I
Прихрамывая, Генри Белт зашел в конференц-зал, взобрался на возвышение, уселся за стол и обвел присутствующих быстрым проницательным взглядом, не сосредоточенным ни на ком в частности – с почти оскорбительным отсутствием какого-либо интереса к сидевшим перед ним восьми молодым людям. Засунув руку в карман, он вынул и положил на стол карандаш и тонкую записную книжку в красной обложке. Восемь молодых людей молча и неподвижно следили за его действиями. Юноши походили один на другого: здоровые, аккуратно одетые, умные, с одинаково бдительными, слегка напряженными лицами. Все они слышали о легендарных похождениях Генри Белта; каждый строил свои собственные предположения и делал собственные выводы, никого в них не посвящая.
Генри Белт выглядел, как человек другой разновидности. У него было широкое плоское лицо, бугрящееся хрящом и мышцами, с кожей, оттенком и шероховатостью напоминавшей корку копченого сала. Череп его покрывала жесткая седая щетина, прищуренные глаза хитро поглядывали по сторонам, а нос выпячивался бесформенным комком. Белт был человек плечистый, но с короткими тощими ногами – в компании восьми молодых людей он казался рогатой бородавчатой жабой посреди щеголеватых глянцевых лягушек.
«Прежде всего, – начал Генри Белт, расплывшись в редкозубой ухмылке, – объяснимся начистоту. Я не хочу вам нравиться. Если я вам понравлюсь, вы будете удивлены и разочарованы. Потому что это будет означать, что я не заставил вас выложиться до конца».
Откинувшись на спинку стула, Белт разглядывал молчаливых кадетов: «Вы слышали обо мне всевозможные истории. Почему меня еще не выгнали в шею? Неисправимого, опасного наглеца Генри Белта? Пьяницу Генри Белта? Последнее, впрочем – клевета; я никогда в жизни не напивался. Почему меня терпят? По одной простой причине: в силу необходимости. Никто другой не хочет взять на себя мои обязанности. Только такой человек, как Генри Белт, может такое вытерпеть: проводить год за годом в космосе и не видеть при этом никого, кроме полудюжины круглолицых желторотых юнцов. Он с ними улетает, он с ними возвращается. Не со всеми – и не все, кто вернулся, стали астронавтами. Но все они переходят на другую сторону улицы, как только замечают Генри Белта. Стоит кому-нибудь упомянуть Генри Белта в разговоре, они бледнеют или краснеют. Никто не улыбается. Кое-кто из них занимает теперь высокие посты. Они могли бы вышвырнуть меня в любой момент. Спросите их, почему они этого не делают. Они скажут: Генри Белт – кошмарный, злобный тиран. Безжалостный, как топор, капризный, как женщина. Но полет под командованием Генри Белта сдувает пену с кружки пива. Он многих сломал и нескольких убил, но выжившие с гордостью заявляют: «Я прошел подготовку под руководством Белта!»
Поговаривают также, что Генри Белту сопутствует удача. Не обращайте внимания на эту болтовню. Любой удаче приходит конец. Вы будете моим тринадцатым классом, а тринадцать – несчастливое число. Я уже летал с семьюдесятью двумя недорослями вроде вас и вернулся – двенадцать раз. Отчасти благодаря самому себе, отчасти благодаря удаче. В среднем полет продолжается два года. Как человек может выдержать двенадцать таких полетов? Это может выдержать только один человек: Генри Белт. Я провел в космосе больше времени, чем любой из ныне живущих людей, и могу поведать вам секрет: этот полет будет моим последним. Я начинаю просыпаться по ночам – мне снятся странные сны. Как только ваш класс пройдет подготовку, я уволюсь. Надеюсь, ребята, что вы не суеверны. Женщина с белыми глазами предсказала мне, что я умру в космосе. Она предсказывала и другие вещи – причем все ее предсказания сбылись. Кто знает? Если я вернусь живым из этого последнего полета, я куплю себе сельский коттедж и буду выращивать розы». Генри Белт устроился на стуле поудобнее, разглядывая слушателей с иронической безмятежностью. Ближайший к нему кадет уловил запах перегара и пригляделся повнимательнее: возможно ли, чтобы Генри Белт даже сегодня был пьян?
Белт продолжал: «Мы успеем хорошо познакомиться. И каждый из вас будет спрашивать себя: на чем основаны мои рекомендации? Объективный, справедливый ли я человек? Способен ли я забыть о личной неприязни? Разумеется, друзьями мы не станем. Что ж, моя система такова: я делаю записи в красной записной книжке. Прежде всего составлю список ваших имен. Как вас зовут, сударь?»
«Кадет Льюис Линч, сэр!»
«Вас?»
«Эдвард Калпеппер, сэр».
«Маркус Верона. сэр».
«Видаль Веске, сэр».
«Марвин Макграф, сэр».
«Барри Острендер, сэр».
«Клайд фон Глюк, сэр».
«Джозеф Саттон, сэр».
Генри Белт записал каждое из имен в красную записную книжку: «Система такова. Как только кто-нибудь из вас делает что-нибудь, что вызывает у меня раздражение, я помечаю минусом страничку с его именем. В конце полета я подсчитываю минусы, добавляя там и сям еще несколько закорючек для острастки – и руководствуюсь этими пометками. По-моему, такой метод предельно ясен и понятен. Что меня раздражает? Тот, кто слишком много болтает, получает минус. Хмурый и молчаливый кадет тоже получает минус. Ленивый халтурщик, уклоняющийся от грязной работы: минус. Слишком усердный, вечно путающийся под ногами кадет: минус. Подхалимство: минус. Дерзость: минус. Привычка напевать или насвистывать: минус. Вялый, скучный, нудный кадет: минус. Как видите, меня раздражает все на свете. Могу заранее дать совет, который позволит не получать слишком много минусов: не сплетничайте. Мне привелось бывать на кораблях, где от злословия проходу не было – если бы сплетни можно было выбрасывать за корму, этим кораблям не понадобились бы двигатели. Я обожаю подслушивать чужие разговоры. Я все слышу. И мне не нравятся сплетни – особенно когда сплетничают обо мне. Я очень чувствительный человек и, как только мне кажется, что меня обидели, сразу открываю красную записную книжку». Генри Белт снова откинулся на спинку стула: «Есть вопросы?»
Никто ничего не сказал.
Генри Белт кивнул: «Предусмотрительно с вашей стороны. Лучше не демонстрировать невежество с первого дня. Предоставлю вам кое-какие сведения. Во-первых, носите такую одежду, какая вам по душе. Я не люблю униформы. Никогда не ношу униформу. Никогда не надевал униформу. Во-вторых, если у вас есть какое-нибудь вероисповедание, держите его при себе. Я не люблю религию. Никогда не любил никакие религии. Отвечаю на вопрос, только что возникший в голове у каждого из вас: нет, я не считаю себя господом богом. Но вы можете считать меня господом богом, если это вас устраивает. А этот блокнот, – Белт приподнял красную записную книжку, – можете считать синкретическим компендиумом заповедей господних. Очень хорошо. Есть вопросы?»
«Вопрос, сэр!» – отозвался Калпеппер.
«Говорите, кадет».
«Есть какие-либо возражения против употребления спиртных напитков на борту корабля, сэр?»
«Брать с собой спиртное кадетам запрещено, разумеется. Должен заметить, однако, что на борту так или иначе должен быть запас питьевой воды, а имеющиеся в наличии органические вещества могут быть подвергнуты переработке. Бутылки, к сожалению, слишком много весят».
«Понятно, сэр».
Генри Белт поднялся на ноги: «Последнее напутствие. Кажется, я забыл упомянуть о том, что у меня на корабле поддерживается строгая дисциплина. Каждый мой приказ подлежит немедленному и неукоснительному исполнению. Если я прикажу играть в чехарду, вы должны тут же выстроиться друг за другом и начать прыгать друг через друга. Если я прикажу встать на голову, передо мной должны появиться шестнадцать вытянутых вверх ног. Возможно, вам покажется, что мои команды бессмысленны или непоследовательны. Кое-кому так казалось. После десятого полета несколько кадетов утверждали, что я предъявлял к ним непомерные требования. Не знаю, где вы могли бы их найти, чтобы выслушать их жалобы: их всех давно выписали из госпиталя. Теперь мы понимаем друг друга. Точнее, вы понимаете меня, потому что нет никакой необходимости в том, чтобы я понимал вас. Это опасная работа, само собой. Не могу гарантировать вам безопасность. Никаких гарантий. Тем более, что нам выделили старый 25-й парусник, которому давно пора на свалку. Вас тут восемь человек. В полет отправятся шестеро. Я извещу вас об окончательном составе экипажа до конца недели. Еще какие-нибудь вопросы?… Нет? Ну и хорошо. До скорого!» Слегка покачиваясь на ходу, Белт спустился с возвышения, и Калпеппер снова уловил запашок перегара. Прихрамывая на тонких кривых ногах – так, будто он испытывал боль на каждом шагу – Генри Белт вышел в коридор.
На несколько секунд в конференц-зале наступило молчание.
Затем фон Глюк тихо произнес: «Боже мой!»
«Он и вправду рехнувшийся тиран! – проворчал Веске. – Никогда не слышал ничего подобного! Мания величия, чистой воды!»
«Тише! – поднял палец Калпеппер. – Он же предупредил: не сплетничайте».
«Еще чего! – буркнул Макграф. – Мы в свободной стране. Что хочу, то и говорю – кому, к чертовой матери, какое дело?»
«Господин Белт не отрицает того, что мы находимся в свободной стране, – заметил Калпеппер. – Именно поэтому он может выставлять оценки по своему усмотрению».
Веске поднялся на ноги: «Удивительно, что его еще никто не прикончил».
«На твоем месте я поостерегся бы, – возразил Калпеппер. – Он не выглядит слабаком».
Неопределенно махнув рукой и задумчиво нахмурившись, Калпеппер встал, после чего подошел к двери и выглянул в длинный коридор, куда только что удалился Генри Белт. Там, прислонившись спиной к стене, стоял Генри Белт собственной персоной.
«Кстати, сэр, – любезно обратился к нему Калпеппер, – я забыл спросить: когда вы хотели бы снова с нами встретиться?»
Генри Белт вернулся в зал и снова взошел на возвышение: «Мы можем снова побеседовать и сейчас, меня это вполне устраивает». Усевшись за стол, он открыл красную записную книжку: «Вы, господин фон Глюк, позволили себе воскликнуть оскорбительным тоном: „Боже мой!“ Один минус. Вы, господин Веске, употребили в мой адрес выражения „рехнувшийся тиран“ и „мания величия“. Три минуса. Господин Макграф, вы высказались в том роде, что в нашей стране, по меньшей мере официально, гарантируется свобода слова. В данный момент мы не будем подробно обсуждать эту гипотезу, но я считаю, что в контексте взаимоотношений с инструктором ваши замечания граничат с нарушением субординации. Один минус. Господин Калпеппер, ваше невозмутимое самодовольство меня раздражает. Предпочел бы, чтобы вы проявляли хотя бы некоторую неуверенность в себе, даже какое-то беспокойство».
«Прошу прощения, сэр».
«Тем не менее, вы воспользовались случаем напомнить коллегам о моем предупреждении, в связи с чем на этот раз я не выставлю вам минус».
«Премного благодарен, сэр».
Откинувшись на спинку стула, Генри Белт уставился в потолок: «Слушайте внимательно – я не намерен повторять одно и то же много раз. Если хотите, можете делать заметки. Тема для обсуждения: «Солнечные паруса, теория и практика». Вы должны быть уже знакомы с этим материалом, но я напомню основные положения, чтобы не возникало недоразумений.
Прежде всего: зачем нужны солнечные паруса, если атомные реактивные корабли быстрее, надежнее, безопаснее, лучше поддаются управлению и позволяют двигаться непосредственно к пункту назначения? Существуют три ответа на этот вопрос. Во-первых, парусный корабль позволяет эффективно перемещать тяжелые грузы в космосе – медленно, но дешево. Во-вторых, дальность полета парусного корабля неограниченна, так как ускорение достигается благодаря давлению света, в связи с чем парусный космический корабль не нуждается в механических двигателях, в реактивном топливе или во внутреннем источнике энергии. Солнечный парус гораздо легче атомного двигателя, и парусный космический корабль позволяет перевозить более многочисленную команду в более просторных помещениях. В-третьих, для будущего астронавта никакая подготовка не может быть полезнее, чем обучение обращению с солнечным парусом. Разумеется, бортовой компьютер рассчитывает угол наклона паруса и прокладывает маршрут; по сути дела, без такого компьютера мы были бы обречены на неминуемую гибель. Тем не менее, управление парусом позволяет кадету практически знакомиться с фундаментальными условиями космоса: светом, гравитацией, массой и безвоздушным пространством.
Применяются парусные космические корабли двух типов: простые и гибридные. Простой парусный корабль использует исключительно энергию солнечного излучения. На борту гибридного корабля устанавливается дополнительный источник энергии. Нам предоставили корабль номер 25, относящийся к первой категории. Он состоит из корпуса, большого параболического отражателя, выполняющего функции радара, антенны системы радиосвязи, а также рефлектора, питающего генератор электроэнергии – и солнечного паруса как такового. Давление излучения, разумеется, очень невелико – на таком расстоянии от Солнца оно составляет порядка 1,7 тысячных Паскаля на квадратный метр. Поэтому солнечный парус должен быть очень большим и очень легким. Используется фторсиликоновая пленка толщиной 2,5 тысячных миллиметра, замутненная литием для придания ей непрозрачности. Насколько мне известно, толщина напыленного слоя лития составляет примерно тысячу двести молекул. Квадратный километр такого паруса весит около полутора тонн. Парус закреплен в обруче из тонкостенных труб, привязанном к корпусу корабля нитями из монокристаллического железа.
Мы стремимся обеспечивать весовой коэффициент, равный 2,3 тонны на квадратный километр, позволяющий ускоряться в диапазоне от одной тысячной до одной сотой доли g, в зависимости от расстояния до Солнца, угла наклона паруса, скорости перемещения корабля по околосолнечной орбите и отражательной способности поверхности паруса. Такое ускорение кажется, на первый взгляд, ничтожным, но расчет показывает, что со временем оно позволяет кораблю приобретать огромную скорость. Постоянное ускорение, составляющее одну сотую ускорения земного притяжения, позволяет наращивать скорость на 1280 километров в час за час и на 28 800 километров в час каждые сутки, то есть на 8 километров в секунду за сутки. Такое ускорение делает межпланетные расстояния вполне преодолимыми – при условии надлежащего управления парусом, само собой.
Я упомянул о достоинствах солнечного паруса. Ни его изготовление, ни управление им не требуют существенных затрат. Парусному космическому кораблю не нужны ни топливо, ни какой-либо механизм реактивного действия. В процессе перемещения в пространстве солнечный парус огромной площади захватывает различные ионы, реактивная струя которых может испускаться вспомогательными плазменными двигателями с питанием от параболического отражателя, что создает дополнительное ускорение.
Недостатки солнечного паруса сходны с недостатками планера или морского парусного судна и заключаются в том, что нам приходится точно и чутко маневрировать, используя стихийные воздействия.
Нет никаких особых ограничений, относящихся к размерам солнечного паруса. На 25-ом корабле используется парус площадью чуть больше 10 квадратных километров. Перед нашим полетом мы установим новый парус – старый износился или «выветрился», как у нас говорят.
На сегодня все».
Генри Белт снова спустился с возвышения и, прихрамывая, направился в коридор. На этот раз после его ухода никто не высказывал никаких замечаний.
II
Восемь кадетов ночевали в одном и том же общежитии, вместе посещали занятия и ели за одним и тем же столом в кафетерии. «Вам кажется, что вы друг друга хорошо знаете, – предупреждал их Генри Белт. – Но подождите, пока мы не окажемся в открытом космосе. Сходство и согласие там становятся незаметными, а различия и трения остаются».
В мастерских и лабораториях кадеты собирали, разбирали и заново собирали компьютеры, насосы, генераторы, гироплатформы, астронавигационные блоки и коммуникационное оборудование. «Ловкости рук недостаточно, – говорил им Генри Белт. – Привычки недостаточно. Важнее всего находчивость, изобретательность, способность успешно импровизировать. Ничего, мы вас еще проверим».
Через некоторое время каждого из кадетов привели в комнату, на полу которой валялась огромная беспорядочная куча корпусов, проводов, кусков проволоки, шестеренок и всевозможных компонентов дюжины различных механизмов. «Это двадцатишестичасовой экзамен, – объявил Генри Белт. – Каждый из вас получил одинаковый комплект компонентов и материалов. Обмениваться компонентами или информацией вы не сможете. Любого, кто будет заподозрен в обмане, исключат из училища без рекомендаций. Что от вас требуется? Прежде всего, собрать один стандартный компьютер „Аминекс“ модели 9. Во-вторых, собрать сервомотор, способный сориентировать движение объекта массой в десять килограммов в направлении Мю Геркулеса. Почему именно Мю Геркулеса? Будьте любезны объяснить».
«Потому что, сэр, наша солнечная система движется в направлении Мю Геркулеса, и такая ориентация позволяет делать поправку на параллакс. Несмотря на пренебрежимо малую величину параллактической погрешности, сэр».
«Ваше последнее замечание попахивает легкомыслием, господин Макграф, и только отвлекает внимание от понимания и строгого соблюдения инструкций. Один минус».
«Прошу прощения, сэр. Я всего лишь пытался отметить тот факт, что в коррекции столь незначительной погрешности, во многих практических отношениях, нет необходимости».
«Это наблюдение, кадет, достаточно очевидно для того, чтобы оно не нуждалось в дополнительном пояснении. Я прежде всего ценю краткость и четкость определений».
«Понятно, сэр».
«В-третьих, из полученных материалов вы должны собрать коммуникационную систему, потребляющую мощность не более 100 Ватт, но обеспечивающую возможность двусторонней связи между базой в кратере Тихо и Фобосом на любой частоте, какую вы сочтете подходящей».
Все кадеты начали с одного и того же – сортировали материалы, складывая их в отдельные кучки, а затем калибровали и проверяли измерительные приборы. Их дальнейшие достижения оказались различными. Калпеппер и фон Глюк, рассматривая экзамен как испытание на механическую изобретательность и выносливость в условиях стресса, не особенно волновались, когда обнаруживали отсутствие или неисправность тех или иных незаменимых компонентов, и производили сборку в той мере, в какой это было практически целесообразно. Макграф и Веске начали со сборки компьютера, каковой процесс привел их в ярость и полное замешательство. Линч и Саттон упорно и прилежно занимались сборкой компьютера, тогда как Верона не менее настойчиво собирал коммуникационную систему.
Только Калпепперу удалось выполнить одно из заданий: распиливая, полируя и цементируя нескольких частей двух разбитых кристаллов, он соорудил примитивный, неэффективный, но, тем не менее, работающий микроволновый квантовый генератор.
На следующий день после экзамена Макграф и Веске исчезли из общежития, по своему желанию или по получении уведомления от Генри Белта – никто никогда так и не узнал, каким именно образом.
После экзамена кадетам предоставили недельный отпуск. Кадет Линч, будучи приглашен на вечеринку, разговорился с подполковником Тренчардом. Услышав о том, что Линч проходит подготовку под руководством Генри Белта, подполковник сочувственно покачал головой: «В свое время я тоже попал в лапы Старого Пугала. Просто чудо, что нам удалось вернуться живьем. На протяжении двух третей полета Белт был пьян в стельку».
«Как ему удается избежать военно-полевого суда? – спросил Линч, невольно оглянувшись через плечо, чтобы проверить, не стоял ли у него за спиной Генри Белт с раскрытой красной записной книжкой.
«Все очень просто. Все высшие чины проходили подготовку под надзором Белта. Конечно, они его терпеть не могут, но при этом все они испытывают по этому поводу извращенную гордость. И, может быть, надеются, что в один прекрасный день какой-нибудь кадет расправится с Белтом по-свойски».
«Кто-нибудь когда-нибудь пытался это сделать?»
«О да! Однажды я врезал Генри по роже. Мне повезло: я отделался сломанной ключицей и двумя растяжениями голеностопных суставов. Причем он даже не разозлился. Старый добрый Генри, сукин сын! Если ты вернешься живым – а это вовсе не обязательно, имей в виду – у тебя будет шанс добраться до самого верха».
Линч поморщился: «Стóит ли игра свеч? Два года под одной крышей с Генри Белтом?»
«Я об этом не жалею. То есть, теперь не жалею, – сказал Тренчард. – Какой вам дали корабль?»
«Старый 25-й».
Тренчард снова покачал головой: «Антиквариат! Хлам, перевязанный веревочками».
«Меня уже об этом предупреждали, – мрачно отозвался Линч. – Если бы не мое проклятое тщеславие, я завтра же бросил бы всю эту затею. Научился бы продавать страховку или нанялся клерком…»
Вечером следующего дня Генри Белт сообщил: «Мы вылетаем во вторник. Соберите свои вещи и попрощайтесь с родными пенатами. Нас не будет несколько месяцев».
Во вторник утром кадеты заняли места в челноке. Через некоторое время появился и Генри Белт: «Последняя возможность отступления! Кто-нибудь решил, наконец, что не годится в астронавты?»
Пилот челнока был в шутливом настроении: «Эй, Генри, не пугай детей! Кроме тебя, уже никто не боится космоса».
Темное плоское лицо Генри Белта повернулось к пилоту: «Даже так? Если ты займешь место одного из кадетов, я заплачý десять тысяч долларов».
Пилот покачал головой: «Не соглашусь и за сто тысяч, Генри. В один прекрасный день твоему везению придет конец, и твой холодный молчаливый труп займет вечную орбиту».
«Ничего другого я не ожидаю. Если бы я хотел разжиреть и умереть в своей постели, я стал бы пилотом челнока».
«Когда ты приструнишь зеленого змия, Генри, может быть, тебе предложат настоящую работу».
Генри Белт по-волчьи оскалился: «Пьяный в зюзю, я лучше тебя справлюсь со всем, что ты делаешь – за исключением болтовни, конечно. Даже в том, что касается андалузского фанданго или шлюх в Калькутте».
«Нехорошо обижать стариков, Генри. Так что не беспокойся».
«Премного благодарен. Если ты готов, мы готовы».
«Держитесь крепче! Отсчет начинается…» Челнок вздрогнул, напрягся, приподнялся над землей и с грохотом устремился в небо. Через час пилот протянул руку: «Вот оно, ваше суденышко, старый 25-й. Рядом с ним 39-й, только что вернулся».
Генри Белт возмущенно уставился на иллюминатор: «Что они сделали с кораблем? Какая-то мазня? В красную, белую, желтую полоску? Это не парусник, а шахматная доска!»
«Какому-то недоумку из сухопутных крыс в главном управлении, – отозвался пилот, – пришло в голову разукрасить старые посудины по случаю визита конгрессменов. Так получилось».
Генри Белт повернулся к кадетам: «Полюбуйтесь на этот шедевр! Вот к чему приводят тщеславие и невежество. Нам придется затратить несколько дней только на то, чтобы содрать всю эту краску».
Они дрейфовали под двумя парусниками: стройным и блестящим тридцать девятым, завершившим полет, и размалеванным двадцать пятым. У выходного люка тридцать девятого ожидала прибытия челнока группа людей в скафандрах, с пристегнутыми тросами, плавающими вокруг них контейнерами.
«Самодовольные тюфяки! – прокомментировал Генри Белт. – Совершили приятную космическую прогулку вокруг Марса. Это не подготовка, а глупая шутка. Когда вы, господа, вернетесь на земную орбиту, вы будете выглядеть как отчаянные, голодные космические волки, готовые ко всему».
«Если вернетесь», – заметил пилот.
«В этом отношении невозможно что-либо предсказать, – согласился Генри Белт. – А теперь, господа, надевайте шлемы – нам пора!»
Кадеты закрепили герметичные шлемы. Голос Генри Белта передавался по радио: «Линч и Острендер останутся здесь, разгружать трюм. Верона, Калпеппер, фон Глюк, Саттон! Протяните тросы к кораблю, и переместите груз на борт корабля. Не перепутайте люки – все должно быть на своих местах».
Генри Белт занялся перемещением своего персонального груза – нескольких больших ящиков. Он выдвинул ящики из челнока в космос, пристегнул их к тросам, оттолкнул и полетел за ними к двадцать пятому кораблю. Подтянув ящики к входному люку, он исчез внутри.
Когда разгрузка закончилась, команда тридцать девятого парусника перелетела к челноку и заняла места; челнок развернулся и стал уменьшаться, ускоряясь в направлении Земли.
Разместив груз на борту, кадеты собрались в кают-компании. Генри Белт выплыл из капитанской каюты. На нем были черная безрукавка, плотно облегавшая бугристую грудь, черные шорты, из которых торчали тощие ноги, и сандалии с магнитным ворсом на подошвах.
«Господа! – тихо объявил Генри Белт. – Наконец мы одни. Как вам здесь нравится? Что скажете, господин Калпеппер?»
«Просторное судно, сэр. Прекрасный вид».
Генри Белт кивнул: «Господин Линч? Ваши впечатления?»
«Боюсь, что я еще в них не разобрался, сэр».
«Понятно. Вы, господин Саттон?»
«Космос больше, чем я себе его представлял, сэр».
«Верно. Космос невообразимо необъятен. Опытный астронавт должен быть больше космоса – или игнорировать его. И то, и другое трудно. Что ж, господа, позвольте сделать несколько замечаний, после чего я удалюсь на покой и буду наслаждаться полетом. Так как это мой последний рейс, я намерен ничего не делать. Управление кораблем – исключительно в ваших руках. Я буду лишь время от времени вылезать из каюты, чтобы благожелательно посматривать по сторонам или – увы! – делать пометки в записной книжке. Формально я продолжаю оставаться капитаном, но корабль целиком и полностью в вашем распоряжении. Если вам удастся вернуться на Землю в целости и сохранности, я внесу соответствующую запись в красную записную книжку. Если вы врежетесь в какую-нибудь планету или нырнете в Солнце, тем хуже для вас – потому что мне суждено умереть в космосе, и такая перспектива не вызывает у меня возражений. Господин фон Глюк, вы усмехнулись – или мне показалось?»
«Нет, сэр. Я всего лишь улыбнулся своим мыслям».
«Что вы находите смешного в мысли о моей безвременной кончине, хотел бы я знать?»
«Это была бы величайшая трагедия, сэр. Но я размышлял скорее о преобладающем в наше время предрассудке – точнее говоря, об убеждении в существовании субъективного космоса».
Генри Белт сделал пометку в красной записной книжке: «Не имею ни малейшего представления о чем вы говорите, прибегая к таким витиеватым и неудобопонятным словоизлияниям, господин фон Глюк. Очевидно одно: вы вообразили себя философом и полемистом-диалектиком. Не вижу в этом ничего зазорного – в той мере, в какой ваши замечания позволяют вам скрывать злорадство и нахальство, каковые я не переношу даже в гомеопатических дозах. В том, что касается преобладающих в наше время предрассудков, только недалекий человек рассматривает себя как вместилище окончательной истины. Насколько я помню, персонаж небезызвестной пьесы Уильяма Шекспира, а именно Гамлет, разъяснил нечто в этом роде своему приятелю Горацию. Мне самому привелось видеть самые странные и страшные вещи. Следует ли считать их галлюцинациями? Чем они были вызваны? Моими собственными мыслительными процессами? Или какими-то внешними космическими манипуляциями? Кем или чем, в таком случае, порождались эти манипуляции? Понятия не имею. Поэтому рекомендую осторожно, прагматически подходить к явлениям, природа которых еще неизвестна. Хотя бы потому, что воздействие необъяснимого переживания вполне может повредить слишком слабый ум. Я достаточно ясно выражаюсь?»
«Кристально ясно, сэр!»
«Хорошо. В таком случае вернемся к нашим баранам. На борту корабля каждый кадет несет вахту вместе с одним из пяти других, поочередно. Надеюсь, таким образом удастся избежать формирования особых дружеских отношений и сговоров. Меня раздражают любые договоренности за спиной у других, и они будут отмечаться надлежащим образом.
Вы уже осмотрели корабль. Многослойный корпус состоит из литиево-бериллиевого сплава, изоляционного пеноматериала, стекловолокна и внутреннего покрытия. Он очень легкий, и его жесткость обеспечивается давлением воздуха, а не прочностью, свойственной материалу как таковому. Таким образом, у нас достаточно свободного пространства для того, чтобы каждый мог вытянуть ноги и при этом не заехать пяткой в нос другому.
Капитанская каюта – слева; заходить в мою каюту не разрешается ни в каких обстоятельствах. Если вы желаете со мной поговорить, стучитесь. Если я появлюсь, мы поговорим. Если не появлюсь, уходите. Справа – шесть небольших кают; их можете распределить между собой по жребию. Каждый из вас имеет такое же право, как и я, запрещать другим любое вмешательство в личную жизнь. Храните личные вещи в своих каютах. Общеизвестно, что я не раз выбрасывал в космос предметы, оставленные без присмотра в кают-компании.
Расписание вашей службы таково: два часа занятий, четыре часа вахты, шесть часов отдыха. В том, что касается занятий, никакие определенные успехи не требуются, но я рекомендую не тратить зря выделенное на занятия время.
Наш пункт назначения – Марс. В ближайшее время мы установим новый парус, после чего орбитальная скорость станет повышаться, и вы должны будете внимательно калибровать и проверять все бортовое оборудование. Каждый из вас будет самостоятельно рассчитывать угол наклона паруса и прокладывать курс, после чего вам надлежит согласовывать любые возможные расхождения между результатами расчетов. Я не буду заниматься астронавигацией. Будет гораздо лучше, если вам самим удастся избежать катастрофы. В случае аварии, однако, способности ответственных за нее кадетов подвергнутся суровой переоценке.
Петь, свистеть и даже напевать себе под нос запрещено. Запрещено также шмыгать носом, ковыряться в носу, облизывать губы и щелкать суставами пальцев. Я не одобряю и отмечаю надлежащим образом истерики и любые проявления страха. Каждый из нас умирает только однажды; все мы были заранее осведомлены о риске, связанном с профессией астронавта. Я не терплю никаких розыгрышей и шутовских выходок. Можете драться, если хоте, но только так, чтобы никоим образом меня не беспокоить и не ломать приборы; тем не менее, не рекомендую пускать в ход кулаки – это разжигает взаимную ненависть, и мне известны случаи, когда кадеты убивали друг друга. Рекомендую прохладные, отстраненные личные взаимоотношения. Разумеется, вы можете пользоваться проектором для микрофильмов по своему усмотрению. Посылать или принимать сообщения по радио не разрешается. По сути дела я, как всегда, вывел из строя систему радиосвязи. Я это делаю для того, чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений: что бы ни случилось, мы вынуждены полагаться только на свои ресурсы. Есть какие-нибудь вопросы?… Очень хорошо. Если вы будете вести себя предусмотрительно и неукоснительно выполнять свои обязанности, в свое время мы вернемся в целости и сохранности, никто из нас не погибнет, и мне не придется слишком часто делать отметки в записной книжке. Должен заметить, однако, что на протяжении моих двенадцати предыдущих полетов столь удовлетворительные результаты не наблюдались».
«Может быть, в этот раз нам повезет, сэр», – любезно предположил Калпеппер.
«Посмотрим. А теперь выберите себе каюты, разместите багаж и наведите порядок на всем корабле. Завтра челнок привезет новый парус, и вы приступите к работе».
III
Из челнока выгрузили огромную связку труб трехдюймового диаметра из тонкого, как бумага, лития, усиленного бериллием, с придающими дополнительную жесткость волокнами монокристаллического железа – в общей сложности длина этих труб составляла почти тринадцать километров. Кадеты соединяли торцы труб, цементируя стыки. Когда длина трубы достигала 400 метров, ей придавали дугообразную форму тросом, натянутым между противоположными концами, а затем к этой секции прибавляли следующую. Мало-помалу конец загнутой трубы описывал окружность и приближался обратно к корпусу корабля. Когда была установлена последняя труба, ее конец притянули к кораблю и закрепили – образовалась гигантская петля четырехкилометрового диаметра.
Время от времени Генри Белт, в скафандре, наблюдал за работой, иногда позволяя себе краткие язвительные замечания, на которые кадеты практически не реагировали. Их настроение изменилось, их охватило радостное возбуждение: невесомые, они парили над яркой, пестрящей вихрями облаков сферой, под ними тяжеловесно вращались континенты и океаны. Им все казалось возможным – даже тренировочный полет под наблюдением Генри Белта! Когда Белт снова появился, чтобы проинспектировать трубчатый парусный обод, они ухмылялись, самодовольно и насмешливо поглядывая друг на друга. Белт внезапно показался им довольно-таки жалким существом, недотепой, пьяницей, способным только на бахвальство и пустые угрозы. Как им повезло, что они оказались не такими наивными, как прежние кадеты Генри Белта!
Раньше кадеты принимали Генри Белта всерьез – он их запугивал, он превращал их в бесхребетных невротиков. Но только не эту команду – нет уж, ни в коем случае! Они видели Генри Белта насквозь! Достаточно было всего лишь все делать. как положено, и не терять присутствие духа. Тренировочный полет закончится через несколько месяцев, и начнется настоящая жизнь! Нужно было только вытерпеть эту пытку, по возможности игнорируя Белта.
К тому времени кадеты успели оценить друг друга и налепить друг на друга ярлыки внутренних представлений. Калпеппер: любезный, покладистый приспособленец. Линч: раздражительный, вспыльчивый спорщик. Фон Глюк: умелый, но уязвимый, артистическая натура. Острендер: чопорный, мелочно требовательный брюзга. Саттон: капризный, подозрительный завистник. Верона: прилежный работяга, неотесанный, но настойчивый и надежный.
Корабль дрейфовал на орбите, окруженный тончайшим мерцающим обручем. Вскоре челнок привез новый парус – гигантский рулон темного блестящего материала. Разворачиваясь, рулон постепенно превращался в полотнище из жесткой мерцающей пленки, тонкой, как сусальное золото. Полотнище ширилось и в конечном счете превратилось в отливающий радужными отсветами диск, уже покрывшийся рябью и надувшийся под давлением солнечного света. Кадеты закрепили края пленки на обруче и туго натянули ее, как кожу на барабане. Теперь парус повернули ребром к Солнцу – иначе он быстро оторвался бы и улетел под давлением порядка одного килограмма на квадратный километр.
Обруч паруса соединили плетеными железными нитями с тыльным кольцом параболического отражателя; на фоне паруса отражатель казался карликовым – так же, как корпус корабля казался карликовым по сравнению с отражателем. Парусник был готов к полету.
Челнок доставил последнюю партию груза: воду, провизию, запасные компоненты, новый журнал на микрофильме для проектора, почту. Генри Белт приказал: «Поднять парус!»
«Поднять парус» на спирально расширяющейся орбите означало поворачивать парус перпендикулярно солнечным лучам, когда корабль летел от Солнца, и параллельно тем же лучам, когда корабль приближался к Солнцу. Таким образом парусник №25 наращивал орбитальную скорость, что в конечном счете позволяло ему вырваться из пут земного притяжения и начать полет к Марсу.
На этапе первоначального ускорения кадеты проверили все установленное на борту оборудование. Некоторые приборы вызывали у них гримасы отвращения и отчаяния: они устарели так же, как и сам корабль. Генри Белт, казалось, наслаждался их раздражением: «Это тренировочный полет, а не развлекательный круиз. Если вы хотели, чтобы вас холили и лелеяли, вам следовало найти работу на Земле. Предупреждаю вас, господа: я не испытываю ни малейшей симпатии к любителям находить недостатки. Если вам понадобится образец для подражания, достаточно взглянуть на меня. Я безмятежно отношусь к любым превратностям судьбы. Вы никогда не заметите, чтобы я ругался или разводил руками, поражаясь постигшей меня неудаче».
Угрюмый и задумчивый Саттон – как правило, самый застенчивый и лаконичный из кадетов, не удержался от саркастического замечания: «Если мы станем рассматривать вас, как образец для подражания, сэр, на борту невозможно будет пройти между ящиками с виски».
Тут же на свет появилась красная записная книжка: «Непозволительная дерзость, господин Саттон! Как вы посмели поддаться мимолетному приступу ехидства? Научитесь держать острый язык за зубами – иначе вы станете очень непопулярны на борту этого корабля».
Саттон порозовел, глаза его заблестели. Он открыл было рот, но сразу плотно закрыл его. Генри Белт, терпеливо и вежливо ожидавший его реакции, отвернулся: «Вы могли бы заметить, господа, что я строго придерживаюсь моих собственных правил. С точностью откалиброванного хронометра. Во всем космическом флоте нет более добродушного и благожелательного инструктора, чем Генри Белт. Более справедливый человек еще не родился на свет. Господин Калпеппер, вы хотели что-то сказать?»
«Ничего существенного, сэр. Просто я хотел выразить благодарность судьбе за то, что мне не пришлось отправиться в полет под руководством не такого строгого к самому себе, добродушного и справедливого человека, как вы».
Генри Белт задумался: «Не могу ничего возразить на ваше замечание. Конечно, в нем чувствуется примесь ехидства и намек на оскорбление – но за неимением доказательств противного придется допустить, что вы искренне выразили свое мнение».
«Благодарю вас, сэр».
«Тем не менее, должен предупредить вас, господин Калпеппер: некоторое легкомыслие, свойственное вашему поведению, начинает меня огорчать. Рекомендую вам придавать откровенности более вдумчивый характер, что позволит свести к минимуму риск возникновения недоразумений. Не такой благожелательный человек, как я, мог бы истолковать ваше замечание, как попытку издевательства, и выставить вам очередной минус».
«Понимаю сэр. Постараюсь развивать в себе упомянутые вами качества».
Генри Белту оставалось только промолчать. Он подошел к иллюминатору, гневно воззрился на парус и резко развернулся: «Кто на вахте?»
«Саттон и Острендер, сэр!»
«Господа, разве вы не видите, чтó происходит с парусом? Он наклонился тыльной стороной к Солнцу. Через десять минут корабль запутается в сотнях километров растяжек».
Саттон и Острендер поспешили откорректировать наклон паруса. Генри Белт разочарованно покачал головой: «Именно это называется „халатностью“ и „невниманием“. Вахтенные допустили серьезную ошибку. Настоящий астронавт не позволяет себе такие оплошности. Парус должен постоянно находиться в положении, не допускающем ослабления растяжек».
«Похоже на то, что датчик неисправен, сэр, – пробурчал Саттон. – Он должен был подать сигнал, как только парус покосился».
«Боюсь, что должен выставить вам дополнительный минус за попытку оправдаться, господин Саттон. Ваша обязанность – следить за тем, чтобы все устройства сигнализации функционировали надлежащим образом в любых обстоятельствах. Никогда нельзя полагаться на механизмы; бдительность незаменима».
Острендер, сидевший за пультом управления, поднял голову: «Кто-то выключил датчик, сэр. Я сообщаю об этом не для того, чтобы оправдываться, но исключительно в качестве объяснения причины отсутствия сигнала».
«Граница между оправданиями и объяснениями иногда трудноразличима, господин Острендер. Будьте добры, учитывайте мои замечания, касающиеся необходимости бдительности».
«Да, сэр. Но кто выключил датчик?»
«В принципе, вы и господин Саттон должны были следить за тем, чтобы ничего подобного не происходило. Вы наблюдали за состоянием датчика?»
«Нет, сэр».
«В таком случае вас обоих можно было бы еще раз обвинить в халатности и невнимании».
Острендер с подозрением покосился на Белта: «Насколько я помню, сэр, в последнее время к пульту управления приближались только вы. Но вы, конечно же, не стали бы выключать датчик?»
Генри Белт скорбно покачал головой: «В космосе никогда нельзя ожидать, что поведение окружающих будет разумным или логичным. Всего лишь пару минут тому назад господин Саттон обвинил меня в неподобающем пристрастии к виски. Допустим, что он прав. Допустим – исключительно гипотетически, чтобы подчеркнуть иронический характер ситуации – что я действительно приложился к бутылке виски и, фактически, был пьян?»
«Согласен, сэр – все может быть».
Генри Белт снова покачал головой: «Замечания такого рода, господин Острендер, мне обычно приходится выслушивать от господина Калпеппера. Вам следовало сказать: „В дальнейшем постараюсь быть готовым к любым непредсказуемым случайностям“. Господин Саттон, я ослышался? Или вы действительно что-то прошипели сквозь зубы?»
«Я просто вздохнул, сэр».
«Будьте добры, вздыхайте не так шумно. Более подозрительный капитан проставил бы вам минус за раздраженное и недоброжелательное отношение к ценным указаниям».
«Прошу прощения, сэр, я постараюсь дышать бесшумно».
«Очень хорошо, господин Саттон, – Генри Белт отвернулся и стал передвигаться взад и вперед по кают-компании, рассматривая поверхности корпусов и панелей. Замечая отпечатки пальцев на полированном металле, Белт хмурился. Острендер что-то прошептал на ухо Саттону; оба они напряженно наблюдали за инструктором, не сводя с него глаз. В конце концов Генри Белт резко повернулся и направился к ним: «Вы внимательно следите за моими перемещениями, господа».
«Мы сохраняли бдительность, сэр – на случай возникновения дальнейших непредсказуемых случайностей, сэр!»
«Очень хорошо, господин Острендер. Так держать! В космосе нет ничего невозможного. Могу лично за это поручиться».
IV
Генри Белт заставил кадетов отскребать краску с поверхности параболического отражателя. Когда это было сделано, солнечный свет, падающий на отражатель, стал фокусироваться на обширной панели фотоэлектрических ячеек. Выработанная таким образом электроэнергия позволяла функционировать плазменным реактивным двигателям, испускавшим ионы, накопившиеся на огромной поверхности солнечного паруса, что придавало кораблю дополнительное ускорение, помогавшее ему покинуть земную орбиту. Наконец в один прекрасный день, точно в тот момент, когда закончился рассчитанный бортовым компьютером срок, корабль попрощался с Землей и полетел по касательной в межпланетные просторы под углом, позволявшим ему быть «захваченным» гравитационным колодцем Марса. Корабль быстро разгонялся с постоянным ускорением порядка сотой доли ускорения земного притяжения. Земля уменьшалась за кормой; корабль остался один в космосе.
Радостное возбуждение кадетов остыло и сменилось почти похоронной торжественностью. Превращение Земли в далекое, ничтожное светлое пятнышко – потрясающий символ, вызывающий у человека ощущение, подобное чувству невозвратимой потери, подобное самой смерти. Самые впечатлительные кадеты – Саттон, фон Глюк, Острендер – не могли взглянуть в иллюминатор на корме без того, чтобы у них на глаза не наворачивались слезы. Даже у обходительного Калпеппера вызывала молчаливое почтение открывшаяся величественная картина: нестерпимо жгучий диск Солнца и жемчужина Земли, плывущая на бархатно-черном фоне среди тысяч мерцающих алмазных искорок звезд. Корабль плыл все дальше от Земли, все дальше от Солнца в бескрайние просторы, масштабы которых превосходили человеческое разумение. Впервые кадеты начали догадываться о том, что Генри Белт не преувеличивал, когда говорил о странных видениях. Их окружала смерть – покой и одиночество – пылающая звездами красота смерти, сулившая не забвение, а вечность… Потоки, россыпи звезд… знакомые созвездия, светила с гордыми названиями, звучащими в уме, как имена героев: Ахернар, Фомальгаут, Сад-аль-Сууд, Канопус…
Саттон не мог заставить себя взглянуть на небо. «Не то чтобы я боялся, – говорил он фон Глюку, – хотя, конечно, это своего рода страх. Бесконечность зовет меня, притягивает… Надо полагать, через некоторое время я с ней свыкнусь».
«Не уверен, что с ней можно свыкнуться, – отозвался фон Глюк. – Не удивлюсь, если космос может стать чем-то вроде психического наркотика, вызывающего неутолимую жажду – такую, что, вернувшись на Землю, мы будем чувствовать духоту и стеснение».
На борту устоялся повседневный распорядок жизни. Генри Белт казался уже не человеком, а стихийным капризом природы – таким, как шторм на море или гроза. Подобно любому стихийному бедствию, Белт никому не отдавал предпочтения и не прощал ни малейшего нарушения правил. За исключением персональных кают, ни одна деталь на борту корабля не ускользала от его внимания. От него вечно несло перегаром, и кадеты тайком обменивались догадками по поводу того, сколько бутылок виски Белт взял с собой. Независимо от степени его опьянения, однако, даже если его движения становились неуверенными, глаза Белта сохраняли проницательность и сосредоточенность, а слова, которые он произносил парадоксально мелодичным и звонким голосом, оставались безупречно разборчивыми.
Однажды Генри Белт – насосавшись, судя по всему, больше обычного – приказал всей команде надеть скафандры и проверить парус на наличие метеоритных пробоин. Приказ этот показался кадетам настолько странным, что они изумленно уставились на капитана.
«Господа, вас что-то задерживает? Вы не желаете прилагать усилия, привыкли роскошествовать и бездельничать? По-вашему, здесь у нас курорт на французской Ривьере? Полезайте в скафандры, живо! Минус тому, кто оденет его последний!»
Последним оказался Калпеппер. «Как это понимать? Соревноваться – ниже вашего достоинства? – пристал к нему Генри Белт. – Вы заработали минус».
Калпеппер задумался: «Сказать по правде, сэр, может быть, так оно и есть. Кто-то же должен был заработать минус? Почему бы не я?»
«Я презираю ваше отношение к делу, господин Калпеппер! И рассматриваю его, как намеренное сопротивление приказу».
«Прошу прощения, сэр. У меня не было такого намерения».
«Значит, вы считаете, что я ошибаюсь?» – Генри Белт пристально изучал физиономию Калпеппера.
«Да, сэр! – с подкупающей простотой ответил Калпеппер. – Вы ошибаетесь. Мой подход к делу вовсе не свидетельствует о нежелании выполнять приказы. Его, скорее, можно было бы назвать фаталистическим. Я смотрю на вещи с такой точки зрения. Если в конечном счете у меня накопится столько минусов, что вы откажетесь рекомендовать мое зачисление в офицерский состав, значит, я с самого начала не годился в астронавты».
Некоторое время Генри Белт не знал, чтó на это сказать, но затем по-волчьи оскалился: «Посмотрим, посмотрим, господин Калпеппер! Уверяю вас, в данный момент я вовсе не уверен в вашей способности работать в космосе. А теперь – все за борт! Проверьте обруч, парус, отражатель, растяжки и датчики! Даю вам два часа. По возвращении представьте подробный отчет о результатах инспекции. Насколько я помню, сейчас обязанности старшего вахтенного выполняет господин Линч. Господин Линч, вы представите отчет».
«Так точно, сэр!»
«Еще одно обстоятельство. Вы заметите, что парус слегка выгнулся, подвергаясь постоянному давлению излучения. В результате он фокусирует отраженный свет – надо полагать, где-то далеко за кормой. Не следует допускать, однако, что вы в полной безопасности. Я видел, как человек сгорел заживо, случайно оказавшись в фокусе вогнутого паруса. Не забывайте об этом».
Два часа кадеты маневрировали в космосе, пользуясь реактивными микродвигателями, соединенными с газовыми баллонами. Всем понравилось это занятие – всем, кроме Саттона, потрясенного почти до бесчувствия необъятностью пространства. Пожалуй, меньше всего был подвержен таким эмоциям практичный Верона, инспектировавший парус настолько тщательно, что даже Генри Белт не смог сделать ему никаких замечаний.
На следующий день вышел из строя компьютер. Старшим вахтенным в это время был Острендер; он постучался в дверь капитанской каюты, чтобы отчитаться о неисправности.
Генри Белт появился в дверном проеме. Судя по всему, он только что проснулся: «В чем проблема, господин Острендер?»
«Неполадка, сэр. Компьютер не работает».
Генри Белт провел ладонью по седеющей щетине шевелюры: «В этом нет ничего необычного. Мы подготовились к такой возможности, обучая кадетов всем известным методам проектирования и починки компьютера. Вам удалось установить причину неисправности?»
«Износился подшипник, поддерживающий диски для записи данных, сэр. Люфт оси вращения дисков составляет несколько миллиметров, что препятствует поступлению данных в процессор».
«Любопытная проблема. Почему вы мне о ней рассказываете?»
«Я думал, что вас следовало уведомить, сэр. Насколько мне известно, на борту нет запасных компонентов для этого подшипника».
Генри Белт печально покачал головой: «Господин Острендер! Помните, чтó я сказал перед началом полета? Что вы шестеро несете всю ответственность за навигацию?»
«Помню, сэр. Но…»
«Мои слова применимы в возникшей ситуации. Вам придется либо отремонтировать компьютер, либо делать расчеты от руки».
«Очень хорошо, сэр. Сделаю все, что смогу».
V
Линч, Верона, Острендер и Саттон разобрали механизм и удалили износившийся подшипник. «Проклятая рухлядь! – заметил Линч. – Почему нам не дали исправное оборудование? Или, если им так не терпится нас прикончить, почему бы не расстрелять нас на месте – и дело с концом?»
«Мы еще живы, – возразил Верона. – Ты искал запасной подшипник?»
«Конечно. У нас нет ничего похожего».
Верона с сомнением разглядывал подшипник: «Пожалуй, можно изготовить баббитовую втулку и подогнать ее на фрезерном станке. Да, так и придется сделать – если среди вас не найдется математического гения, производящего расчеты со скоростью компьютера».
Саттон взглянул на иллюминатор и сразу отвел глаза: «Не развернуть ли нам парус ребром?»
«Зачем?» – спросил Острендер.
«Мы не хотим слишком разгоняться. Корабль уже летит со скоростью 50 километров в секунду».
«Марс далеко».
«Но если мы будем слишком долго ускоряться, мы промахнемся и пролетим мимо. Тогда чтó с нами будет?»
«Саттон, ты – пессимист. Стыдно молодому человеку постоянно думать о смерти»! – послышался голос фон Глюка, сидевшего за пультом управления у противоположной стены.
«Лучше быть живым пессимистом, чем дохлым клоуном».
Кадеты надлежащим образом отлили, обработали и подогнали новую втулку, после чего стали напряженно ждать поступления данных в процессор.
«Так дело не пойдет, – заметил Верона, – ось все еще вибрирует. В какой степени это влияет на обработку данных, трудно сказать. Можно установить регулировочные прокладки под кронштейном…»
Подкладывая кусочки папиросной бумаги под опору кронштейна, им удалось почти устранить вибрацию оси. «Данные загружаются! – заключил Саттон. – Посмотрим, как он справится с расчетами».
Они ввели в систему координаты; повернулась стрелка индикатора. «Наклон паруса нужно увеличить на четыре градуса, – сказал фон Глюк. – Мы слишком быстро смещаемся влево относительно расчетного радиуса орбиты Марса. Прогнозируемый курс… – он быстро пробежался пальцами по клавишам, и на экране появилась яркая петлеобразная линия, огибавшая точку центра притяжения Марса. – Получается эллиптическая кривая – мы облетим Марс на расстоянии примерно тридцати тысяч километров. Если ускорение не изменится, Марс отбросит нас обратно к Земле».
«Превосходно! Просто замечательно! Вперед, парусник №25! – обрадовался Линч. – Я слышал, что вернувшиеся кадеты падают плашмя на землю и целуют ее. Если я вернусь, буду прятаться до конца своих дней в какой-нибудь пещере».
Саттон продолжал наблюдать за вращением дисков. Они все еще заметно дрожали. «Черт бы их побрал! – буркнул Саттон. – Подшипник на другом конце оси тоже износился».
Линч стал грязно ругаться; у Вероны опустились плечи: «Придется засучить рукава и починить его».
Кадеты отлили, обработали, отполировали и установили второй подшипник. Диски продолжали подрагивать и поскрипывать. Тем временем Марс – пятнышко охряного оттенка – мало-помалу приближался к кораблю сбоку. Не полагаясь больше на компьютер, кадеты произвели расчеты и проложили курс вручную. Полученные результаты ненамного, но существенно отличались от показаний компьютера. Кадеты угрюмо посматривали друг на друга.
«Ну, чтó будем делать? – спросил Острендер. – Где-то закралась ошибка. Чем она объясняется? Погрешностью приборов? Мы неправильно рассчитали курс? Или все-таки нас обманывает компьютер?»
Калпеппер тихо произнес: «Так или иначе, мы не врежемся в Марс».
Верона снова осмотрел компьютер: «Не могу понять, почему подшипники не работают… Может быть, сместились их крепления?» Он снял боковую панель корпуса, внимательно рассмотрел кронштейны подшипников и направился к ящику с инструментами.
«Что ты собрался делать?» – поинтересовался Саттон.
«Попробую ослабить крепления со всех сторон. По-моему, проблема именно в них».
«Оставь их в покое! Ты окончательно сломаешь механизм, и у нас больше не будет компьютера».
Верона переводил взгляд с одного лица на другое: «Так что же? Кто вынесет приговор?»
«Может быть, лучше спросить у старого хрыча», – нервно пробормотал Острендер.
«Да-да, конечно! Ты прекрасно знаешь, что он скажет».
«Будем выкладывать карты. Тот, кто откроет туз пик, пойдет к нему спрашивать».
Туз пик достался Калпепперу. Он постучал в дверь капитанской каюты. Генри Белт не ответил. Калпеппер собрался было постучать снова, но передумал и вернулся в кают-компанию.
«Подождем, пока он не покажется сам. Лучше врезаться в Марс, чем будить капитана с его красной книжечкой».
Корабль пересек орбиту Марса, опередив красную планету в ее движении вокруг Солнца. Марс угрожающе приблизился – массивное сферическое небесное тело, одновременно величественное и в то же время какое-то неуклюжее. Все подробности его поверхности были хорошо различимы, но перспектива отсутствовала – невозможно было точно оценить расстояние до планеты и ее размеры на глаз. Вместо того, чтобы описать крутую эллиптическую дугу вокруг Марса и направиться обратно к Земле, корабль повернул по пологой гиперболе и полетел в сторону, все дальше и от Земли, и от Марса, со скоростью, теперь достигавшей почти восьмидесяти километров в секунду. Марс уменьшался сбоку за кормой. Впереди распахнулось неведомое пустое пространство. Солнце заметно сжалось, а искорку Земли нельзя было отличить от звезд. Марс быстро и вежливо удалился; корабль летел к поясу астероидов, одинокий и заброшенный.
Генри Белт не появлялся два дня. Наконец Калпеппер решился снова постучать к нему – один раз, второй, даже третий раз. Выглянуло странное лицо: осунувшееся, с кожей, напоминавшей отжатый яблочный соус. Его покрасневшие глаза выпучились, волосы потускнели и растрепались – казалось, больше, чем это было возможно при такой короткой стрижке.
Но Белт говорил тихо и отчетливо: «Господин Калпеппер, вы беспокоите меня безжалостным стуком. Это возмутительно».
«Прошу прощения, сэр. Мы волновались – боялись, что вы заболели».
Генри Белт не ответил. Он смотрел мимо Калпеппера на собравшихся у того за спиной кадетов: «Господа, у вас исключительно безутешный вид. Неужели мое воображаемое нездоровье вызывает у вас такое огорчение?»
Саттон выпалил: «Компьютер не работает».
«Так что же? Почините его».
«Для этого пришлось бы регулировать положение креплений подшипников с внутренней стороны корпуса. Если мы это сделаем неправильно…»
«Господин Саттон, будьте любезны, не досаждайте мне мельчайшими подробностями функционирования бортового оборудования!»
«Но возникла серьезная проблема, сэр. Нам нужен ваш совет. Мы не развернулись вокруг Марса…»
«Что ж, надо полагать, всегда можно развернуться вокруг Юпитера. Неужели я обязан объяснять вам основы астронавигации?»
«Но компьютер не работает, сэр – и его уже не починить».
«Тогда для того, чтобы вернуться на Землю, вам придется делать расчеты карандашом на бумаге. Почему я должен напоминать такие очевидные вещи?»
«Юпитер очень далеко! – визгливо возразил Саттон. – Почему нельзя просто повернуть и полететь домой?» Последние слова он произнес почти шепотом.
«Я вас разбаловал, – вздохнул Белт. – Стоите без дела и болтаете всякую чепуху, пока оборудование разваливается, а корабль летит к черту на кулички! Полезайте в скафандры и снова проверьте парус. Живо! Чего вы ждете? Кто вы такие? Кадеты или зомби? Вы, господин Калпеппер! Что вас задерживает?»
«Мне пришло в голову, сэр, что корабль приближается к поясу астероидов. Будучи старшим вахтенным, я считаю, что должен повернуть парус и взять курс, позволяющий не натолкнуться на это минное поле».
«Вы можете это сделать, после чего присоединитесь к остальным и завершите инспекцию паруса и корпуса корабля».
«Так точно, сэр!»
Кадеты надели скафандры – Саттон сделал это исключительно неохотно. Снова они должны были нырнуть в темную безмерную пустоту, в кошмар невыразимого одиночества.
Когда кадеты вернулись, Генри Белт уже скрылся в своей каюте.
«Как отметил господин Белт, у нас нет выбора, – сказал Острендер. – Мы пропустили Марс, так что остается надеяться только на Юпитер. К счастью, в данный момент Юпитер находится в удобной для нас позиции – в противном случае пришлось бы повернуть к Сатурну или к Урану…»
«Сатурн и Уран – с другой стороны Солнца, – возразил Линч. – Юпитер – наш последний шанс».
«Тогда займемся этим немедленно. Я попробовал бы, в последний раз, отрегулировать чертовы подшипники…»
Но теперь, судя по всему, диски больше не вибрировали. Данные считывались бесперебойно, горел зеленый индикатор обработки данных.
«Прекрасно! – закричал Линч. – Пусть жрет свои данные! Поехали! Летим к Юпитеру! В конце концов, может быть, у нас все получится».
«Подожди до конца концов», – проворчал Саттон. С тех пор, как закончилась очередная инспекция паруса, он стоял в стороне, поджав губы, с остановившимся взглядом: «Еще может произойти все, что угодно. Может быть, нам не суждено вернуться».
Пятеро других притворились, что не слышали его мрачное предсказание. Компьютер рассчитывал углы и выдавал курсовые данные. Им предстояло преодолеть расстояние в полтора миллиарда километров. Чем дальше они улетали от Солнца, тем меньше было ускорение. Полет до Юпитера должен был занять не меньше месяца.
VI
Распустив огромный парус, корабль скользил в пустоте все дальше и дальше от тускнеющего Солнца. Каждый из кадетов потихоньку произвел самостоятельный расчет; все они получили один и тот же результат. Если бы разворот вокруг Юпитера не удалось осуществить с безукоризненной точностью, если Юпитер не швырнул бы их корабль обратно к Земле, дальше их положение стало бы безнадежным. Сатурн, Уран, Нептун и Плутон были далеко, с противоположной стороны Солнца. Слабеющее притяжение Солнца не могло остановить корабль, разогнавшийся до ста пятидесяти километров в секунду, но его ускорение было все еще недостаточным для того, чтобы парус, даже с помощью вспомогательного ионного двигателя, мог вывести его на стабильную орбиту. По своей природе солнечный парус не мог служить тормозом, он всегда отталкивал корабль от Солнца.
На борту жили и мыслили семь человек; психические напряжения между ними бурлили и перемешивались, как дрожжи в плотно закрытой банке с фруктами. Сходство основных человеческих свойств, объединявшее этих семерых людей, полностью потеряло значение – заметными оставались только различия. Каждый кадет выглядел в глазах других как ходячий символ его особенностей, а Генри Белт превратился в некое непостижимое существо, появлявшееся из капитанской каюты в непредсказуемые моменты времени, чтобы молча поглядывать по сторонам и всюду совать свой нос с ничего не значащей полуулыбкой древнегреческого идола.
Юпитер вырастал и ширился. Оказавшись наконец в пределах ощутимого притяжения гигантской планеты, корабль постепенно смещался ей навстречу. Кадеты все внимательнее следили за результатами компьютерных расчетов, проверяя и перепроверяя введенные данные и команды. Прилежнее всех этим занимался Верона, тогда как Саттон нервничал и раздражался, что препятствовало результативности его действий. Линч ворчал, ругался и потел. Острендер жаловался тонким голоском. Фон Глюк работал с фаталистическим упорством пессимиста. Калпеппер казался беззаботным, почти жизнерадостным, что вызывало замешательство у Острендера, приводило в ярость Линча и возбуждало злобную ненависть в Саттоне. С другой стороны, Вероне и фон Глюку, по всей видимости, спокойное смирение Калпеппера придавало дополнительные уверенность и энергию. Генри Белт ничего не говорил. Иногда он выплывал из своей берлоги, чтобы произвести осмотр кают-компании и кадетов с отстраненным любопытством посетителя, навестившего сумасшедший дом.
Открытие сделал Линч. Он отреагировал на находку рычанием, полным отчаяния, на что Саттон отозвался сходным рычанием, но более вопросительного характера.
«Боже мой! Боже мой!» – бормотал Линч.
Верона приблизился к нему: «В чем дело?»
«Смотри! Вот приводная шестерня. Когда мы заново установили диски, весь механизм сместился по фазе на одно деление. Эта белая точка должна быть совмещена и синхронизирована со второй точкой. Но теперь они расходятся. При этом результаты компьютерных расчетов выглядят достоверными и последовательными, потому что все результаты рассчитываются с одинаковой погрешностью».
Верона немедленно приступил к действию. Он удалил корпус и несколько компонентов, осторожно поднял шестерню и установил ее в правильном положении, устранявшем расхождение. Пока он работал, другие кадеты сгрудились у него за спиной, наблюдая за происходящим – все, кроме старшего вахтенного, Калпеппера.
Появился Генри Белт. Через некоторое время он заметил: «Господа! Вы, несомненно – прилежные навигаторы. Можно сказать, педанты, стремящиеся к совершенству».
«Делаем все, что можем, – процедил сквозь зубы Линч. – То, что нас отправили в космос на такой развалюхе – просто позор!»
Раскрылась красная записная книжка: «Господин Линч, выставляю вам минус за неподобающее выражение эмоций. Разумеется, вы можете испытывать любые чувства, но выражение этих чувств во всеуслышание способствует созданию нездоровой атмосферы истерического пессимизма и отчаяния».
Шея Линча покраснела. Он промолчал и наклонился над компьютером. Но Саттон внезапно воскликнул: «Чего еще вы от нас хотите? Вы думаете, что мы – рыбы или насекомые? Мы отправились в этот полет, чтобы учиться, а не подвергаться пыткам или вечно падать в пропасть!» Он мрачно рассмеялся. Генри Белт терпеливо слушал. «Только подумайте! – кричал Саттон. – Нас семеро. И все мы навсегда останемся в этой консервной банке!»
«Все мы рано или поздно умираем, господин Саттон. Я ожидаю, что умру в космосе».
«Я не боюсь смерти», – притихшим голосом ответил Саттон, взглянув на иллюминатор.
«К сожалению, придется выставить вам два минуса за несдержанный взрыв темперамента, господин Саттон. Настоящий астронавт сохраняет достоинство любой ценой и дорожит им больше, чем жизнью».
Линч, занимавшийся компьютером, поднял глаза: «Думаю, что теперь мы можем получить правильные показания. И знаете ли, о чем нам поведал компьютер?»
Генри Белт направил на него вежливый вопрошающий взгляд.
«Мы промахнемся! – сказал Линч. – Пролетим мимо Юпитера так же, как пролетели мимо Марса. Юпитер разгонит нас и выбросит в направлении созвездия Близнецов».
Тишина обволокла кают-компанию, как плотное войлочное покрывало. Саттон что-то бесшумно шептал. Генри Белт повернулся к Калпепперу, стоявшему у иллюминатора и снимавшему Юпитер своим собственным фотоаппаратом.
«Господин Калпеппер?»
«Да, сэр?»
«Похоже на то, что вас не беспокоит перспектива, о которой упомянул господин Саттон».
«Надеюсь, что это не фатальная перспектива, сэр».
«Что вы имеете в виду?»
«Насколько я понимаю, мы можем позвать на помощь по радио, сэр».
«Вы забыли, что я вывел их строя систему связи».
«В гондоле ионного двигателя я заметил контейнер, помеченный ярлыком „Компоненты системы радиосвязи“, сэр».
«Должен вас разочаровать, господин Калпеппер. Этот контейнер неправильно обозначен».
Острендер встрепенулся и поспешно покинул кают-компанию. Послышался шум перемещающихся ящиков. На пару секунд наступило молчание. Острендер вернулся и обжег Белта ненавидящим взглядом: «Виски! Ничего, кроме бутылок виски».
Генри Белт кивнул: «Я же вам сказал!»
«Значит, у нас нет радио», – выдавил Линч.
«У нас никогда не было радио, господин Линч. Вас предупредили. Чтобы вернуться на Землю, вам придется полагаться исключительно на свои способности и ресурсы. Вы потерпели неудачу – и это обрекло на смерть меня так же, как и вас. Кстати, я выставляю каждому из вас по десять минусов за недостаточно тщательную проверку груза».
«Минусы!» – пожав плечами, бесцветным тоном отозвался Острендер.
«А теперь, господин Калпеппер, – продолжал Белт, – что вы предлагаете?»
«Не знаю, чтó сказать, сэр».
Верона примирительно спросил: «Что бы вы сделали на нашем месте, сэр?»
Генри Белт покачал головой: «Я – человек с богатым воображением, господин Верона, но кое-какие умственные подвиги недостижимы даже для меня». Белт вернулся к себе в каюту.
Фон Глюк с любопытством взглянул на Калпеппера: «В самом деле! Тебя, по-моему, ничто не беспокоит».
«О, я беспокоюсь, конечно. Но я надеюсь, что господин Белт тоже хочет вернуться домой. Астронавт его калибра не может не знать, чтó он делает».
Дверь капитанской каюты снова отодвинулась – в проеме стоял Генри Белт: «Господин Калпеппер, я случайно услышал ваше замечание и теперь выставляю вам еще десять минусов. Ваше спокойствие так же опасно, как панический припадок господина Саттона. Вы полагаетесь на мои возможности; господин Саттон не верит в свои. Уже не первый раз я предупреждаю вас: не предавайтесь легкомысленному безразличию!»
«Прошу прощения, сэр».
Генри Белт обвел взором кают-компанию: «Не слушайте господина Калпеппера. Он ошибается. Даже если бы я мог предотвратить эту катастрофу, я не пошевелил бы пальцем. Потому что мне суждено умереть в космосе».
VII
Парус повернули ребром к Солнцу. Юпитер превратился в пятнышко за кормой. В кают-компании находились пятеро. Калпеппер, Верона и фон Глюк тихо разговаривали. Острендер и Линч скорчились, повернувшись к стене и прижимая лица к согнутым коленям. За два дня до этого Саттон покинул корабль. Он надел скафандр, забрался в шлюз, открыл выходной люк, оттолкнулся от корпуса и включил маневровые микродвигатели. Газовые струи придавали ему ускорение – он скрылся из вида прежде, чем другие кадеты успели вмешаться.
Саттон оставил короткую записку: «Я боюсь космоса, потому что его величие неудержимо притягивает меня. Когда мы инспектировали парус, я чувствовал сильнейшее возбуждение, но сумел подавить его. Теперь, так как мы обречены на смерть, я предпочитаю умереть, погрузившись в черное сияние пространства, отдать себя бесконечности, целиком и полностью. Не горюйте обо мне. Я умру безумцем, но в восторженном экстазе».
Когда ему показали эту записку, Генри Белт всего лишь пожал плечами: «Господин Саттон, пожалуй, был человеком, наделенным слишком богатым воображением, слишком эмоциональным для того, чтобы стать настоящим астронавтом. На него нельзя было положиться ни в какой аварийной ситуации». При этом он обвел всех присутствующих циничным язвительным взглядом.
Вскоре после этого Линч и Острендер впали в прострацию – в состояние беспомощной подавленности, маниакальной депрессии в стадии максимального ступора. Продолжали владеть собой любезный Калпеппер, прагматичный Верона и чувствительный фон Глюк.
Они беседовали, понизив голос – так, чтобы Генри Белт не мог их подслушать из своей каюты.
«Я все еще верю, – говорил Калпеппер, – что нам как-нибудь удастся вылезти из этой петли, и что Генри Белт об этом знает».
«Завидую твоей уверенности… – отозвался Верона. – Мы уже обсуждали этот вопрос десятки раз. Если мы повернем к Сатурну, Нептуну или Урану, направленный от Солнца вектор ускорения, в сочетании с приобретенным моментом, заставит нас улететь далеко за орбиту Плутона прежде, чем мы окажемся поблизости от любой из этих планет. Плазменные двигатели могли бы остановить нас, если бы у нас был достаточный запас энергии, но парус не позволит накопить такое количество ионов, и у нас нет другого источника энергии…»
Фон Глюк ударил кулаком по ладони и все еще тихо, но торжествующе произнес: «Господа!»
Калпеппер и Верона неподвижно смотрели на фон Глюка, впитывая теплоту надежды, отразившуюся на его лице.
«Господа! – повторил фон Глюк. – Кажется, у нас есть достаточный запас энергии. Мы можем воспользоваться парусом. Парус выгнулся, он выпуклый. Он может послужить зеркалом. Его площадь – больше десяти квадратных километров. Солнце далеко – но если сфокусировать даже слабый солнечный свет…»
«Понял! – воскликнул Калпеппер. – Отодвинем корпус корабля от паруса так, чтобы реактор оказался в фокусе паруса, и включим ионные двигатели!»
Верона сомневался: «На нас все равно будет давить свет – в направлении, противоположном Солнцу. И, что еще хуже, выхлоп двигателей будет давить на парус, тоже в обратном направлении. Ускорение в сторону Солнца будет сведено к нулю противодействующим ускорением. Мы полетим по инерции все дальше и дальше».
«Если мы вырежем отверстие в центре паруса – не слишком большое, но достаточное, чтобы через него проходил плазменный выхлоп – такое препятствие отпадет. А тяга плазменных двигателей, несомненно, преобладает над давлением света».
«Из чего мы сделаем плазму? У нас нет никакого топлива».
«Из чего угодно – из всего, что можно ионизировать. Из радиопередатчика, из компьютера, из твоих ботинок, моей рубашки, фотоаппарата Калпеппера, даже из виски Генри Белта…»
VIII
Челнок вылетел навстречу паруснику №25, занявшему орбиту рядом с парусником №40, готовым принять новый экипаж.
Генри Белт сказал: «Господа, прошу вас не оставлять на борту никакого мусора, старой одежды и тому подобного. Нет ничего хуже, чем начинать полет в неопрятном корабле. Пока мы ожидаем разгрузки челнока, предлагаю произвести окончательную проверку и уборку».
Челнок приблизился и занял позицию, параллельную солнечным парусникам. Три человека оттолкнулись от челнока, подлетели к сороковому паруснику, следовавшему в полукилометре за двадцать пятым, перебросили тросы, подхваченные оставшимися в челноке, и стали подтягивать к себе груз – контейнеры и оборудование.
Пять кадетов и Генри Белт выступили в скафандрах в зарево солнечного света. Под ними простиралась Земля – зеленая и синяя, белая и коричневая; при виде знакомых континентов у кадетов слезы навернулись на глаза. Кадеты, перемещавшие груз в парусник №40, с любопытством поглядывали на них, не отрываясь от работы. В конце концов перегрузку закончили, и шесть человек перелетели, невесомые, через пропасть, разделявшую парусник №25 и челнок.
«Вернулся целым и невредимым, Генри? – приветствовал Белта пилот челнока. – Меня это каждый раз удивляет».
Генри Белт не ответил. Кадеты уложили пожитки и, стоя у иллюминатора, в последний раз взглянули на парусник №25. Двигатели челнока включились: казалось, два огромных паруса взлетели куда-то очень высоко.
Челнок тормозил, ныряя в атмосферу и выныривая, после чего выдвинул крылья и легко приземлился на посадочной полосе в пустыне Мохаве.
Колени кадетов подгибались – их ноги отвыкли от силы притяжения. Прихрамывая, они направились вслед за Генри Белтом к микроавтобусу и заняли в нем места; автобус отвез их к административному комплексу. Когда они вышли из автобуса, Генри Белт знаком подозвал их к себе.
«Здесь, господа, я вас покину. Я пойду своей дорогой, каждый из вас – своей. Сегодня вечером я проверю отметки в записной книжке и, после внесения различных поправок, подготовлю официальный отчет. Думаю, однако, что я уже сейчас могу подвести итоги и сообщить о моих заключениях.
Прежде всего, ваш класс был не лучшим и не худшим из тех, с которыми мне пришлось иметь дело. Господа Линч и Острендер! Я считаю, что вы не способны к командованию и не готовы действовать в ситуациях, связанных с длительным эмоциональным напряжением. Не могу рекомендовать вас в качестве астронавтов.
Господа фон Глюк, Калпеппер и Верона! Вы удовлетворяете моим минимальным требованиям, и я могу вас рекомендовать, хотя особые положительные рекомендации заслужили только Клайд фон Глюк и Маркус Верона. Вы привели парусник назад, на Землю, и при этом продемонстрировали почти безукоризненные навигационные навыки. В связи с чем, так как мне суждено умереть в космосе, мне придется совершить как минимум еще один тренировочный полет.
На этом мы прощаемся. Надеюсь, тренировка под моим наблюдением оказалась для вас полезной». Генри Белт коротко кивнул каждому из пяти кадетов и, прихрамывая, скрылся за углом здания.
Кадеты смотрели ему вслед. Калпеппер вынул из кармана пару небольших металлических предметов и продемонстрировал их на раскрытой ладони: «Помните, что это такое?»
«Хмф! Подшипники для компьютерных дисков, – безразлично ответил Линч. – Настоящие, а не те, которые мы изготовили».
«Я их нашел в небольшом поддоне для запасных деталей. Раньше их там не было».
Фон Глюк кивнул: «Насколько я помню, неисправности оборудования обнаруживались сразу после окончания инспекции паруса».
Линч судорожно и шумно вздохнул, повернулся и ушел. Острендер последовал за ним. Калпеппер пожал плечами и отдал один из подшипников Вероне, а другой – фон Глюку: «Сувениры – или медали, если хотите. Вы их заслужили».
«Премного благодарен, Эд!» – сказал фон Глюк.
«Спасибо, – пробормотал Верона. – Сделаю из него значок».
Все трое больше не могли видеть друг друга – они подняли глаза к сумеречному небу, где уже начали появляться первые звезды, и направились к зданию, где их ждали родственники, друзья и подруги.