова в Фивах, в Египте, умер писец по имени Манехе. Можешь ли ты с ним поговорить? Присутствует ли он в настоящий момент?»

Восьмой вопрос: «Считаешь ли ты себя „душой“? Или бестелесным духом? Личностью?»

Девятый вопрос: «Как ты узнаёшь о том, что твой медиум желает установить с тобой контакт? И почему ты отвечаешь?»

Десятый вопрос: «Существует ли что-нибудь на Земле, в чем ты нуждаешься? Может ли живой человек дать тебе то, в чем ты нуждаешься?»

Одиннадцатый вопрос: «Ешь ли ты, спишь ли ты? Если ты ешь, то какую пищу? Если ты спишь, то в каком помещении, в каком жилище?»

Двенадцатый вопрос: «Существует ли в твоем мире смена дня и ночи? Если существует, какое время суток в твоем мире сейчас – день или ночь?»

Тринадцатый вопрос: «Раздражают ли тебя такие вопросы? Не возражаешь ли ты против того, чтобы сообщать нам в дальнейшем другие сведения о потустороннем мире?»

 

X

«Первый эксперимент» начался в 7.25 вечера, и все восемь медиумов вступили в контакт со своими «связными» из потустороннего мира. Вопросы не всегда формулировались совершенно одинаково и не всегда задавались точно в одно и то же время. Во многих случаях «связные» многословно уклонялись от прямого ответа, что-то бессвязно бормотали, отказывались говорить или не проявляли стремления к сотрудничеству каким-либо иным образом. У операторов не было никакой возможности призвать их к порядку. Отвечая на десятый вопрос, сэр Джервейз Десмонд возмущенно покинул Алека Диллона, тут же погрузившегося в глубокий сон. После того, как был задан одиннадцатый вопрос, голос старухи Хогарт поблек и замер – она устала; маленькая Перль вежливо с ней попрощалась. После десятого вопроса связь с потусторонним миром продолжали поддерживать только Айвали Трембат, юный Майрон Хогарт, госпожа Керр (спокойная тучная женщина) и господин Боз (худощавый почтальон-негр). Эти четверо не проявляли никаких признаков усталости вплоть до тех пор, когда был задан тринадцатый вопрос и «первый эксперимент» закончился в 9.45 вечера.

Старуха Хогарт и Алек Диллон спали; вскоре к ним присоединилась и госпожа Керр. Большинство других экстрасенсов отдыхали и пили чай, кофе, пиво или коктейли.

Дон и доктор Когсвелл заходили в каждую из комнат и благодарили участников. Джина заплатила госпоже Керр, старухе Хогарт и госпоже Васеллес причитавшийся им профессиональный гонорар. Результатами эксперимента интересовался, по-видимому, только молодой Майрон Хогарт – для всех остальных происходившее было всего лишь очередным «сеансом».

К одиннадцати часам вечера в старом доме никого не осталось. Дон, Джина, Вивиан Холлси, Келсо, доктор Когсвелл и Годфри Хед, профессор математики из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, собрались в библиотеке. Царила оживленная дружеская атмосфера; «коллективный сеанс» увенчался успехом, превосходившим ожидания всех присутствовавших.

«Дон! – воскликнул доктор Когсвелл. – Мы должны прослушать магнитофонные записи и заняться кое-какими расчетами».

«Если хотите, – отозвался Дон. – Сегодня вечером еще есть время заняться первым вопросом».

Магнитофоны установили в ряд, и каждый из ответов на первый вопрос прослушали по очереди, составляя перечень важнейших элементов ответа.

Первый вопрос: «Как выглядит мир, в котором ты сейчас находишься?»

1. Кочамба: «Белоснежные равнины… золотые бастионы, сонмы Господни… сияющие в жемчужных лучах Господних… золотые башни, зеленые луга и цветущие сады, прекраснее любого земного парка, со статуями ангелов – повсюду славные, величественные просторы Царства Небесного… вдали – места для душ низшего сорта, а еще дальше – ад… Нет, ад не внизу – по меньшей мере не глубоко внизу…»

2. Сэр Джервейз Десмонд: «Что за вопрос! Сами понимаете, здесь лучшее и приятнейшее из мест – почему бы я тут оказался, если бы это было не так? У нас каждый элегантно одет – то есть джентльмены и леди, сами понимаете. Это похоже на многолюдное собрание на скачках. Лошадей, сами понимаете, здесь нет, и никто не делает ставки – к сожалению! Но здесь очень неплохо, должен признать, очень неплохо… вдали все словно растворяется в золоте и серебре, а вода отливает жемчугом. Драгоценностей, самоцветов – несметное число, просто невероятные сокровища, клянусь Зевсом-громовержцем! Все это, конечно, не для тебя, Диллон, ты ничего подобного не заслуживаешь».

3. Молли Тугуд: «Такое впечатление, что в последнее время всех интересует только это. Я уже рассказывала, но могу и повторить: здесь так же, как у вас на Земле, только гораздо красивее и приятнее. Конечно, мы можем разглядывать старые знакомые места на Земле, когда нам захочется».

4. Перль: «Что вы, госпожа Хогарт, даже не знаю, как вам рассказывать о чем-нибудь таком! Потому что здесь все лучше и чудеснее, чем можно выразить словами. Но мы здесь, наверху – мы все вас ждем, здесь все – чудесные люди, мужчины и женщины, и каждый делает то, что ему нравится. Здесь очень красиво, все такое золотое и зеленое, а далеко-далеко – лучезарный свет Господень, и Его чудесный город».

5. Мари Козар: (не ответила).

6. Лула: «Здесь просто замечательно, дорогая моя! Тебе тут понравится, я уверена. Здесь все ходят, окруженные сферами света, и чем замечательнее человек, тем ярче его сфера. И здесь великолепные дворцы и потрясающие восходы и закаты, распускающие разноцветные радужные лучи по всему небу, как павлиньи хвосты!» (Ответ на дополнительный вопрос: «Как одеты самые замечательные люди?» – «Как они одеты? Да так, как всегда были одеты. Наполеон ходит в треуголке и в белых лосинах, а Джордж Вашингтон – в напудренном парике, выглядит точно так же, как на портрете». )

7. Доктор Гордон Хэйзелвуд: (неразборчивый ответ).

8. Лью Ветцель: «Трудно сказать, потому что здесь все как в тумане. Куда ни посмотришь, везде дворцы и большие здания – но они будто растворяются в дымке. Когда я впервые здесь оказался, все было по-другому: не было никаких небоскребов, все выглядело скорее по-французски. А теперь здесь полно громадных зданий из стали и стекла, все такое прямолинейное…»

Когда слушатели составили перечень ответов на первый вопрос, уже было два часа ночи. Дон вздохнул и открыл банку пива: «Посмотрим… Что у нас получилось?»

Годфри Хед просматривал список: «Возникает впечатление, что все респонденты рассматривают свой мир как сияющую, прекрасную страну, полную дворцов и золотых башен, между которыми разгуливают люди в роскошных нарядах».

«Многие говорят о тумане, о радужной дымке, – заметил доктор Когсвелл. – Горизонты растворяются вдали – а вот здесь Лула говорит, что небеса напоминают распустившийся павлиний хвост».

«Лула упомянула еще об одном обстоятельстве, – сказал Дон. – По ее словам, люди ходят, окруженные сферами света, и чем замечательнее человек, тем ярче его сфера».

«Замечательных людей там полным-полно на каждом углу, – задумчиво произнесла Джина. – Тем не менее странно, что у них такие разные способы восприятия потустороннего мира. По меньшей мере несмотря на то, что их описания сходны, каждое чем-то отличается от остальных».

«Что ж, – отозвался Годфри Хед, – не следует понимать их буквально. Нужно допустить, что каждая персона подсознательно окрашивает окружающую среду, придает ей тот или иной характер в соответствии с индивидуальными представлениями, а с нашей точки зрения остается только согласовать описания, выявляя наименьший общий знаменатель – если можно так выразиться».

Дон постукивал пальцами по жестяной банке: «Не уверен, что могу с вами полностью согласиться. Не думаю, что полезно выбирать только последовательно согласующиеся в чем-то ответы. Если мы будем игнорировать то, что нам кажется нелогичным или несообразным, мы ничего не поймем, мы просто будем создавать свою собственную картину загробной жизни, а не ту, которую на самом деле описывают „связные“ медиумов».

«Как насчет „небоскребов“ Ветцеля и упомянутых им прямолинейных форм? Кстати, кто такой Лью Ветцель? Я где-то слышал это имя».

«Персонаж из романа „Зверобой“ Джеймса Фенимора Купера, насколько я помню».

Профессор Хед откинулся на спинку стула: «Это обстоятельство заслуживает особого внимания. Каким образом у персонажа из книги может быть душа? Совершенно невероятно!» Взглянув на доктора Когсвелла, он прибавил: «Вы уверены, что этот юнец нас не надувает?»

«Совершенно уверен».

«Возможно, под давлением обстоятельств, чувствуя, что он конкурирует с другими…»

«Нет, – покачал головой Когсвелл. – Я слышал его беседы с Ветцелем по меньшей мере шесть раз».

«И он знает, что говорит с персонажем из романа?»

«Знает. Я его спрашивал об этом. По словам Майрона, кто бы ни был этот персонаж – он там, в потустороннем мире, и сам себя представляет только как Ветцеля».

«Конечно, Фенимор Купер мог взять этого персонажа из реальной жизни», – заметила Джина.

«Да, возможно. По сути дела, весьма вероятно!»

«Но что вы думаете о его хромированных небоскребах? – воскликнул профессор Хед. – Должны же мы все-таки проявлять какую-то разборчивость!»

«Мы должны соблюдать исключительную осторожность, – настаивал Дон Бервик. – Нельзя отбрасывать те или иные элементы данных только потому, что они не соответствуют другим или не согласуются с какими-то нашими предрассуждениями».

«Но все респонденты не могут быть правы, если они противоречат друг другу! – протестовал профессор Хед. – В конце концов мы должны принять решение и согласовать какие-то разумные критерии отбора!»

«Они могут находиться в различных областях потустороннего мира. С моей точки зрения тот факт, что Ветцель упомянул о небоскребах, имеет огромное значение. Это может свидетельствовать о том, что потусторонний мир изменяется по мере изменения нашего мира».

«Или каким-то образом отображает наш мир», – прибавила Джина.

«Или весь этот „потусторонний мир“ и все эти „связные“ – не более чем порождения подсознания медиумов».

Дон кивнул: «Несомненно, в этом и заключается наша основная проблема. Следующий вопрос должен был пролить какой-то свет на возможность ее решения».

Джина прочитала второй вопрос: «Знакома ли тебе Молли Тугуд? Знаком ли ты с сэром Джервейзом Десмондом?»

«Все равно неопределенность остается, – заметил Дон, – даже в том случае, если все они положительно ответили на этот вопрос, даже если они смогли последовательно описать Молли и сэра Джервейза – хотя бы потому, что может существовать телепатическая связь между медиумами».

«Конечно, таково было бы вполне разумное объяснение», – согласился Годфри Хед.

«Насколько я помню, – продолжал Дон, – второй вопрос не позволил нам получить существенную информацию. Никто из респондентов не состоит в близком знакомстве с другими… – он взглянул на часы. – Уже поздно… Не пора ли нам выспаться?»

Хед и Когсвелл согласились с ним и поднялись на ноги.

«Кстати, – сказал Хед, – вы слышали выступление „воинствующего проповедника“ в лекционном зале Орандж-Сити?»

«Меня там не было, – отозвался Когсвелл. – А почему вы спрашиваете?»

«Наш политолог, Дилл, повел меня послушать эту проповедь. Дилл встревожен. По его мнению, Хью Бронни – опаснейший феномен, нарождающийся американский Гитлер. Без всякого сомнения, Бронни умеет внушать, у него хорошо подвешен язык. Но я упомянул о нем только потому, что Бронни нападает на „вдохновленных дьяволом ученых, валяющих дурака и сующих нос в Божьи дела“! По словам Бронни, эти ученые пытаются создать жизнь в лабораторных колбах; кроме того, они надеются протащить грешников в Царство Небесное. Бронни считает, что такие организации, как Фонд парапсихологических исследований, должны быть распущены – если потребуется, принудительно. Причем это не пустые слова – он намерен этого добиться».

Плечи Джины опустились: «Он упоминал нас? По имени?»

«О да! По сути дела, он уделил особое внимание Фонду парапсихологических исследований».

«Можно ли рассматривать какие-либо его утверждения как клевету?» – как бы между прочим поинтересовался Дон Бервик.

«Он назвал вас „ученым-безбожником, вступившим в сговор с Сатаной“. Если вам удастся продемонстрировать, что Бронни руководствовался злонамеренными побуждениями и нанес ущерб вашей репутации, вы можете вчинить ему иск».

«При этом, надо полагать, в первую очередь мне придется доказывать, что я не вступил в сговор с Сатаной», – горестно заметил Дон.

«Может быть, нам следует привести в суд нашу компанию экстрасенсов, – предложил доктор Когсвелл, – чтобы они материализовали Сатану в качестве свидетеля».

«Показания свидетеля принимаются к рассмотрению после того, как он приносит присягу, положив руку на Библию. В случае Сатаны с этим могут возникнуть затруднения», – посетовал Дон.

«Вот такие дела, – вздохнул профессор Хед. – Спокойной ночи!»

Келсо, Вивиан Холлси и доктор Когсвелл тоже попрощались с Бервиками.

Повернувшись к Джине, Дон взял ее за руки: «Ты устала?»

«Да. Но не настолько, чтобы…» – она замолчала, глядя куда-то за спину мужа.

Дон оглянулся: «В чем дело?»

«Там кто-то был – снаружи, за окном».

Дон подбежал к двери, распахнул ее, вышел на крыльцо. Джина вышла вслед за ним.

Дон спросил: «Ты его узнала?»

«Да. Мне показалось, что там стоял…» – она на закончила.

«Хью?»

Джина прижалась к плечу мужа: «Дональд, я его боюсь…»

Дон слегка повысил голос: «Хью! Зачем ты прячешься – где бы ты ни прятался? Выходи!»

Из темноты на гравийную дорожку выступила высокая фигура. Желтоватый свет уличного фонаря озарил огромное угловатое лицо – глубокие тени чернели в глазницах и впадинах под скулами.

Джина резко спросила: «Почему бы тебе не нажать кнопку дверного звонка, Хью? Зачем ты заглядываешь в окна?»

«Ты прекрасно знаешь, почему, – ответил Хью. – Хотел убедиться своими глазами в том, что тут происходит».

«И ты заметил что-нибудь достойное внимания?» – спросил Дон.

«Я видел, как отсюда выходили ваши злонамеренные сообщники».

Дон тихо произнес тоном сухим и резким, как наждачная бумага: «Говорят, ты проклинал нас с трибуны».

«Я проповедовал Слово Божие в силу своего разумения».

Несколько секунд Дон изучал физиономию проповедника, после чего растянул губы в презрительной усмешке: «Не знаю, кто ты на самом деле, Хью – опьяненный жаждой власти ханжа или просто дурак. Одно не подлежит сомнению – ты не христианин!»

Хью уставился на Дона глазами, сверкнувшими, как лужицы расплавленного голубого стекла, и возразил назидательным басом: «Я – христианский проповедник. Я иду по стези спасения, указанной Господом. И никакой ухмыляющийся атеист, вроде тебя, не заставит меня свернуть с этой стези».

Дон пожал плечами и повернулся, чтобы зайти в дом.

«Подожди-ка!» – хрипло приказал ему Хью.

«Чего мне ждать?»

«Ты только что оскорбил меня. Ты подверг меня поношению. Ты отрицаешь мое христианство…»

«Иисус Христос учил милосердию, братству всех людей. Ты не христианин. Ты демагог и подстрекатель. Торговец ненавистью».

Теперь усмехнулся Хью – точнее, его лицо скорчилось в напряженной гримасе, обнажившей длинные желтые зубы. «Ты еще об этом пожалеешь!» – коротко обронил он и развернулся на каблуках. Его шаги заскрипели на гравии.

Дон повернулся к Джине: «Нам пора домой».

 

XI

Вместо того, однако, чтобы ехать домой, Дон и Джина повернули в пустыню по дороге, проходившей мимо Индейского холма. Джина взглянула в сторону невидимого в ночи дома Фрилоков. Дон притормозил: «Не желаешь ли туда подняться и поохотиться на призраков?» – с натянутой веселостью спросил он.

«Нет уж, спасибо!» – решительно ответила Джина.

«Боишься?»

«Нет, больше не боюсь. Я не боюсь призраков, но атмосфера в этом доме… – она схватила Дона за руку. – Почему бы мне там не нравилось? В конце концов, именно там я решила выйти за тебя замуж».

Дон горестно рассмеялся: «Ты, наверное, думала, что подцепила нормального, приятного будущего директора компании».

«О нет! – откликнулась Джина. – То есть, ты был достаточно приятным и, в общем и в целом, нормальным молодым человеком, но я уже тогда понимала, что ты никогда не погрузишься в безопасную рутину повседневной службы».

«Разве ты не решила меня забыть, когда поступило преждевременное сообщение о моей смерти?»

«В каком-то смысле… Но я почему-то не верила. Чувствовала, что ты появишься».

«Что ж, твои предчувствия оправдались… Хотя я провел три года, о которых лучше не вспоминать. Кажется, я был тогда не в своем уме… Ммф!»

«Что такое?»

«У меня уже вылетели из головы все русские и китайские выражения, которые я так старательно запоминал. Теперь я не смог бы, наверное, попросить по-русски стакан воды».

Он повернули на боковую дорогу, проехали километра три по темной пустыне, остановились и вышли из машины.

Наступила ясная, тихая ночь; в небе мерцали созвездия, в воздухе терпко пахло полынью и креозотовым кустарником.

«Нам давно пора спать», – заметил Дон.

«Знаю, – Джина прижалась к нему. – Но сейчас я не смогла бы заснуть… После всего, что сегодня случилось, – она взглянула на небо. – Смотри, Дон! Сколько звезд! А за ними – галактики, все дальше и дальше, без конца… Может ли потусторонний мир быть таким же огромным, как наш?»

Дон покачал головой: «Придется задать этот вопрос во время следующего сеанса».

«И где этот потусторонний мир, Дон? В нашем воображении? Или везде вокруг нас? Где-нибудь в другом измерении?»

«Мы можем только догадываться. Не думаю, однако, что это воображаемый мир, или что существует множество других измерений. По крайней мере измерений, формально или математически связанных с нашим».

«Но этот мир существует – а значит, он где-то существует, как заявил знаменитый исследователь оккультных явлений, профессор Дональд Бервик!» Улыбнувшись, Джина взглянула Дону в лицо.

«Верно! Где именно он существует? Вот в чем вопрос. Возможно, для того, чтобы это узнать, нам придется там побывать».

Джина повернулась к нему и с притворной строгостью подняла брови: «Имейте в виду, господин Бервик: мне не хотелось бы заниматься слишком рискованными экспериментами. Например, умирать раньше времени ради того, чтобы докопаться до истины».

Дон рассмеялся: «Нет, пока что я не собираюсь умирать». Он поцеловал ее: «Жить гораздо приятнее… Может быть, однако, существует какой-то способ пройтись на цыпочках по границе между двумя мирами, если можно так выразиться. В состоянии полного ступора или бессознательно. Даже во сне».

«Дональд! – воскликнула Джина. – Сны! Неужели ты думаешь…»

Дон рассмеялся: «Это было бы забавно, не правда ли? Если бы каждую ночь каждый из нас совершал небольшую экскурсию в потусторонний мир? Нельзя сказать, что это невозможно или немыслимо… Мир снов, несомненно – внутренний мир подсознания. Он существует, он ощутим – в нем мы слышим и видим, даже чувствуем запахи и вкус. Но сны… – Дон задумался и рассмеялся. – Я хотел сказать, что сны – порождения индивидуального опыта и памяти, что они не могут иметь отношения к потустороннему миру… Но потом я вспомнил ответы дýхов на первый вопрос».

Джина взяла его за плечи и слегка встряхнула: «Если потусторонний мир и мир снов – одно и то же, я не хочу, чтобы ты туда уходил. Потому что там случаются ужасные вещи».

«Конечно! Но мы просыпаемся каждое утро, целые и невредимые – не правда ли? Не уверен, однако, что мир снов можно уподобить загробному миру. Сны бывают самые разные, и в них все быстро изменяется».

«Откуда ты знаешь, что в потустороннем мире не бывает таких же изменений?»

«У нас есть ответы дýхов на первый вопрос. И другие сведения, в книгах Эдди, Стюарта Эдварда Уайта, Фрэнка Мэйсона. Эти авторы – точнее, дýхи, с которыми они связывались – описывают загробный мир как своего рода Утопию – он прекраснее, величественнее, радостнее нашего».

Джина кивнула: «Это согласуется, более или менее, с тем, что мы слышали сегодня».

«Более или менее. Но заметны и различия. Весьма любопытные различия, – Дон взял Джину за руку; они стали медленно прогуливаться по бледной полосе ночной дороги. – Авторы упомянутых книг – разумные и добросовестные люди, они пытались сохранять объективность. Бетти Стюарта Эдварда Уайта, доктор Макдональд Мэйсона, дух, с которым говорил Эдди – не помню, как его звали, какой-то преподобный священник – все они отзывались о потустороннем мире в сходных выражениях, но между их отчетами были кое-какие расхождения. В частности, они по-разному представляли себе причины и способы загробного существования».

«Судя по всему, следует учитывать предрасположенности медиума, его „связного“ и даже автора как такового».

Дон согласился: «И еще одно соображение. Подумай о том, как свойства потустороннего мира согласуются с развитием современных наук – они никогда не опережают наши представления, хотя иногда отстают от них. Например, дух доктора Макдональда просили прописать лекарство для его медиума, Биба Такера. Он порекомендовал травы, неизвестные в то время, когда проводился сеанс, но применявшиеся за шестьдесят лет до того. Тем не менее, когда в 1920 году Мэйсон спросил его о природе электричества, доктор Макдональд ответил в современных терминах – назвал электромагнетизм одним из проявлений атомной энергии. Это непоследовательно и неубедительно, если допустить, что доктор Макдональд на самом деле был духом умершего человека».

Они остановились. Дон подобрал камешек и швырнул его в темноту: «Если же предположить, что доктор Макдональд – плод воображения автора, господина Мэйсона, медиума Биба Такера и других членов конкретной группы спиритов, все становится гораздо более доступным пониманию».

«То есть, по-твоему, доктор Макдональд был иллюзией – а Молли Тугуд и другие дýхи тоже иллюзорны?»

«Нет. Думаю, что они вполне реальны. По сути дела, я всего лишь выдвигаю гипотезы. Может быть, эти существа созданы, пробуждены к жизни воображением, так сказать… Может быть, именно поэтому вообще появляются призраки, привидения и дýхи. Как только в них начинает верить достаточно большое число людей, они становятся реальными».

Джина молчала – она сомневалась. Дон обнял ее за талию: «Тебе это не нравится, а?» Они стали возвращаться к машине.

«Нет, – сказала Джина. – Твоя гипотеза слишком многого не объясняет. Например, проявления свободной воли. Такие, как слова моего отца. Он сам рекомендовал нам продолжать бурение скважины».

Дон кивнул: «Верно. С другой стороны, однако, учитывай Лью Ветцеля, „связного“ юного Майрона Хогарта. Насколько нам известно, Ветцель существовал только как вымышленный персонаж. Вспомни истории о призраках – о волочащих звенящие цепи привидениях, о женщинах, разгуливающих в саванах, о светящихся монахах, держащих свои головы в руках. Не разумно ли предположить, что они – бесплотно овеществленные порождения человеческих умов? Это вполне возможно».

«Кто бы ни были эти призраки, – отозвалась Джина, – на самом деле я не хотела бы их видеть… Должна признаться, что, несмотря на храбрые заявления, по меньшей мере в двух случаях из трех я просто трясусь от страха… Наверное, нам следует все-таки вернуться домой».

«Тебе холодно?»

«Прохладно… Но это не воздух… Иногда меня пугает то, чем мы занимаемся. Все это полностью оторвано от так называемой нормальной жизни. И все это так тесно связано со смертью. А мне не нравится смерть, Дон».

Он поцеловал ее: «Мне тоже… Поедем домой».

 

XII

На следующий день, в восемь часов вечера, Дон Бервик, Джина, доктор Когсвелл, Келсо, Годфри Хед и Ховард Раковский собрались в доме 26 по улице Мадрон. Когсвелл представил Раковского, еще одного члена Общества психических исследований, приехавшего из Сан-Франциско – приземистого смуглого человека лет сорока пяти, упругого и подвижного, как мячик для игры в теннис. Дон поинтересовался мнением Раковского о теориях, объяснявших спиритические явления – он задавал такой же вопрос почти всем, кто интересовался подобными вещами.

Раковский пожал плечами: «Я видел столько всего, что нахожусь в замешательстве. Девяносто пять процентов таких явлений – шарлатанство. Но остающиеся фактическими пять процентов… – Раковский покачал головой. – Надо полагать, я предпочитаю называть вещи своими именами: общение с душами умерших возможно».

Дон кивнул: «По складу характера и происхождению я – практичный шотландец. Я был настроен скептически, пока не стал свидетелем явления, буквально заставившего меня стучать зубами. Точнее говоря, заставившего нас стучать зубами. Однажды вечером мы с Джиной увидели весьма замечательного пламенного призрака. Меня это поразило настолько, что я изучил кое-какую литературу, посвященную призракам. И нашел множество добросовестных отчетов – ни одно из этих явлений, однако, не наблюдалось в условиях, которые научный исследователь назвал бы экспериментальными. Поэтому наш вчерашний эксперимент – первая попытка применить научный подход».

«Вам повезло, – заметил Раковский. – Настоящий медиум – большая редкость».

«Не говоря уже о склонных к сотрудничеству дýхах», – прибавил Когсвелл.

«Мы добились кое-каких успехов, – кивнул Дон, – хотя все еще, строго говоря, ничего не доказали».

Келсо моргнул: «Невозможно отрицать, однако, что вы доказали существование загробной жизни – в какой-то форме!»

«Боюсь, что это не так, – возразил Дон. – На самом деле я хотел бы, чтобы никто не делал таких преждевременных заявлений. Каждый любитель, интересующийся парапсихологией и обнаруживший то или иное явление, которое можно истолковать как свидетельство существования загробной жизни, считает, что нашел окончательное доказательство и продемонстрировал реальность потустороннего мира. Его нисколько не беспокоит необходимость подтверждения результатов эксперимента, а даже если он сознает такую необходимость, он истолковывает полученные результаты так, чтобы согласовались с тем, во что он хочет верить».

Раковский поднял черные брови: «Значит, у вас остались сомнения?»

«Я не считаю, что нам удалось что-либо доказать, – ответил Дон. – И не буду так считать, пока остаются альтернативные, не менее последовательные гипотезы».

«Гипотез пруд пруди, и мне не раз приходилось иметь с ними дело, – сказал Раковский. – Но в общем и в целом проще всего постулировать существование загробной жизни. Особенно учитывая тот факт, – прибавил Раковский, с наигранной таинственностью посмотрев по сторонам так, словно не хотел, чтобы его подслушали, – что все мы хотим в верить в загробную жизнь. В том числе господин Бервик».

Дон кивнул: «В том числе я». Повернувшись к магнитофонам, он сказал: «Надеюсь, сегодняшний анализ записей позволит мне предложить вашему вниманию очередную гипотезу». Взглянув на список, он прочитал вслух: «Вопрос третий: „Как выглядит наш мир из вашего мира?“»

Бервик включил магнитофон №1. Послышался голос наблюдателя, задающего вопрос; ему ответил звучный бас Кочамбы, отличавшийся от сухого хрипловатого говорка Кенворда Боза, как мед от уксуса: «Мы оставили ваш мир позади. Мы радуемся тому, что мы здесь, у апостольских ног». Кочамба больше ничего не сказал.

«А теперь номер второй, – объявил Дон, – сэр Джервейз Десмонд!»

«Ваш мир? – изумленно и презрительно протянул сэр Джервейз. – Что ж, должен признаться, я покинул его без оглядки. Надо полагать, он все еще существует – но уверяю тебя, любезнейший, он не вызывает у меня ни малейшего интереса. Как ты выглядишь? Здесь ты застал меня врасплох. У меня даже в мыслях не было на тебя посмотреть… Взглянем, однако… У тебя отвратительная внешность. Ты похож на полудохлую ящерицу».

Молли, говорившая устами Айвали Трембат, вела себя дружелюбнее: «Что за вопрос? Ваш мир выглядит таким, каким он был всегда. И Айвали тоже – конечно, я слышу ее голос, он мне нравится; он доносится до меня вместе с другими вибрациями – кажется, так это называется? – и вдруг оказывается, что я разговариваю с совершенно незнакомыми людьми».

Все ответы на третий вопрос были примерно того же характера.

Дон вкратце повторил вслух четвертый вопрос: «Присутствует ли в вашем мире Франклин Д. Рузвельт? Можешь ли ты с ним встретиться? И что он думает о нынешнем правительстве?» Взглянув на лица окружающих, Дон прибавил: «Мы задали этот вопрос по очевидной причине. Мы хотим узнать, могут ли несколько дýхов одновременно связываться с одним и тем же человеком – и, если это возможно, будут ли одинаковыми их отзывы об этом человеке».

«Этим все еще ничего не доказывается, – заметил Годфри Хед. – Ничего нельзя доказать, пока не будет исключена возможность телепатии. А ее исключить очень трудно, если не невозможно».

Когсвелл рассмеялся: «Если нам когда-нибудь удастся получить удовлетворяющее вас свидетельство, мы почувствуем, наконец, что у нас появилась надежная почва под ногами».

Хед настаивал: «Мы не можем притворяться учеными и в то же время предаваться мистицизму».

«Согласен, целиком и полностью!» – торжественно заверил его Когсвелл.

«В данный момент ваше возражение невозможно опровергнуть, – сказал Дон Бервик. – Тем не менее – послушаем, что скажут респонденты…»

Он стал поочередно включать магнитофоны. Ответы дýхов были невразумительны. Сэр Джервейз Десмонд обругал Алека Диллона за дерзость; другие «связные» что-то неразборчиво бормотали. Уравновешенная Молли Тугуд заявила устами Айвали Трембат, что несколько раз видела Рузвельта поодаль, в черном плаще, и что, как правило, он сидел за столом или в кресле.

«Он все еще инвалид?» – спросил наблюдатель.

«Это замечательный человек, – ответила Молли, – сильный и здоровый».

Никто из «связных» не смог поделиться мнением Рузвельта о нынешнем правительстве США и не проявил никакого желания спрашивать его об этом.

Были воспроизведены остальные звукозаписи; исследователи отсортировали полученные данные. Работа за столом, уставленным банками из-под пива и заполненными до отказа пепельницами, закончилась уже после полуночи.

Откинувшись на спинку стула, Дон устало подвел итоги: «В общих чертах, вот что у нас получается. Присутствует ли Гитлер в потустороннем мире? Да, присутствует. По словам двух респондентов, он появляется в виде хорошо заметной, вполне материальной фигуры. Кочамба говорит, что Гитлер пребывает в старом добром аду. Ветцель сообщает, что Гитлер бродит по окраинам загробного мира, как потерянная душа».

«Противоречие!» – пробормотал Хед.

«Если только он не проводит часть времени в аду и не бродит по закоулкам в перерывах, – заметил Раковский. – Что вполне возможно».

Дон продолжал: «Вопрос шестой: о родоначальниках религий. Иисуса иногда видят в слепящем, сияющем ореоле, а иногда как человека впечатляющей внешности. Он мудр, добр, наделяет других своей мудростью и добротой. Магомет и Будда также присутствуют в потустороннем мире; они выглядят и ведут себя примерно так же, как Иисус. Ганди производит сходное впечатление. Главарь воинствующих атеистов, Сталин, судя по всему, является в двух ипостасях: одна достаточно благонравна, другая – исчадие зла. Благонравная ипостась, согласно обрывочным сведениям, предоставленным малолетней Перлью, словно исчезает и растворяется, тогда как порождение зла становится все более плотным и материальным. По всей видимости Сталин, так же как Гитлер, подвергается наказанию, – Дон обвел взглядом присутствующих. – Я считаю это обстоятельство немаловажным. По существу, оно, вместе с ответами на следующий вопрос, подтверждает справедливость давно появившегося у меня подозрения…»

Раковский, Когсвелл, Хед и Келсо вопросительно подняли глаза; Джина слегка усмехнулась, наклонившись над банкой с пивом.

«Подозрение?»

«У меня сформировалась гипотеза по поводу загробной жизни, и я скоро поделюсь с вами этой гипотезой».

«Гипотезам грош цена!» – заявил Раковский.

«Возможен решающий эксперимент, позволяющий однозначно подтвердить или опровергнуть мою гипотезу. Что ж, продолжим. Древнеегипетский писец. Никто его не знает. Никто не может с ним связаться – если проигнорировать расплывчатые и довольно-таки легкомысленные замечания Лулы.

Восьмой вопрос позабавил тех, кто соблаговолил на него ответить. «Конечно, мы – личности! Такие же, как вы!»

Девятый вопрос: «Как ты узнаёшь, что медиум желает установить с тобой контакт?» Доктор Гордон Хэйзелвуд, Молли и Перль утверждают, что слышат, как их зовут по имени – или нечто в этом роде. Сэр Джервейз просто знает, что с ним желают побеседовать».

«Высокомерный сукин сын!»

«Десятый вопрос: нет, они ни в чем не нуждаются и ничего от нас не хотят». Дон бегло просматривал список ответов.

«Одиннадцатый вопрос. Теперь респонденты начинают «отключаться». Приходится полагаться в основном на ответы Молли и Ветцеля. Они говорят, что отдыхают, спят и живут в домах. Молли живет в старом фермерском доме на ранчо; Ветцель живет в деревянной избе, а иногда ночует в палатке у костра, в лесу. То есть, по всей видимости, они живут примерно так же, как жили на Земле. Еда их мало интересует – они редко едят, хотя, судя по всему, время от времени угощаются. По поводу физиологических функций внятных ответов нет… Перль хихикает, а Молли шокирована и оскорблена.

По двенадцатому вопросу респонденты расходятся. Надо полагать, в потустороннем мире существуют и темнота, и свет. Молли говорит, что в ее мире никогда не кончается день. Ветцель утверждает, что день сменяется ночью, после чего снова наступает день. Мари Козар сообщает, что в ее мире установилось нечто вроде бесконечного вечера.

На тринадцатый вопрос – «Раздражают ли тебя такие вопросы? Не возражаешь ли ты против того, чтобы сообщать в дальнейшем другие сведения о потустороннем мире?» – мы не получили однозначного ответа. Молли не возражает и готова нам помогать. Ветцель не хочет, чтобы его беспокоили. Кочамба считает, что наше любопытство неуместно».

«Жаль, что Джоанна Хоу – недостаточно эффективный медиум, – проворчал Когсвелл. – Мы могли бы многое узнать у Хэйзелвуда. Он – самый образованный из доступных дýхов».

Дон бросил на стол лист, содержавший сводку ответов: «Вот и все».

«В общем и в целом, – многозначительно заключил Когсвелл, – удалось получить впечатляющую массу информации. Нам исключительно повезло».

Раковский хмыкнул: «Но мы не узнали ничего нового… Не наблюдаются ни убедительное соответствие ответов, ни расхождение, позволяющее сделать окончательные выводы».

«Как вам сказать… – Дон задумался. – У меня нет такого опыта, как у вас, я новичок в этой области. Может быть, это мой недостаток – а может быть, своего рода преимущество. Мне кажется, что мы накопили разнообразный существенный материал – допуская, конечно, что медиумы добросовестны».

Когсвелл терпеливо выслушал его, Хед пожал плечами. Раковский сказал: «О какой гипотезе вы упомянули?»

Дон устроился на стуле поудобнее, переводя взгляд с одного лица на другое: «Вы все, конечно же, знакомы с работами Юнга?»

«Конечно!» – отозвался доктор Когсвелл.

«И вам знакомо понятие „коллективного подсознания“».

«Да».

«Юнг пользуется этим термином, когда описывает запас используемых людьми идей и символов. Я хотел бы расширить это понятие, включив в него все человеческие мысли, воспоминания, идеалы и эмоции».

«Как вам угодно, – отозвался Раковский. – В конце концов, это ваша гипотеза».

«Я допускаю, – сказал Дон, – что так называемая „загробная жизнь“ – не что иное, как коллективное подсознание всей человеческой расы».

 

XIII

На лицах присутствующих отразились различные реакции. Годфри Хед задумчиво поглаживал подбородок; Раковский слегка рассерженно моргал; пухлые губы Когсвелла скептически покривились; Келсо выглядел мрачновато и разочарованно.

«В таком случае вы недвусмысленно допускаете, что независимая загробная жизнь не существует!» – заключил Раковский.

Дон усмехнулся: «Я не ожидал аплодисментов».

Когсвелл обиженно произнес: «Ваша теория, в сущности, нелогична».

Усмешка Дона стала несколько натянутой: «Моя теория позволяет объяснить спиритуалистические явления, не прибегая к допущению бессмертия личности. Разве это не логично? Что мы пытаемся сделать? Обмануть себя? Или докопаться до истины независимо от того, насколько безрадостной она может оказаться?»

«Мы хотим узнать правду, разумеется! – отозвался Раковский. – Но пока что…»

Когсвелл прервал его: «Я продолжаю считать, что наилучшим объяснением является простейшее – таков, по меньшей мере, общепринятый принцип, а следовательно…»

Хед потерял терпение: «Давайте выслушаем господина Бервика до конца!»

Все не слишком дружелюбно повернулись к Дону.

Дон рассмеялся: «Любая теория, не позволяющая доказать существование загробной жизни, обречена навлечь на себя безжалостную критику. Все присутствующие неспособны проглотить и переварить наживку религиозной догмы – но при этом мы всё еще хотим верить в загробную жизнь. Именно поэтому мы занимаемся исследованиями такого рода. Мы пытаемся нечто доказать самим себе, а не опровергнуть какой-либо предрассудок. Сохранять беспристрастность очень трудно. Но если мы не будем беспристрастны, если мы не преодолеем внутренние позывы, мы не сможем называть себя учеными. Мы останемся мистиками».

«Продолжайте! – пробурчал Раковский. – Неплохо было бы познакомиться с более подробным обоснованием вашей теории».

«Наверное, ее лучше было бы называть гипотезой. Я делаю минимальное количество допущений, применяя по отношению к сверхъестественным явлениям те критерии, которые используются научными специалистами в других, традиционных областях. Мы не нуждаемся в оккультных предрассуждениях по поводу „смысла жизни“, „предопределенной цели эволюции“ или „бесконечности непознаваемого“. Мы можем подходить к поставленной задаче достойно – подобно тому, как уверенный в себе и уравновешенный исследователь объективно систематизирует множество полученных данных, а не так, как ведет себя смиренный приверженец мистической догмы, надеющийся на случайное „откровение“ или „разоблачение тайн“».

«Хорошо сказано! – проворчал Когсвелл. – Продолжайте».

«Одну минуту! – вмешался Годфри Хед. – Хотел бы сказать, что целиком и полностью согласен с господином Бервиком в одном отношении. Мне пришлось прочесть множество книг и статей, посвященных парапсихологическим явлениям, и во многих случаях я находил эти материалы тошнотворными. Существа из потустороннего мира постоянно выступают с высокопарными наставлениями типа „мне не позволено поведать больше, чем было сказано“ или „ты не готов постигнуть высшие истины“ или „ты все еще не переступил порог познания“… У меня всегда вызывал удивление и возмущение тот факт, что, будучи хранителями якобы неведомых истин, эти существа отказываются делиться своими знаниями».

«Бетти Уайт дала описание того, что называла „неограниченной вселенной“», – заметил Раковский.

Хед кивнул: «Совершенно верно – но при этом она использовала нарочито усложненную терминологию и принципы, которые, как она заверила господина Уайта, с огромным трудом поддавались пониманию – причем господин Уайт не преминул послушно подтвердить непостижимость этих принципов. А на самом деле они не так уж непостижимы. Когда господин Уайт задавал вопросы о вещах, которые, по мнению Бетти, ему не следовало знать, она упрекала его и советовала не отклоняться от обсуждаемой темы… Прошу меня извинить за отступление. Но для спиритуалистических текстов характерны недосказанности, всегда приводившие меня в отчаяние».

Дон рассмеялся: «Хорошо вас понимаю! Но продолжим, однако. Что содержится в коллективном подсознании? Прежде всего – фактическая современная действительность: наши города, автомобили, самолеты, злободневные знаменитости. Во-вторых, воображаемые места и сцены, удаленные во времени, а также более или менее знакомые всем нам представления – о Царстве Небесном, о преисподней, о сказочных странах, об Изумрудном городе, о Древней Греции и Древнем Риме, о Таити, Париже, Москве и Северном полюсе. В-третьих, исторические знаменитости – точнее, стереотипные представления о них: Джордж Вашингтон с портрета работы Гилберта Стюарта, Авраам Линкольн, такой, каким он изображен на банкноте – однодолларовой или пятидолларовой? Не помню. В-четвертых – концепции, условности, символы расового подсознания, существенно отличающегося от коллективного общечеловеческого. Естественно, подсознание белых американцев – часть общего коллективного подсознания кавказской расы. В свою очередь, оно состоит из элементов меньшего объема. Подсознание калифорнийцев отличается от подсознания жителей Невады. Подсознание горожан Сан-Франциско отличается от подсознания жителей Лос-Анджелеса. Подсознание нас шестерых отличается от подсознания шести соседей. Таким образом, мы имеем дело с узорчатым ковром, сотканным из переплетающихся элементов. Издали оно выглядит однородным – коллективное подсознание рода человеческого. Чем внимательнее мы его рассматриваем, однако, тем более разнообразным оно становится – до тех пор, пока мы не сосредоточиваем внимание на подсознании индивидуального человека. Как только индивидуальный человек узнаёт о существовании той или иной личности, представление об этой личности занимает место в его подсознании. Чем больше людей осведомлены об этой личности, тем сильнее их ощущения, относящиеся к этой личности, тем ярче их коллективное представление о ней.

Частью коллективного подсознания становятся воображаемые явления – такие, как представления о призраках и феях. Суеверия и предрассудки усиливают эти представления до тех пор, пока, наконец, в определенных условиях даже тот, кто не подвержен влиянию суеверий, начинает видеть подобные воображаемые явления.

Когда человек умирает, яркое представление о его личности остается в умах близких и друзей. Их привязанность к этому человеку, в сочетании с верой в загробную жизнь, придает существенность памяти о нем, он психически материализуется, посылает сообщения и так далее. При этом не следует забывать, однако, что духовное представление, дух умершего – не более чем функция мышления живущих умов, помнящих покойного. Дух умершего говорит и ведет себя так, как говорил бы и вел бы себя в представлении тех, кто его помнит».

«Не спешите с выводами! – воскликнул Когсвелл. – Существует дюжина достоверно подтвержденных случаев явления дýхов, предоставлявших информацию, ранее неизвестную никому из живых свидетелей!»

Дон кивнул: «Я всего лишь предполагаю, что дýхи – будем называть их дýхами за неимением лучшего термина – действуют в соответствии с теми характеристиками, которыми их наделяют живые люди. Предположим, что некий Джон Смит – пренеприятнейший субъект, отличающийся десятками отвратительных тайных пороков. Никому это не известно. В глазах родственников и друзей он выглядит благожелательным и щедрым человеком. Джон Смит умирает, что вызывает всеобщую скорбь. В его честь воздвигают памятник; его дух посылает сообщения из потустороннего мира. Позволяют ли эти сообщения догадаться о тайных пороках Джона Смита? Нет! Они только подтверждают общее представление о его добродетелях».

Доктор Когсвелл содрогнулся: «Вы описываете ситуацию, настолько же невероятную и такую же отвратительную, как характер Джона Смита».

Годфри Хед усмехнулся: «Для доктора Когсвелла, по-видимому, „невероятное“ и „отвратительное“ – примерно одно и то же».

Когсвелл начал было возмущаться, но Дон поднял руку, призывая собеседников к спокойствию: «Мы должны удостовериться в объективности нашего подхода к парапсихологическим исследованиям. Если мы приступили к исследованиям только для того, чтобы найти подтверждение предрассуждениям и надеждам, нам лучше прекратить экспенименты и посещать церковь. Если мы хотим докопаться до истины…»

Когсвелл разозлился, его круглое лицо покраснело: «Вы предложили любопытную теорию, Бервик, но она слишком удобна для вас самих. Она неубедительна».

Раковский рассмеялся: «Не волнуйтесь, доктор. Идеи Бервика вполне убедительны – все, что он сказал, имеет смысл. Проблема в том, что его гипотеза не соответствует фактам».

«Фактам? – спросил Дон. – Каким фактам?»

Когсвелл дернул себя за подбородок: «Бетти Уайт дала всестороннее описание загробного существования. Подробности, о которых она сообщила… неопровержимы».

«Что ж, – пожал плечами Дон Бервик. – Не хотел бы бесконечно спорить на эту тему. Тем не менее, следует отметить одно обстоятельство, относящееся к ее „неограниченной вселенной“ – дух Бетти Уайт говорил с Уайтом, но в качестве идеализированной версии Бетти Уайт. Она описывала коллективное подсознание таким, каким его представляли себе только сам Уайт и его приятель Дарби».

«Должен признать, – заметил Раковский, – что существуют другие, не менее существенные описания загробной жизни, и что изобретательная теория Бервика позволяет объяснить многие детали этих описаний… Однако, подобно всем остальным теориям, она не может быть фактически подтверждена».

«Почему нет? – Дон поднялся на ноги. – Если человек желает изучить коллективное подсознательное представление о загробной жизни, как ему следует подойти к решению этой задачи?»

«Он должен умереть. Таков традиционный ответ на этот вопрос», – сказал Раковский.

«Ну хорошо, он умрет. Что дальше?»

«Он попадет туда, куда хотел попасть».

«Верно. Но в представлении тех, кто его знал, он останется таким, каким его помнят – со всеми слабостями, пороками и неприятными свойствами, которыми они его наделяют».

«Понимаю, к чему вы клоните, – кивнул Годфри Хед. – Для того, чтобы дух – назовем его духом – оптимально функционировал в так называемом „потустороннем мире“, его должны помнить как личность с оптимальными характеристиками».

«Вот именно! Влиятельным, умным, находчивым!»

Джина усмехнулась: «И любопытным – достаточно любопытным для того, чтобы стремиться к изучению загробной жизни. Кроме того, он должен быть наделен стремлением сообщать о своем опыте тем, кто остался в живых».

Доктор Когсвелл ударил кулаком по ладони: «Как насчет Гудини? Он обладал всеми упомянутыми свойствами. Он был хорошо известен. Но его дух никогда никому не являлся».

«Существенное наблюдение, – согласился Дон. – Думаю, что это препятствие преодолимо. Как выглядел Гудини в коллективном подсознании? Какова была его репутация?»

«Несомненно, его представляли себе как умного и находчивого человека».

«Разумеется, – согласился Дон. – Но он был известен также, как глубоко убежденный скептик – именно Гудини утверждал, что спиритуализм – стопроцентное шарлатанство».

«Да, утверждал».

«Поэтому очень немногие ожидали бы возможности связаться с его духом. Общественность была взволнована скептицизмом Гудини. По сей день призрак Гудини бродит в потустороннем мире как вечное воплощение скептицизма, ни во что не верящее – даже в свое собственное существование».

Когсвелл взглянул на Дона Бервика с невольным восхищением: «Вам удалось выскользнуть из этой ловушки».

«Я не пытаюсь отвертеться с помощью словесной эквилибристики, – отозвался Дон. – Я пытаюсь продемонстрировать надежность моей гипотезы перед лицом возражений».

«Вам это еще не удалось. Что, в сущности, вы теперь намерены делать?»

«Хочу продолжать изучение потустороннего мира. Другими словами, хочу изучать коллективное подсознание. Несомненно, это связано с риском: в подсознании водятся всевозможные страшилища, драконы, демоны, телевизионные монстры – стереотипные представления об ужасах. Взаимодействие с этими феноменами может оказаться даже опасным. Я не хотел бы покидать этот мир слабаком».

«Дон!» – тихо воскликнула Джина.

«Покидать этот мир? Что вы имеете в виду? – спросил Раковский. – В традиционном смысле?»

«Нет-нет, боже упаси! – отозвался Дон. – Я не планирую самоубийство. Я имею в виду глубокое погружение в подсознание – под воздействием наркотика или каким-либо иным способом. Конечно, существуют методы умерщвления тела – таким образом, чтобы человек умер в юридическом смысле слова – с последующим оживлением. Доктор Когсвелл лучше понимает такие вещи, чем я».

Когсвелл осторожно выбирал слова: «Такие процессы известны – но они носят исключительно экспериментальный характер. До сих пор нам удавалось оживить после смерти только нескольких собак. Среди людей добровольцев не нашлось».

«Конечно, сначала мы воспользуемся не столь радикальными методами… – сказал Дон. – Кстати, желает ли кто-нибудь из присутствующих отправиться в такое странствие? Я сам вызвался только потому, что не хочу нести ответственность за других».

«Честь называться первопроходцем должна принадлежать вам, – заметил Годфри Хед. – По меньшей мере в том, что касается меня».

«Каков наилучший метод погружения в глубокий транс? Такой, при котором обмен веществ максимально замедляется и мозг практически бездействует?» – спросил Дон, обращаясь к доктору Когсвеллу.

«Таким требованиям удовлетворяет новое анестезирующее средство – колабризол».

«Вы не возражаете против его применения?»

«Нет никаких возражений. Когда вы хотели бы… покинуть этот мир? Я правильно выражаюсь?»

«Такая формулировка не хуже любой другой. Как вы думаете, мы могли бы подготовиться до следующей субботы?»

«В субботу я должен оперировать, – ответил доктор Когсвелл. – Эксперимент придется отложить до воскресенья».

«Хорошо – значит, в воскресенье».

Келсо вмешался: «Я чего-то не понимаю. Вы ожидаете, что вам удастся вспомнить после пробуждения то, что вы испытывали в состоянии наркотического транса?»

«Нет, – ответил Дон. – То, что я буду испытывать, должны будут сообщать „связные“ трех или четырех самых надежных медиумов – Айвали, Майрона Хогарта, господина Боза, госпожи Керр. Если мой дух сможет отделиться от плоти и странствовать в потустороннем мире, возможно, меня там заметят Кочамба, Молли Тугуд или Лью Ветцель. Надеюсь, что заметят».

«Любопытно!» – отозвался Келсо. «У вас не будет никакой возможности взять с собой фотоаппарат?» – с надеждой прибавил он.

«Если вы придумаете способ, позволяющий мне взять с собой камеру, я это сделаю».

Келсо безнадежно покачал головой. Доктор Когсвелл сказал: «Потребуются приготовления… Лучше всего проводить такой эксперимент в больнице. Но в таком случае может оказаться под угрозой моя профессиональная репутация…»

«В конечном счете наш фонд сможет приобрести необходимое оборудование, – сказал Дон. – Но пока что лучше всего проводить такие эксперименты здесь».

«Это связано с расходами», – напомнил доктор Когсвелл.

«С этим не будет проблем, – пообещал Дон. – Сколько бы это ни стоило».

 

XIV

В воскресенье, к одиннадцати часам утра, все было готово. В трех комнатах второго этажа, расслабившись в креслах, пытались установить контакт со своими «связными» Айвали Трембат, Майрон Хогарт и госпожа Керр. Вместе с ними там же находились Годфри Хед, Раковский и Том Уорд. Дон Бервик лежал на кушетке в гостиной; рядом сидела Джина. На груди, кистях и шее Дона закрепили датчики, позволявшие измерять объем и частоту дыхания, характеристики сердцебиения и кровяное давление с помощью установленных поблизости индикаторов. Доктор Когсвелл разложил на столе принадлежности: различные препараты, шприцы, кислородную маску с кислородным баллоном и флакон с анестезирующим средством. По такому случаю он нанял профессионального анестезиолога – озадаченную молодую женщину, которая никак не могла понять, почему здоровый человек хотел погрузиться в бессознательное состояние воскресным летним утром.

«Готовы?»

«Готовы».

Вивиан Холлси, сидевшая за коммуникационным пультом, подала сигналы тем, кто находился на втором этаже. Доктор Когсвелл сделал подкожную инъекцию анестезирующего препарата; его помощница надела на Дона кислородную маску.

Через пять минут Дон лежал неподвижно. Доктор Когсвелл сидел рядом, наблюдая за показаниями индикаторов основных процессов жизнедеятельности. Дон дышал медленно и неглубоко; частота его пульса и кровяное давление понизились.

Повернувшись к Джине, Вивиан Холлси скорчила гримасу, указав на потолок, и покачала головой. Айвали Трембат не могла установить связь с обычно отзывчивой Молли; Мари Козар, посредницей которой была госпожа Керр, куда-то удалилась по своим делам. Только Майрон Хогарт погрузился в спиритический транс. Он полулежал в кресле почти так же неподвижно, как Дон, его губы и пальцы подергивались.

Годфри Хед тихо, осторожно спросил Майрона: «Появился ли Ветцель? Ты можешь говорить с Ветцелем?»

Майрон Хогарт произнес что-то неразборчивое, полное шипящих и гортанных звуков, после чего рассмеялся беззаботным басовитым голосом: «Ты слышал? Это говорил индеец».

«Привет, Лью».

«Привет. Ты понял, чтó сказал индеец?»

«Нет, Лью. Боюсь, что не понял. Как там у вас дела, наверху?»

«Как всегда, в общем. Сегодня хорошая погода».

«Ты не видел там моего приятеля, Дона Бервика?»

«Дон Бервик? Кто он? Лазутчик? Зверолов?»

«Он из нашего времени. Ученый. Старается узнать, чтó происходит в вашем мире».

«Нет, он мне не попадался».

«Может быть, еще встретится. Сейчас он без сознания и проведет у вас некоторое время. Если ты его заметишь, скажи мне».

«Бродят тут всякие – то появляются, то исчезают… Я их сторонюсь. Твоему приятелю следовало бы вести себя осторожнее».

«Он хотел с тобой познакомиться. Пожать тебе руку».

«Это всегда пожалуйста».

«Посмотри вокруг – может быть, он уже появился?»

«Не хотел бы слишком беспокоиться по этому поводу, – раздраженно заметил Лью. – Если он еще не скончался, его трудно будет найти. На то, чтобы жить у вас, внизу, уходят все силы… Нет, здесь кто-то есть. Бледный заморыш какой-то – он слишком слаб, чтобы говорить».

«Спроси, как его зовут».

«Говорит, его зовут Дональд Берман».

«Берман? Ты не ослышался?»

«Почему бы я ослышался? За кого ты меня принимаешь, прохвост?»

«Может быть, он сказал „Дональд Бервик“? Переспроси!»

«Знаешь что? Надоел ты мне со своими расспросами. Если ты мне не доверяешь, не хочу с тобой говорить».

Годфри Хед всячески упрашивал Лью Ветцеля, но тот упорно молчал. Майрон Хогарт стал подергиваться и бормотать, встрепенулся и открыл глаза: «Вы говорили с Лью?»

Годфри кивнул: «Он явился, мы немного поболтали».

«И вам удалось узнать то, что вы хотели узнать?»

«Сегодня Лью не в настроении».

Майрон вздохнул: «С ним это бывает».

В других комнатах продолжали сидеть Айвали Трембат и госпожа Керр. Госпожа Керр распевала гимны, Айвали вела себя тихо. Их «связные» отказались явиться.

Через два часа Дон несколько раз глубоко вдохнул кислород и пришел в себя. Некоторое время он лежал, глядя в потолок и погрузившись в размышления, после чего повернул голову и обвел вопросительным взглядом лица обступивших его людей.

«Ты что-нибудь помнишь?» – спросила Джина.

Дон нахмурился: «С трудом – это напоминало сон. Какие-то формы, проблески света. Помню лицо человека с бледно-голубыми глазами. Он надо мной наклонился – так, будто я был ребенком. На нем были куртка и штаны из оленьей кожи, с бахромой… Лью Ветцель?»

Джина кивнула: «Сегодня только он согласился установить связь».

«Что он сказал?»

«Сначала ты расскажи о том, что видел».

«Но это, пожалуй, все. Кажется, я куда-то летел… Только смутно что-то припоминаю. Как прошлогодний сон».

 

XV

«Что ж, невозможно было ожидать потрясающего успеха с первой попытки, – сказал Дон Бервик. – Сегодня я успел только что-то мельком подсмотреть… Черт бы побрал этого Ветцеля! Дональд Берман?»

Экспериментаторы сидели на заднем дворе старого дома Марсайла в Орандж-Сити. В яме под решеткой для барбекю тлели угли; на решетке шипели куски мяса, маринованного в прованском масле с чесноком, травами и вином.

Келсо спросил доктора Когсвелла: «Может быть, другое анестезирующее средство окажется более эффективным, как вы думаете? Какой-нибудь гипнотический препарат?»

Когсвелл покачал головой: «Не могу сказать с уверенностью. Мы продвигаемся на ощупь в темноте».

«Как насчет опиума?»

«Опиум? Вы серьезно предлагаете опиум?»

«Да. Считается, что он позволяет отключить сознание и бродить по цветущим полям… По меньшей мере, такова традиция. Или, может быть, мескалин?»

Доктор Когсвелл сомневался – он снова покачал головой: «Опиум и мескалин несомненно вызывают галлюцинации, но их воздействие носит чисто неврологический характер».

Дон беспокойно вздохнул: «Доктор, насколько сложно было бы установить имитирующий смерть резервуар в доме номер 26 по улице Мадрон?»

«Это непросто и потребует больших затрат».

Джина быстро отвернулась и стала переворачивать мясо вилкой над углями.

В глазах доктора Когсвелла зажглась задумчивая искорка: «Мы пользуемся устаревшим оборудованием. У нас уже есть несколько идей по поводу обустройства новой системы. Тем не менее, денег не хватает, и мои коллеги были бы очень рады известию о возможности финансирования».

«Хорошо! – сказал Дон. – Займите старую столовую и кухню – и вносите любые изменения, какие потребуются».

Келсо спросил его: «Вы на самом деле решили попробовать искусственную смерть?»

«Я не хотел бы испытывать на себе новое оборудование. Я хотел бы, чтобы его сначала тщательно проверили. Если им удастся умертвить и оживить дюжину собак и дюжину приматов, в том числе несколько орангутангов, я, пожалуй, рискнул бы».

Келсо задумался: «Разве нет какого-нибудь другого способа, не столь рискованного?»

Джина с надеждой оглянулась через плечо.

«Если вы найдете такой способ, мы им воспользуемся».

Келсо потирал подбородок: «Если бы можно было научить шимпанзе…»

Дон прищелкнул пальцами: «Вопрос: существуют ли животные в потустороннем мире? Извините, я вас прервал. Чему мы могли бы научить шимпанзе?»

Келсо покачал головой: «Честно говоря, не знаю».

Дон повернулся к доктору Когсвеллу: «Сколько времени займет обустройство нового резервуара?»

Когсвелл нахмурился: «Полтора месяца – что-то в этом роде».

«Допустим, испытания будут продолжаться еще два месяца – в общей сложности эксперимент можно будет провести через три или четыре месяца, не так ли?»

Когсвелл кивнул.

«За это время мы могли бы сделать что-нибудь полезное, – сказал Дон. – Келсо, может быть, нам пригодится ваша помощь».

«Всегда готов помочь».

«Если моя гипотеза верна, коллективное подсознание генерирует потусторонний мир в парапсихологической среде, причем характеристики духа, обитающего в этой среде, определяются его репутацией. Известность и слава укрепляют эту подсознательную проекцию. Допуская, что все эти предположения верны, с нашей стороны было бы неплохо внедрить в коллективное подсознание общественности представление об изобретательном человеке, умеющем решать поставленные перед ним задачи».

Келсо задумчиво кивнул: «Другими словами, вы хотели бы приобрести известность?»

«В некотором смысле – и в той мере, в какой это возможно. Пусть общественность представляет себе Дональда Бервика как энергичного, находчивого, одержимого ненасытным любопытством человека, стремящегося посещать неизведанные, странные места и умеющего возвращаться оттуда в целости и сохранности. Пусть о нем думают, как о смельчаке и счастливчике, которому всегда сопутствует удача».

«Вот как! Посмотрим, посмотрим… – Келсо пригладил пальцами растрепанные волосы. – Но я не хотел бы мистифицировать публику».

«В мистификации нет необходимости, – приглушенно откликнулась Джина. – Вы могли бы опубликовать всего лишь некоторую фактическую информацию».

«Фактическую информацию? О вашем фонде? Не прочь это сделать! Давно уже бью себя по лбу за то, что не сделал фотографии во время группового сеанса медиумов – но мы могли бы, конечно, повторить такой сеанс».

Джина покачала головой: «Я говорю не о фонде… Расскажи ему о своем побеге из китайского концлагеря, Дон».

Дон смущенно улыбнулся: «Это долгий разговор. Он занял бы слишком много времени».

«Я хотел бы услышать эту историю».

«Мясо поджарилось! – объявила Джина. – Сначала давайте закусим».

После того, как ему налили чашку кофе, Дон сосредоточенно устроился на стуле поудобнее: «Предупреждаю вас, это диковатая история. Тогда все это казалось мне совершенно нормальным, но теперь… – он покачал головой. – Иногда приходится разглядывать фотографии тех лет, чтобы убедиться в том, что все это на самом деле случилось. Хорошо, расскажу – в общих чертах; если после этого вас заинтересуют подробности, я смогу заполнить пробелы.

К концу корейской войны меня взяли в плен, и по причинам, мне неизвестным, китайцы отправили меня, вместе с десятью другими американцами, в лагерь, находившийся в Маньчжурии, в окрестностях поселка Таонан. Красный Крест нас не регистрировал, и после войны нас не репатриировали. По-моему, коммунисты собирались подвергнуть нас какому-то особому промыванию мозгов, чтобы сделать из нас тайных агентов.

Я провел в лагере два года. Нам старательно промывали мозги. Я понимал, что, если меня одолеет скука, я забуду себя – и, чтобы избежать этого, учил русский и китайский языки. Учил прилежно – больше мне нечем было заняться. Русские и китайцы охотно мне помогали – они считали, что промывание мозгов продвигалось успешно.

Два года. Было очень трудно. Шестеро моих товарищей умерли. Двоих убили при попытке к бегству. Трое умерли от болезней и недоедания, одного избили до смерти за нарушение дисциплины. Однажды наш лагерь посетил русский полковник. Он чем-то был похож на меня… Короче говоря, я его убил, спрятал труп под бараками и вышел в его униформе. В джипе полковника я доехал до местечка под названием Цицихар – оттуда отходила железнодорожная ветка, соединявшаяся с транссибирской магистралью.

К тому времени уже начался переполох, подняли тревогу. Я бросил джип и, продолжая притворяться полковником, занял место в поезде, отправлявшемся на запад. Провел в вагоне два дня и две ночи – проехал мимо Читы в город под названием Улан-Удэ, неподалеку от озера Байкал. Где-то в тех же местах, кстати, была ставка Чингисхана, Каракорум. Но здесь удача от меня отвернулась. Я уже представлял себе, как приеду в Москву и заявлюсь в американское посольство. Но мне встретился русский офицер, и я отдал ему честь не так, как следовало. Соскочил с поезда и побежал по задворкам сортировочной станции. За мной уже гнались – как в комедии «Полицейские и воры», только мне не было смешно. Я забрался в кабину паровоза, приставил пистолет к спине машиниста и прятался за ним, пока поисковый отряд не пробежал мимо. Мы поехали задним ходом обратно в Читу; кочегар и машинист явно думали, что им пришел конец. Я понимал, что в Чите меня не ждет ничего хорошего – но не видел другого выхода. Километрах в тридцати от города я связал машиниста и кочегара по рукам и ногам и приехал на паровозе в Читу. Как только показалась сортировочная станция, я притормозил, чтобы паровоз ехал не быстрее километров пятнадцати в час, и выскочил из него – поезд покатился дальше сам собой. Метрах в ста дальше по дороге он врезался в маневровый локомотив.

Плохо помню, чтó происходило после этого. Помню, за мной гнались по улицам Читы. Я спрятался в каком-то борделе, украл чемодан и чью-то гражданскую одежду и смешался с толпой из восьмидесяти русских инженеров и техников, направлявшихся в Харбин на грузовиках, в составе автоколонны. Не мог отвязаться от этой команды; меня заставили устанавливать оборудование на цементном заводе. Я ничего не понимал в этом оборудовании, но подчинявшийся мне бригадир строителей прекрасно в нем разбирался. Три месяца я наблюдал за работой строителей и получал зарплату, но при этом чувствовал, что меня вот-вот разоблачат.

Поэтому я угнал автомобиль и поехал на север, в городок Цзямусы на сибирской границе, на берегу реки Сунгари. Там я спрятался на борту баржи и доплыл на ней до Тунцзяна, что на самой границе. В Тунцзяне я украл ялик, взялся за весла и переплыл на другой, сибирский берег реки, после чего доехал на местном автобусе до Хабаровска. В Хабаровске я провел целый месяц и всякими правдами и неправдами купил билет на самолет, приземлившийся в Южно-Сахалинске, на острове Сахалин. Добрался на своих двоих до Корсакова и проскользнул на борт рыбацкого суденышка. Когда появился рыбак, я заставил его везти меня на юг. Он высадил меня на берегу Хоккайдо в четыре часа утра. Я зашел в отделение полиции; меня отвезли в лагерь американской армии. Вот и вся история», – заключил Дон.

«И вы отдаете ее мне бесплатно?» – притихшим от почтения голосом спросил Келсо.

«Если это будет полезно для нашего дела. Вот, посмотрите: у меня остались несколько фотографий, сделанных по дороге. Я снимал дрянным русским аппаратом – тем не менее, это документальные снимки».

Келсо просмотрел фотографии: «Если из этого не получится репортаж из серии „Замечательные приключения“, я не Роберт Келсо!»

«Не торопитесь, пока не услышите подробности, – посоветовала Джина. – Дон всего лишь набросал эскиз красочной картины».

Портрет Дональда Бервика в форме советского полковника красовался на обложке журнала «Лайф». Изображенный таким образом Дональд приглядывался к настенной карте Восточной Азии, на которой жирной черной линией был обозначен маршрут его побега. Поза журнального Дональда свидетельствовала о готовности к подвигам; его профиль, с выступающими скулами и резко очерченным носом, производил впечатление мужества и решительности. Надпись под фотографией гласила: «Счастливчик Дон Бервик». Герой держал в руке фотоаппарат «Поляроид» – Дон протестовал против такого искажения действительности, но Келсо настоял на своем.

«Если из вашего сумасшедшего эксперимента что-нибудь получится, – говорил Келсо, – я хочу получить фотографии результатов. Вы должны выглядеть в потустороннем мире как человек с фотоаппаратом. Потому что я хочу, чтобы вы там снимали!»

«Какой в этом смысл? – возражал Хед. – Не может же он отправлять оттуда открытки по почте!»

«Ему придется материализоваться. Я хочу, чтобы он вернулся с фотоаппаратом в руках. Вот именно – как человек, продающий открытки. Наш фотограф будет наготове – и, если Генри Льюс не разрыдается от счастья, я утоплюсь в океане».

«Редактор решится напечатать эти снимки?»

«Разве он сможет удержаться?»

«Не забудьте где-нибудь подчеркнуто упомянуть о том, что снимки автоматически проявляются в камере, – сказал Дон. – А также о том, что я всегда ношу с собой заряженный аппарат. Иначе все это будет бесполезно».

Джина передала ему только что выпущенный журнал: «Вот, смотри! Ты знаменит!»

Дон раздраженно простонал: «Счастливчик Дон Бервик?»

«Ты еще не прочел статью».

Дон погрузился в чтение: «О, Боже мой! Они из меня сделали помесь шпиона и Тарзана!»

«Превосходно! – отозвалась Джина. – Именно то, чего ты хотел».

Подняв глаза, Дон смущенно усмехнулся: «Надо полагать, я сам напросился. Но теперь мне кажется, что я свалял дурака».

«Ты произвел впечатление, – возразила Джина. – Видишь? В „Орандж-Сити геральд“ уже появилась передовица: „Счастливчик Дон Бервик, местный герой!“»

Дон стал просматривать статью, ухмыляясь и краснея: «Оказывается, в школе я был спортсменом-чемпионом, на войне я был героем, в университете я чуть было не получил престижную стипендию Родса, и вдобавок я – выдающийся нефтяник! – Дон пригладил волосы ладонью. – Я уже чувствую бремя ответственности, возложенное на плечи этого воображаемого персонажа… Персонаж набирает вес!»

Джина взяла его за руку и сжала ее: «Все это не такие выдумки, как может показаться. На самом деле все это так и есть».

«Чепуха!»

«Ну, скажем так: да, журналисты слегка преувеличивают, но ты действительно таков. Кроме того, взгляни сюда». Она указала на боковой столбец следующей газетной страницы; с нее вызывающе смотрело лицо Хью Бронни:

«ПРОПОВЕДНИК ВСТУПАЕТ В ПОЛИТИЧЕСКУЮ БОРЬБУ

Бронни выдвинул кандидатуру на пост губернатора как представитель третьей партии, «Христианского Крестового Похода»

Хью Бронни, проповедник-евангелист и предводитель движения, которое он называет «Христианским Крестовым Походом», сегодня объявил о выдвижении его кандидатуры на должность губернатора Калифорнии. На пресс-конференции в его штаб-квартире в Орандж-Сити он продемонстрировал петицию, которую, по его словам, подписал миллион избирателей – вполне достаточно, чтобы привлечь внимание как демократов, та и республиканцев, и заслужить их уважение. «Я намерен сделать традиционную христианскую систему ценностей основой правительства, – заявил „воинствующий“ Хью Бронни. – Христианский Крестовый Поход приведет Америку к ее истокам, к фундаментальной идее Бога – Бога чистой белой расы! В этом году мы нанесем сокрушительное поражение противникам в Калифорнии; в следующем году мы пошлем конгрессменов-крестоносцев в Вашингтон, а в 1964 году в Белом Доме поселится христианский президент-крестоносец!»

«Он рехнулся!» – заметил Дон.

«Конечно же у него нет никаких шансов стать губернатором!» – воскликнула Джина.

Дон покачал головой: «Надеюсь, что в Калифорнии осталось больше нормальных людей, чем сумасшедших».

«Мне он все больше напоминает Гитлера, – сказала Джина. – Немцы голосовали за Гитлера и привели его к власти – а он выступал примерно с такими же призывами».

«Да. Наблюдается несомненная аналогия. Гитлер воззвал к худшим инстинктам немцев – Хью делает то же самое у нас. Бог чистой белой расы!»

Кто-то поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. Дон подошел к окну: «Помяни черта! Это Хью!»

Джина поспешила было к двери, но задержалась: «Что ему понадобилось?»

«Увидим».

Джина открыла дверь и воскликнула с почти истерическим смехом: «Хью! На тебе новый костюм!»

Хью надел двубортный черный сюртук с широкими плечевыми накладками, серые фланелевые брюки и длинные, мягкие черные ботинки.

«Что с того? – мрачно спросил Хью. – Я скоро стану губернатором штата, мне надлежит выглядеть соответствующим образом». Хью с подозрением переводил взгляд с Джины на Дона и обратно: «Зачем вся эта шумиха в газетах? Герой войны! Фантастический побег! Все это бесчестно».

«Ты ошибаешься», – обронил Дон.

«Ты утверждаешь, что все это правда?»

«Факты говорят сами за себя».

«Рассказывай сказки! – презрительно усмехнулся Хью. – Мы знаем друг друга много лет, Дон. Не пытайся пускать мне пыль в глаза – не получится».

«Такова правда, нравится тебе она или нет, – сказал Дон. – Неужели ты думаешь, что они стали бы публиковать мою историю, не проверив ее досконально?»

«Хммф! – фыркнул Хью. – Так что же, ты меня не пригласишь зайти?»

«Хью! – вмешалась Джина. – Каждый раз, когда я тебя вижу, ты все больше походишь на сумасшедшего».

Глаза Хью блеснули: «Теперь ты говоришь с очень влиятельным человеком, сестрица».

«Что тебе нужно?»

«Как вам сказать… – Хью колебался. – Как вам известно, я занялся политикой. Мне нужны деньги – а у вас есть деньги, которые по праву причитаются мне. Я хочу, чтобы мне отдали эти деньги».

«Эти деньги тебе не принадлежат, и ты не получишь от нас ни гроша», – сказала Джина.

«Что вы делаете со всем этим дарованным Богом богатством?»

«Мы организуем исследовательский центр и строим лабораторию».

«Для вашего фонда атеистического кощунства?»

«Называй его, как хочешь».

«И что вы делаете со всеми этими животными на улице Мадрон? С собаками и обезьянами?»

Дон спросил: «Откуда ты узнал, чем мы занимаемся?»

«У меня есть глаза и уши. Так чтó вы с ними делаете?»

«Мы разрабатываем новые методы проведения медицинских экспериментов».

«Вы их убиваете, а потом оживляете!»

«А об этом кто тебе сообщил?»

«Как я уже упомянул, у меня есть глаза и уши. И я хотел бы знать, зачем вы этим занимаетесь! Вы собираетесь проделать такой же безбожный трюк с живым человеком?»

«Тебе не кажется, что ты задаешь слишком много вопросов?»

Хью набычился: «Между старыми друзьями не должно быть секретов».

«Ты нам не друг».

«Я – друг всех людей. Всех богобоязненных, правильно мыслящих людей».

«Я никого не боюсь. Так что ты мне не друг. Может быть, ты сделаешь нам такое одолжение и уйдешь наконец?»

Хью безмятежно разглядывал манжеты своей блестящей белоснежной рубашки с белым накладным воротничком: «Я пришел навестить сестру и старый дом, в котором я вырос. У меня есть такое право. У меня очень мало времени, но я нашел время, чтобы сюда придти и получить кое-какую информацию».

«Если ты пришел просить денег, – сказал Дон, – ты уже получил всю возможную информацию. Денег ты не получишь».

«Я подам на вас в суд».

«На каких основаниях?»

«Вы признали, что мне причитается половина ваших денег».

«Когда мы это признали?»

«Вы знали, что найдете нефть. Вы просили меня обменять долю унаследованной недвижимости, потому что знали, что она мне причитается».

«И каким образом мы могли знать, что найдем нефть?» – спросил Дон.

Хью ответил ему непонимающим взглядом.

Дон сухо заметил: «По всей видимости, тебе придется признать, что дух твоего отца порекомендовал нам продолжать бурение скважины».

«Нет! – ответил Хью; лицо его сохраняло каменную неподвижность. – Души усопших воздают хвалу Господу или мучаются в аду. Они не занимаются земными делами. Тем не менее, вы знали, что найдете нефть – и мне причитается доля выручки. Настало время рассчитаться – мне нужны эти деньги».

Джина печально заметила: «Неужели кандидат в губернаторы штата не может придумать ничего лучшего, чем стоять на крыльце дома своей сестры и выпрашивать деньги?»

«Это мои деньги! – упрямствовал Хью. – И если вы думаете, что вам удалось ограбить меня безнаказанно, вы заблуждаетесь! Потому что я не сдамся, я объявлю вам войну! Меня не зря называют воинствующим Хью Бронни!» Он вперил в Дона, а затем и в Джину горящий взор голубых глаз, развернулся и решительно удалился.

Джин смотрела ему вслед: «Он стал другим человеком, Дон… Поэтому изменилась его манера одеваться. Теперь он – важная персона».

Дон кивнул: «Он оставляет свой отпечаток в коллективном подсознании. Воинствующий Хью Бронни… Пойдем, нас ждут на улице Мадрон».

Они проехали по городским улицам и приблизились к старому каркасному зданию, откуда доносились звуки, свидетельствовавшие об оживленной деятельности: пронзительно выла электродрель, оглушительно визжала циркулярная пила.

Дон и Джина зашли в прихожую, открыли новую металлическую дверь и оказались в большом, неуютном, ярко освещенном помещении. Вдоль одной стены выстроились эмалированные белые шкафы, напротив хранились кислородные маски, боксовый респиратор для искусственного дыхания, высокочастотное электрическое оборудование. Из пола торчали трубы, соединенные с холодильной установкой в подвале. В центре помещения на коробчатой опоре из нержавеющей стали покоился продолговатый стеклянный резервуар.

Дон указал кивком на резервуар: «Вот он, парóм для отплывающих в мир иной… Как Харон называл свою ладью? Цербером? Нет, так звали пса».

Джина крепко сжала его руку. Дон повернулся к ней и поморщился: «Что такое?»

«Я боюсь».

«Из-за Хью. Он тебя напугал».

«Он – маньяк, он сошел с ума!»

«Возможно… Как-нибудь я сделаю перерыв и попробую представить себе мир таким, каким он его видит». Дон приоткрыл боковую дверь и заглянул в соседнюю комнату. Ему кивнул человек с электродрелью в руках, стоявший перед приборной панелью. Человеку этому, корпулентному, но крепко сложенному, было лет сорок пять; светлый чуб почти закрывал ему глаза. Он выключил дрель и вышел в центральное помещение лаборатории.

«Доктор Кларк! – приветствовал его Дон. – Не ожидал, что вы сами будете устанавливать оборудование».

«Потребовались некоторые улучшения, – отозвался Кларк. – Теперь все работает превосходно – лучше, чем мы надеялись».

«Значит, это безопасно?» – тревожно спросила Джина.

«Последние два дня фатальный исход не наблюдался. Вчера вечером мы продержали самку шимпанзе полтора часа в режиме искусственной смерти. Сегодня утром она чувствует себя прекрасно».

«Значит, мы готовы приступить к решающему эксперименту», – сказал Дон.

Доктор Кларк кивнул: «Все готово».

Дон заглянул в резервуар: «Устройте меня поудобнее, доктор – мне предстоит дальняя дорога».

 

XVI

Вечером, через две недели, девять мужчин и три женщины сидели и стояли в той же лаборатории, занимая порученные им посты.

Доктора Кларк, Агилар и Фоли окружили стеклянный резервуар. Годфри Хед, Ховард Раковский, Келсо, Вивиан Холлси и фотограф сидели в креслах, установленных с одной стороны двери; с другой стороны сидели Джина и Айвали Трембат. Доктор Джеймс Когсвелл и Дон Бервик подошли к резервуару.

Дон накинул голубой махровый халат. На его сосредоточенном лице выделялись побледневшие от напряжения желваки. Оглянувшись, он встретился глазами с Джиной, улыбнулся, что-то пробормотал на ухо Когсвеллу, вернулся к жене и взял ее за руку.

«Не могу справиться с беспокойством», – прошептала Джина.

«Бояться нечего, – заверил ее Дон. – Они столько раз испытывали этот метод на собаках и шимпанзе, что могут провести эксперимент с завязанными глазами».

«Говорят, те, кто возвращаются к жизни… иногда теряют рассудок».

«Ничего такого со мной не будет».

«И еще одно – статья в сегодняшней газете. Она не повредит твоему архетипу в представлении некоторых людей?»

Дон пожал плечами: «Может быть, а может быть и нет. Так или иначе, она делает архетип более четким. Сосредоточивает на мне внимание тех, кто раньше обо мне не вспоминал».

В то же время Воинствующий Хью Бронни стоял в лекционном зале Орандж-Сити и зачитывал статью вслух перед семнадцатью тысячами завороженных последователей. Тощая долговязая фигура Хью наклонилась с трибуны к слушателям; он смаковал каждое слово – так, как дворняжка смакует лакомые кусочки, вытаскивая их из кучи отбросов. Время от времени он поднимал голову и обозревал аудиторию. С его точки зрения происходящее выглядело как передержанный снимок – расчерченное черными провалами дымчатое воздушное пространство, озаренное слепящими прожекторами, пестрящее смутными бледными лицами. Хью больше не думал о слушателях как об отдельных человеческих существах. Они составляли единственную в своем роде массу, податливую, как воск, но стимулировавшую и возбуждавшую его отзывчивостью подобно жесткой щетке, поднимавшей волоски на его длинной костлявой шее.

Воинствующий Хью Бронни читал – и торжествовал. Статья закончилась. Слушатели молчали – Хью ощущал биение семнадцати тысяч сердец, напряженное мерцание тридцати четырех тысяч впившихся в него глаз. Хью ощущал нараставшую опьяняющую волну огромной власти. Эти люди ждали, чтобы он сказал им, чтó делать – чтобы он вел их за собой. Он мог настраивать и формировать их умы по своей воле, управлять ими, как рыбак управляет удочкой, забрасывая леску с крючком и наживкой.

«Я прочту эту статью снова, – гортанно произнес Хью. – И пока я буду читать, задумайтесь о неслыханной наглости этих дьявольских алхимиков». Он снова обвел глазами слушателей и повысил голос так, чтобы теперь он звучал на манер гобоя: «Атеисты!» Хью вглядывался в смутную массу лиц: «Мерзкие вандалы, готовые взломать врата Царствия Небесного!» Хью замолчал. Замерло даже дыхание толпы; никто не шелохнулся. Наступила потрясающая тишина, возможная только в огромном помещении, где в лучах слепящих прожекторов сидели семнадцать тысяч человек.

Голос Хью угрожающе понизился на октаву: «Если ваша кровь не кипит так, как кипит моя – вы не смеете называть меня Воинствующим Хью Бронни, не смеете называться христианскими крестоносцами!»

Он снова наклонился над вырезкой из газеты и стал читать:

«СЧАСТЛИВЧИК ДОН БЕРВИК:

ПОГРУЖЕНИЕ В ПАРАПСИХИЧЕСКИЙ МИР

Автор: Вивиан Холлси

Три месяца тому назад лишь немногие знали о существовании Счастливчика Дона Бервика; сегодня его имя у всех на устах. Как только несколько человек собираются вместе, рано или поздно они начинают обсуждать Счастливчика Дона Бервика. А теперь ему предстоит приключение, затмевающее все фантастические подвиги его невероятной жизни. Если все получится, конечно. Сегодня в девять часов вечера Дона Бервика убьют. Согласно всем медицинским стандартам и юридическим определениям он будет мертв. Его сердце остановится. Его легкие перестанут дышать. В организме Бервика не останется никаких признаков жизни, в нем потухнет последняя искра сознания – он перейдет в мир иной.

Через полчаса после этого доктора Когсвелл, Кларк, Агилар и Фоли из Лос-анджелесского центра медицинских исследований попытаются оживить Дона Бервика методами, разработанными в годы Второй мировой войны и усовершенствованными в последнее время. Они надеются, что Счастливчику Дону Бервику снова повезет, что он вернется к жизни.

В чем цель этого эксперимента? Не падайте в обморок, дамы и господа: вас ожидает шокирующее известие! Дон Бервик добровольно вызвался отправиться в самое дерзкое из его странствий (хотя в конечном счете в это странствие предстоит отправиться каждому из нас). Он попытается вернуться из страны мертвых, из потустороннего мира – если такой мир существует – и представить отчет о том, чтó он там видел и слышал».

Хью поднял глаза, тщательно скомкал газетную вырезку, превратив ее в шарик, и отбросил бумажку с выражением безмерного отвращения.

«Вот так, христианские крестоносцы! Вы гневаетесь в сердце своем, вы хотите, чтобы Бог покарал грешников. Воистину говорю вам: Бог неизбежно покарает Дона Бервика и иже с ним! Я послан Богом… – Хью внезапно приобрел величественность: он выпрямился во весь рост, рука его торжественно протянулась вверх, голос зазвенел, как труба. – Да, я – посланник Божий! Бог поручил мне быть его правой рукой, его карающей дланью!» В голосе Хью теперь звучала небывалая уверенность – и каждое сердце в аудитории сжалось, в каждом горле перехватило дыхание, вырвавшееся с гортанным стоном. «Я – посланник Божий! Я поведу вас за собой – и прежде всего против исчадия ада, Бервика! А затем – против злобных, гнетущих сил, алчущих осквернения и уничтожения дорогой нашим сердцам Америки! Не могу призвать вас к тому, чтобы вы окружили дом номер 26 по улице Мадрон и дали знать о своих чувствах! Не могу призвать вас – как бы мне этого ни хотелось – смести с лица Земли это проклятое гнездо порока, не оставить там камня на камне. Нет! Меня обвинили бы в подстрекательстве к мятежу! Не могу это сделать! Нет, братья и сестры! Все, что я могу сказать: я пойду туда сам! Для христианских крестоносцев настало время спросить себя: готовы ли они вершить волю Божию? Готовы ли они вступить в бой? Или им остается только безмолвно читать газеты, наполненные богохульством и святотатством? Не забудьте адрес, братья-крестоносцы! Дом номер 26 по улице Мадрон. Я туда приду!»

 

XVII

Дон взглянул на часы: «Времени почти не осталось… Я думал, что буду волноваться, но почему-то не беспокоюсь, – он усмехнулся. – Всего лишь еще один обычный вечер».

«Вы начинаете серьезно относиться к подвигам Счастливчика Дона Бервика», – сухо заметил Хед.

Дон усмехнулся: «Это производит гипнотический эффект, что поделаешь? Синтетический персонаж начинает преобладать». Заметив тревожный взгляд Джины, он рассмеялся: «Буду сопротивляться!»

Кларк и Агилар были заняты последним беглым осмотром резервуара, но теперь инспекция носила почти ритуальный, автоматический характер, так как и резервуар, и все оборудование уже несколько раз проверяли на протяжении дня.

Фотограф ходил вокруг и снимал.

Дон переводил взгляд с одного лица на другое – за ним тайком наблюдали, каждый пытался скрыть тревогу. «Все в порядке! – он подтолкнул Когсвелла локтем в бок. – Успокойтесь, доктор! В конце концов, это мне предстоит умереть, а не вам».

Когсвелл смущенно пробормотал: «Вы думаете, что успеете там материализоваться?»

«Сделаю все, что смогу».

Доктор Фоли прикоснулся к плечу Бервика: «Пойдем, Счастливчик! Пора погружаться».

Дон скинул халат. Под халатом была униформа советского полковника – чтобы он как можно точнее соответствовал своему архетипу в представлении коллективного подсознания. У него на шее висел фотоаппарат «Поляроид», в кобуре на бедре – военный автоматический пистолет 45-го калибра.

«Хорошенько запомните, как я выгляжу, – сказал Дон. – Помните Счастливчика Дона Бервика! Сосредоточьтесь на его образе! Особенно на Счастливчике!».

Фоли включил секундомер; Кларк и Агилар сделали Дону уколы в правое и левое бедра, а затем в правое и левое предплечья. Через минуту Фоли повернул переключатель; под резервуаром загудели двигатели. Стекло быстро покрылось изморосью, фигура Дона стала плохо различимой.

Через две минуты Кларк и Агилар ввели повторные инъекции, тогда как Фоли застегнул на кисти Дона мягкий ремешок и надел ему на шею металлическую кольцевую ленту. Индикаторы на панели указывали частоту пульса и температуру тела. Стрелка индикатора пульса дрогнула и стала опускаться: 60, 55, 50, 45; полминуты столбик индикатора температуры оставался у отметки 37, после чего тоже начал опускаться. Как только температура снизилась до 32 градусов, Фоли повернул еще один переключатель; двигатели под резервуаром взвыли.

Дон уже потерял сознание. Его пульс резко замедлялся: 20 – 15 – 10 – 5… Дрожащая стрелка индикатора остановилась на нуле. Температура тоже быстро снижалась: 27° – 21° – 15°. Наклонившись внутрь резервуара, доктора Кларк и Фоли стали сгибать и разгибать руки и ноги Бервика. Температура продолжала снижаться – до 10°, до 4° – в резервуаре уже было на самом деле холодно.

Доктор Агилар повернул ручку регулятора; воющее гудение двигателей понизилось. Теперь столбик индикатора температуры сокращался медленнее и остановился у отметки 1,1°.

Доктора Фоли и Агилар закрыли резервуар задвигающейся стеклянной крышкой; Кларк открыл клапан – послышался ритмичный шум насосов.

Доктор Когсвелл повернулся к наблюдателям: «В данный момент он мертв. Насосы откачивают воздух из легких, резервуар наполняется азотом».

Фоли продел руки в длинные резиновые перчатки, герметично вставленные в отверстия резервуара и позволявшие манипулировать предметами внутри. Он надел скобу на побледневшие виски подопытного и прижал контакты датчиков к нескольким местам на голове Дона, волосы которого были заранее коротко подстрижены. Агилар наблюдал за показаниями индикаторов и бормотал: «Нет – нет – нет… Нет – нет – ничего. Деятельность прекратилась». Когсвелл повернулся к свидетелем: «Да, он мертв».

Келсо спросил: «Можно ли сделать снимок внутренности резервуара?»

Доктор Когсвелл коротко кивнул.

Келсо подал знак фотографу.

Джина смотрела на Айвали Трембат: «Вы связались с Молли?»

Айвали покачала серебристой седой головой: «Нет… Здесь ничего не получится. Помехи. Слишком многое мешает…»

«Хотите перейти в другое помещение?» – спросил ее Раковский.

«Да, пожалуйста».

Раковский и Джина отвели ее в одну из спален второго этажа. Услышав неожиданный шум, Раковский выглянул в окно и прикоснулся к плечу Джины: «Вся улица забита машинами!»

Проезжую часть вплотную заполнили автомобили, похожие на стаю черных рыб с горящими глазами. Двигатели ревели, тормоза скрипели, процессия машин остановилась – из них стали вылезать, с трудом протискиваясь, мужчины и женщины с перекошенными лицами. На тротуаре собиралась толпа. Толпа начала распевать – сначала фальшиво и не в такт – какой-то гимн. Постепенно мелодия становилась знакомой.

«Узнаёте?» – прошептала Джина.

«Вперед, воины Христовы!» – отозвался Раковский.

Джина содрогнулась: «Как это странно звучит – как музыка будущего… Что они здесь делают? Почему они устроили сборище именно здесь?»

«Это демонстрация», – сказал Раковский.

«Это нападение», – отозвалась Айвали Трембат.

Голоса в ночи становились громче, лица поднялись – бледные, как полости раковин. К двери направилась высокая фигура – более крупная, более решительная, чем силуэты в безликой толпе.

Раковский пробормотал: «Я позвоню в полицию».

Хью постучал в дверь острыми костяшками: «Открывайте! Открывайте, во имя Господа Всевышнего! Откройте эту проклятую дверь!»

Джина внезапно встрепенулась и вырвалась из рук Айвали, пытавшейся ее удержать. Айвали воскликнула плачущим голосом: «Джина! Джина! Не надо!» Джина схватила тяжелую керамическую вазу; перед ней было открытое окно. Она задержалась, опустила вазу. «Какой ужас! – шептала она. – Я чуть его не убила…»

Снова раздался стук. «Предупреждаю в последний раз!» – ревел Хью.

Дверь распахнулась, послышался спокойный, громкий голос Годфри Хеда: «Я вызвал полицию. Вы мешаете проводить сложный научный эксперимент. Рекомендую вам удалиться, чтобы избежать дальнейших неприятностей».

«Антихрист! – срывающимся голосом воскликнул Хью. – Изыди!» Приложив огромную ладонь к тощей груди Хеда, он толкнул его. Из входной двери выступил Роберт Келсо. Хью попытался оттолкнуть и его, но Келсо крепко ударил проповедника кулаком в челюсть – тот пошатнулся и упал.

Вдали завыли зловещие сирены полицейских машин – но это, казалось, еще больше возбудило толпу, подняло ее дух.

Хью поднялся на ноги и обратился к толпе. Из его губы сочилась темная кровь, запятнавшая белую рубашку: «Они пролили мою кровь! Вперед, отплатите им за это! Время настало! Вперед, крестоносцы, воины Христовы! Предадим супостатов огню и мечу!»

Толпа взревела и рванулась к дому. Джина успела заметить ужасную сцену: кто-то схватил Годфри Хеда за галстук и стащил с крыльца – он исчез в темной массе тел.

Огромный молодой человек в кожаной куртке, с женоподобной физиономией, окаймленной пушистыми бакенбардами, ворвался в прихожую и попытался заломить за спину руки Келсо; оба они тяжело свалились, причем Келсо оказался под нападавшим.

Хью промаршировал вперед и пнул Келсо. Молодой человек с бакенбардами вскочил и тоже принялся пинать Келсо сапогами, снова и снова.

Хью обвел помещение величественным огненным взором. «Огню и мечу!» – раздавались вопли у него за спиной. Проскользнувшая в прихожую женщина, выглядевшая, как чахоточная стенографистка, начала подвывать тонким голоском гимн «Вперед, воины Христовы!» Молодой человек с женоподобной физиономией кричал: «Смерть дьяволам! Смерть атеистам!»

Спустившись по лестнице, фотограф быстро сделал три снимка, после чего благоразумно отступил. Хью проигнорировал его. Навстречу проповеднику вышли четыре врача – спокойные, сдержанные, с вопросительно поднятыми бровями. На какое-то мгновение Хью оторопел и отступил на шаг.

«Будьте добры, удалитесь вместе с вашей озверевшей толпой», – язвительно сказал доктор Агилар.

Раковский решительно выступил вперед: «Вы арестованы! Попытаетесь бежать – буду стрелять!»

«Бежать? – взревел Хью. – Изыди, сатана!»

Врачи растерялись; их властные манеры, производившие должное впечатление в больницах и лабораториях, оказались бесполезными. Они вдруг превратились в обычных людей и должны были драться. И они стали драться.

Из гостиной послышались громкий треск, басистый рев, невнятная перепалка голосов. Хью пробрался вдоль стены, отшвырнув доктора Агилара взмахом огромной руки. Джина преградила ему дорогу у двери; Хью огрел ее двумя пощечинами – ладонью и тыльной стороной руки; Джина отшатнулась.

На какое-то время Хью остановился в дверном проеме лаборатории. Лицо доктора Когсвелла исказилось страхом, но он ринулся вперед: «Вон! Вон отсюда!»

Хью презрительно перевел взгляд с Когсвелла на резервуар. Там лежал Дон Бервик: холодный, неподвижный, мертвый. Индикаторы указывали полное отсутствие пульса и температуру 1,1°.

Джина стояла спиной к резервуару; Айвали Трембат схватила стул, стоявший сбоку у стены. С другой стороны доктор Когсвелл уставился на Хью, как загипнотизированная лягушка.

«Убирайся отсюда, Хью! – прошептала Джина. – Или я тебя убью…»

Глаза Хью вспыхнули: «Никто меня не остановит! Я – новый Мессия!» Он сделал шаг вперед. Когсвелл издал хриплый вопль и набросился на него. Размахнувшись длинной костлявой рукой, Хью ударил Когсвелла по покрасневшей щеке. Отброшенный, Когсвелл ударился головой о стену и соскользнул на пол. Хью снова двинулся вперед.

Джина забежала за резервуар. Айвали замахнулась стулом, но кто-то за спиной Хью вырвал его у нее из рук.

Джина сдвинула стеклянную крышку резервуара и выхватила пистолет из кобуры Дона; холодный металл обжег ее пальцы. Она прицелилась, нажала на курок. Ничего не произошло. Хью рассмеялся, нагнулся, взявшись за нижние края резервуара, и попытался опрокинуть его. Но резервуар был закреплен болтами на основании. Хью напрягался и глупо кряхтел. Джина взглянула на пистолет, лихорадочно нащупала рычажок предохранителя, подняла его и снова прицелилась. Хью нагнулся над резервуаром и схватил холодную руку Дона.

Джина выстрелила. Пуля попала проповеднику в плечо; он поморщился, но, казалось, тут же забыл о боли. Он вытаскивал Дона из резервуара. Замерзшее тело перевалилось через край стеклянный край и с влажным шлепком упало на пол.

Джина шагнула вперед, прицелилась и выстрелила. Хью изумленно схватился за живот. Джина продолжала нажимать на курок, раз за разом. Колени Хью задрожали. Из отверстия в его шее хлынула кровь. Его колени подогнулись, он свалился и растянулся на полу, как прихлопнутый мухобойкой богомол. Джина направила дуло пистолета на лица последователей проповедника, теснившихся у входа в лабораторию. Те стремительно отступили, толкаясь, пригибаясь и налезая друг на друга, как жуки в банке.

«Джина! – позвала Айвали. – Дом горит».

Из прихожей послышался крик: «Пожар!» Айвали подбежала к Когсвеллу и попыталась поднять его на ноги. Доктор хрипло и судорожно дышал, но не приходил в сознание. В прихожей началась было какая-то суматоха, тут же сменившаяся странной тишиной. Затем послышались торопливый панический топот и вопли, вызванные скорее ужасом, а не болью.

Айвали выбежала в прихожую – Джина заметила отблеск пламени. На какое-то мгновение серебристые волосы и мертвенно-бледное лицо женщины-медиума словно покрылись позолотой. Она обернулась к Джине: «На крыльцо мы не выйдем».

Джина подбежала к телу Дона Бервика, опустилась на колени и стала растирать его щеки, холодные и влажные – на них конденсировался пар.

«Джина! – нежно произнесла Айвали. – Дону уже ничто не поможет».

«Но… но можно же что-нибудь сделать – мы должны что-то сделать! Врачи – они могут его оживить…»

В лабораторию проникали сполохи пламени и клубы дыма.

«Нужно уходить, скорее!» – говорила Айвали.

Джина в полном отчаянии смотрела на тело Дона: «Разве нельзя… разве мы не можем…» – ее ослабевший голос прервался.

Айвали подняла ее на ноги: «Ему уже ничто не поможет, Джина…»

«Но… но ведь на самом деле он еще жив, Айва! Врачи могут его оживить! Это просто ужасно! Я не могу его покинуть!»

«Он умер, Джина… Врачи могли оживить его в резервуаре… Но для этого нужно вовремя вводить медикаменты… Дон умер, Джина. И бедняга доктор Когсвелл тоже умер».

«Доктор Когсвелл умер?»

«Да, моя дорогая. Пойдем, здесь больше нельзя оставаться…»

Она насильно вытащила Джину в прихожую. Языки пламени бушевали у выхода на крыльцо; такое же пламя бушевало у выхода на задний двор.

«На второй этаж! – сказала Айвали. – Другого пути нет».

Они взбежали вверх по лестнице, преследуемые горячим дымом, и бросились в первую спальню. Айвали подошла к окну; Джина, онемевшая от горя, прислонилась к стене.

«Улица забита машинами, – сообщила Айвали. – Пожарники протягивают шланги от гидранта на углу. Слышишь? Толпа все еще распевает гимн. Они не знают, что Хью убит».

С одного конца улицы до другого фальшиво подвывающие голоса сливались в торжествующий рев. Пошатываясь, Джина приблизилась к окну: «Мы сможем выпрыгнуть?»

«Слишком высоко», – отозвалась Джина.

По стене блуждали лучи прожекторов. Пожарники бегом тянули шланги по тротуару, крича и расталкивая толпу. Вода перестала поступать из брандспойтов. Пожарники повернулись, яростно ругаясь, уронили брандспойты и побежали обратно к гидранту.

«Лестница черного хода, – пробормотала Джина. – Может быть, там можно спуститься».

Они побежали по коридору к служебному заднему ходу. За ними по главному лестничному пролету с ревом вздымались клубы пламени. Джина приоткрыла дверь, ведущую на лестницу черного хода, и сразу захлопнула: ей в лицо дунуло пламенем и удушливым дымом.

Айвали подошла к застекленному толстым витражом окну, выходящему на задний двор, и попыталась открыть его – но безуспешно: «Здесь хуже, чем в прихожей!»

Джина взяла стул из комнаты и швырнула его в витраж. Стекло разбилось, но свинцовая оплетка продолжала удерживать отдельные куски. Горячий воздух обжигал горло при каждом вдохе. Казалось, дым проникал через легкие Джины в ее кровь, в ее мозг. У нее все плыло в глазах, колени стали подгибаться.

За спиной Джины послышались шаги, налетел порыв прохладного ветра; ее схватили за руку крепкие пальцы. Джина оглянулась: «Дональд!» Она уже ничего не понимала и медленно опустилась в обмороке.

Когда Джина пришла в себя через четыре часа, она лежала на койке в отделении скорой помощи; Айвали Трембат поместили в соседней палате.

Медсестра не могла ничего объяснить.

В три часа пополудни на следующий день Джину и Айвали выписали из больницы. Они остановили такси и поехали к старому дому Арта Марсайла. Там их ждали два репортера. Айвали прогнала журналистов, и две женщины остались одни.

Джина стояла посреди гостиной; ее щеки ввалились, сухие глаза покраснели. Она сказала: «Айва! Перед тем, как я потеряла сознание – я его видела. Дональда. Живого».

Айвали кивнула: «Он нас вынес из дома».

«Но как это может быть? Он был… мертв».

«Я его тоже видела… – Айвали присела на стул. – Посмотрим. Может быть, мы его найдем – или что-нибудь о нем узнаем…» Она прикрыла глаза шарфом.

По всем Соединенным Штатам газеты публиковали новости о скандальном поджоге дома номер 26 по улице Мадрон. Пестрели заголовки:

«СЧАСТЛИВЧИКУ БЕРВИКУ НЕ ПОВЕЗЛО!

РЕЛИГИОЗНЫЙ БУНТ ПОЛОЖИЛ КОНЕЦ ЕГО КАРЬЕРЕ»

Иногда в той же заметке, а иногда в отдельном столбце, сообщалось о гибели «воинствующего проповедника» Хью Бронни:

«Христианские крестоносцы торжествуют в религиозном экстазе. Всего лишь за час до своей смерти Хью Бронни призывал последователей: «Примкните к крестовому походу! Я – новый Мессия!»

По словам преподобного Уолтера Спеделиуса, Хью Бронни ушел из жизни, уподобившись Иисусу Христу: «Христос умер, чтобы искупить грехи человечества. Хью Бронни умер, чтобы вывести нас из грязи к очищению. Хью был великим духовным лидером, святым и пророком. Мы последуем за ним в смерти так же, как следовали за ним в жизни».

 

XVIII

Дональд Бервик лежал в резервуаре. Он чувствовал вес фотоаппарата на груди, давление кобуры с пистолетом на бедре. Сверху маячили лица Кларка, Агилара и Фоли. Он перевел взгляд на Джину, стоявшую за стеклом. Затем он почувствовал укол и прикосновения контактов к голове. Снизу начали гудеть двигатели; воздух сразу стал холодным. Дон закрыл глаза. Когда он снова попытался их открыть, он не смог это сделать – мышцы уже онемели.

Он чувствовал, как жизнь покидала его подобно отливу, обнажающему прибрежное мелководье. Сначала было холодно, но вскоре накатила волна теплоты и онемения, а затем – на протяжении последних мгновений сознательного восприятия – волна всепроникающего мороза. Он больше ничего не чувствовал; он умер.

Он не помнил, как покинул прежний мир; у него не возникло никакого ощущения отделения души от тела. Прежний мир и все, с ним связанное, были страшно далеко. Дональд Бервик перешел в другую фазу бытия, причем казалось, что эта фаза существовала всегда. И теперь она нашла себя, совпала с собой.

Дональд Бервик смотрел на лабораторию с новой, странной точки зрения. Его окружали человеческие фигуры; через некоторое время он сумел их распознать. Фигуры были полупрозрачными и колебались, как стебли водорослей под водой. Их ступни коренились в небольших, сплющенных гомункулах, контурами напоминавших людей. Один такой холодный гомункул лежал рядом с его собственными ступнями, оторванный и неподвижный: бывший Дональд Бервик.

Новый Дональд почувствовал укол сожаления, но сосредоточился и оценил свое состояние. Он сохранил память – он помнил всю свою жизнь, в том числе подробности и сцены, забытые в прежней жизни. Внезапно он осознал, что допустил важный промах при подготовке к эксперименту. Формируя архетип «Счастливчика Дона Бервика» в коллективном подсознании, он игнорировал первоисточник влияния. Кто знал и понимал Дональда Бервика с большей интенсивностью, нежели сам Дональд Бервик? Он изучил свой образ: униформу, кобуру с пистолетом, фотоаппарат. Все было на месте. Взглянув на наручные часы, он узнал свои собственные часы, наименования изготовителя и модели которых никогда не публиковались. Каково было различие между представлением других о его образе и влиянием, происходившим от него самого? Бервик сравнил часы и камеру. Камера была плотнее, четче, ярче, массивнее. «Раза в два плотнее», – подумал он. Такова была степень различия.

Джина? Он сосредоточился на стройной колеблющейся форме своей жены. Она смотрела на него. Да, это была Джина: сочетание ее подсознания и подсознательного представления о ней всех, кто ее знал. Чем-то она отличалась от той Джины, которую он знал, но несущественно… Айвали Трембат: ее замкнутый, сдержанный образ с серебристой прической был не столь заметен; у нее были мягкие, иронически кривящиеся губы. А другие? Успеется, успеется. Сначала нужно сделать снимок, чтобы проверить, работает ли «потусторонний фотоаппарат». Он настроил диафрагму, навел объектив и нажал кнопку затвора. Посмотрим! Нужно скорее познакомиться с потусторонним миром и скорее вернуться… Как здесь проходило время? Быстрее или медленнее, чем в прежней жизни? Он снова взглянул на часы. Стрелки дрожали, бросаясь то вперед, то назад… «Надо полагать, время здесь зависит от того, каким я его представляю, – подумал Дон. – А теперь пора прогуляться…»

Стены потускнели; его ноги двигались, он вышел на улицу. Ландшафт выглядел примерно таким же, каким он его помнил; мимо проезжали призрачные полупрозрачные машины, сразу ускользавшие из поля зрения, если он на них не сосредоточивался… Неожиданно вся улица заполнилась автомобилями.

«Пора подниматься, – думал Дон. – Если я – мысль, я могу перемещаться со скоростью мысли». Он прошел сквозь стены и воспарил в темное небо. Внизу, во всех направлениях, мерцал ковер городских огней… Но это не был настоящий город, это было сочетание тысяч представлений. Огни постепенно тускнели, как в затуманившемся хрустальном шаре; перспективы растворились вдали, превратились в ничто.

«Если я – мысль, полетим на север!» И под ним возникли горы, облаченные в покров темных сосен, а впереди высился гранитный хребет, белый с серыми ложбинами. Странным образом, уже было раннее утро; Бервик стоял на вершине и смотрел вокруг, во всех направлениях.

«Китай!» Он не почувствовал движения, он был мыслью – и очутился в Китае. Это не был реальный Китай, это был композитный Китай, стереотип Китая – или, точнее, парадоксальное множество стереотипов, составлявшее представление о Китае в коллективном подсознании: грязноватые уродливые здания коммунистического Китая и роскошные пагоды погибшей империи. Дон вынул первый проявившийся снимок из фотоаппарата. Неплохо! Совсем неплохо! Он засунул снимок в карман.

Дон навел резкость и сфотографировал пагоду с рикшей, возникшим на переднем плане словно из комической оперы. На заднем плане появились дымчатые горы, изящные силуэты ив с древних китайских шелковых полотен. Ниже можно было заметить другие лица и силуэты.

Дон мысленно перенес себя на уровень земли. Он очутился на набережной Вайтань в центре Шанхая. Силой воли он заставил себя видеть окружающее – цвета и формы внезапно стали четкими, приобрели плотность. Он стоял на улице. К нему трусцой спешил кули в болтающемся голубом комбинезоне из хлопчатобумажной ткани; заметив Дона, кули задержался, обогнул его, оглянулся.

«Ага! – подумал Дон. – Я материализовался… Судя по всему, это просто… Пожалуй, пора вернуться на улицу Мадрон и материализоваться там».

Дон мысленно поднялся в небо и стал медленно лететь над Тихим океаном… Он заметил Луну. Посмеет ли он? Конечно, посмеет! Ведь теперь такова его природа, он – Счастливчик Дон Бервик, способный на все!

Дон подумал: «На Луну!» И очутился на Луне. Быстрее света, со скоростью мысли. Он стоял на серебристой равнине, испещренной черным тенями кратеров – в картине, созданной воображением.

Вынув китайский снимок из фотоаппарата, он навел объектив на лунный пейзаж. При этом ему пришло в голову заинтересоваться своими органическими процессами… Дышал ли он? Дон почувствовал давление в груди – и вдруг воплотился. Теперь он стоял на реальной, пыльной каменной поверхности Луны. Его кожа пульсировала, глаза выпучились, подошвы обожгло космическим холодом. Он успел подумать: «Я уже мертв! Куда я попаду, если умру после смерти?»

Он позволил себе погрузиться обратно в бессознательное состояние. И Луна снова стала подсознательным стереотипом… Дон разглядывал черное небо: «Марс!»

Быстрее света, со скоростью мысли!

Он стоял посреди тусклой красноватой пустыни, в ушах свистел холодный разреженный ветер. Дно бывшего моря в древнем Барсуме? Дон обернулся: там, вдали, между белеющими развалинами каменного города заметно было движение причудливой орды зеленых воинов. Он пригляделся: где-то за руинами росли, по-видимому, какие-то высокие, покачивающиеся стебли, напоминавшие овощи, с темными одуванчиковыми шапками… Дон сфотографировал эту картину, после чего подумал о каналах… Он стоял на берегу широкого канала, заполненного серой водой. «Ага! – подумал Дон. – Доказано! Марсианские каналы существовали!» И тут же рассмеялся, удивленный свое глупостью… Все это существовало только в уме, в коллективном подсознании. Оказался ли он на самом деле на Марсе? Или все это было некой массовой галлюцинацией? Дон сосредоточил внимание; теперь его ступни опирались на сухой холодный песок, над головой сверкало звездами черное небо – о да, это был настоящий Марс. Прибыл ли он, наконец, в потусторонний мир? Неужели Вселенная и ум едины? Неужели так называемая «действительность» – всего лишь еще часть воображаемого мира, в которой ум и материя взаимодействуют и совместно формируют реальность, подобно барону Мюнхгаузену, поднимающему себя за волосы?

Дон взглянул на часы. Сколько времени прошло? Он погрузился в резервуар в девять часов. Стрелки часов все еще показывали девять часов. Тем не менее он, несомненно, был мертв уже минут десять… Стрелки часов тут же показали десять минут десятого. Или прошла всего лишь одна минута? На этот раз часы показывали одну минуту десятого. Значит, время шло так, как он хотел, по его усмотрению. Очень хорошо! Назад, на Землю! Значит, у него было сколько угодно времени для изучения загробной жизни.

Он летел в космосе, приближаясь к Земле – его охватило великолепное ощущение полной свободы! Дон даже стал напевать от торжества. Смерть оказалась захватывающим приключением! Земля – добрая старая Земля, вот она – обремененная миллиардами душ!

Была ли это на самом деле Земля или его представление о Земле? Ему впервые пришло в голову заметить отсутствие других душ. Где были души всех умерших? Ангелы? Иисус Христос? Магомет и его гурии? Трепеща, его душа вознеслась в фантастическую страну, озаренную золотым сиянием, усеянную белоснежными облаками. И действительно, там ходили и порхали светящиеся крылатые существа, и действительно вдали мерещился сверкающий город из хрусталя и золота, и действительно над этим видением возникла лучезарная, ослепительно яркая, расплывчатая фигура с милосердным лицом… Только на мгновение. Еще на мгновение возник великолепный сад с изумрудными газонами, цветниками и мраморными павильонами, с рядами тенистых кипарисов и тополей, с прогуливающимися, пробующими шербеты людьми в тюрбанах, с невыразимо прекрасными девами…

«Ложных религий не бывает, – думал Дон. – Все, во что верит человек, существует. На какой бы уровень абстракции ни поднималась мысль человеческая, этот уровень становится достижимым… Вера оправдывается, Бог есть. Но вся загробная жизнь, и Бог в том числе – функции человеческого мышления; Создатель, Творец – человеческий ум».

Где же была Молли Тугуд, «связная» Айвали Трембат? Где были блуждающие души умерших?… И он увидел Молли, женщину приятной внешности – возможно, не столь проницательную и не столь воплощенную, как он сам. Молли кивнула ему. Дон чувствовал присутствие других фигур, более бесплотных, чем Молли. Где был Арт Марсайл? Дон оглянулся по сторонам и – чудо из чудес! – очутился перед входом в старый дом Марсайла под сенью перечных деревьев. Дон подошел к двери. Арт выглянул наружу: «Привет, Дон! Я тебя ждал. Не прочь поболтать?»

Дон смотрел на дом, почти ожидая того, что навстречу выбежит Джина – светловолосая, свежая, привлекательная. «Нет, – покачал головой Арт. – Ее здесь нет, Дон. Еще не время. Может быть, тебе следует вернуться и проверить, как там дела. У Джины большие неприятности – как всегда, их устроил Хью».

Со скоростью мелькнувшей мысли Дон оказался на крыльце дома номер 26 по улице Мадрон. Кругом теснились многочисленные сплющенные гомункулы в форме человеческих силуэтов, с прикрепленными к ним наподобие воздушных шаров качающимися невесомыми, хрупкими душами. Все они были полупрозрачными, бесплотными – все, кроме одной. Высокая и плечистая душа Хью Бронни полыхала внутренним огнем. Гомункул Хью Бронни поднялся на крыльцо; его душа – пусть это была «душа», за неимением лучшего наименования – посмотрела Дону в глаза.

«Уходи!» – приказал Дон.

Душа Хью открыла было рот, но гомункул у нее под ногами перекрыл естественный канал умственного сообщения, проигнорировал приказ и постучал в дверь.

Дон мысленно перенес себя в лабораторию и наблюдал за тем, как гомункул Хью Бронни промаршировал внутрь. Дон попытался обратиться к деликатному призраку над гомункулом Джины, но она была слишком поглощена происходящим, слишком возбуждена.

Гомункулы перемещались подобно блестящим каплям ртути. Дон Бервик рассмотрел свое собственное тело – мертвое, но еще способное жить. Он попытался закрепить ноги в этом холодном гомункуле, но ступни соскальзывали и не удерживались.

Гомункул Хью Бронни уничтожил гомункула Дона Бервика. Призрак Джины извивался, переливаясь всеми цветами радуги. Ее гомункул схватил пистолет.

Дон слышал выстрелы, как глухие щелчки, как стук камней, столкнувшихся под водой. Душа Хью, казалось, вздувалась, искрилась, приобретала вес. Это чудовищное, угрожающее видение выглядело, как Хью, но становилось еще жестче, сильнее, мускулистее. Лицо призрака оставалось лицом Хью – но таким, каким, по-видимому, представлял его сам Хью: решительно твердым, лихорадочно восторженным, непроницаемо неуступчивым.

Гомункул Хью был мертв. Душа Хью Бронни освободилась и двинулась к Дону. На какое-то мгновение они встретились глазами.

Хью протянул к Дону мощные руки, Дон отмахнулся от них. Соприкосновение было вполне ощутимым, но эластичным, упругим, как столкновение кусков плотной резины.

Хью отвернулся и пропал. Дон повернулся, глядя снаружи на дом, охваченный огнем. Люди, сотрудничавшие с ним – где они? Когсвелл?

«Привет, доктор! – сказал Дон стоявшей рядом бледной душе. – Надо полагать, вы умерли».

«Да, – кивнула душа доктора Джеймса Когсвелла. – Это оказалось легко и просто, не правда ли?» Душа Когсвелла смерила Дона слегка удивленным взглядом: «Надо сказать, вы выглядите сильным и плотным! Потрясающе!»

«Мы хорошо поработали, – отозвался Дон. – В меня верит множество людей».

«Но в меня-то почти никто не верит! – с удивлением воскликнул Когсвелл. – Тем не менее, я здесь!»

«Вы же верили в себя, не так ли?»

«Да, конечно».

«Это важнее всего».

«Любопытно! – сказал Когсвелл. – Изумительный потусторонний мир! Что ж, мне пора с ним познакомиться».

«Мы еще увидимся», – пообещал Дон.

Дом горел. Призраки Джины и Айвали Трембат перемещались – две женщины бегали в поисках безопасного выхода.

Призрак Джины умоляюще взглянул на Дона.

«Конечно, конечно!» – мягко заверил ее Дон. Он взлетел на второй этаж, сосредоточился и материализовался.

Женщины напоминали цветы, вянущие в сумерках. За спиной трещало пламя пожара.

Джина подняла голову и взглянула в его лицо, в полном изумлении. Он поднял ее – она оказалась почти невесомой! – и направился к окну.

Проблема! Теперь Дон воплотился и вынужден был подчиняться законам физики, в том числе гравитации… Он не мог безопасно спрыгнуть с десятиметровой высоты – для него это было так же невозможно, как для Джины.

Дон подумал о крыше. Материализовавшись на крыше, он оторвал старую антенну и опустил ее так, чтобы она висела рядом с окном.

Он снова воплотился на втором этаже, где густой дым уже почти не позволял ничего видеть. Завернув Джину и Айвали в занавески, он согнул антенну петлей вокруг талии Джины и опустил Джину на землю, после чего мысленно перенесся вниз, освободил ее от антенны и проделал ту же процедуру, чтобы вызволить Айвали Трембат. Затем он вынес обеих через калитку заднего двора на свежий воздух, в переулок, и попытался остановить взмахом руки проезжавшую мимо машину.

Водитель игнорировал его жестикуляцию. Тогда Дон материализовался рядом с ним, на пассажирском сиденье. У водителя отвисла челюсть, он испуганно выдавил что-то неразборчивое.

«Остановите машину! – сказал Дон. – Нужно подобрать пострадавших».

Водитель кивнул, хотя все еще не мог членораздельно говорить. Дон положил двух женщин на заднее сиденье: «Отвезите их в отделение скорой помощи».

«Ддда-да… сию минуту».

Дон освободился от оков реальности и облегченно вернулся в потусторонний мир.

 

XIX

Полиция арестовала всех «христианских крестоносцев», личность которых удалось установить; на следующий день каждого из них оштрафовали на 100 долларов. Получив строгий выговор от судьи, они вывалились гурьбой на улицу и тут же затянули свой гимн, «Вперед, воины Христовы!»

Преподобный Уолтер Спеделиус попытался арендовать лекционный зал в Орандж-Сити, но ему отказали. Он созвал массовый митинг на ферме некоего Томаса Хэнда, на окраине города. Там, на обширном пустыре, озаренном восемью огромными кострами, преподобный Спеделиус взял горящий факел и перенял эстафету Хью Бронни.

«Воистину говорю вам, братья мои! – восклицал он нараспев звонким гнусавым голосом заядлого проповедника. – Брат Хью жил и умер, как истинный христианский святой мученик, как средневековый крестоносец! Он отдал свою земную жизнь, чтобы указать нам праведный путь – так же, как две тысячи лет тому назад Иисус Христос – о да, Иисус Христос! – сделал то же самое. И, братья мои, воистину говорю я вам, Хью Бронни – Воинствующий Хью Бронни – он с нами, здесь и сейчас! И воистину говорю я вам, братья: мы оправдаем его веру, мы будем бороться во имя Иисуса и Моисея, во имя пророка Ильи и во имя пророка Хью Бронни – будем бороться, пока в нашей чудесной стране не настанет Царство Небесное…»

Христианские крестоносцы стали сенсацией; теперь среди слушателей теснились репортеры и фотографы – вести о новом крестовом походе публиковались в газетах и журналах по всем Соединенным Штатам. Сегрегационисты, антисемиты и приверженцы движения «Америка прежде всего» присоединились к крестовому походу.

Оппозиция встревожилась. Дюжина либеральных организаций осудила новое движение, в крупнейших газетах появились редакционные статьи, резко критиковавшие «воинствующего проповедника» Хью Бронни, Уолтера Спеделиуса и Христианский Крестовый Поход. В этой суматохе о Счастливчике Доне Бервике почты забыли. Его эксперимент перестал быть сенсацией.

 

XX

Дональд Бервик жил и двигался во вневременном пространстве. Он осознал, что его нечто куда-то притягивало, как магнит – и, так как он был не более чем мыслью, прозябавшей в необъятном сочетании всех когда-либо существовавших мыслей, он откликнулся.

Его звала Айвали Трембат. Она сидела с Джиной в гостиной старого дома Марсайла.

Дон взглянул в лицо колеблющейся души, ступни которой коренились в телесном гомункуле Айвали. Душа произнесла: «Освободи меня, Дональд, и займи мое место на какое-то время, а я стану блуждать вокруг – когда ты захочешь удалиться, я вернусь…»

Это было странно – говорить устами Айвали, слышать ее ушами. Координация зрения и мышечных движений при этом казалась невозможной.

«Привет, дорогая моя!» – сказал Дон.

«Привет, Дон. Как у тебя дела?»

«Очень неплохо. Здесь все именно так, как я ожидал. У меня есть снимки для Келсо».

«Дон! Мне тебя ужасно не хватает».

«Мне тебя тоже не хватает, Джина…»

«Ты помог нам спастись от пожара. Ты воплотился».

«Да».

«Это очень трудно?»

«Тогда это было нетрудно. Я был на гребне интенсивности. Сейчас я уже не так силен».

«Не понимаю, Дональд».

«Я тоже не понимаю. Но чем я сильнее, тем легче для меня материализоваться».

«Ты ослабел потому, что люди больше не думают о тебе так часто?»

«Да. Кажется, что так оно и есть, более или менее».

Голос Джины задрожал: «Значит, Хью очень силен в загробном мире?»

«Да, – отозвался Дон. – Я его видел. От него исходит эманация могущества. Ты бы его не узнала».

«И он… остался таким же негодяем, каким был на Земле?»

«Он изменился. Он все еще – воплощение зла. Но в нем стало меньше мелочности, меньше характерной отвратительной низости. Теперь Хью превратился, я сказал бы, в величественного негодяя».

«Что происходит, когда вы встречаетесь?»

Дон помолчал, после чего обронил, как ни в чем не бывало: «Он пытается меня убить».

«Убить?»

«Звучит странно, не правда ли? Я уже мертв. Но таково положение вещей».

«Как он может тебя убить? Ты бесплотен, ты – мысль!»

«Мысль можно утопить, задушить другой мыслью, превратить в ничтожество, в ничто – или в нечто презренное, пугливо скрывающееся».

«Хью пытается это сделать – с тобой?»

«Да».

Джина размышляла несколько секунд, потом спросила: «Тебе известно, чтó у нас происходит?»

«Не совсем. Я был… как бы это выразиться? Далеко, в других местах».

Джина объяснила ситуацию, и Дон несколько минут молчал.

«Дон! Ты все еще здесь?» – робко спросила Джина.

«Да. Я думаю».

Еще одна минута прошла в тишине. Джина напряглась, наблюдая за расслабленной фигурой Айвали, за тем, как руки медиума перекручивали и переплетали ленту.

«Джина?»

«Я слушаю, Дон».

«Конфликт между нами – борьба двух идей. Хью олицетворяет одну идею, я – другую. Я обязан драться с Хью. Обязан убить его – убить идею Хью».

«Но как же… У тебя хватит сил?»

«Не знаю».

«Как ты будешь с ним драться?»

«Так, как дерутся на Земле. Руками, ногами и зубами».

«А если он победит, я тебя больше никогда не увижу?»

Голос Дона становился слабым и неразборчивым: «Не знаю, Джина. Пожелай мне удачи. Кстати, я вижу Хью… Он приближается».

Айвали Трембат вздрогнула, что-то пробормотала и затихла.

В гостиной раздался внезапный рев, подобный шуму проносящегося рядом поезда. Рев превратился в рокот, в ворчание – и замер.

«Айва! – осторожно позвала Джина. – Айва?»

Ответа не было. Джина прислушалась. Воздух был неподвижен, но почему-то казался напряженным, потрескивающим, как целлофановая пленка.

Джина медленно поднялась на ноги и направилась к телефону.

Хью Бронни стоял над Дональдом Бервиком. Они пребывали в однообразном пространстве, на бесконечной равнине – это могла быть украинская степь или перспектива сюрреалистической картины.

Хью надел черный двубортный сюртук. Его огромные мускулистые руки плотно заполняли рукава до самых плеч, глаза горели, как дуги электрических разрядов, лицо было размером со щит, ноги бугрились от неистраченного напряжения.

«Дональд Бервик! – сказал Хью. – Я ненавидел тебя в жизни и ненавижу тебя в загробном мире».

«У тебя нет выбора, – ответил Дон, – потому что здесь ты – олицетворение ненависти, и таким же был на Земле».

«Нет! – отрезал Хью. – Я – великий духовный вождь. И теперь я – святой».

«Словами невозможно скрыть факты».

Хью угрожающе шагнул вперед: «Я изгоню тебя, зловредное, пискливое, трусливое ничтожество!»

Джина позвонила Годфри Хеду: «Годфри! Мне нужно вас видеть».

«Прошу прощения, Джина, в данный момент это невозможно… Я должен присутствовать на совещании профессорской ассоциации. Поверишь ли? Два члена правления нашего университета стали крестоносцами!»

«Годфри! Я только что говорила с Дональдом. Он дерется с Хью Бронни – сейчас, сию минуту. Мы должны ему помочь».

В трубке раздавались только шорохи – Хед молчал. Затем он спросил: «Помочь ему? Как?»

«Позволь мне придти на совещание… Надо полагать, все участники настроены против Бронни?»

Годфри Хед фыркнул: «Разумеется. Но что ты можешь сделать?»

Джина горько рассмеялась: «У меня есть миллионы долларов. Я многое могу сделать».

Хью резко наклонился, вытянув правую руку, и схватил Дона за плечо. Пальцы впились в плоть, как вилы в кипу сена.

«Шпага!» – подумал Дон, и у него в руке появилась шпага. Он ударил с размаха – клинок зазвенел, ударившись о шею Хью. Хью схватил клинок левой рукой и вырвал шпагу.

«Изрублю тебя в лапшу! – говорил он нараспев. – Превращу тебя в дым, уничтожу память о тебе на веки вечные…» Хью замахнулся шпагой – Дон отпрыгнул назад. Клинок просвистел вдоль его груди, оставив кровавый след.

Дон опять подумал о шпаге – у него в руке возникла другая шпага.

Хью разразился издевательским хохотом и снова шагнул вперед, размахивая клинком.

Годфри Хед сдержанно обратился к собравшимся членам профессорской ассоциации университета: «Моя хорошая знакомая хотела бы выступить перед ассоциацией. Должен предупредить: ее выступление станет для вас большой неожиданностью. То, что вы услышите, может показаться беспрецедентным и вызвать беспокойство. Тем не менее не забывайте, что мы рассматриваем себя как интеллектуальную элиту и обязаны взять на себя ответственность, связанную с таким представлением о себе – в противном случае мы останемся не более чем краснобаями и очковтирателями…»

Лицо Хеда раскраснелось, он широко открыл глаза, глядя на удивленных слушателей – так, как если бы они бросали ему вызов: «Мы созвали совещание, чтобы определить нашу позицию по отношению к Христианскому Крестовому Походу. То, что сообщит Джина Бервик, непосредственно связано с этим вопросом». Он пригласил Джину подойти к трибуне: «Перед вами Джина Бервик. Внимательно выслушайте то, что она скажет, и хорошенько подумайте – потому что я считаю, что для нас и для всех разумных людей настало время сделать выбор».

Джина стояла на подиуме – хрупкая, напряженная: «Меня зовут Джина Бервик. Мой муж, Дон Бервик, недавно умер в результате нападения, которое можно назвать первым случаем насилия со стороны агрессивно настроенных «крестоносцев». Дон умер, но его дух вступил в борьбу – в духовную борьбу, – Джина бледно улыбнулась. – И его дух нуждается в вашей помощи.

Я хотела бы кое-что вам предложить – нечто гораздо большее, чем то, что вы ожидали сегодня услышать. Почему я к вам обращаюсь? Потому, что вы – первая многочисленная группа влиятельных и образованных людей, с которой я смогла связаться, а также потому, что вы понимаете возможные последствия Христианского Крестового Похода. Я хочу сокрушить это фанатическое движение, хочу предать его забвению. Недостаточно посадить в тюрьму одного или двух демагогов, подстрекателей насилия: Христианский Крестовый Поход – это прежде всего идея. Мы должны сформировать идею противодействия, более убедительную, более вдохновляющую, позволяющую подавить противника.

Что такое, в сущности, так называемый «Христианский Крестовый Поход»? Это ненависть, это принуждение к подчинению, призыв к диктатуре, к торжеству расовых предрассудков. Можно ли называть современных крестоносцев христианами? Они совершают обряды поклонения злобному, мстительному Богу, вознаграждающему приверженцев подобно главарю вооруженной банды и осуждающему противников на вечные муки в аду. Христос отвернулся бы с отвращением от такого Бога. Какова идея противодействия их средневековой догме? Встречный крестовый поход во имя человеческого достоинства и права – даже обязанности – не подчиняться толпе, крестовый поход нонконформистов, такой же страстный, как поход правоверных кликуш! Декларация независимости от религии, демонстрация убежденности в том, что люди – сами хозяева своей судьбы. Такова сущность конфликта: человечная система ценностей против предрассудков, гордость и уверенность в себе против смирения у ног идола, реального или воображаемого, цивилизация против варварства, вера в человека против веры в теософическую догму.

Чего я могла бы ожидать от вас сегодня? Я хочу, чтобы вы поняли, что перед нами волей-неволей поставили задачу: пользуясь всеми своими знаниями, определить, чтó допустимо и чтó недопустимо. Хочу, чтобы вы поддержали мой манифест и подняли штандарт, вокруг которого могут сплотиться гордые, разумные люди.

Мы на пороге завоевания космоса. Мы уже получили доступ к неисчерпаемому источнику энергии. Извне нам угрожает коммунизм – хотя внутренняя угроза, символизируемая Христианским Крестовым Походом, еще опаснее. Мы столкнулись с проблемой – но у нас есть возможности. Как мы решим эту проблему? Как воспользуемся возможностями? Повесив мельничный жернов себе на шею? С руками, связанными за спиной? Или как гордые, неукротимые, способные полагаться на себя люди будущего?

Каков будет ваш ответ? Если вы мне поможете, аплодируйте… Если нет, – Джина улыбнулась, – можете свистеть и шипеть».

Она ждала. Десять секунд в аудитории царила тишина; напряжение мыслей было почти осязаемым – искренний энтузиазм боролся с привычной осторожностью.

Разразился внезапный взрыв аплодисментов, все нараставший и заполнивший лекционный зал.

Джина слегка расслабилась, опираясь на трибуну: «С вами говорила не я. Я – не оратор. С вами говорил Дональд Бервик. Хью Бронни символизирует прошлое. Дональд Бервик – символ нашего будущего».

Хью издевался: «Ударь! Ударь меня! Ты не можешь нанести мне рану. Твоя шпага затупилась».

Дон взглянул на клинок. Шпага превратилась в прут из тускло-серого олова. Краем глаза он заметил, как сверкнул металл, и пригнулся. Клинок Хью просвистел у него над головой.

«Пистолет!» – подумал Дон, и у него в руке появился автоматический пистолет 45-го калибра.

Шпага Хью превратилась в чудовищной величины револьвер, стрелявший желтыми снарядами величиной с ручную гранату.

Дон прицелился и выстрелил.

Началось обсуждение. Деловитый человек с острым носом и выпяченным подбородком сказал: «Вы предлагаете опубликовать „Манифест атеистов“? Это невозможно. Многие из нас – христиане, а также иудаисты и мусульмане, есть даже несколько буддистов и ортодоксальных индуистов – в дополнение к свободомыслящим, унитариям, агностикам и атеистам».

«Нет, – ответила Джина, – я не прошу вас декларировать атеизм или какую-либо другую систему убеждений. Потому что я не знаю, какая система лучше. Такова фундаментальная тайна Вселенной: почему и откуда она взялась? Каждый может предлагать свое толкование. Я призываю не к атеизму, я призываю к борьбе с теологическим принуждением, с навязыванием какой бы то ни было догмы».

«Понятно. В таком случае вы можете рассчитывать на мою безоговорочную поддержку».

Годфри Хед обратился к председателю: «Предлагаю распустить совещание с тем, чтобы немедленно создать и созвать Общество интеллектуальной свободы и подготовить проект той декларации, о которой упомянула Джина Бервик»

Дон нажал на курок. Пуля попала в дуло громадного револьвера-гранатомета Хью и расплющилась. Желтый снаряд прожужжал мимо головы Дона и взорвался где-то у него за спиной.

Хью бросился вперед, они схватились врукопашную. Одна из огромных рук обвилась вокруг шеи Дона. Хью нажимал на Дона всем весом, стараясь повалить его на спину.

Отчаянно размахнувшись, Дон ударил противника кулаком в нос и почувствовал, как хрустнул хрящ – но Хью продолжал наваливаться, и Дон не удержался на ногах. Он упал на спину плашмя – так, что у него затрещали кости и перехватило дыхание. Хью нагнулся, протягивая руки к шее Дона.

«Оторву тебе башку! – шипел Хью. – Четвертую тебя голыми руками…»

Общество интеллектуальной свободы приобрело национальную известность, а на следующий день – всемирную известность. Оно подвергалось бешеным нападкам представителей организованных религий, в особенности «христианских крестоносцев» – но заслужило радостные похвалы тех, кто сознавал, что только тревожная неуверенность в себе заставляла их признавать сомнительные догмы.

И кто такая была основательница общества, Джина Бервик? Супруга Счастливчика Дона Бервика, которого убили обезумевшие от ненависти христианские крестоносцы!

Приложив неимоверное, болезненное усилие, Дон сбросил с себя тяжелого противника. Теперь они поднялись на ноги и встали лицом к лицу. Хью в какой-то мере лишился непреодолимой самоуверенности, но это, по-видимому, только прибавило ему ярости. Дон, однако, становился больше и плотнее.

Оба они озарились изнутри холодным голубым светом. Ландшафт изменился: они стояли в долине между двумя грядами пологих черных холмов.

«Хью! – сказал Дон. – Я мог бы задушить тебя голыми руками… Но предпочитаю уничтожить тебя умом».

Джеффри Ханневельт, президент Ассоциации унитариев и исполнительный председатель Общества интеллектуальной свободы, говорил с репортерами: «Мы могли бы вызвать Уолтера Спеделиуса, Каспера Джонсона и Джералда Хенрика в суд, обвинив их в сговоре с целью подстрекательства к насилию. Но этого недостаточно. Их необходимо дискредитировать. Мы – современные люди, хозяева своей судьбы. Наступает новая эра цивилизации, формируется новая система культурных представлений. Последствия этого переходного процесса зависят от нас. Чего мы хотим? О каком мире мечтают люди, на что они надеются? Хотят ли они жить в мире униженного подчинения властям – политическим, церковным, каким угодно? Вы знаете ответ на этот вопрос. Мы можем сформировать государство, в котором люди смогут с гордостью взять на себя и демонстрировать ответственность за свои поступки, в котором каждый человек станет индивидуальностью, свободно выражающей свою волю».

«Можно ли сказать, что с вашей точки зрения имеет место конфликт рационального мышления с нерациональным? – спросил журналист. – Добра со злом?»

«Противостояние слишком велико и сложно, чтобы его можно было выразить несколькими словами, – ответил Джеффри Ханневельт. – Но с известной степенью приближения его можно назвать конфликтом научных знаний с предрассудками и суевериями».

Хью мысленно создал у себя в руках шиповатую боевую палицу и бросился вперед, чтобы смести с ног ненавистного врага. Дон отступил и мысленно создал покрывший Хью стеклянный купол.

Купол быстро сжимался, облегая контуры фигуры Хью, пока тот не потерял способность двигаться. Началась умственная борьба; Дон создавал второй, более прочный слой стекла вокруг противника, а Хью мысленно сопротивлялся этому. Стекло затрещало и разлетелось осколками; Хью выступил из заточения, широко разводя руками, как расправляющий крылья мотылек, освободившийся из заточения в куколке.

Хью придумал огнемет, но за долю секунды до того, как его настигла струя пламени, Дон придумал металлическую стену. Пламя растеклось по металлу.

Только то, что Хью поднял глаза, послужило Дону предупреждением: он тут же мысленно переместился километра на полтора дальше по долине. Огромный кусок чугуна, размером с небольшой астероид, врезался в землю там, где он только что стоял.

С правой стороны от Хью Дон мысленно создал тяжелую урановую болванку, формой напоминавшую ведро; с левой – плотную массу, похожую на пробку. Ведро и пробка стали быстро совмещаться. Хью их заметил, но так как их движение не было направлено к нему, лишь презрительно отступил на шаг.

Пробка вставилась в ведро. Дон мысленно перенесся километров на тридцать.

Мысль распространяется быстрее излучения, быстрее ударной волны. Чудовищная вспышка временно ослепила Дона; во всех остальных отношениях взрыв не нанес ему никакого вреда. Там, где стоял Хью, дымился раскаленный кратер.

 

XXI

На террасе прибрежного коттеджа Годфри Хеда, в пятнадцати километрах к югу от Санта-Барбары, молча сидели Джина, Айвали Трембат, Годфри Хед и его жена, а также Ховард Раковский. Наступил теплый вечер. Тихий океан, безмятежный и плоский, простирался под полумесяцем.

«Вы видели?» – внезапно встрепенулась Джина.

Годфри Хед взглянул на небо: «Видели что? Где?»

«Вспышку! Яркий огонь!»

«Не заметил», – признался Хед.

Раковский покачал головой; Айвали ничего не сказала.

«Может быть, опять взорвали атомную бомбу в Неваде».

Зазвенел телефон, Годфри Хед зашел в дом и снял трубку. Послышался его голос: «Сколько? В самом деле? Замечательно. Похоже на то, что нам так-таки удалось добиться каких-то результатов».

Он вернулся на террасу: «Звонил Клэйборн из Лос-Анджелеса. Христианские крестоносцы планировали устроить массовое сборище в Гардéне».

«И что же?»

«Явились триста двенадцать человек. Кроме того, оформлен ордер на арест Спеделиуса. Его обвиняют в расхищении финансовых средств».

«Значит, дело в шляпе, – заметил Раковский. – Забавно следить за развитием таких движений – поначалу они кажутся важными, чреватыми решающими переменами. А потóм лопаются, как мыльные пузыри – какими жалкими и бледными они представляются, когда о них вспоминают через много лет!»

Годфри спросил Джину: «Как насчет парапсихологических исследований?»

«Начнем сначала. Как можно скорее. Ведь мы только прикоснулись к разгадке. Из чего состоит мир коллективного подсознания? Это важнейший вопрос. Существовал ли он до появления человека, до появления жизни на Земле? Приспособился ли разум к какому-то предвечному океану духовного бытия – или же именно разум породил потустороннее пространство? Если на других планетах есть разумная жизнь, порождает ли она свой собственный потусторонний мир или пользуется тем же, что и мы? Каким образом физические процессы умственной деятельности связаны с нематериальными процессами загробной жизни? Каков конкретный механизм этой связи? Как устанавливается контакт?»

Раковский поднял руку: «Одного этого достаточно, чтобы занять нас на несколько месяцев»

«Конечно, я хотела бы все устроить по-другому… Не хочу возвращаться в Орандж-Сити. Может быть, мы могли бы построить исследовательский центр где-нибудь здесь, на берегу океана…» Джина поднялась на ноги: «Прошу меня извинить. Пойду прогуляюсь по пляжу».

«Вас сопровождать?» – спросил Хед.

«Нет, спасибо».

Собеседники смотрели ей вслед. «Бедняжка! – вздохнул Раковский. – Ей пришлось пережить много потерь и потрясений».

Айвали улыбнулась: «С Джиной вот-вот случится что-то чудесное».

Джина, сидевшая на почти засыпанном песком бревне, подняла глаза: перед ней стоял мужчина. Она вскочила и отступила на шаг.

«Не бойся, Джина».

Кровь стучала у нее в ушах: «Я не боюсь».

Он взял ее за руки, поцеловал ее. У него было теплое лицо, на щеках росла колючая щетина.

«Дональд! – Джина вздохнула. – Ты кажешься настоящим».

«Я и есть настоящий».

«Хотела бы я, чтобы это было так!»

Тихо шумел прибой, в небе мерцали знакомые созвездия. Голос Джины звучал глухо, словно издалека.

«Садись. Я объясню. Это не займет много времени».

Она медленно опустилась на бревно: «Как долго… как долго ты сможешь оставаться?»

«Пока не умру».

«Но… ты уже умер».

«И снова жив».

«Дон, не смейся надо мной. Скажи правду».

«Это правда. Я умер. Я стал мыслью – четкой, определенной, интенсивной. Я воплотился. Помнишь? Но тогда я еще не был достаточно плотным и определенным. Моя душа выскользнула, вернулась в загробный мир. Потóм моя интенсивность стала уменьшаться, я слабел. Пока я не вступил в бой с Хью Бронни. Сначала он был очень силен – великан!»

Джина кивнула: «В то же время мы боролись с крестоносцами – они тоже сначала были сильны. Но мы победили, сегодня вечером все решилось».

«Сегодня вечером я убил Хью Бронни».

Джина вздохнула и устало рассмеялась: «Ты убил умершего человека?»

«Он еще не полностью уничтожен. Потому что цикл жизни и смерти повторяется даже в потустороннем мире. То, что осталось от Хью, можно назвать воспоминанием о мысли. Теперь он – несчастная, бледная, едва шевелящаяся тень».

«Не понимаю, Дональд».

«Я тоже не понимаю… Но меня внезапно наполнили живительные силы – такие, каких я никогда еще не испытывал. Больше всего на свете я хотел быть с тобой. И вот – я с тобой».

«Так ты – настоящий? Весь? Не только внешне?»

«Взгляни на меня! Прикоснись ко мне!»

Она прикоснулась к нему: «Не может ли это быть… все-таки иллюзией?»

«Я – настоящий. Может быть, потому, что так проще всего. Человеческое тело должно двигаться. Самый рациональный способ передвижения – с помощью мышц. С помощью плоти. И что может быть более рациональным, чем настоящая кровь, питающая мышцы? Что может быть более рациональным, чем настоящие, дышащие воздухом легкие и настоящий, переваривающий пищу желудок? Разве может существовать более простой способ имитировать человека, чем быть человеком? В этом нет ничего мистического или оккультного… Это согласуется со здравым смыслом. Атомы углерода выстраиваются в кристаллическую решетку и образуют алмаз не потому, что алмаз красив, и не потому, что алмаз имеет какое-то мистическое значение – а потому, что атомы углерода сочетаются таким образом. Это простейший способ. То же случилось и со мной».

«Дон! Ты сможешь остаться – навсегда?»

«Пока не умру. Я воплотился».

Джина взглянула на пляж, на огни прибрежного коттеджа: «Вернемся туда? Расскажем о твоем возвращении?»

«Не сегодня.. Где твоя машина?»

«У дороги».

«Пойдем».

«Но Ховард… и Годфри… и Айвали?»

«Мы им позвоним из Орандж-Сити».

Джина тихо рассмеялась и похлопала Дона по щеке: «Не мешало бы захватить саквояж, оставшийся в коттедже»

«Лучше захвати чековую книжку, – посоветовал Дон. – Жаль, что я не воплотился с мешком, набитым двадцатидолларовыми купюрами».

«И мы стали бы фальшивомонетчиками! – отозвалась Джина. – Как теперь все это объяснить?»

«Мое возвращение? Счастливчик Дон Бервик ожил во время пожара и вышел из горящего дома, но потерял память и рассудок. Через некоторое время память и рассудок к нему вернулись».

«Придется придумать что-нибудь в этом роде, – Джина отвернулась. – Тебе можно доверять? Вдруг ты все-таки снова исчезнешь?»

«Не исчезну… Подожду тебя в машине».

Через пять минут Джина вернулась к машине с саквояжем в руке. «Дональд? – она заглянула в автомобиль. – Дон! Где ты?» Ужасная мысль пронеслась у нее в голове, она похолодела.

«Прямо за тобой. В чем дело?»

«Нет, ничего, – она залезла в машину и захлопнула дверь. – Я просто испугалась».

«Бояться нечего», – Дон завел мотор и включил фары. Машина стала медленно выезжать с боковой дороги на шоссе, повернула в сторону Лос-Анджелеса и стала ускоряться; ее габаритные огни превратились в две маленькие красные точки, мигнули и пропали в ночи.