Буколики. Георгики. Энеида

Вергилий Публий Марон

В книгу великого римского поэта Публия Вергилия Марона (70–19 гг. до н. э.) вошли его известные произведения: сборник пастушеских стихов «Буколики», дидактическая поэма «Георгики», эпос «Энеида».

В настоящем томе «Библиотеки всемирной литературы» «Буколики» и «Георгики» публикуются в переводе С. Шервинского, коренным образом переработанном для этого издания; перевод «Энеиды», выполненный С. Ошеровым в 1954–1969 годах, публикуется впервые.

Вступительная статья С. Шервинского

Примечания Н. Старостиной

Иллюстрации Д. Бисти.

 

 

Вергилий и его произведения

В музее Бардо в Тунисе среди мозаичных полов, сохраненных слоем песка в прибрежных областях Северной Африки и относящихся к первым векам нашей эры, выставлена мозаика, вывезенная из города Суса, изображающая Вергилия. Конечно, портрет — «идеальный», созданный, когда модели давно не было в живых, но черты изображенного носят характер столь индивидуальный, что невольно думается о портретном сходстве. Кроме того, черты поэта на сусской мозаике убедительно совпадают с тем, как описал Вергилия Светоний. Он тоже воссоздал образ поэта спустя лет сто после его кончины, но позволительно думать, что предание хранило еще с достаточной точностью его подлинный облик. Светоний говорит, что Вергилий был высокого роста, черноволос и костист, при этом добавляет, что вид у него был скорее селянина, а не человека высшего круга. Именно таким рисуется Вергилий и на мозаике музея Бардо. В его внешности нет никакой утонченности, которая в век Августа уже свойственна была образованным слоям римского общества и принимала иной раз формы щегольства. Вергилий сусской мозаики сидит очень прямо, коротко острижен, взгляд у него глубок и выражение сосредоточенно.

По сторонам поэта стоят две музы. Та, что за правым плечом, держит свиток, другая, со скорбным лицом и театральной маской в левой руке, пригорюнилась, облокотившись на спинку кресла, где сидит поэт. Никакой иной музой она не может быть, кроме Мельпомены. Нас не должно удивлять ее присутствие рядом с поэтом, не сочинявшим драматических произведений: Гораций, тоже не бывший драматургом, упоминает в последнем стихе своего знаменитого «Памятника» именно Мельпомену и призывает ее гордиться заслуженной славой.

Прежде чем знакомить читателя с жизнью Вергилия, необходимо оговориться, что ни одна его биография не может быть достоверной, поскольку основана на источниках довольно поздних и уже поэтому ненадежных. К сожалению, и авторы новых и новейших исследований жизни Вергилия противоречат друг другу. В результате приходится мириться с тем, что в биографии поэта остаются пустоты и туманности, которые вряд ли удастся когда-нибудь заполнить или прояснить.

Вергилий родился около Мантуи 15 октября 70 года до н. э. Отец его был зажиточным человеком, владельцем не только земли, но и мастерской керамических изделий — изящные цизальпинские глиняные вазы широко расходились по всему Средиземноморью. О матери Вергилия мы не имеем сведений, кроме легендарных, приписывающих ей вещий сон, связанный с рождением ее великого сына.

В ту пору, когда Юлий Цезарь, подчинивший Риму большую часть Западной Европы, победоносно продвигался к Риму, встречаемый недоброжелательством приверженцев республики, Вергилий был школьником. Отец отправил его учиться сначала в Кремону, а потом в Милан, где в то время были выдающиеся педагоги. Лет пятнадцати он приехал в Рим и поступил в учение к известному ритору Эпидию. Само поступление в эту школу свидетельствует, что отец Вергилия принадлежал к уважаемому общественному слою, так как в ней получали образование и представители знатнейших римских фамилий. Достаточно сказать, что там обучался внучатый племянник Цезаря Октавиан, будущий Август. Октавиан был моложе Вергилия на шесть лет, но, поскольку учение Вергилия в Риме длилось долго, поэт, вероятно, успел лично встретиться в школе с будущим властителем мира. Тогда Октавиан был уже назначен Цезарем в преемники и возведен четырнадцати лет в сан великого понтифика, то есть духовного главы народа. В школе возникли дружеские связи, обеспечившие Вергилию положение в высшем обществе Рима. Что касается Октавиана, то он всю жизнь покровительствовал Вергилию и питал к нему личную приязнь.

Вергилий усердно занимался философией, преимущественно эпикурейской, и много читал. Может быть, уже здесь усвоил он основы медицины, физики и математики. В 54 году до н. э. вышла в свет, посмертно, поэма Лукреция «О природе вещей». Она оказала на юношу решающее влияние своей материалистической теорией мирозданья, опирающейся на учение Эпикура, и своей поэтической силой. В эти годы Вергилий нашел свою истинную дорогу поэта. Попытка заняться адвокатурой, профессией, открывавшей доступ к государственным должностям, была тут же оставлена. Нельзя при этом не учесть, что Вергилий, по свидетельству древних, которое мы должны принять на веру, лишен был природного ораторского таланта, — речь его была медлительна, он был несвободен в движениях и крайне застенчив. В 45 году Вергилий переехал в окрестности Неаполя к философу-эпикурейцу Сирону и стал обладателем скромного поместья, где ему предстояло до конца дней заниматься на лоне природы неторопливой литературной работой. В эпикуровом «саду» Сирона среди просвещенных молодых друзей был и поэт Гораций.

За истекшее с приезда в Рим десятилетие Вергилием было, по-видимому, написано немало. Однако дошедшие до нас под его именем произведения, далеко не достигающие совершенства остальных его творений, признаются филологической наукой сомнительными. Лишь в последнее время снова обозначилась тенденция считать эти произведения первыми опытами начинающего таланта с естественными для «школьного» периода недостатками. Они обычно публикуются в качестве «Приложения» к сочинениям поэта и в настоящее издание не включены. Среди них выделяется «эпиллий» (маленькая эпическая поэма) «Комар», где, по мнению некоторых, высмеивается ритор Эпидий; «Комар» посвящен был младшему товарищу, «божественному мальчику Октавию» (Октавиану), который мог по достоинству оценить пародию на знакомый им обоим преподавательский стиль. Если верно, что стихи «Приложения», хотя бы некоторые, действительно сочинены Вергилием, мы имеем в них лишнее доказательство того, что он усвоил с юности поэтический вкус и приемы школы «новаторов», одним из главных представителей которой был Катулл (умер в 54 г. до н. э.).

Между тем Юлий Цезарь был убит приверженцами республики. Роковой 44 год открыл период междоусобных войн и политических переворотов, ставших через много веков материалом шекспировских драм. Когда на злосчастном поле при Филиппах разгромлены были республиканские войска, предводимые убийцами Цезаря Брутом и Кассием, впервые на политической арене заявил о себе восемнадцатилетний Октавиан. Став членом триумвирата, избранник Цезаря учинил безжалостную расправу с противниками, — проскрипции и казни устрашили Рим. Возникшая распря с другим триумвиром, Антонием, в конечном итоге развязала руки молодому претенденту на власть. Флот Антония был разгромлен при Акциуме, и он бежал в Египет вслед за своей Клеопатрой, чтобы разделить с ней славу добровольной смерти. Октавиан стал единодержавным правителем Римского государства, осторожно сохранив за ним название и даже внешний статут республики.

«Средь бурь гражданских и тревоги» Вергилий продолжал жить у себя близ Неаполя, как истинный последователь Эпикура, не вмешиваясь в волнения форума, культивируя в тишине свою поэзию. Лишь один раз был он потревожен, — из Мантуи пришли недобрые вести.

Октавиан, взяв в руки управление государством, оказался во главе страны, разоренной усобицами, голодной, с низко упавшим сельским хозяйством, полной недовольными, готовыми каждую минуту поднять мятеж. Для наведения порядка молодому правителю нужно было неотложно обеспечить себе, прежде всего, поддержку военных. Октавиан пошел на крайность, тоже не безопасную: он конфисковал земли у множества владельцев и роздал их тем, кому был обязан своими победами. Отец Вергилия оказался в списке лиц, чьи земли подлежали конфискации. Поэт поспешил в Рим и — видимо, без труда — отхлопотал поместье отца, правда, уже после того, как новый владелец чуть было не убил прежнего хозяина. Эти события отражены в первом крупном, не вызывающем сомнения в подлинности, произведении Вергилия в «Буколиках».

Посетил ли поэт когда-либо вновь свою родную Мантую, сказать трудно. Вернее, что она осталась для него лишь дорогим воспоминанием. С Римом же его связи, разумеется, не прекращались; есть непроверенное сведение, что у поэта был в Риме свой дом.

Следующее большое произведение Вергилия — поэма о сельском хозяйстве, «Георгики». Написана она была по совету Мецената, за которым стояла воля самого Августа, считавшего своевременным подкрепить поэзией свои усилия, направленные к возрождению земледелия в стране. Над «Георгиками» поэт трудился ряд лет. Он должен был перечитать немало специальных сочинений — и Гесиода, и Колумеллу, и Варрона, — но не приходится сомневаться, что одних книг было бы недостаточно для создания поэмы, изумляющей сочетанием поэтических достоинств со знанием дела. Проницательный Август верно выбрал нужного ему автора, усмотрев еще в «Буколиках» любовное отношение Вергилия к земле. «Георгики» считаются по праву совершеннейшим поэтическим произведением Вергилия; они заслужили ему уже громкую славу, а с ней и новые милости Августа.

По окончании «Георгии» Вергилий стал внутренне готовить себя к созданию произведения высокой, обобщающей тематики. Это стремление поэта счастливо совпадало с предначертаниями Августа, — случилось редкое в истории литературы слияние поощрения сверху и душевной склонности автора. Римский народ не имел своего Гомера, нужно было заполнить недостойный великой нации вакуум, при этом связав судьбы народа с дальнейшими политическими расчетами Августа. Эта эпопея долженствовала по своему значению соперничать с Гомером.

На создание римской национальной эпопеи Вергилий потратил более десяти лет. Еще не закончив ее, он почувствовал потребность воочию увидеть те места, где происходят описываемые им события. С этой целью он отправился в Грецию и на Малоазийское побережье. В Афинах произошла встреча поэта с его державным поощрителем. Август посоветовал Вергилию возвратиться в Италию, взял его на свой корабль. Всегда внимательный к своему и общественному здоровью, Август, вероятно, приметил, что поэт носит в себе какую-то подтачивающую его болезнь, и на самом деле Вергилий уже был так болен, что не мог добраться до Неаполя. 21 сентября 19 года до н. э. поэт скончался в калабримском городе Брундизии (теперь Бриндизи), откуда его прах был перевезен в Неаполь и погребен на дороге в Позилиппо. Можно не без оснований предполагать, что Вергилий страдал с юности туберкулезом легких, который под влиянием жгучей греческой жары дал роковую вспышку в организме, к тому же ослабленном многодневной морской болезнью.

В античное время могила Вергилия благоговейно чтилась. Плиний Младший, в письме III, свидетельствует, что просвещенный Силий Италик подходил к ней, «как к храму». Ее вплоть до нового времени уверенно показывали приезжим, да и теперь в путеводителях попадается указание на место погребения поэта.

Есть предание, что Вергилий сам сочинил свою эпитафию, где намекает на три основных своих произведения. Текст ее сохранился:

Мантуей был я рожден, Калабрией отнят. Покоюсь В Партенопее. [1] Воспел пастбища, сёла, вождей.

«Буколики» («пастушеские» песни), сочиненные Вергилием в сороковых годах, были им же самим объединены в сборник из десяти «эклог» («избранных» стихов), без соблюдения хронологического порядка.

Вергилий, как уже было упомянуто, примыкал по своему поэтическому направлению к «новаторам» предшествующего поколения и разделял с ними пристрастие к «александрийскому» стилю поэзии, предпочитавшему короткие эпиллии и широко пользовавшемуся мифологическими мотивами. Катулл обессмертил себя неповторимыми по свежести лирическими стихами и эпиграммами, но не они оказались на потребу начинающему Вергилию, а Катулловы эпиллии, и среди них в первую очередь «Эпиталама Пелея и Фетиды». Наряду с этим эпиллием должен быть упомянут и другой, «Смирна», принадлежавший Цинне, современнику и другу Катулла. Цинну высоко ценил Вергилий, и нам тем более приходится жалеть об утрате его произведений. Кроме того, Вергилий, конечно, читал греческих «александрийцев» и в подлиннике, что нам недоступно, поскольку их творения, изысканные и академичные, в большинстве до нас не дошли. К счастью, уцелело наследие одного из знаменитейших и особо стоящих поэтов «александрийского» направления — сицилийского уроженца Феокрита.

Феокрит почитается «отцом буколической поэзии», поскольку до пего пастушеская тема имелась лишь в народных произведениях. Постоянно встречающаяся у Феокрита «ответная» («амебейная») песня двух состязающихся пастухов впервые превратилась у него в литературный прием. Феокрит утвердил пастушескую тему в поэзии Европы, где она заняла на удивление устойчивое положение, отразившись в «идиллиях» едва ли не всех европейских народов.

Вергилий, по своей склонности ко всему деревенскому, не мог не увлечься буколической поэзией Феокрита. Для Рима пастушеская тема была новостью, и Вергилий, подражая Феокриту, оказался если не первооткрывателем, то первым латиноязычным представителем этого рода поэзии.

Вергилий в «Буколиках» более или менее близко следовал своему греческому предшественнику. Самого Феокрита он нигде не называет по имени, но муз именует «сицилийскими», тем самым указывая на свой источник.

Находились критики, которые готовы были попрекать Вергилия отсутствием самостоятельности. Это положение неверно уже тем, что оно высказывается с наших современных позиций. Прежде чем упрекать античного поэта в подражательности, — иногда похожей на то, что ныне называется плагиатом, — надо удостовериться в том, как сама античность относилась к «подражанию». Самый факт заимствования или близкого следования за образцом не был тогда унизительным для поэта.

В пределах XX века критика, преимущественно французская, выдвинула заманчивую проблему показать не «подражательность» Вергилия, а его «оригинальность».

В самом деле, стоит вчитаться в эклоги Вергилия без предубеждения, как отличия между ними и Феокритом бросятся в глаза. Мы обнаружим, что, безусловно, общим у обоих поэтов оказывается лишь тот мир, где происходит все, ими описанное. С тем, однако, различием, что пастухи Феокрита — рабы, а пастухи Вергилия, в плане их социального положения, охарактеризованы по-разному. Так, в эклоге I ясно говорится, что Титир был раньше рабом, но впоследствии выкупил себе свободу. Трудно сказать, раб ли пастух Дамет (эклога III), который пасет стадо, порученное ему Эгоном. Вероятнее всего, что Эгон — владелец скота, но нет прямых оснований считать, что пастух — его раб; вернее предположить, что он принадлежит к тем обедневшим мелким хозяевам, которых в условиях общей смуты и упадка в сельских областях нужда заставляла идти в работники к более обеспеченным соседям (иногда это могло перерождаться и в настоящее рабство). Таким же свободным, хоть и зависимым работником представляется и Мерис из эклоги IX. Он несет ягнят новому «пришельцу», завладевшему его землей при распределении угодий между ветеранами; но и в этом нельзя видеть указания на рабское положение пастуха. А в эклоге III Меналк не решается поставить что-либо из стада в заклад, потому что у него дотошные отец и мачеха, и это явно показывает, что данная семья работает в собственном хозяйстве.

Мир сельских пастухов, их незатейливый быт у Феокрита изображен более остро реалистически, чем у Вергилия; Феокрит более точно локализует своих пастухов в сицилийском пейзаже. Существеннее, однако, то, что подоплека пастушеской поэзии у Феокрита совсем иная, чем у Вергилия.

Феокрит писал в III веке до н. э., то есть уже в пору разложения тех политических формаций и того общества, которое сложилось в V–IV столетиях до н. э., чтобы переродиться после походов Александра, открывших миру новые горизонты и сблизивших запад и восток. Для тогдашнего общества, поглощенного материальными заботами, потерявшего религиозность предков и политическую страстность, пастушеская тема была скорее развлечением, уводившим от цивилизации, подобно тому как это было в Европе XVIII века.

Идиллии Феокрита целесообразно рассматривать в сравнении с «салонным» искусством его эпохи, особенно с «александрийскими» рельефами, изобилующими буколической тематикой. Нельзя не отметить, что идиллии Феокрита далеко не чужды эротики, иногда откровенной.

Идилличность Вергилия носит иную окраску. Дело не в том, что у Вергилия тоже встречается пристрастие к юношам, вообще свойственное античному миру и не казавшееся предосудительным, а в том, что, как бы ни изображалась любовь в его эклогах, она не теряет целомудрия. Вергилий относится к своим пастухам серьезно и почти не прибегает к юмору, отчего у его эклог несколько приподнятый тон, несмотря на отдельные участки простой, хотя и не грубой речи. Этот общий тон позволил Вергилию посвятить некоторые эклоги более возвышенным темам.

Если мы в идиллиях Феокрита вправе усматривать поэзию, угодную обществу, клонящемуся к упадку, то в эклогах Вергилия, несмотря на внешнее сходство с Феокритом, мы чувствуем здоровье молодой эпохи, времени становления, а не разрушения. Их автор не увлекается бытовыми сценками, напоминающими известные мимиамбы Герода, он смело касается больших философских тем, отражающих воспринятые и продуманные автором философские концепции эпикуреизма и отчасти стоицизма.

В свете сказанного приходится иначе оценивать подражательность Вергилия, и не так уж существенно сопоставлять у того и другого поэта отдельные приемы, утверждать лишний раз, что и там и тут пастухи состязаются в пении, дарят девушкам яблоки, смотрятся в гладь воды, чтобы убедиться в своей красоте, и, наконец, исполняют множество одинаковых пастушеских обязанностей.

Если мы понимаем уход Феокрита в пастушескую примитивность как реакцию просвещенного, утонченного человека против надоедливой цивилизованной суеты, то это не может относиться к Вергилию. Ему не от чего было бежать. Если он томился, то лишь от вечных распрей, терзавших Италию, если он жаждал тишины, то не тишины трианонов, а мира для своего народа, мира, который станет темой и пафосом также и последующих его сочинений.

Эклога I написана Вергилием после того, как он отхлопотал у Августа землю своего отца. В диалоге между старым и благополучным Титиром и пострадавшим Мелибеем, вынужденным покинуть родовое владение, запечатлена картина того, что происходило в Италии, в частности, в окрестностях Мантуи и Кремоны. Конкретность пейзажного письма Вергилия побудила ученых искать как в первой, так и в прочих эклогах поэта точных указаний на действительно существующие местности. Ученая мысль начала рыскать по Италии, обеспокоенная тем, что география эклог полна противоречий и неточностей. Но каждому, кто подойдет к «Буколикам» с, точки зрения поэзии, ясно, что все пейзажи эклог — условны, что в этой воображаемой Аркадии встретятся и мантуанские черты, и черты окрестностей Неаполя, что все соединено ради поэтической, а не географической правды.

Та же эклога I дала повод критикам нового времени обвинять Вергилия в низкопоклонстве. Действительно, на наш современный взгляд, Вергилий расточал Августу непозволительно прямолинейные похвалы, переходившие как бы в поклонение. Но опять-таки, чтобы правильно оценить позицию Вергилия, мы должны перенестись в тогдашнюю атмосферу Рима. Главное, что ее характеризует, это всеобщее утомление бесконечными, ненужными народу, кровопролитными усобицами, следствием необузданных честолюбий и корыстей. После мира с Антонием положение изменилось; юноше, захватившему, опираясь на имя Цезаря, власть, уже некого было опасаться; во весь рост встала основная, единственно животрепещущая, единственно обязательная проблема — восстановления мирной жизни в Италии. Смотрели больше вперед, чем назад. Неустойчивость власти, приводившая к всенародным бедствиям, заставляла чаять сильной и благонаправленной руки. Римлянин перестал доверять эдиктам сената и риторике ораторов. Октавиан встал над Римом, как символ умиротворения. Люди уже успели оценить его такт, его непреклонность в сочетании с доброжелательством, его скромность в сочетании с ясностью ума. Римляне, привыкшие к крови, скоро позабыли его казни; они не могли не оценить, что участвовавшие в битве при Филиппах бывшие сторонники Брута и Кассия были приняты им в свой избранный круг, — к ним принадлежали известный покровитель поэтов Мессала и Гораций, украсивший время Августа своей совершенной лирикой. Октавиан не мог не казаться современникам явлением чудесным, неким посланцем богов. Смутная идея божественного единодержавия воплощалась воочию; герои, такие, как Ахилл или Геракл, приобщены были к сонму олимпийцев. То, что Октавиан был признан земным «богом», не должно вызывать у нас удивления, особенно в обратной перспективе двух тысячелетий. Поэтому, когда мы читаем в эклоге I слова Титира-Вергилия:

О Мелибей, нам бог спокойствие это доставил — Ибо он бог для меня, и навек…—

мы должны признать это не только данью личной благодарности, выраженной в возвышенных формах. Нам, конечно, естественно думать, что в сознании Вергилия, принявшего учение Эпикура и знакомого со стоицизмом, понятие «бога», в применении к живому человеку, было условно. Но, во всяком случае, мы можем отметить, что в эклоге I нет никаких подобострастных выражений.

К сказанному следует добавить, что Неаполь был местом схождения разнообразных религиозных и философских систем, притекавших с Востока, главным образом из Сирии. Там перекрещивались и мистерии Митры, и иудейские идеи единобожия, и иранское миропонимание, с дуалистической основой и выработавшимся культом единовластия. Вергилий знакомился со всеми этими течениями и в некоторых восточных концепциях мог находить идейное оправдание того, на что уповала его патриотическая и миролюбивая душа. Вероятно, Август искал в них опоры своему небывалому единодержавству.

Кроме всего прочего, постыдное царство лести настало в Риме позже, чтобы потом перейти к ориентализованному двору Византии. Между признательностью «божественному» Августу Вергилия и низкопоклонством Марциала разница принципиальная.

Среди «Буколик» есть несколько эклог, ограниченных узко пастушеской тематикой (III, VII и отчасти IX), — в них наиболее сохранна народная традиция амебейного пения с его разнообразием, переданная Вергилию Феокритом. Две посвящены непосредственно любовной теме (II, X). Десятая представляет особый интерес. Излияния ревнивой тоски покинутого любовника вложены в уста не условного, вымышленного действующего лица, но реального человека, близкого Вергилию по поэтическим занятиям и общественному кругу. Ее герой — Галл, одна из самых блистательных личностей века, баловень судьбы, пользовавшийся совершенным доверием Августа, расточительный правитель Египта, впоследствии из-за своего легкомыслия утративший это доверие, смещенный со своей высокой должности и в отчаянии покончивший с собой. Эклога о Галле стоит особняком в ряду буколической поэзии: в ней выражаются от первого лица любовные страдания определенной, конкретной личности, и это сближает ее с выражениями любви у «элегиков», таких, как Тибулл или Проперций.

Интересна, особенно с точки зрения реалий, близкая к идиллии II Феокрита эклога VIII, где с большой точностью описаны магические действия девушки, стремящейся приворожить и вернуть своего надолго отлучившегося милого.

Эклога V представляет собою некий «трэнос» («плач») по молодом пустухе, безвременно и жестоко погибшем, по имени Дафнис. Эта эклога — одна из первых загадок, заданных Вергилием будущим исследователям. Посмертная хвала Дафнису настолько возвышенна, память его обязывает покинутых им навсегда друзей на столь ответственные — уже приближающиеся к культу — действия, что возникло естественное желание проникнуть в реальную основу стихотворения, угадать, кого разумел Вергилий под именем Дафниса. Эту загадку решали по-разному, видели в Дафнисе даже Катулла, но эта концепция, как, впрочем, и остальные, не приблизила ученых к разгадке тайны, потому, может быть, что никакой тайны у эклоги V и нет вовсе, и она представляет собою лишь развитие отвлеченной темы, имя же «Дафнис» заимствовано у Феокрита.

Аналогичную загадку науке задает и эклога VI, по своему стилю самая «александрийская» из эклог. Три шаловливых представителя пастушеского, но вместе с тем и мифологического мира, двое мальчишек и девочка-нимфа, застают в пещере спящего с похмелья Силена, отца козлоногих обитателей леса, опутывают его плетеницами из цветов, мажут ему лицо соком тутовых ягод и заставляют его спеть им те песни, какие давно были обещаны. Проснувшийся Силен соглашается и отвечает шалунам песней, вовсе не соответствующей их игривости. Он поет о сотворении мира, следуя философской концепции эпикурейцев, затем переходит к различным мифологическим темам и включает в свою космогоническую фантазию несколько стихов, посвященных тому же поэту Галлу, о котором говорится в эклоге X. Ученые пытались уточнить, кого же Вергилий разумел под Силеном, предполагали, что в его гротесковом образе отразился кто-нибудь из преподавателей философского «сада», но эти попытки также остаются бесплодными и оставляют за нами право думать, что Силен эклоги VI просто Силен популярной народной мифологии, наделенный по воле поэта какими-то сверхъестественными познаниями.

Однако не всегда стремление найти разгадку той или иной неясности Вергилия может вызвать лишь скептическое отношение. Одна из эклог, четвертая, в самом деле представляется настолько герметичной в своем исключительно интересном содержании, что если на ее истолкование и тратились века пытливой мысли, то такие старания оправданы ее значительностью.

Эклога IV посвящена Азинию Поллиону и приветствует рождение какого-то не названного по имени ребенка. Поэт, как бы в пророческом вдохновении, предсказывает будущее новорожденного. С его появлением на свет связывается приход иного, благодатного времени. Ему будет дано принести на землю то главное, чего жаждала в те годы душа каждого римлянина, — мир. Сама природа обновится, станет доброхотно приносить все нужные человеку плоды, — словом, с рождением таинственного ребенка ожидается возврат «золотого» века Сатурна. Поэтическое пророчество приблизительно совпадало с вещаниями Кумской сивиллы. В нем, конечно, не трудно угадать отражение концепции, на сей раз не эпикурейской, а стоической, что развитие мира идет по спирали и что по прошествии известного количества «веков», не совпадающих, впрочем, с понятием сто- или тысячелетия, мир вернется к тому состоянию, когда-то уже бывшему, когда волк и ягненок бродили вместе по лугам и деревья плодоносили без всякого ухода. Но кому же, какому таинственному младенцу поэт предсказывает миссию обновления жизни во всем мире? Концепция слишком величественна, предсказания слишком определенны, чтобы не вызывать законного стремления осветить поэтическое предвидение исторической критикой. Перед наукой Вергилием поставлен вопрос большой ответственности, вопрос, который может увести отвечающего в глубины мистического и дебри суеверного, но на этот раз исследователь не может успокоиться мыслью, что тайны никакой нет и что не стоит тратить время на разгадку несуществующего, ибо тайна (историческая, а в устах Вергилия и мистическая) действительно налицо.

Под новорожденным обновителем мира разумели многих младенцев: самого Октавиана, — что было бы наиболее убедительно ввиду его деятельности как умиротворителя государства, но уже одно то, что Октавиану было в то время за двадцать лет, опровергает такое предположение; видели в мальчике и сына Марцелла, любимого племянника Цезаря; видели и сына Поллиона, который вот-вот должен был родиться. Но все эти концепции встречают непреодолимые препятствия, о которых здесь, в пределах короткой статьи, было бы неуместным распространяться.

В это тревожное время, когда сознание мыслящего римлянина металось от одной философской доктрины к другой и впитывало различные религиозные учения, наводнившие Италию, могло ли таинственное содержание эклоги IV пройти мимо всех тех, кто искал правды, мира и равенства людей? В эклогу IV стали вчитываться с предубеждением, подготовленным восточной идеологией, в ней стали находить то, что соответствовало обновлявшемуся человеческому сознанию; она не могла не показаться христианам отвечающей библейским пророчествам.

С другой стороны, многие новообращенные продолжали быть и ценителями своей литературы. Христианину казалось, что величайший поэт Рима (а он постепенно стал таковым) предрекает из своей языческой темноты явление спасителя мира: можно было оправдать Вергилия перед лицом формирующегося христианства. Таким образом, эклога IV заняла особое положение в истории европейской мысли, но тайна младенца так и осталась неразрешенной.

Второе, и самое совершенное, произведение Вергилия — «Георгики» — обнимает около двух тысяч стихов и разделено на четыре части; в них последовательно излагаются основные отрасли тогдашнего сельского хозяйства: хлебопашество, виноградарство, скотоводство и пчеловодство.

Возникает вопрос: можно ли воспринимать «Георгики» как руководство к сельскому хозяйству? В них отсутствуют такие разделы, как птицеводство, весьма развитое в Италии того времени, в разделе скотоводства ничего не говорится о разведении свиней, занимавших почетное место в питании римлянина и в культовых жертвоприношениях. Нет ни одного слова о рыбе, хотя мы знаем, что римляне не ограничивались ловлей ее на удочку или сетями, но и разводили рыб в специальных водоемах. Впрочем, и Колумелла, которым руководствовался Вергилий, не охватывает всех хозяйственных отраслей.

Второй вопрос: на кого же рассчитана поэма и как могла она выполнить свою задачу оживления интереса к сельскому хозяйству?

Поскольку поэма содержит множество конкретных предписаний и советов, хотя иногда неточных и даже фантастических, она могла в известной степени обогащать и знанием. Но весь характер поэмы, с ее постоянными отступлениями иногда философского, иногда мифологического содержания, ее намеки на исторические события — все это было недоступно простому селянину. Ясно, что поэма не была рассчитана на неграмотного деревенского жителя с ограниченным и примитивным бытием, вроде пастухов из «Буколик». Потребителем поэмы мог быть только широкий читатель из более или менее образованного круга. Излишне добавлять, что он должен был любить и понимать «язык муз». Мы можем, следовательно, заключить, что пропаганду интереса к земледелию Август осуществлял в данном случае не столько распространением в населении полезной специальной рецептуры, сколько возбуждением живого и любовного отношения к сельскому хозяйству среди тех кругов, от которых во многом зависело его процветание. Август, как у нас Петр I, отдавал должное эстетическому началу, он верил в то, что поэзия — могучее средство воздействия на людей, поэтому поручил пропаганду поэту. Разумеется, ни сам Август, ни Меценат, ни другие читатели «Георгик» не смотрели на труд Вергилия как на простое «руководство», они отдавались наслаждению поэзией, но поэзия наводила их попутно и на практические размышления.

Если это так, почему же Вергилий во всех частях своей поэмы столь подробно и «профессионально» излагает сельскохозяйственные приемы — проверку качества почвы, прививку деревьев, лечение захворавших овец, способы поимки отроившихся пчел?

Можно думать, что деловая подробность изложения зависит от специфики материала, обрабатываемого поэтом. Всякий, близко соприкасавшийся с деревенским трудом, знает, что говорить о нем сколько-нибудь отвлеченно, как это нередко делалось в поэмах нового времени, значит утратить самый вкус этого труда. Деловитость изложения сельскохозяйственных процессов представляет особую эстетическую категорию; без такой деловитости поэт рискует утратить рабочую конкретность, прямую направленность к полезной цели — характерную черту сельского труда и мышления.

Труд земледельца, единственно признававшийся достойным римского гражданина, освященный заветами отцов и дедов и преподанный великим поэтом, не мог не привлечь и тех, кто не отличал пшеницы от ячменя. Именно эта конкретность изложения сливает в неповторимое единство поэзию «Георгию) с ее дидактическим субстратом. В сознание читателя, увлекаемого благозвучными, прозрачными стихами Вергилия, незаметно проникали сведения, давно позабытые в римских образованных кругах, и укреплялось главное: уважение к труду. Наряду с мифологическими божествами, покровительствующими сельским работам, в «Георгиках» постоянно присутствует подлинный земной владыка, имя которому Труд; так «Георгики» выполняли функцию еще более ответственную, более значительную, чем поэтическая пропаганда земледелия, — они призывали вообще к государственно важной трудовой деятельности, оказывали на римское общество влияние нравственное.

Вся поэма Вергилия построена в форме советов кому-то, кому поэт не дал ни имени, ни образа, ни характера. Его адресат — лишь второе лицо спряжения. Вергилий не дает нам повода поинтересоваться, стар он или молод, черноволос или белокур; он существует как обобщенная немая фигура, нигде не выступающая активно, ни в чем не противоречащая автору. Однако кто же он в смысле социальном?

Из прочтения поэмы явствует, что этот безымянный адресат принадлежит к слою мелких свободных земледельцев, он работает и сам со своей семьей, но, видимо, пользуется и помощью работников, участие которых в труде хозяина естественно, если принять во внимание, что его хозяйство может охватывать все четыре затронутых в поэме области. Август считал особенно важным укрепить именно этот слой мелких землевладельцев, грозивший совсем сойти на нет. Указаний на труд рабов не имеется в «Георгиках», хотя в эпоху Августа рабский труд уже широко и повсеместно применялся как в городах, так и в латифундиях: для обеспечения рабочими руками обширных землевладений помещиков, обогащенных завоеваниями, требовались целые толпы рабов. Позволительно думать, что Вергилий с намерением оставил своего адресата в условной социальной неопределенности, подчеркивая этим некое равенство людей труда в их обязательствах перед кормилицей-землей и Римским государством.

Но может быть и другое: что Вергилий, как законченный римлянин, вовсе не счел нужным обращать внимание на рабов, которые в его сознании только физически были людьми, но с точки зрения гражданской и моральной были просто орудием производства; впрочем, это относится скорее ко всему римскому обществу в целом, чем к Вергилию лично. Судя по впечатлениям современников, Вергилий был мягок, может быть, даже чувствителен, во всяком случае, гуманен, и как в «Буколиках», так и в «Георгиках» эти качества души явственно проступают. Сочувственное отношение к простым людям, работающим на земле, прослеживается по всем «Георгикам». Отношение Вергилия к животным человечно, звери для поэта чувствующие существа, — вспомним вола, огорченного смертью своего дружки, из книги третьей (стих 518).

Не может быть сомнения, что Вергилий и самолично работал на земле, вернее всего — как пчеловод. Его деревенская внешность могла зависеть и от постоянного загара, от неизбежной грубости сельского труда.

Коренной уроженец Италии, всю жизнь проведший на земле своей плодородной страны, Вергилий глубоко привязан к родине. В книге второй «Георгики» находится знаменитая вставка, посвященная восхвалению Италии:

Здравствуй, Сатурна земля, великая мать урожаев…

Поскольку Вергилий ставил себе целью привлечь внимание читателей к сельскому хозяйству, он должен был постараться, чтобы книга была занимательной, и более того — подлинно поэтической. Приемы, примененные для этого Вергилием, показывают не только всю силу его дарования, но и изобретательность зрелого мастера. Он не задерживает слишком долго читателя на деловой, неизбежно прозаизирующей дидактике. Он перебивает свое спокойное изложение то вопросом, то неожиданным обращением, то восклицанием, как бы переводя регистры, и тем постоянно освежает внимание. Кроме того, основное дидактическое изложение он перемежает со вставками вроде только что упомянутой, то длинными, то в несколько строк, которые лишь ассоциативно связаны с основной темой. Иногда эти отступления носят характер вставных рассказов в духе поэтики «новаторов», как, например, ааканчивающий поэму эпиллий об Аристее с его, вероятно, отвратительным и для автора бесчеловечным смертоубийством тельца в жертву материаль ной пользе и с волшебными картинами подводного царства. Эпиллий свидетельствует о власти утилитаризма в позднегреческой культуре и гегемонии моря в греко-италийском пейзаже.

Каждый, внимательно читающий «Георгики», не пройдет мимо описания таинственных явлений природы, сопутствовавших кончине Юлия Цезаря и новергших в суеверный ужас современников его убиенья. К лучшим страницам «Георгик» принадлежит и знаменитое описание эпизоотии, поразившей незадолго перед тем некоторые области, так и оставшиеся после этого пустынными. Иные отступления не могут не изумлять: Вергилий является в них как бы непосредственным наблюдателем, на деле же он никогда не бывал в тех местностях, жизнь которых изобразил со всеми ее деталями. Таковы описания жизни ливийских пастухов, и особенно рассказ о скифах, переносящий нас на Север (относительно Италии) и поражающий точностью бытовых подробностей, не уступающих описаниям Овидия, который вскоре оказался, к своему несчастью, жителем припонтийских степей. Отступления Вергилия, разнообразные и по содержанию, и по стилю, в течение всей поэмы периодически поднимают нас на уровень высокой и величественной поэзии.

Мы подошли к третьему, если не наилучшему, то самому прославленному произведению Вергилия — «Энеиде», то есть повествованию об Энее. Напомним для начала, что Эней был второстепенным героем Троянской войны, сыном Анхиза и самой Афродиты-Венеры; что он чудом избег гибели при падении Илиона и, забрав с собой старика отца, отплыл с несколькими кораблями на запад, где по предначертанию богов должен был основать новое царство тевкров (троянцев), иначе говоря, заложить Рим. Народные предания об Энее как основателе Римского государства издавна распространены были в Италии. Ранние авторы исторических поэм-хроник, Энний и Невий, уже говорят об Энее, основываясь на этих преданиях, восходящих к Гомеру. Впоследствии сказание об основании Рима троянскими выходцами было включено в изложение отечественных «начал» величайшим из римских историков Титом Ливием. Прародителем Рима считался древнейший италийский город Альба-Лонга, основателем которого был, согласно легенде, Асканий, сын Энея. Вторым именем Аскания было — Юл. Это вызвало к жизни довольно-таки невероятную официозную генеалогическую концепцию. Возникнув, видимо, при Юлии Цезаре, она приобрела особое государственное значение при Октавиане, одной из главных забот которого было укрепление в столице мира державства рода Юлиев. Ход мысли основывался на звуковом совпадении — «Юл» и род «Юлиев». Но для воли Августа этого было достаточно. Если в свое время ему нужна была, из государственных соображений, поэма, призванная оживить любовь к земле и сельскому труду, теперь его дальновидному честолюбию требовалась опять общественная поддержка, и он решил снова искать ее в поэзии. Опыт с «Георгиками» был удачен, и Август счел возможным ответственную тему о божественном происхождении своего рода доверить снова старому другу и безупречному приверженцу — Вергилию.

Искусственные героические эпопеи не часто встречаются в истории литературы, — античность, оплодотворенная народным гением Гомера, потратила, однако, немало Сил на этот трудно себя оправдывающий род поэзии: в III веке до н. э. появилась «Аргонавтика» Аполлония Родосского, поэта александрийского направления; вслед за поэтами-историками и за Вергилием Лукан во второй половине I века создал в Риме свою «Фарсалию». Жанр искусственной эпопеи не оказался счастливым и в новые времена. Даже величественно-скучная португальская поэма «Лузиады» не может Соперничать с подлинными народными эпопеями, а такие произведения, как «Франсиада» Ронсара или «Россиада» Хераскова, так и ветшают в поэтическом забвении.

Редкое произведение литературы вызывало и вызывает Столь двойственное к себе отношение, как «Энеида». Восторгу одних противостоит решительное неприятие других. Всемирный резонанс «Энеиды» одним представляется естественным следствием гениальности ее творца, другим же эта слава кажется вовсе неоправданной. Между тем как француз Сент-Бёв посвящает «Энеиде» страницы, полные восхищения, немец Кролль считает ее целиком неудачей (вообще отношение к «Энеиде» в странах романской и германской культуры весьма различно).

Первые противоречия относятся к самой личности Энея. В центре эпического произведения люди привыкли видеть героя со всеми свойственными героям чертами. Однако героизация смертных, столь свойственная мифотворчеству греков, была чужда трезвым, деловым римлянам. И у Вергилиева Энея мы не встречаем обычных героических черт. Основная черта Энея — благочестие; выражение «пиус Энеас» повторяется постоянно. Благочестие выражается в совершенной покорности року, лишающей Энея какой-либо инициативы и превращающей его в пассивное игралище божественных предначертаний. Для читателя неубедительно, что Эней— здоровый, сильный мужчина— столь часто проливает слезы. Сам Вергилий, задачей которого было возвеличение Энея, предка рода Юлиев, позволяет почувствовать между строк симпатию к главному противнику своего героя, Турну, герою по всем статьям, хотя и характеризованному «одной краской». Пальма победы заранее предназначена пришлым троянцам, но местные, коренные италийцы не могут не вызывать сочувствия, — не сказалось ли в этом естественное пристрастие автора к «своим»? Тусклая судьба образа Энея в последующих веках достаточно показывает, что он не приобрел устойчивой популярности. Добавим, что Эней, сомнительным образом избежавший гибели под стенами Трои и давший этим Турну повод обозвать его «изменником Азии», и впоследствии особой доблести не проявил. Чуть ли не единственный решительный его поступок состоял в том, что он покинул любимую женщину, после чего она наложила на себя руки. Черту какой-то женственности придает фигуре Энея и неуклонное покровительство вечно юной матери, которая так ловко умеет вовремя скрыть богатыря-сына в облако.

Вообще, если у Гомера боги вмешиваются в людские дела тоже по причинам неубедительным и непонятным для смертных, то в «Энеиде» это вмешательство принимает почти пародийный характер: Венера ссорится со свекровью, Юноной, настолько мелко и назойливо, что сам громовержец вынужден наконец отказаться от решения их надоедливой свары. Немного прибавляют к героизму Энея и его троянские спутники.

В целом Эней все же не производит отрицательного впечатления: он незлоблив, чужд лукавства, благочестив без ханжества, — черты, отражающие характер автора эпопеи. Когда в последнем поединке Турн, видя неизбежность гибели, умоляет Энея о пощаде, троянский герой уже готов простить его, и только замеченная на плече врага повязка, ранее принадлежавшая убитому другу, вызывает в нем взрыв рокового для Турна гнева. Эней, чей образ присутствует во всех двенадцати книгах эпопеи, остается неизменно ее осью.

Художественная ткань эпопеи неровна. Первая книга, хотя она психологически не разработана и хотя сюжетное развитие опирается целиком на прихоть богов, все же достаточно насыщена фактическим содержанием. В ней дана экспозиция: прибытие Энея с его моряками в Карфаген, появление царицы Дидоны, пробуждение в ней по воле Венеры любовного пламени к Энею; наконец, пир, устроенный Дидоной своему неожиданному избраннику. Однако впечатление от первой книги таково, что она сочинена автором без подъема, по необходимости дать экспозицию, и приписана, вероятно, потом.

Книга вторая — перепев Гомера. Она, более чем другие, могла возбудить упреки Вергилию в том, что его подражательность перешла в набор заимствованных стихотворных строк. Это, разумеется, преувеличено, и мы уже оговорили особое отношение древних к подражанию.

Книга третья вся в целом отражает мотивы «Одиссеи» Гомера, и нельзя не признать, что греческий песнетворец одарил своего подражателя с большой поэтической щедростью.

Книга четвертая возвращает нас к теме любви Дидоны, заявленной в экспозиции. Для описания страсти Дидоны у Вергилия оказались в избытке и сила воображения, и психологическая наблюдательность. Вергилий возвел свою африканскую царицу в ранг мировых образов женщин, охваченных пламенем любви, ее героинь и жертв, — таких, как Медея или Федра у отца психологической любовной драмы Еврипида. Книга четвертая считается по праву шедевром Вергилия, она была излюбленной книгой и крупнейшего по поэтическим возможностям, но неудачливого переводчика «Энеиды» — Валерия Брюсова.

Возможно, что Вергилий ставил себе сознательно задачу дать читателю отдых после эмоционального возбуждения, которого не могла не вызвать трагическая книга о любви и смерти Дидоны. Но в нас, читателях нового времени, книга пятая «Энеиды» рождает некоторое недоумение, как, вероятно, бывало у иных современников Вергилия, — в его окружении, по свидетельству древних, уже достаточно было «ядовитых критиков».

Старец Анхиз, не выдержав странствий по морю, скончался. Смерть Анхиза была, конечно, большим горем для любящего сына, но событием только его личной жизни и никакого отношения к главной теме поэмы, основанию Рима, не имеет. Более того, о смерти Анхиза сказано еще в книге третьей, однако там нет развития этой темы. Эней, радуясь тому, что стихии привели его вторично на то прибрежье, где скончался и был погребен старец, приказывает справить у его холма «веселую почесть». Царь Сицилии Акест идет навстречу его желанию и устраивает пышные поминальные игры. Соревнования на кораблях, конские ристания, гимнастические упражнения — все это изображено Вергилием с мастерством и даже воодушевлением. Но и это тем более не имеет отношения к «сквозному» действию эпопеи. Спортивные состязания занимают четыреста тридцать три стиха, иначе говоря, почти половину громадной пятой книги.

Переходная книга шестая с полным основанием считается, наряду с четвертой, одной из вершин эпопеи. Ее содержание исполнено таинственности. Мысли о будущем человечества, выраженные в эклоге IV «Буколик», сочетались у поэта с жаждой проникнуть воображением в бездну загробного мира, туда, где обитель умерших. Сошествием Орфея в Тартар завершается последняя книга «Георгик», сошествие Энея занимает всю шестую книгу «Энеиды». Готовые не обращать внимания на дробность эпизодов киши шестой, мы не можем не испытывать душевого трепета, следя за тем, как Эней, сопровождаемый Кумской сивиллой, совершает свое странствие по загробному царству. Сивилла научает Энея, как достать «золотую ветвь», открывающую доступ к недоступному, ту «золотую ветвь», которая, отомкнув ему врата подземного обиталища теней, осталась в последующих веках знаком мистического посвящения. В царстве мертвых происходят встречи живого Энея с умершими; ради одной из них он и стремился сойти в Аид: в сонме теней он находит любимого отца.

Но прежде чем Эней мог насладиться отрадой свидания с ним, происходит другая, для читателя неожиданная, но художественно и морально необходимая встреча: к Энею подходит тень, чей облик ему слишком знаком, — это когда-то любимая им женщина, та самая царица Дидона, что была им покинута и в отчаянье наложила на себя руки. Эней тронут, клянется, что всему виною воля богов, что он не мог предположить, каким для нее горем будет его отплытие, — обычные слова мягкосердечных изменников, — оскорбленная тень скрывается в лес, где ее ожидает верный законный супруг. Так Вергилий не пожелал снять с души своего героя вину вероломства.

Эней встретил Анхиза в момент, когда старец обозревал сонм своих будущих потомков. На вопрос Энея о судьбе этих неприкаянных теней Анхиз отвечает изложением доктрины, восходящей к Пифагору, — учения о метампсихозе, то есть переселении души. Чистота доктрины снижается в устах Анхиза обнаженной политической тенденцией, перечислением представителей будущего «дома Юлиев», и завершается прямым восхвалением Августа. Встреча Энея с Анхизом заканчивается в буколической обстановке наивной конкретности, в уединенной роще, среди шумящего тихо кустарника. Сыновняя и отцовская любовь явлены поэтом с величайшей теплотой — это просвет, позволяющий заглянуть в нежную душу Вергилия. Описание в книге шестой подземного царства принадлежит к лучшим страницам мировой поэзии. Разве лишь Данте мог так сочетать земные детали с образами загробного мира, плотское с бесплотным.

Последние шесть книг «Энеиды» не соответствуют по качеству тому лучшему, что есть в первых шести. Они посвящены непосредственной борьбе тевкров за обладание Италией, точнее той ее срединной областью, где стоит Рим. Эпическая тема распадается на десятки эпизодов, где геройство измельчено, причины и следствия запутаны, отдельные фигуры не рельефны. Сомнительно, могли ли и современники Вергилия без скуки следить за однообразными перипетиями третьестепенных храбрецов, с их мало внятными именами, — а имена перечисляются в удручающем множестве, разве лишь для удовлетворения тщеславных начетчиков или любителей вымышленных имен. Конечно, события десятилетней осады Трои, с нашей, современной, точки зрения, — тоже ничтожны. Но, однажды зародившись в народном воображении, они со временем только укреплялись и оформлялись, их образы оставались живыми, приобретали устойчивость, на тысячу ладов варьируемые поэзией, театром, скульптурой. А образы «Энеиды», кроме разве лишь финикиянки Дидоны, не дали даже в самой римской поэзии живучих ростков. Вплетенная в последние книги «Энеиды» любовная тема — мало обоснованное соперничество «женихов», приезжего Энея и местного Турна, из-за царевны Лавинии — не оказалась отраженной в каком-либо значительном литературном произведении последующего времени. От общего впечатления не спасают ни дружеская чета Нис и Эвриал — образцовый пример верности, — ни девушка-воительница Камилла, они остаются в памяти только действующими лицами недостаточно внушительного спектакля.

В описании боев щедрость поэта становится решительно излишней. Они повторяются в «Энеиде» четыре раза. В книге десятой автор вводит нас в битву, в которой семьдесят пять убитых, и все они перечисляются поименно! Сочувствие сражающимся — тем или иным — парализуется внешним напором батальности. В мировой литературе едва ли сыщется произведение, где с такой расточительностью были бы явлены картины самого зверского натурализма. Один из талантливейших критиков Вергилия, г-жа Гийемен, решилась даже высказать несколько странное предположение, что Вергилий громоздил ужас на ужас «шутки ради». По-видимому, нам трудно переключиться в эстетическую категорию жестокости, и мы недоумеваем: откуда же у Вергилия, смиренного и гуманного, этот кровожадный паноптикум?

Ответ, нам кажется, в том, что Вергилий был творчески чужд батальной стороне избранной им темы. Ни его характер, ни умонастроение, ни предшествующий поэтический опыт не могли оказаться предпосылками воинственного пафоса. В его кровопролитных сценах проявляется лишь внешнее совершенство. Пусть блаженный Иероним называл Вергилия «истинным Гомером латинян», мы не можем разделить его точки зрения. В свое время Музы отплатили забвением Аполлонию Родосскому за открытую попытку превзойти Гомера, теперь они наказали и более скромного Вергилия.

Что же обеспечило «Энеиде» ее мировую славу?

Если можно не совсем согласиться с Валерием Брюсовым в высокой оценке композиции поэмы, то нельзя не сочувствовать тому, что он говорит о поэтическом мастерстве ее автора: «Для поэта чтение «Энеиды» в подлиннике помимо художественного наслаждения, — пишет Брюсов, — есть сплошной ряд изумлений перед великим мастерством художника и перед властью человека над стихией слов». Поэтическая эвфония, разработанная уже Катуллом и другими «новаторами», достигла у Вергилия высочайшего уровня. Разнообразие звукосочетаний, обилие тропов и стилистических фигур, безупречность и звуковая весомость гекзаметров свидетельствуют о мастерстве, для которого уже нет трудностей. Едва ли какой-либо другой поэт в такой степени выявил качества родного языка, — сказанное относится не только к «Энеиде», но и к созданным в юности «Буколикам», и тем более к зрелой поэме «Георгики». Та свобода, с которой Вергилий пользуется материалом, — тоже свидетельство его высокого поэтического мастерства. Он не боится противоречий, зная, что смещенность во времени и месте не только не снижает общего впечатления, но дает немалые преимущества поэтическому изложению. События протекают у него без оглядки на хронологическую точность, иногда с неестественной быстротой. О неправдоподобности временных координат у Вергилия неодобрительно отзывался Наполеон, критикуя поэта с точки зрения военного дела, в частности, искусства брать крепости.

«Мягкий, но непреодолимый наклон все время тянул поэта обратно к историческому построению, — пишет г-жа Гийемен, — но, имея постоянно в виду предписания Аристотеля, невысокие качества своих латинских предшественников и плоскость Аполлония, он (то есть Вергилий.—С. Ш.) не переставал грести против течения, не отводя глаз от Гомера, мастера из мастеров эпопеи…» Г-жа Гийемен оправдывает чисто поэтическое, чуждое какой-либо регистрации отношение Вергилия к числу и собственному имени: «Для него число, так же как имя собственное, только элемент прекрасного… но элементом прекрасного можно быть, лишь перестав быть элементом подсчета. Эта истина представляется столь очевидной, что чувствуешь себя вправе спросить, каким образом критика до сих пор ею пренебрегала». Подобное заявление находит естественную опору в суждении Аристотеля, что «дух истории и дух поэзии полностью различны».

В целом поэтический стиль «Энеиды» достигает того, что можно назвать великолепием. Это великолепие может с первого взгляда показаться совершенством имитации, искусным повторением пройденного, пышной пеной над кубком, где нет вина, но эти упреки отпадают, поскольку поэт оправдан первичностью своей работы над словом, стихом и образом.

Среди поэтического богатства «Энеиды» мы от времени до времени с особой радостью останавливаемся на небольших, в несколько строк, вставках, большею частью сравнениях, где Вергилий вдруг переносит нас в мир деревенских образов «Георгик». Их теплота явственно отграничена от холодного в общем стиля его гомерообразной эпопеи. Чувствуется, что у Вергилия был еще целый запас не нашедших места в его поэзии впечатлений сельской, милой ему жизни.

Дальнейшее выходит за пределы поэтической оценки. Вергилий был в «Энеиде» глашатаем грандиозной, убедительной для политиков его времени идеи — идеи миродержавства Рима. Он еще в «Георгиках» утверждал эту идею. Относясь с ненавистью к междоусобицам, он не восхвалял и внешних завоеваний. Позиция Вергилия была диалектична. Он был от природы миролюбив, — в такой век! — но, как патриот, не мог не радоваться успехам римского оружия, не гордиться, видя, как Рим на его глазах превратился в мировую империю. Однако Вергилий никогда не восхвалял территориальную экспансию, как таковую. Идея римского всемирного владычества принимала у Вергилия утопические черты. Его мечтой была не всемирная монархия, хотя бы и с Августом во главе, а некий золотой век, мерещившийся ему еще в молодости, в пору сочинения «Буколик», некое время, «когда народы, распри позабыв, в единую семыо соединятся». Август несколько иначе думал о Риме и о себе, с таким рвением заботясь о потомках Юла, но охотно читал творения своего поэта, оказавшие ему столь нужную общественную поддержку.

Мы говорим об Энее как герое «Энеиды», но это верно лишь отчасти. На самом деле в «Энеиде» неизменно присутствует другой герой, не искусственный, не заимствованный: этот герой — дух Рима. В центре поэмы — идея его бессмертия, основанного на божественном промысле, оправданная эпитетом «Вечный».

Поэт самолично дважды читал Августу отдельные книги «Энеиды», а именно четвертую и шестую, — знаменательный выбор. Автор учитывал, насколько именно эти две книги достойны подобного слушателя. Вторую из них Вергилий, по-видимому, огласил не только ради ее поэтических или философских достоинств, — прямая хвала не могла не льстить Августу.

Светоний сообщает, что перед смертью, уже в Брундизии, Вергилий завещал уничтожить «Энеиду», считая ее «незаконченной». Мы лишены возможности судить о том, что понимал поэт под «незаконченностью». Едва ли думал он о коренпой переработке поэмы, — но его недовольство выполнением грандиозного замысла несомненно. Друзья не послушались поэта. Они, с благословения Августа, только подвергли «Энеиду» легкой редакции, сохранив целый ряд недоработанных автором более коротких строк, и отдали поэму в переписку для широкого распространения.

При жизни Вергилий был очень знаменит. Есть сведения, что, когда он входил в театр читать свои стихи, граждане оказывали ему почести, подобавшие Августу. Уже много лет спустя после кончины поэта день его смерти, иды октября, считался священным.

Вергилий не потерял своего авторитета и в последующие века, когда литературные вкусы стали совсем иными, — но слава его пошла по двум весьма различным руслам. Она суживалась в тех кругах, которые могли оценить его поэтические достоинства, и расширялась в народной массе, которая знакомилась, однако, лишь с отрывками из произведений Вергилия, приводимыми в качестве грамматических и стилистических примеров в школах, или же вовсе его не читала, зато много слышала о нем и постепенно создавала свой, народный образ поэта, доверяя ходячей молве. Обе эти славы переступили порог, отделявший рабовладельческий мир от феодального, языческий от христианского. Низовая слава Вергилия представляет явление уникальное и в высшей степени любопытное.

Непонятная в своем пророческом стиле эклога IV «Буколик», подробно изложенная в эклоге VII церемония волшебства, неоднократное упоминание Кумской сивиллы и схождения в загробный мир, описанный с такой ощутимой конкретностью, — все это овеяло образ Вергилия таинственностью, перед которой опасливо трепетали и благоговейно изумлялись. Уже начиная с времени самого Августа, более чем на тридцать лет пережившего своего поэта, Вергилий стал приобретать легендарные черты, все более отдалявшие подлинный его облик. Суеверному простолюдину он стал представляться чародеем, описанные им заклинания или посещения обители умерших принимались за личный опыт. Всегда отличавшийся примитивным суеверием Неаполь особенно усердствовал в нагромождении на память Вергилия умственного хлама. В средневековой «Партенопейской хронике» читаем, что Вергилий, как добрый волшебник, оказал неаполитанцам ряд благодеяний: уничтожил мух, разносивших болезни, изгнал цикад, мешавших людям спать своим «грубым пением»), устроил купанья в Пайях, увеличил число рыбы в мелком Неаполитанском заливе и т. д. Автор «Хроники» видит в этом «милость божию», а вместе с тем убежден, что Вергилий — чернокнижник, научившийся всяким сатанинским делам у Хирона, — тут неаполитанцы путали Гераклова наставника, кентавра Хирона, с реальным преподавателем «эпикурова сада», Сироном. Век за веком Вергилий, забытый толпою как поэт, продолжал считаться «злодеем, поклонником демонов», ничего не умевшим делать без помощи нечистой силы. Такое мракобесие в отношении к Вергилию было устойчиво, в XIV столетии Боккаччо еще верил некоторым неаполитанским нелепостям.

Не угасла и идея римского миродержавства. Рим был на низшем уровне падения, но обаяние вечного города оставалось столь могучим, что империя, образованная наследниками Карла Великого, с гордостью стала именоваться «Священной Римской империей германской нации». Рим превратился в духовный центр христианства; папа и император встали друг против друга в борьбе за власть.

Между тем рукописи творений Вергилия переписывались в монастырях, оставаясь достоянием лишь избранных умов. Мыслители продолжали углубляться в толкование поэта, привлеченные его мессианскими и пророческими высказываниями. Гению Данте суждено было перекинуть мост между античностью и миром молодой, обновляющейся Европы. «Анима кортэзэ» мантуанского лебедя нашла родственную душу в авторе «Божественной комедии». Вергилий стал провожатым Данте по загробному миру. Так, по выходе из легенд суеверья, новая Европа создала свой миф о Вергилии.

С. Шервинский

 

Буколики

 

Перевод С. Шервинского

 

ЭКЛОГА I

[2]

Мелибей, Титир

Мелибей Титир, ты, лежа в тени широковетвистого бука, Новый пастуший напев сочиняешь на тонкой свирели, — Мы же родные края покидаем и милые пашни, Мы из отчизны бежим, — ты же учишь леса, прохлаждаясь, 5 Имени вторить своей красавицы Амариллиды. Титир О Мелибей, нам бог спокойствие это доставил [3] — Ибо он бог для меня, и навек, — алтарь его часто Кровью будет поить ягненок из наших овчарен. Он и коровам моим пастись, как видишь, позволил, 10 И самому мне играть, что хочу, на сельской тростинке. Мелибей Нет, не завидую я, скорей удивляюсь: такая Смута повсюду в полях. Вот и сам увожу я в печали Коз моих вдаль, и одна еле-еле бредет уже, Титир. В частом орешнике здесь она только что скинула двойню, 15 Стада надежду, и — ах! — на голом оставила камне. Помнится, эту беду — когда бы я бы поумнее! — Мне предвещали не раз дубы, пораженные небом. [4] Да, но кто же тот бог, однако, мне, Титир, поведай. Титир Глупому, думалось мне, что город, зовущийся Римом, 20 С нашим схож, Мелибей, куда — пастухи — мы обычно Из году в год продавать ягнят народившихся носим. Знал я, что так на собак похожи щенки, а козлята На матерей, привык, что с большим меньшее схоже. Но меж других городов он так головою вознесся, 25 Как над ползучей лозой возносятся ввысь кипарисы. Мелибей Рим-то тебе увидать что было причиной? Титир Свобода. [5] Поздно, но все ж на беспечность мою она обратила Взор, когда борода уж белее при стрижке спадала. Все— таки взор обратила ко мне, явилась, как только, 30 Амариллидой пленен, расстался я с Галатеей. Ибо, пока, признаюсь, Галатея была мне подругой, Не было ни на свободу надежд, ни на долю дохода. Хоть и немало тельцов к алтарям отправляли загоны, Мы хоть и сочный творог для бездушного города жали, 35 С полной пригоршней монет не случалось домой воротиться. Мелибей Что, я дивился, богам ты печалишься, Амариллида, И для кого ты висеть оставляешь плоды на деревьях? Титира не было здесь! Тебя эти сосны, о Титир, Сами тебя родники, сами эти кустарники звали. Титир 40 Что было делать? Никак не выйти б иначе из рабства. Столь благосклонных богов я в месте ином не узнал бы. Юношу видел я там, [6] для кого, Мелибей, ежегодно Дней по дважды шести алтари наши дымом курятся. [7] Вот какой он ответ просящему дал, не помедлив: 45 «Дети, пасите коров, как прежде, быков разводите!» Мелибей Счастье тебе, за тобой под старость земля остается — Да и довольно с тебя, хоть пастбища все окружает Камень нагой да камыш, растущий на иле болотном. Не повлияет здесь корм непривычный на маток тяжелых, 50 И заразить не сможет скота соседское стадо. Счастье тебе, ты здесь на прибрежьях будешь знакомых Между священных ручьев наслаждаться прохладною тенью. Здесь, на границе твоей, ограда, где беспрестанно, В ивовый цвет залетя, гиблейские трудятся пчелы, [8] 55 Часто легким ко сну приглашать тебя шепотом будет. Будет здесь петь садовод под высокой скалой, на приволье. Громко — любимцы твои — ворковать будут голуби в роще, И неустанно стенать на соседнем горлинка вязе. Титир Ранее станут пастись легконогие в море олени, 60 И обнажившихся рыб на берег прибой перебросит, Раньше, в скитаньях пройдя родные пределы, изгнанник К Арару [9] парф испить подойдет, а к Тибру германец, Чем из груди у меня начнет исчезать его образ. Мелибей Мы же уходим — одни к истомленным жаждою афрам, 65 К скифам другие; дойдем, пожалуй, до быстрого Окса [10] И до британнов самих, от мира всего отделенных. Буду ль когда-нибудь вновь любоваться родными краями, Хижиной бедной моей с ее кровлей, дерном покрытой, Скудную жатву собрать смогу ли я с собственной нивы? 70 Полем, возделанным мной, завладеет вояка безбожный, Варвар — посевами. Вот до чего злополучных сограждан Распри их довели! Для кого ж мы поля засевали! Груши теперь, Мелибей, прививай, рассаживай лозы! Козы, вперед! Вперед, — когда-то счастливое стадо! 75 Не полюбуюсь теперь из увитой листвою пещеры, Как повисаете вы вдалеке на круче тернистой, Песен не буду я петь, вас не буду пасти, — без меня вам Дрок зацветший щипать и ветлу горьковатую, козы! Титир Все ж отдохнуть эту ночь ты можешь вместе со мною 80 Здесь на зеленой листве: у меня творога изобилье, Свежие есть плоды, созревшие есть и каштаны. Уж в отдаленье — смотри — задымились сельские кровли, И уж длиннее от гор вечерние тянутся тени.

 

ЭКЛОГА II

[11]

Страсть в Коридоне зажег прекрасный собою Алексис. Был он хозяину люб — и пылал Коридон безнадежно. Он что ни день уходил под частые буки, в прохладу Их густолиственных крон, и своих неотделанных песен 5 Жалобы там обращал к лесам и горам, одинокий. «Песням моим ты не внемлешь, увы, жестокий Алексис! Иль не жалеешь ничуть? Доведешь ты меня до могилы! Даже и скот в этот час под деревьями ищет прохлады, Ящериц даже укрыл зеленых терновник колючий, 10 И Тестиллида уже для жнецов, усталых от зноя, К полднику трет чабер и чеснок, душистые травы. Вторя мне громко, пока я слежу за тобою прилежно, Пеньем цикад кустарник звенит под солнцем палящим. Иль не довольно того, что гнев я Амариллиды 15 Либо презренье терпел, выносил и упреки Меналка? — Хоть черномазый он был, а ты белолицый, Алексис! Не доверяй чересчур, прекрасный юноша, цвету: Мало ли белых цветов, но темных ищут фиалок. Ты презираешь меня; откуда я, кто — и не спросишь, 20 Сколько скота у меня, молока белоснежного сколько. Тысячи бродят овец у меня по горам сицилийским, Нет в парном молоке ни в зной недостатка, ни в стужу. Те же я песни пою, которые, стадо сгоняя, Пел Амфион у Диркэ на том Аракинфе Актейском. [12] 25 Я уж не так некрасив: недавно себя я увидел С берега в глади морской; суди нас — так Дафнис, пожалуй, Не устрашил бы меня, если только не лгут отраженья. О, лишь бы ты захотел со мною в скудости сельской, В хижинах низеньких жить, стрелять на охоте оленей 30 Или же коз погонять хворостиной из мальвы зеленой. Вместе со мною в лесах подражал бы пением Пану. Первым Пан изобрел скрепленные воском тростинки, Пан, предводитель овец и нас, пастухов, повелитель. Так не жалей же о том, что натер себе губы свирелью. 35 Чтобы сравняться с тобой, как только Аминт не старался! Есть свирель у меня из семи тростинок цикуты Слепленных, разной длины, — Дамет ее, умирая, Передал мне и сказал: вторым ей станешь владельцем. Так сказал мне Дамет — и Аминт завидует глупый. 40 Двух еще горных козлят с трудом достал я в ущелье Небезопасном, их шерсть пока еще в крапинах белых. Вымя овцы они два раза в день осушают — тебе я Их берегу, хоть давно у меня Тестиллида их просит, — Да и получит, коль ты от нас презираешь подарки. 45 Мальчик прекрасный, приди! Несут корзинами нимфы Ворохи лилий тебе; для тебя белоснежной наядой [13] Сорваны желтый фиоль и высокие алые маки; Соединен и нарцисс с душистым цветом аниса; С благоуханной травой сплела она и лаванду; 50 Нежных фиалок цветы ноготки желтизной оживляют. Бледных плодов для тебя нарву я с пуховым налетом, Также каштанов, моей излюбленных Амариллидой. Слив восковых прибавлю я к ним, — и сливы уважу! Лавр, тебя я сорву, вас, мирты, свяжу с ним теснее. 55 Благоуханья свои вы все воедино сольете!.. Ты простоват, Коридон! К дарам равнодушен Алексис. Если ж дарами борьбу затевать, — Иолл не уступит Горе! Что я натворил? В своем я безумии Австра [14] Сам напустил на цветы, кабанов в прозрачные воды… 60 Что, безрассудный, бежишь? И боги в лесах обитали, Да и дарданец Парис. [15] Пусть, крепости строя, Паллада [16] В них и живет, — а для нас всего на свете милее Наши пусть будут леса. За волком гонится львица, Волк — за козой, а коза похотливая тянется к дроку, — 65 А Коридон, о Алексис, к тебе! У всех свои страсти. Видишь, волы на ярмах уж обратно плуги свои тащат, Скоро уж солнце, клонясь, удвоит растущие тени. Я же горю от любви. Любовь возможно ль измерить? Ах, Коридон, Коридон! Каким ты безумьем охвачен! 70 Недообрезал листвы я у лоз виноградных на вязе… [17] Лучше б сидеть да плести что-нибудь полезное, к делу Гибкий камыш применив иль ивовых прутьев нарезав. Этот Алексис отверг — другой найдется Алексис».

 

ЭКЛОГА III

[18]

Меналк, Дамет, Палемон.

Меналк Ты мне, Дамет, [19] скажи: скотина чья? Мелибея? Дамет Стадо Эгона — его мне пасти поручил он недавно. Меналк Бедные овцы! Ой, скот злополучный! Покамест хозяин Льнет к Неере, боясь, не дала б она мне предпочтенья 5 Маток два раза в час доит пастух посторонний — И молока он лишает ягнят, и маток — здоровья. Дамет Поберегись, на людей наговаривать остерегайся!.. Знаем мы, кто тебя… — козлы-то недаром косились! — В гроте священном каком… а резвые нимфы смеялись! Меналк 10 Видели, верно, как я у Микона серпом своим назло Лозы с деревьев срезал и губил молодые посадки? Дамет Иль как у Дафниса ты вот здесь, меж буков столетних, Лук и тростинки сломал? Ведь ты, Меналк непутевый, С зависти сох, увидав, что мальчику их подарили; 15 Не навредивши ему, ты, наверно бы, с жизнью расстался. Меналк Как поступать господам, коль так обнаглели воришки? Разве, подлец ты, подлец, я не видел, как ты у Дамона Свел потихоньку козла? — залаяла громко Лициска. Я лишь успел закричать: «Куда ж он, куда удирает? 20 Титир, скот собери!» — а ты уже скрылся в осоке. Дамет Разве козленка он сам не отдал бы мне, побежденный В пенье? Свирелью своей его заслужил я по праву. Знай, что моим уже был козленок, Дамон и не спорил, Лишь говорил, что пока передать открыто не сможет. Меналк 25 Как? Ты его победил? Да была ль у тебя и свирель-то, Воском скрепленная? Ты ль не привык хрипящею дудкой, Неуч, на стыке дорог выводить свои жалкие песни? Дамет Хочешь, кто в чем силён, испытаем друг перед другом? Эту корову свою, чтобы ты отказаться не вздумал, — 30 Дважды доится на дню, двух выменем кормит теляток, — Ставлю. А ты с чем выходишь на спор, что ставишь залогом? Меналк Я не решусь ничего в заклад поставить из стада: Строгий отец у меня и придира мачеха дома, — Два раза в день он сам отару считает, козлят же 35 Он иль она… Мой заклад, наверно, признаешь ты большим, — Раз уж сошел ты с ума: два буковых кубка я ставлю. Точены оба они божественным Алкимедонтом [20] . Поверху гибкой лозой резец их украсил искусный, Гроздья свисают с нее, плющом бледнолистньш прикрыты. 40 Два посредине лица: Конон… [21] Как же имя другого?.. Тот на благо людей начертал весь круг мирозданья [22] И предсказал жнецу и согбенному пахарю сроки. Спрятав, их берегу, губами еще не касался. Дамет Тот же Алкимедонт и мне два выточил кубка. 45 Мягким он ручки обвил аканфом, посередине Изображен им Орфей с лесами, идущими следом. Спрятав, их берегу, губами еще не касался. Видя корову мою, не станешь расхваливать кубки. Меналк Нынче тебе не сбежать. Идем, на все я согласен. 50 Первый нам встречный — судьей. Как раз Палемона я вижу. Сделаю так, чтобы впредь ни с кем не тягался ты в пенье. Дамет Ну начинай, что ни есть, — за мною задержки не будет. Ни от кого не бегу. Но, сосед Палемон, ты поближе К сердцу спор наш прими — ведь это не малое дело. Палемон 55 Пойте, благо втроем на мягкой траве мы уселись. Все плодоносит кругом, и поля, и деревья; одеты Зеленью свежей леса — пора наилучшая года! Ты начинаешь, Дамет, а ты, Меналк, отвечаешь. В очередь будете петь — состязания любят Камены [23] . Дамет 60 Первый Юпитеру стих — все полно Юпитером, Музы! Он — покровитель полей, он к нашим внимателен песням. Меналк Я же — Фебом любим. У меня постоянно для Феба Есть приношения — лавр с гиацинтом, алеющим нежно. Дамет Яблоком бросив в меня, [24] Галатея игривая тут же 65 В ветлы бежит, а сама, чтобы я увидал ее, хочет. Меналк Мне добровольно себя предлагает Аминт, мое пламя, — Делия даже не столь моим знакома собакам. Дамет Я для Венеры моей подарок достал: я приметил Место, где в вышине гнездо себе голуби свили. Меналк 70 Мальчику с дерева снял я подарок, — что мог, то и сделал: Яблок десяток послал золотых и еще к ним добавлю. Дамет Ах, что мне говорит — и как часто! — моя Галатея! Ветры, хоть часть ее слов донесите до слуха бессмертных! Меналк Много ли проку мне в том, что тобой я, Аминт, не отвергнут, 75 Если я сеть сторожу, пока кабанов ты гоняешь? Дамет Ты мне Филлиду пришли, Иолл, — мое нынче рожденье; Сам приходи, когда телку забью для праздника жатвы. Меналк Всех мне Филлида милей: когда уезжал я, рыдала; «Мой ненаглядный, прощай, мой Иолл, прощай!» — говорила. Дамет 80 Волки страшны стадам, дожди — урожаям созревшим. Бури — деревьям, а мне — попрекания Амариллиды. Меналк Сладостна всходам роса, отнятым земляничник козлятам, Стельным коровам — ветла, а меня лишь Аминт услаждает. Дамет Любит мою Поллион, хоть она и простецкая, Музу. 85 Вы для чтеца своего пасите, Камены, телицу. Меналк В новом вкусе стихи Поллион сам пишет [25] — пасите, Музы, тельца, что уж рогом грозит и песок подрывает. Дамет Тот, кому друг Поллион, да возвысится другу на радость! Мед да течет для него, и аммом ежевика приносит. [26] Меналк 90 Бавия кто не отверг, пусть любит и Мевия песни, [27] — Пусть козлов он доит и в плуг лисиц запрягает. Дамет Дети, вы рвете цветы, собираете вы землянику, — Прочь убегайте: в траве — змея холодная скрыта. Меналк Овцы, вперед забегать берегитесь — здесь ненадежен 95 Берег, глядите: вожак и тот до сих пор не просохнет. Дамет Титир, пасущихся коз пока отгони от потока, — Сам, как время найду, в источнике их перемою. Меналк В кучу сгоняйте овец, молоко свернется от зноя — Вот и придется опять сосцы сжимать понапрасну. Дамет 100 Ой! До чего же мой бык исхудал на пастбище сочном! — Сушит любовь равно и стада, и тех, кто пасет их. Меналк Этих уж, верно, любовь не сушила — а кожа да кости! Видно, глазом дурным ягнят моих кто-то испортил. Дамет В землях каких, скажи, — и признаю тебя Аполлоном! — 105 Неба пространство всего шириною в три локтя открыто? [28] Меналк В землях каких, скажи, родятся цветы, на которых Писано имя царей — и будет Филлида твоею. [29] Палемон Нет, такое не мне меж вас разрешать состязанье. Оба телицы равно вы достойны, — и каждый, кто сладкой 110 Не убоится любви, а горькой не испытает. Время, ребята, закрыть канавы, луга утолились.

 

ЭКЛОГА IV

[30]

Музы Сицилии, [31] петь начинаем важнее предметы! Заросли милы не всем, не всем тамариск низкорослый. Лес воспоем, но и лес пусть консула [32] будет достоин. Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской, [33] 5 Сызнова ныне времен зачинается строй величавый, Дева [34] грядет к нам опять, грядет Сатурново царство. Снова с высоких небес посылается новое племя. К новорождённому будь благосклонна, с которым на смену Роду железному род золотой по земле расселится 10 Дева Луцина [35] ! Уже Аполлон твой над миром владыка. При консулате твоем тот век благодатный настанет, О Поллион! — и пойдут чередою великие годы. Если в правленье твое преступленья не вовсе исчезнут, То обессилят и мир от всечасного страха избавят. 15 Жить ему жизнью богов, он увидит богов и героев Сонмы, они же его увидят к себе приобщенным. Будет он миром владеть, успокоенным доблестью отчей. Мальчик, в подарок тебе земля, не возделана вовсе, Лучших первин принесет, с плющом блуждающий баккар 20 Перемешав и цветы колокассий с аканфом веселым. Сами домой понесут молоком отягченное вымя Козы, и грозные львы стадам уже страшны не будут. Будет сама колыбель услаждать тебя щедро цветами. Сгинет навеки змея, и трава с предательским ядом 25 Сгинет, но будет расти повсеместно аммом ассирийский. А как научишься ты читать про доблесть героев И про деянья отца, познавать, что есть добродетель, Колосом нежным уже понемногу поля зажелтеют, И с невозделанных лоз повиснут алые гроздья; 30 Дуб с его крепкой корой засочится медом росистым. Все же толика еще сохранится прежних пороков И повелит на судах Фетиду [36] испытывать, грады Поясом стен окружать и землю взрезать бороздами Явится новый Тифис [37] и Арго, судно героев 35 Избранных Боле того, возникнут и новые войны, И на троянцев опять Ахилл будет послан великий. После же, мужем когда тебя сделает возраст окрепший, Море покинут гребцы, и плавучие сосны не будут Мену товаров вести — все всюду земля обеспечит. 40 Почва не будет страдать от мотыг, от серпа — виноградник; Освободит и волов от ярма хлебопашец могучий; Шерсть не будет хитро различной морочить окраской, — Сам, по желанью, баран то в пурпур нежно-багряный, То в золотистый шафран руно перекрашивать будет, 45 И добровольно в полях багрянец ягнят принарядит. «Мчитесь, благие века!» — сказали своим веретенам С твердою волей судеб извечно согласные Парки [38] . К почестям высшим гряди — тогда уже время наступит, — Отпрыск богов дорогой, Юпитера высшего племя! 50 Мир обозри, что плывет под громадою выгнутой свода, Земли, просторы морей обозри и высокое небо. Все обозри, что вокруг веселится грядущему веку, Лишь бы последнюю часть не утратил я длительной жизни, Лишь бы твои прославить дела мне достало дыханья 55 Не победить бы меня ни фракийцу Орфею, ни Лину [39] , Если и матерью тот, а этот отцом был обучен — Каллиопеей Орфей, а Лин Аполлоном прекрасным Даже и Пан, пред аркадским судом со мной состязаясь, Даже и Пан пред аркадским судом пораженье признал бы. 60 Мальчик, мать узнавай и ей начинай улыбаться, — Десять месяцев ей принесли страданий немало. Мальчик, того, кто не знал родительской нежной улыбки, Трапезой бог не почтит, не допустит на ложе богиня.

 

ЭКЛОГА V

[40]

Меналк, Мопс

Меналк Что бы нам, Мопс, если мы повстречались, искусные оба — Я — стихи говорить, ты — дуть в тростинки свирели, — Здесь не усесться с тобой под эти орехи и вязы? Мопс Старший ты, и тебя, Меналк, мне слушаться надо, — 5 Хочешь, сядем в тени, волнуемой легким Зефиром, Хочешь, в пещеру зайдем. Смотри, как все ее своды Дикий оплел виноград, — везде его редкие кисти. Меналк В наших горах лишь Аминт поспорить может с тобою. Мопс Что же? — он спорить готов, что и Феб ему в пенье уступит! Меналк 10 Первым, Мопс, начинай: о влюбленной спой ты Филлиде; Вспомни Алкона хвалу или спой про вызовы Копра. Так начинай, — на лугу за козлятами Титир присмотрит. Мопс Лучше уж то, что на днях на коре неокрепшего бука Вырезал я, для двоих певцов мою песню разметив, 15 Спеть попытаюсь — а ты вели состязаться Аминту. Меналк Так же, как гибкой ветле не равняться с седою оливой Или лаванде простой не спорить с пурпурною розой, Так, по суду моему, не Аминту с тобой состязаться Но перестанем болтать, уже мы с тобою в пещере. Мопс 20 Плакали нимфы лесов над погибшим жестокою смертью Дафнисом, — реки и ты, орешник, свидетели нимфам, — В час, как, тело обняв злополучное сына родного, Мать призывала богов, упрекала в жестокости звезды. С пастбищ никто в эти дни к водопою студеному, Дафнис, 25 Стада не вел, в эти дни ни коровы, ни овцы, ни кони Не прикасались к струе, муравы не топтали зеленой. Даже пунийские львы о твоей кончине стенали, Дафнис, — так говорят и леса, и дикие горы. Дафнис армянских впрягать в ярмо колесничное тигров 30 Установил [41] и вести хороводы, чествуя Вакха; Мягкой листвой обвивать научил он гибкие копья. [42] Как для деревьев лоза, а гроздья для лоз украшенье Или для стада быки, а для пашни богатой посевы, Нашею был ты красой. Когда унесли тебя судьбы, 35 Палес и сам Аполлон поля покинули наши. [43] И в бороздах, которым ячмень доверяли мы крупный, Дикий овес лишь один да куколь родится злосчастный. Милых фиалок уж нет, и ярких не видно нарциссов, Чертополох лишь торчит да репей прозябает колючий. 40 Землю осыпьте листвой, осените источники тенью, Так вам Дафнис велит, пастухи, почитать его память. Холм насыпьте, на нем такие стихи начертайте: «Дафнис я — селянин, чья слава до звезд достигала, Стада прекрасного страж, но сам прекраснее стада». Меналк 45 Богоподобный поэт, для меня твоя дивная песня — Что для усталого сон на траве, — как будто при зное Жажду в ручье утолил, волною стекающем сладкой. Ты не свирелью одной, но и пеньем наставнику равен. Мальчик счастливый, за ним вторым ты будешь отныне. 50 Я же, какие ни есть, тебе пропою, отвечая, Песни свои и Дафниса в них до неба прославлю, К звездам взнесу, — ведь и я любим был Дафнисом тоже. Мопс Может ли быть для меня, о Меналк, дороже подарок? Мальчик достоин и сам, чтоб воспели его, и об этих 55 Песнях твоих Стилихон мне уже с похвалой отзывался. Меналк Светлый, дивится теперь вратам незнакомым Олимпа, Ныне у ног своих зрит облака и созвездия Дафнис. Вот почему и леса ликованьем веселым, и села Полны, и мы, пастухи, и Пан, и девы дриады [44] . 60 Волк скотине засад, никакие тенета оленям Зла не помыслят чинить — спокойствие Дафнису любо. Сами ликуя, теперь голоса возносят к светилам Горы, овраги, леса, поют восхваления скалы, Даже кустарник гласит: он — бессмертный, Меналк, он бессмертный! 65 Будь благосклонен и добр к своим: алтаря вот четыре, Дафнис, — два для тебя, а два престола для Феба. С пенным парным молоком две чаши тебе ежегодно Ставить я буду и два с наилучшим елеем кратера. Прежде всего оживлять пиры наши Вакхом обильным 70 Буду, зимой у огня, а летом под тенью древесной, Буду я лить молодое вино, Ареусии [45] нектар. С песнями вступят Дамет и Эгон, уроженец ликтейский. Примется Алфесибей подражать плясанью сатиров. Так — до скончанья веков, моленья ль торжественно будем 75 Нимфам мы воссылать иль поля обходить, очищаясь. Вепрь доколь не разлюбит высот, а рыба — потоков, Пчел доколе тимьян, роса же цикаду питает, Имя, о Дафнис, твое, и честь, и слава пребудут! Так же будут тебя ежегодно, как Вакха с Церерой, 80 Все земледельцы молить — ты сам их к моленьям побудишь! Мопс Как я тебя отдарю, что дам за песню такую? Ибо не столь по душе мне свист набежавшего Австра, Ни грохотание волн, ударяющих в берег скалистый, Ни многоводный поток, что в утесистой льется долине. Меналк 85 Легкую эту свирель тебе подарю я сначала. Страсть в Коридоне зажег…» — певал я с этой свирелью, С нею же я подбирал: «Скотина чья? Мелибея?» [46] Мопс Ты же мой посох возьми — его Антигену я не дал, Он хоть и часто просил и в то время любви был достоин. 90 Посох в ровных узлах, о Меналк, и медью украшен.

 

ЭКЛОГА VI

[47]

Первой решила, что петь пристойно стихом сиракузским, [48] И средь лесов обитать не гнушалась наша Талия [49] . Стал воспевать я царей и бои, [50] но щипнул меня Кинфий [51] За ухо, проговорив: «Пастуху полагается, Титир, 5 Тучных овец пасти и петь негромкие песни!» Стало быть (ибо всегда найдется, кто пожелает, Вар, тебя восхвалять и петь о войнах прискорбных), Сельский стану напев сочинять на тонкой тростинке. Не без приказа пою. Но, Вар, кто мое сочиненье 10 Будет с любовью читать, увидит: все наши рощи, Верески все воспевают тебя! Нет Фебу приятней В мире страницы, чем та, где есть посвящение Вару. В путь, Пиериды мои!.. Хромид и Мназилл, мальчуганы, Раз подсмотрели: Силен лежит, уснувший, в пещере. [52] 15 С вечера был он хмелен, как обычно, — жилы надулись, И, соскользнув с головы, плетеницы поодаль лежали. Тут же тяжелый висел и канфар [53] на ручке потертой. Тихо подкравшись (старик их обманывал часто обоих, Петь им суля), на него плетениц накинули путы. 20 К ним, робевшим еще, подходит союзницей Эгла, Эгла, наяда красы несравненной, и только открыл он Веки, она шелковицею лоб и виски его мажет. Он же, их шутке смеясь: «Что меня оплетаете? — молвит. — Дети, пустите меня! Сумели — так с вас и довольно. 25 Песни, каких вы просили, спою, — но лишь вам, мальчуганы, Ей же награду найду не такую». Сказал он и начал. Ты увидал бы тогда, как пляшут фавны и звери В такт и качают дубы непреклонными кронами, вторя. Даже о Фебе не так веселятся утесы Парнаса, 30 Исмар с Родопой — и те не столько дивятся Орфею. [54] Петь же он начал о том, как в пустом безбрежном пространстве Собраны были земли семена, и ветров, и моря, Жидкого также огня; как зачатки эти, сплотившись, Создали все; как мир молодой из них появился. 35 Почва стала твердеть, отграничивать в море Нерея [55] , Разные формы вещей принимать начала понемногу. Земли дивятся лучам дотоль неизвестного солнца, И воспарению туч, с высоты низвергающих ливни, И поражает их лес, впервые возросший, и звери 40 Редкие, что по горам, дотоле неведомым, бродят. Вот о камнях он Пирры [56] поет, о царстве Сатурна И о кавказских орлах, о хищенье поет Прометея. [57] Пел он, как, возле воды оставив юношу Гилла [58] , Звали его моряки. «Гилл! Гилл!» — неслось побережьем. 45 Пел, как жилось хорошо — если б не было стад! — Пасифае [59] , Как ее страсть облегчил, полюбив ее, бык белоснежный. Женщина бедная! Ах! Каким ты безумьем объята! Дочери Прета и те по-коровьи в поле мычали, [60] — Всё же из них ни одна не пошла на постыдное ложе 50 Скотского брака, хотя и страшилась плуга на шею, Хоть и частенько рогов на лбу своем ровном искала. Женщина бедная! Ах! Теперь по горам ты блуждаешь. Он же на мягком простер гиацинте свой бок белоснежный, Бледную щиплет траву и жвачку жует под дремучим 55 Ясенем иль на лугу за коровою гонится. Нимфы! Нимфы диктейские! Рощ, молю, заградите опушки, — Может быть, вам на глаза блуждающий вдруг попадется След быка, если он травой увлечется зеленой Или за стадом пойдет. Когда бы его проводили 60 Сами к какому-нибудь гортинскому [61] хлеву коровы! Деву, что яблок красой гесперидовых залюбовалась, [62] Пел он, Фаэтонтиад [63] замшелою горькой корою Стан облекал, из земли высоко подымал он деревья Пел и о том, как шедшего вдоль по теченью Пермеса [64] 65 Галла [65] одна из сестер увела в Аонийские горы. Пел, как навстречу ему поднялся весь хор Аполлона, Пел, как сказал ему Лин языком божественной песни, [66] Кудри цветами убрав и душистою горькой травою: «Эти тростинки тебе (возьми их!) Музы даруют. 70 Ранее ими владел аскрейский старец; [67] нередко Ясени стройные с гор их пением долу сводил он. Им и поведай о том, как возникла Гринийская роща, [68] Чтобы равно ни одна Аполлоном впредь не гордилась». Что мне добавить? — он пел и о Нисовой Сцилле [69] , чье лоно, 75 Снега белей, говорят, опоясали чудища, лая; Как Одиссея суда в пучину она заманила И истерзала, увы, пловцов устрашенных морскими Псами; припомнил потом превращенные члены Терея [70] И Филомелой ему, как дар, поднесенные яства. [71] 80 Вспомнил о бегстве ее и о том, как на крыльях нежданных, Бедная, стала порхать над своею же собственной кровлей. Все, что в оные дни замыслил Феб и блаженный Слышал когда-то Эврот [72] , что выучить лаврам велел он, Все он поет и к звездам несут его голос долины, — 85 Но уже вечер велит овец загонять по овчарням И поголовье считать, наступив не по воле Олимпа.

 

ЭКЛОГА VII

[73]

Мелибей, Коридон, Тирсис

Мелибей Как— то уселся в тени под лепечущим иликом Дафнис, Тирсис меж тем с Коридоном стада воедино собрали, Тирсис — овец, а коз Коридон, молоком отягченных, — Оба в цветущей поре и дети Аркадии оба, 5 В пенье искусны равно, отвечать обоюдно готовы. Тут, пока нежные я защищаю от холода мирты, Стада вожак и супруг, козел затерялся, и тут же Дафниса вижу, и он меня тоже приметил: «Скорее! К нам подходи, Мелибей! Козел твой цел и козлята! 10 Если свободен, присядь отдохнуть в прохладе, — не бойся, По лугу сами сойдут твои к водопою коровы. Мягким здесь камышом зеленые кроет прибрежья Минций [74] , и пчел доносится гул из священного дуба». Как поступить? Под рукой ни Филлиды нет, ни Алкиппы, 15 Кто бы ягнят без меня, от вымени отнятых, запер. Был поединок меж тем — Коридона с Тирсисом — знатный! Все же я делом своим пренебрег ради их состязанья. Вот приступили они, на стихи отвечая стихами, — Те, что поются в черед, стихи Пиеридам угодны. 20 Первым вступил Коридон, отвечал ему в очередь Тирсис. Коридон Нимфы, наша любовь, Либетриды! [75] Или вы дайте Песню такую же мне, как нашему Кодру, — стихами К Фебу приблизился он, — иль, если не всем это впору, Пусть на священной сосне моя звонкая флейта повиснет. Тирсис 25 Вы увенчайте плющом, пастухи, молодого поэта — Пусть же у Кодра кишки от зависти лопнут, — но если Станет расхваливать он чересчур, наперстянкой натрите Лоб мне, чтобы певца он не сглазил своими хвалами. Коридон Делия [76] , мальчик Микон шелковистую голову вепря 30 Дарит тебе и, как ветви, рога матерого оленя. Мне бы добычу его — изваянием мраморным встанешь, Ноги обвяжут тебе пунцовых шнуровки котурнов. Тирсис Только сосуд с молоком да лепешку тебе ежегодно Буду я ставить, Приап [77] : ты сада скромного сторож. 35 Мраморный ты у меня, но до времени: если приплодом Стадо умножишь мое, целиком ты из золота будешь. Коридон Ты, о Нереева дочь, Галатея, гиблейского меда Слаще белей лебедей, плюща бледнолистого краше, Только лишь под вечер в хлев возвратятся, насытясь, коровы, 40 О, приходи, если помнишь еще своего Коридона! Тирсис Пусть я горше тебе покажусь сардонийского [78] сока, Злее терновника, трав бесполезней, извергнутых морем, Ежели мне этот день не кажется длительней года. Сыты вы, к дому теперь! — имейте же совесть, коровы! Коридон 45 Дремы приют, мурава, источники, скрытые мохом, Вы, земляничники, их осенившие редкою тенью, В солнцестоянье стада защитите, — лето подходит Знойное, почки уже набухают на лозах обильных. Тирсис В доме у нас и очаг, и лучины смолистые; пламя 50 Жарко горит, косяки почернели от копоти вечной. Столько же дела нам здесь до зимнего холода, сколько Лютым волкам до скота иль до берега бурным потокам. Коридон Здесь можжевельник растет, каштаны топорщатся рядом, Всюду, опавши, плоды под своими лежат деревами. 55 Все веселится кругом. Но если б красавец Алексис Горы покинул, тебе и поток бы сухим показался. Тирсис Высохло поле; трава, умирая от злобного зноя, Жаждет. Лоза на холме напрасно о тени тоскует, — Зазеленеют леса с возвращеньем нашей Филлиды, 60 И благотворным дождем многократно прольется Юпитер. [79] Коридон Любит Алкид [80] тополя, а Вакх — виноградные лозы, Мирт — Венерой любим, а лавр — его собственный — Фебом. Любит Филлида орех, — пока его любит Филлида, Не пересилить его ни мирту, ни Фебову лавру. Тирсис 65 Вяз прекрасен в лесу, сосна — украшение сада, Тополь растет у реки, а ель на высоких нагорьях, Если бы чаще со мной ты, Ликид прекрасный, видался, Вяз бы лесной с садовой сосной тебе уступили! Мелибей Помню я все, — и как Тирсис не мог, побежденный, бороться. 70 С этого времени стал для нас Коридон — Коридоном.

 

ЭКЛОГА VIII

[81]

Дамон, Алфесибей

Музу двух пастухов, Дамона и Алфесибея, Пенью которых, забыв о траве, дивилась корова, Чье состязанье не раз в изумленье вводило и рысей, И заставляло стихать, свой бег изменяя, потоки, — 5 Музу припомним теперь Дамона и Алфесибея. Твой пролегает ли путь через бурные русла Тимава [82] Иль огибает края Иллирийского моря, [83] — придет ли День, когда я твои удостоюсь прославить деянья, Время придет ли, дано ли мне будет рассеять по миру 10 Песни твои, что одни лишь достойны котурна Софокла? [84] Начал с тебя и кончу тобой, — прими ж эти песни! Сам ты велел их начать, — теперь же мне дай дозволенье Плющ у тебя на челе вплести в победные лавры. Ночи прохладная тень едва низошла с небосклона, 15 В час, когда на траве роса всего слаще скотине, Петь так начал Дамон, к стволу прислонившись оливы: «О народись, Светоносец [85] , и день приведи благодатный! Нисы моей между тем недостойной обманут любовью, Жалуюсь я и к богам, — в ручательстве слишком неверным, 20 В этот последний свой час обращаюсь теперь, умирая. Ряд меналийских стихов [86] начинай, моя флейта, со мною! Рощ звонкозвучных листвой и шумящими соснами Менал Вечно одет, любви пастухов он и Пана внимает, Первого в наших горах ненавистника праздной свирели. 25 Ряд меналийских стихов начинай, моя флейта, со мною! Мопсу Ниса дана — чего не дождаться влюбленным! Вместе коня и грифона впрягут, и, время настанет, — Вместе с псами пойдут к водопою пугливые лани! Факелов, Мопс, настругай, ведут молодую супругу! 30 Муж, сыпь орехи! [87] Для вас разлучается с Этою [88] Геспер. Ряд меналийских стихов начинай, моя флейта, со мною! К мужу достойному в дом ты вошла! А нас презираешь, И ненавистны тебе моя дудка и козы; противно, Что борода у меня неподстрижена, брови косматы. 35 Значит, смертных дела, полагаешь, богам безразличны? Ряд меналийских стихов начинай, моя флейта, со мною! Маленькой в нашем саду тебя я впервые увидел, С матушкой рвать ты зашла росистые яблоки, — я же Вас провожал, мне двенадцатый год пошел в это лето, 40 И уж до ломких ветвей я мог с земли дотянуться. Лишь увидал — и погиб! Каким был охвачен безумьем! Ряд меналийских стихов начинай, моя флейта, со мною! Знаю теперь, что такое Амур. На суровых утесах, Верно Родопа, иль Тмар, или край гарамантов далекий [89] 45 Мальчика произвели не нашего рода и крови. Ряд меналийских стихов начинай, моя флейта, со мною! Мать научил свирепый Амур детей своих кровью Руки себе запятнать! И ты не добрее Амура. Мать, жестокая мать, — или матери мальчик жесточе? 50 Ряд меналийских стихов начинай, моя флейта, со мною! Ныне пусть волк бежит от овцы, золотые приносит Яблоки кряжистый дуб и ольха расцветает нарциссом! Пусть тамарисков кора источает янтарные смолы, С лебедем спорит сова, — и Титир да станет Орфеем, 55 Титир — Орфеем в лесах, меж дельфинов — самим Арионом [90] ! Ряд меналийских стихов начинай, моя флейта, со мною! В море пускай обратится весь мир! О рощи, прощайте! В бурные волны стремглав с утеса высокого брошусь! Дар пусть примет она последний от близкого к смерти, 60 Ряд меналийских стихов прерви, прерви, моя флейта!» Так пел Дамон. А стихи отвечавшего Алфесибея, Музы, поведайте вы: не все человеку доступно. «Воду сперва принеси, алтарь опоясай тесемкой, Сочных вербен возожги, воскури благовоннейший ладан! 65 Справлю обряд колдовской, помутить попытаюсь волшбою Здравый любовника ум: все есть, не хватает заклятий [91] . Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! С неба на землю луну низвести заклятия могут; Ими Цирцея в свиней обратила друзей Одиссея, 70 Змей холодных волшба разрывает надвое в поле; Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! Изображенье твое обвожу я, [92] во-первых, тройною Нитью трех разных цветов; потом, обведя, троекратно Вкруг алтаря обношу: угодно нечетное богу. 75 Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! Свяжешь трижды узлом три цвета, Амариллида; Свяжешь и тут же скажи: плету я тенета Венеры. Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! Глина ссыхается, воск размягчается, тем же согреты 80 Жаром — от страсти моей да будет с Дафнисом то же. Малость посыпав муки, затепли лавры сухие. Дафнис сжигает меня, я Дафниса в лавре сжигаю. Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! Дафнисом пусть любовная страсть овладеет, какая 85 Телку томит, — и она по лесам и чащобам дремучим Ищет быка, у реки под зеленой ложится ольхою, В муках своих позабыв от сгустившейся ночи укрыться. Дафнис такой пусть любовью горит, — врачевать я не стану. Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! 90 Эти одежды свои мне оставил когда-то изменник Верным залогом любви, — тебе их, Земля, возвращаю Здесь, на пороге моем. За Дафниса будут залогом: Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! Трав вот этих набор и на Понте [93] найденные яды 95 Мерис мне передал сам — их много родится на Понте. Видела я, и не раз, как в волка от них превращался Мерис и в лес уходил; нередко души умерших Он из могил вызывал и сводил урожаи к соседу. Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! 100 Амариллида, за дверь ты вынеси пепел, к потоку, Там через голову брось, но назад не смотри. Присушу я Дафниса так, — хоть ему ни заклятья, ни боги не страшны! Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья! На алтаре — посмотри! — взметнувшимся пламенем пепел 105 Вспыхнул сам по себе, пока медлю. Ко благу да будет! Что это? И не пойму… Залаял Гилак у порога… Верить ли? Иль создает себе сам сновиденья, кто любит? Полно! Заклятьям конец! Домой возвращается Дафнис».

 

ЭКЛОГА IX

[94]

Ликид, Мерис

Ликид Мерис, куда тебя ноги несут? Направляешься в город? Мерис Вот чего мы, Ликид, дождались: пришлец, завладевший Нашей землицей, — чего никогда я досель не боялся, — «Это мое, — нам сказал, — уходите, былые владельцы!» 5 В горести, выгнанный вон, — до чего ж переменчиво счастье! Этих козлят я несу для него же — будь ему пусто! Ликид Всё ж говорят, и не зря, что оттуда, где начинают К нашей равнине холмы спускаться отлогим наклоном, Вплоть до реки и до тех обломанных бурею буков 10 Песнями землю свою ваш Меналк сохранил за собою. Мерис Правду, Ликид, сказали тебе, — но, при звоне оружья, Песни мои не сильней голубей, когда, по рассказам, На хаонийских полях почуют орла приближенье. Да, когда б из дупла, прокаркав слева, ворона 15 Не повелела мне впредь не пускаться в новые тяжбы, Больше ни Мерису здесь не жить бы, ни даже Меналку. Ликид Кто же надумал, увы, такое злодейство? С тобою Лучшей утехи своей мы едва, о Меналк, не лишились! Нимф кто пел бы у нас? Кто землю травой и цветами 20 Стал бы здесь устилать, родники укрывал бы листвою; Песни бы пел, какие на днях у тебя я подслушал, — К Амариллиде как раз ты спешил, к моему наслажденью: «Титир, пока я вернусь, попаси моих коз, — я не долго. А наедятся — веди к водопою. Когда же обратно 25 Будешь идти, берегись, не встреться с козлом — он бодучий!» Мерис Лучше споем, что Вару он пел, еще не отделав: «Имя, о Вар, твое — лишь бы Мантуя нашей осталась, Мантуя, слишком, увы, к Кремоне близкая бедной, — В песнях своих возносить до созвездий лебеди будут!» Ликид 30 Пусть же пчелы твои кирнейских [95] тисов избегнут! Пусть же дрок и коров насытит, чтоб вымя надулось! Если что есть, начинай! И меня Пиериды поэтом Сделали и у меня есть песни; меня называют Тоже певцом пастухи, — да не очень я им доверяю: 35 Знаю, что песни мои недостойны Вария с Цинной [96] — Право, как гусь гогочу посреди лебединого пенья. Мерис Молча, Ликид, в уме я песни перебираю, Вспомнить смогу ли, — одна все ж есть достойная песня: «О Галатея, приди! В волнах какая забава? 40 Здесь запестрела весна, земля возле рек рассыпает Множество разных цветов; серебристый высится тополь Возле пещеры, шатром заплетаются гибкие лозы. О, приходи! Пусть волны, ярясь, ударяются в берег! Ликид А не пропеть ли нам то, что, помнится, ясною ночью 45 Пел ты один? Я знаю напев, — слова бы припомнить! «Дафнис, зачем на восход созвездий смотришь ты вечных? Цезаря ныне взошло светило, сына Дионы [97] , То, под которым посев урожаем обрадован будет, И на открытых холмах виноград зарумянится дружно. 50 Груши, Дафнис, сажай — плоды пусть внуки срывают!» Мерис Всё-то уносят года, — и память. Бывало, нередко Мальчиком целые дни проводил я, помню, за пеньем. Сколько я песен забыл! Сам голос Мериса ныне Уж покидает его. Онемел я от волчьего взгляда. 55 Все же ты песни мои от Меналка нередко услышишь. Ликид Мерис, так говоря, ты мои лишь удвоил желанья. Ради тебя приумолкла вода и не движется; ветры Стихли. Только взгляни — совсем не колеблется воздух. Здесь как раз полпути до города. Вон Бианора [98] 60 Холм погребальный уже показался. Тут, где селяне Лоз прорезают листву, давай пропоем свои песни! Рядом козлят положи. Мы вовремя в город поспеем. А коли страшно, что ночь нагонит дождя до прихода В город, можем идти мы и петь — так легче дорога. 65 А чтоб идти нам и петь, тебя я избавлю от ноши. Мерис Нет мальчуган, перестань: сперва неотложное справим. А как Меналк подойдет, тогда и споем на досуге.

 

ЭКЛОГА Х

[99]

К этой последней моей снизойди, Аретуза [100] , работе. Галлу немного стихов сказать я намерен, но только б И Ликориде [101] их знать. Кто Галлу в песнях откажет? Пусть же, когда ты скользить под течением будешь сиканским [102] , 5 Горькой Дорида [103] струи с твоей не смешает струею. Так начинай! Воспоем тревоги любовные Галла, Козы ж курносые пусть тем временем щиплют кустарник. Не для глухих мы поем, — на все отвечают дубравы. В рощах каких, в каких вы ущельях, девы наяды, 10 Были, когда погибал от страсти своей злополучной Галл? Ни Пинд [104] не задерживал вас, ни вершины Парнаса, Ни Аганиппа [105] , что с гор в долины Аонии льется, Даже и лавры о нем, тамариски печалились даже, Сам, поросший сосной, над ним, под скалою лежащим, 15 Плакал и Менал тогда, и студеные кручи Ликея [106] . Овцы вокруг собрались, — как нас не чуждаются овцы, Так не чуждайся и ты, певец божественный, стада, — Пас ведь отары у рек и сам прекрасный Адонис [107] . Вот пришел и овчар, с опозданьем пришли свинопасы, 20 Вот подошел и Меналк, в желудевом настое намокший. Все вопрошают: «Отколь такая любовь?» Появился Сам Аполлон: «Что безумствуешь, Галл, — говорит, — твоя радость, В лагерь ужасный, в снега с другим Ликорида сбежала». [108] Вот пришел и Сильван [109] , венком украшенный сельским, 25 Лилии крупные нес и махал зацветшей осокой. Пан, Аркадии бог, пришел — мы видели сами: Соком он был бузины и суриком ярко раскрашен. «Будет ли мера?» — спросил. Но Амуру нимало нет дела. Ах, бессердечный Амур, не сыт слезами, как влагой 30 Луг не сыт, или дроком пчела, или козы листвою. Он же в печали сказал: «Но все-таки вы пропоете Вашим горам про меня! Вы, дети Аркадии, в пенье Всех превзошли. Как сладко мои упокоятся кости, Ежели ваша свирель про любовь мою некогда скажет! 35 Если б меж вами я жил селянином, с какой бы охотой Ваши отары я пас, срезал бы созревшие гроздья. Страстью б, наверно, пылал к Филлиде я, или к Аминту, Или к другому кому, — не беда, что Аминт — загорелый. Ведь и фиалки темны, темны и цветы гиацинта. 40 Он бы со мной среди ветел лежал под лозой виноградной, Мне плетеницы плела б Филлида, Аминт распевал бы. Здесь, как лед, родники, Ликорида, мягки луговины, Рощи — зелены. Здесь мы до старости жили бы рядом. Но безрассудная страсть тебя заставляет средь копий 45 Жить на глазах у врагов, при стане жестокого Марса. Ты от отчизны вдали — об этом не мог я и думать! — Ах, жестокая! Альп снега и морозы на Рейне Видишь одна, без меня, — лишь бы стужа тебя пощадила! Лишь бы об острый ты лед ступней не порезала нежных! 50 Я же достану свирель, стихом пропою я халкидским [110] Песни, которые мне сицилийский передал пастырь. Лучше страдать мне в лесах, меж берлогами диких животных, И, надрезая стволы, доверять им любовную нежность. Будут стволы возрастать, — возрастай же с ними, о нежность! 55 С нимфами я между тем по Меналу странствовать буду, Злобных травить кабанов, — о, мне никакая бы стужа Не помешала леса оцеплять парфенийские [111] псами. Вижу себя, — как иду по глухим крутоярам и рощам Шумным. Нравится мне пускать с парфянского лука 60 Стрелы Цидонии [112] , — но исцелить ли им яростный пыл мой? Разве страданья людей жестокого трогают бога? Нет, разонравились мне и гамадриады [113] , и песни Здешние. Даже и вы, о леса, от меня отойдите! Божеской воли своим изменить мы не в силах стараньем! 65 Если бы даже в мороз утоляли мы жажду из Гебра [114] Или же мокрой зимой подошли к берегам Ситонийским [115] , Иль, когда сохнет кора, умирая, на вязе высоком, Мы эфиопских овец пасли под созвездием Рака. Все побеждает Амур, итак — покоримся Амуру!» 70 О Пиериды, пропел ваш поэт достаточно песен, Сидя в тени и плетя из проскурников гибких кошелку. Сделайте так, чтоб они показались ценными Галлу, Галлу, к кому, что ни час, любовь моя так возрастает, Как с наступленьем весны ольховые тянутся ветки. 75 Встанем: для тех, кто поет, неполезен сумрак вечерний, Где можжевельник — вдвойне; плодам он не менее вреден. Козоньки, к дому теперь, встал Геспер, — козоньки, к дому!

 

Георгики

 

Книга первая

Как урожай счастливый собрать, под какою звездою Землю пахать, Меценат, и к вязам подвязывать лозы Следует, как за стадами ходить, каким попеченьем Скот разводить и каков с бережливыми пчелами опыт, 5 Стану я здесь воспевать. Ярчайшие светочи мира, Вы, что по кругу небес ведете бегущие годы, Либер с Церерой [116] благой! Через ваши деяния почва Колосом тучным смогла сменить Хаонии [117] желудь И обретенным вином замешать Ахелоевы чаши! [118] 10 Также и вы, для селян божества благодатные, фавны [119] ! С фавнами вместе сюда приходите, о девы дриады! Ваши дары я пою. И ты, кто ударом трезубца Из первозданной земли коня трепетавшего вывел, Грозный Нептун! [120] И ты, покровитель урочищ, [121] где щиплют 15 Триста коров белоснежных траву среди зарослей Кеи [122] ! Рощи покинув свои, Ликея тенистые склоны, Пан, блюститель овец, приди, коли помнишь свой Мёнал, Вудь благосклонен ко мне, о тегеец! Минерва, маслину [123] Нам подарившая! Ты, о юноша, нам показавший 20 Плуг, [124] и Сильван, кипарис молодой несущий с корнями! Боги, богини! Вы все, которых о поле забота! Вы, что питаете плод, чье было не сеяно семя, Вы, что обильно с небес дождем поливаете всходы! 25 Ты, наконец, — как знать, какие собранья бессмертных Вскоре воспримут тебя, — города ли увидеть, о Цезарь [125] , Иль все пределы земли пожелаешь, иль целой вселенной Ты, как земных податель плодов и властитель погоды, Будешь смертными чтим, материнским увенчанный миртом [126] ? Станешь ли богом морей беспредельных, и чтить мореходы 30 Будут тебя одного, покоришь ли ты крайнюю Фулу [127] , Куплен ли Тефией [128] будешь в зятья за все ее воды, Новой примкнешь ли звездой к медлительным месяцам лета Меж Эригоной и к ней простертыми сзади Клешнями? Их Скорпион пламенеющий сам добровольно отводит, [129] 35 Освобождая тебе в небесах пространства избыток. Кем ты ни будь (назвать царем тебя Тартар [130] не смеет, Ты не сгораешь и сам столь сильною жаждою власти, Хоть Элизийским полям [131] дивятся исстари греки, И не спешит выходить Прозерпина на зов материнский), [132] 40 Легкий даруй нам ход, начинаньям способствуй отважным И, пожалев поселян, еще не знакомых с дорогой, Нас предводи, наперед призывания наши приемля. Ранней весною, когда от седых вершин ледяная Льется вода и земля под Зефиром [133] становится рыхлой, 45 Пусть начинает стенать, со вдавленным двигаясь плугом, Вол, и сошник заблестит, добела бороздою оттертый. Нива ответит потом пожеланьям селян ненасытных, Ежели два раза жар испытает и два раза холод. [134] Жатвы такой ожидай, что будут ломиться амбары! 50 Но перед тем, как взрезать начнем незнакомое поле, Надобно ветры узнать и различные смены погоды, Также отеческих мест постигнуть обычай и способ; Что тут земля принесет и в чем земледельцу откажет: Здесь счастливее хлеб, а здесь виноград уродится. 55 Здесь плодам хорошо, а там зеленеет, не сеян, Луг. Не знаешь ли сам, что Тмол [135] ароматы шафрана Шлет, а Индия — кость, сабей же изнеженный [136] — ладан, Голый халиб [137] — железо, струю бобровую с тяжким Запахом — Понт, а Эпир — кобыл для побед олимпийских? [138] 60 Установила навек законы и жизни условья Разным природа краям, когда при начале вселенной Девкалион побросал на пустынную землю каменья, [139] — Вышли же люди из них — род крепкий! За дело же! Тотчас Тучной почву земли, от первых же месяцев года, 65 Мощные пусть взрывают волы, чтобы пыльное лето Свежий прогрело отвал, обожгло его пламенем солнца. Если же почва скупа, незадолго тогда до Арктура [140] Будет довольно в нее борозду неглубокую врезать, Здесь — чтоб не мог повредить урожаю счастливому плевел, 70 Там — чтобы тощий песок не утратил сырости скудной, Но торопись, пусть год отдыхает поле под паром, Чтоб укрепилось оно, покой на досуге вкушая. Или, как сменится год, золотые засеивай злаки Там, где с поля собрал урожай, стручками шумящий, 75 Или где вика росла мелкоплодная, с горьким лупином, Чьи, целым лесом шумя, подымаются ломкие стебли. Ниву посев иссушает льняной, иссушает овсяный, Также спаляет и мак, напитанный дремой летейской. [141] Но с промежутками в год посев их бывает оправдан, 80 Лишь бы ты почву сырым удобрил щедро навозом Или нечистой золой утомленное поле посыпал. Так, сменяя посев, полям ты покой предоставишь. Так не обманет надежд, коль и вовсе не вспахано, поле. Пользу приносит земле опалять истощенную ниву, 85 Пусть затрещавший огонь жнивье легковесное выжжет. То ли закрытую мощь и питанье обильное земли Так извлекают, иль в них бывает пламенем всякий Выжжен порок и, как пот, выходит ненужная влага, Или же множество пор открывает и продухов тайных 90 Жар, которыми сок восходит к растениям юным, То ль, укрепляясь, земля сжимает раскрытые жилы, Чтобы ни частый дождь, ни сила палящего солнца Не погубили семян, ни Борея пронзительный холод. Тот, кто мотыгой дробит нерадивые глыбы, кто выйдет 95 В поле с плетеной своей бороной, тот пашне помощник. Он с олимпийских высот белокурой замечен Церерой, Также и тот, кто отвал, который он поднял на пашне, Станет распахивать вновь наклоненным в сторону плугом, Кто, постоянно трудясь на полях, над ними хозяин. 100 Влажных молите вы лет, а зим молите бездождных, О земледельцы! Хлеба веселят, коль зима не без пыли; Нива обильна. Таким урожаем и Мизия вряд ли Может хвалиться, такой не дивится и Гаргара жатве! [142] Что мне добавить о том, кто, бросив семя, на пашню 105 Тотчас налег, чтобы комья разбить неподатливой почвы Или же воду привел на посев и пустил по канавкам; Кто, когда поле горит и от зноя трава умирает, Вдруг из-под самых бровей обрыва нагорного воду Выведет? — и, грохоча, ниспадает она, и сдвигает 110 Мелкие камни, волной освежая засохшие нивы. Или о том, кто, боясь, что поляжет под грузом колосьев Нива, на пищу скоту обратит ее пышные всходы, Лишь с бороздами ростки подымутся вровень? О том ли, Кто от набухнувших нив отведет застойную воду, — 115 А особливо, когда в ненадежные месяцы года Паводок, ширясь, вокруг затопит поднявшимся илом Всё, и остатки воды, согревшись, начнут испаряться. Все же, хоть тягостный труд и людьми и волами приложен Был к обработке земли, однако же наглые гуси, 120 И стримонийский журавль, [143] и с корнем горьким цикорий Делу в ущерб. Тень тоже вредит. Отец пожелал сам, Чтоб земледельческий труд был нелегок, первый искусством Пахаря вооружил, к работе нуждой побуждая, Не потерпев, чтоб его закоснело в бездействии царство. 125 Вовсе не знали поля до Юпитера пахарей власти. [144] Даже значком отмечать иль межой размежевывать нивы Не полагалось. Всё сообща добывали. Земля же Плодоносила сама, добровольно, без понужденья. Он же, Юпитер, и яд даровал отвратительным змеям, 130 Волку велел выходить на добычу и морю — вздыматься, Мед с листвы он стряхнул, огонь от людей он запрятал, Остановил и вино, бежавшее всюду ручьями, Чтобы уменья во всем достигал размышляющий опыт, Мало-помалу, и злак выводить из борозд научился, 135 Чтобы из жилы кремня извлекал он огонь потаенный. Реки впервые тогда об ольхах долбленых [145] узнали, В первый раз мореход назвал и исчислил светила, Звезды Плеяд и Гиад и сияющий Аркт Ликаона. [146] Зверя сетями ловить и птиц обманывать клеем 140 Способ нашли, оцеплять лесные урочища псами. Тот по широкой реке заметным неводом плещет В поисках глуби, другой сеть мокрую тащит по морю; Вот и железо у них, и пил визжащие зубья, — А поначалу бревно кололи некрепкое клином. 145 Разные тут мастерства появились; труд неустанный Все победил, да нужда в условьях гнетущая тяжких. Землю железом пахать научила впервые Церера В пору, когда по священным лесам оказалась нехватка В ягодах и желудях и Додона [147] питать перестала. 150 Вскоре постигла хлеба и невзгода: злая изгара Стебли грызет, волчец на ниве торчит непригодный, И погибает посев, сменяется лесом колючим. Вот и орех водяной, и репей на ухоженной ниве, Дикий овес и злосчастный пшенец господствует в поле. 155 Если усердно рыхлить не потрудишься граблями почву, Шумом отпугивать птиц и листву, затенявшую ниву, Острым серпом прорезать, моленьями дождь призывая, Будешь ты видеть, увы, что полны закрома у соседа, Голод же свой утолять по лесам, дубы сотрясая. 160 Надо сказать, каковы хлебопашцев суровых орудья, Те, без которых нельзя ни засеять, ни вырастить жатву. Первым делом — сошник могучего гнутого плуга, С медленным ходом колес элевсинской богини [148] телега, И молотильный каток, волокуша и тяжкие грабли; 165 Не обойтись без простых плетеных изделий Келея [149] И деревянных решёт, мистических веял Иакха, [150] — Предусмотрительно ты изготовишь все это задолго, Если достойной ты ждешь от полей божественных славы, Для рукояти в лесу присмотрев молодую вязину, 170 Изо всех сил ее гнут, кривизну придавая ей плуга. В восемь от корня ступней протянув деревянное дышло, Приспособляют хватки, а с тылу — рассоху с развилкой. Валят и липу в лесу для ярма, и бук легковесный Для рукояти берут, чтобы плуг поворачивать сзади. 175 Дерево над очагом подлежит испытанию дымом. Много могу передать старинных тебе наставлений, Если ты прочь не бежишь и забот не чуждаешься мелких. Ток надо прежде всего вальком увесистым сгладить, Землю рукой перебрать и сплотить ее вязкою глиной, — 180 Не проросла бы травой, не дала бы от рыхлости трещин. Иначе много грозит напастей: то мышка-малышка Дом заведет под землей и свои там устроит амбары, Либо лишенные глаз кроты себе нор понароют. Жабу ты в яме найдешь: землей порожденные твари 185 Все налицо: червяк населит огромные груды Хлеба, а то муравей, страшащийся старости скудной. Также миндаль наблюдай, когда он в лесу изобильно Цветом покрыт и к земле душистыми никнет ветвями. Ежели много плодов, за ними последуют злаки, — 190 Значит, при щедрой жаре молотьбы дождешься ты щедро Если ж обилье листвы раскинется тенью чрезмерной, Цеп понапрасну тогда бить пышную будет солому. Видывал я: кое-кто семена готовит для сева, Их селитрой сперва и отстоем маслин поливая, 195 Чтобы крупнее зерно в шелухе-обманщице было, Чтобы на слабом огне поскорее оно разбухало. Видел, что давний отбор, испытанный вящим стараньем, Перерождается все ж, коль людская рука ежегодно Зерен крупнейших опять не повыберет. Волею рока 200 Так ухудшается все и обратным несется движеньем, — Точно гребец, что насилу челнок свой против теченья Правит, но ежели вдруг его руки нежданно ослабнут, Он уж стремительно вспять увлекаем встречным теченьем. Следует, кроме того, нам также созвездье Арктура, 205 И восхожденье Козлят наблюдать, и яркого Змея, [151] Как морякам, плывущим домой по бурной пучине, Понт проходя иль пролив Абидосский, [152] где устриц обилье. Лишь уравняют Весы для сна и для бдения время [153] И пополам небеса разделят меж светом и тенью, 210 В дело пускайте волов, хлебопашцы, ячмень засевайте Вплоть до последних дождей сурового солнцеворота. Тут же и мак Церерин, [154] и лен засеянный надо Слоем земли покрывать да налечь расторопней на плуги, Почва пока не мокра и тучи пока лишь нависли. 215 Боб засевают весной; и тебя, мидийка, [155] тогда же Рыхлые борозды ждут. Что ни год, и о просе забота, Чуть лишь Телец белоснежный своим позолоченным рогом Год приоткроет, и Пес уступит звезде супротивной. [156] Если ж надумаешь ты под пшеницу иль грубую полбу 220 Землю готовить, стремясь получить от нее лишь колосья, Раньше на западе пусть золотые зайдут Атлантиды [157] , Пусть и Кносский Венец, [158] сияющий звездами, канет Раньше, чем ты бороздам семена подходящие вверишь, Года надежду спеша поручить неподатливой почве. 225 Многие сев начинают, когда не зашла еще Майя [159] , — Разочарует потом пустыми колосьями нива. Если же вику начнешь засевать с кормовыми бобами И не обделишь трудом пелузийскую ты чечевицу, [160] Ясные знаки тебе ниспосланы будут Боотом [161] : 230 Тут надо сев начинать, продолжать до срединных морозов. Вот для чего, свой круг разделив соразмерно на части, Солнце сроки вершит, проходя сквозь двенадцать созвездий. [162] Пять поясов небеса охватили; [163] под блещущим солнцем Вечно пылает один, сжигается пламенем вечно. 235 Крайние пояса два простираются справа и слева, — Синие, эти во льду коченеют, в дождях беспросветных. Пояса два, [164] что идут между средним и крайними, боги Смертным отдали в дар, — и их разделяет дорога, Чтобы вращался по ней наклонных знаков порядок. [165] 240 Возле Рифейских твердынь, близ Скифии, [166] мир недоступно Высится и под уклон понижается к Австрам Ливийским. [167] Встала вершина одна над нами навечно, другую Видит у ног своих Стикс и маны в подземных глубинах. [168] Там, извиваясь рекой, выползает размером огромный 245 Змей и этак и так оплетает Арктов обоих, Арктов, которым в волнах океанских страшно намокнуть, [169] Там, — как молва говорит, — глубокая ночь молчалива, И под покровом ее темнота не редеет густая. Здесь Аврора встает и день постепенно приводит, 250 И лишь задышат на нас, запыхавшись, кони Востока, [170] Там зажигает, багрян, вечерние светочи Веспер [171] . Так нам возможность дана предсказать по неверному небу Смены погоды, и дни для жнитва, и время для сева, Сроки, когда ударять обманчивый веслами мрамор 255 Следует, в море когда выводить оснащенные флоты Иль когда нам по лесам своевременно сваливать сосны. Мы не напрасно следим, как заходят и всходят созвездья, Как изменяются, в чем, четыре времени года. Если холодным дождем задержан в дому земледелец, 260 Многое, с чем бы спешить пришлось под безоблачным небом, Выполнить можно: тогда сошника отбивает оратай Попритупившийся зуб; из дерева точат корыта, Или же ставят тавро на скоте иль число на припасах, Или же колья острят, куют двурогие вилы, 265 Или для вьющихся лоз жгуты америйские [172] крутят. Можно удобную плесть и утварь из красной лозины, Жарить можно зерно на огне и размалывать камнем. Да и по праздничным дням кое-что выполнять позволяют Божий закон и людской. Ручьи очищать благочестье 270 Не запрещало, в полях огораживать тыном посевы, Птицам силки расставлять, сжигать терновник колючий, Блеющих стадо овец погружать в целебную реку. Часто тогда селянин ленивца-осла погоняет, Маслом его нагрузив и всяким добром огородным, 275 С рынка ж обратно везет для жернова камень и деготь. Разные дни приводит луна, не все деревенским Благоприятны трудам. Ты пятого — бойся: он бледный Орк произвел и богинь Эвменид; [173] Земля нечестивца Крея в тот день родила, Япета, Тифея [174] и оных 280 Для сокрушенья небес вступивших в заговор братьев [175] . Трижды на Пелион водрузить они Оссу пытались, Трижды на Оссу взвалить Олимп многолиственный. Так-то! Трижды перуном Отец разбросал взгроможденные горы. Счастлив семнадцатый день для посадки лозы виноградной, 285 Для прирученья быков, прибавления к ткацкой основе Нитей. Девятый хорош для побега, ворам же враждебен. Многое лучше всегда совершается ночью прохладной Или когда на заре росится земля под Денницей. Ночью пустую стерню и ночью же луг пересохший 290 Лучше косить, — по ночам достаточно влажности мягкой. Вечером долгим иной, при светильнике, глаз не смыкая, Время проводит зимой, ножом заостряя лучины. Свой продолжительный труд облегчая тем временем песней, Звонко бегущий челнок пропускает жена по основе 295 Иль на огне молодое вино сладковатое варит, С жидкости пену листком снимая в клокочущем чане. Скашивать следует в зной золотые Церерины нивы. В самую надо жару вымолачивать спелые зерна. Голый паши, сей голый, — зима поневоле досужна. 300 Большею частью зимой земледельцы живут урожаем И, веселясь, меж собой учиняют совместно пирушки. Гения время, зима, [176] предлагает забыть о заботах. Так происходит, когда прибывает груженое судно В порт и корму моряки украшают в веселье цветами. 305 Время, однако, сбирать в ту пору и желуди с дуба, Ягоды лавров, маслин, шелковицу с пурпуровым соком. Ставить пора и силки журавлям, тенёта оленям, Зайцев ушастых травить, поражать каменьями ланей, Ловко пеньковый ремень пращи балеарской [177] вращая, — 310 Снег в это время глубок и лед на реках громоздится. Что об осенних теперь непогодах скажу и созвездьях, — Как поубавится день и зной на исходе, что должен Не упустить селянин? Иль на спаде весны дожденосной, Если поля колосятся уже и молочные зерна 315 На молодых стебельках, что ни день, наливаются дружно? Часто, когда земледел жнецов выводил уже в поле Зрелое и уж срезал колосья с ломких соломин, Видывал я: как в бою, все сразу, ветры сшибались, С корнем посев, отягченный зерном, из земли вырывая, 320 Вверх и вширь его разнося, — так черные вихри Носят колосья зимой пустые с летучей соломой. Часто движется вод огромное по небу войско, Страшные бури свои собирают с дождем беспросветным Тучи, в выси накопясь, и вдруг низвергаются с неба 325 Ливнем таким, что богатый посев, всю работу воловью Смоет, — канавы полны, пересохшие за лето реки Ширятся шумно, кипит пучиной вздыхающей море. Сам же Отец посреди этой облачной ночи десницей Мечет перуны свои, громада земли содроганьем 330 Потрясена; убегает зверье, а души людские Наземь простер унизительный страх. Громовые стрелы Разом Родопу, Афон и Керавнии пламенной горы [178] С неба разят — и стремителен Австр, и дождь непрогляден, Волн прибой, и берег морской, и дубравы стенают. 335 Этого бойся, следи за месячным ходом созвездий, Знай, отходит куда Сатурна звезда ледяная И по каким из кругов вращается пламень Килленца. [179] Прежде всего — богов почитай, годичные жертвы В злачных лугах приноси богине, великой Церере, [180] 340 Тотчас, едва лишь зима отойдет, уже ясной весною. Жирен в ту пору баран и вина особенно мягки, Легкий сладостен сон и тенисты нагорные рощи. Сельская вся молодежь да творит поклоненье богине. С перебродившим вином молока замешай ты и меду, 345 Трижды пускай зеленя обойдет благосклонная жертва, Хор и товарищи пусть ее с торжеством провожают. Криком Цереру в свой дом пускай призывают, и раньше Пусть своим острым серпом никто не коснется колосьев, Чем, поначалу листвой виски увенчавши дубовой, 350 Пляской Цереру почтит неискусной и песней священной. А чтоб узнать мы могли заране по признакам верным, Будет ли зной, или дождь, или ветры, несущие холод, Сам повелел нам Отец доверять Луны предсказаньям, Знать наперед, под созвездьем каким обрушатся Австры, 355 Чтобы скотину держал селянин недалеко от хлева: Ветер подует едва, и тотчас пучина морская Пухнуть, волнуясь, начнет; по высоким горам раздается Треск сухой, и ему берега зашумевшие вторят Гулом широким своим, и рощ учащается шорох. 360 Море тогда не щадит крутобоких судов, в это время Быстрые мчатся нырки, из просторов спасаясь открытых, К берегу с криком спешат, меж тем как морские лысухи Рады на суше играть, и, родные покинув болота, Выше самих облаков летит голенастая цапля. 365 Часто, лишь ветер задул, увидишь, как падают с неба Звезды стремглав, а от них, темноту прорезая ночную, Пламенный тянется путь и, длинный, во мраке белеет. То облетающий лист, иль легкая вьется солома, Или плывет перо, резвясь на поверхности водной. 370 Если ж оттуда гроза, где Борей свирепствует, если Дом Зефира гремит или Эвра, то бухнут канавы, Сплошь всплывают поля, корабельщик спешит среди моря Мокрые снять паруса. Никогда неожиданно ливень Не навредит: как ему разразиться, к долинам глубоким 375 Воздуха житель, журавль, поспешает; корова на небо Смотрит и воздух в себя ноздрями раздутыми тянет. Или же звонкая вкруг озерков облетает касатка, Или же в тине начнут свою вечную жалобу лягвы. Часто из тайных хором муравей выносит яички, 380 Узенький путь расчищая себе, и огромную воду Радуга пьет; [181] то, снявшись с полей и в стаю собравшись, Скопищем крыльев густым расшумится воронов войско, Разных птиц морских наблюдай, и тех азиатских, Любящих рыться в траве у заводей пресных Каистра [182] , — 385 Ревностно плечи себе поливают обильною влагой, То устремятся в волну головой, то в воду сбегают И веселятся, плещась и напрасно стараясь намокнуть. Полным голосом дождь зловещая кличет ворона И по сухому песку одна-одинешенька бродит. 390 Знают и девушки, ночь коротая за пряжей урочной, Что непогода грозит, когда замигает светильня В глиняном их черепке и грибами нагар нарастает. В самый, однако же, дождь мы солнце и ясное небо Можем предвидеть — на то свои существуют приметы. 395 Так, в это время у звезд не бывает блистание тусклым, И восходящей луне не нужно братнина света. Тонкие в небе тогда не тянутся шерсти волокна, Не раскрывают тогда, Фетиды любимицы, чайки [183] Крыльев своих у воды, на солнышке; грязные свиньи 400 Сена не станут трепать и вверх подбрасывать рылом. Но до низин облака ниспадают, над полем ложатся. Солнца в то время закат наблюдая с высокого места, Тщетно выводит сова безнадежную позднюю песню. Вот появляется Нис высоко в лазури, и Сцилла 405 Новые муки опять из-за волоса красного терпит. [184] Где б она, легким крылом разрезая эфир, ни спасалась, Страшный, неистовый враг, проносясь по воздуху с шумом, Сциллу преследует Нис; где же Нис по воздуху мчится, Быстро там легкий эфир рассекает крылом своим Сцилла. 410 Вдруг три раза подряд, а то и четыре, гортанным Голосом каркать начнут по своим высоким хоромам Вороны, развеселясь необычно, в каком-то восторге Между собою в листве зашумят: по прошествии ливней Сладостно юный приплод и милые гнезда увидеть! 415 Впрочем, не верю я в то, чтобы им был свыше дарован Некий особенный дар заране предвидеть событья. [185] Но лишь погода, а с ней и небес подвижная влага Новой дорогой пойдут, и Австрами влажный Юпитер Редкое поуплотнит и плотное сделает редким, 420 Сразу меняется душ настроенье, чувства иные Нежели в дни, когда проносились по небу тучи, Полнят грудь, — оттого на полях и пернатых концерты, И ликование стад, и гортанные воронов клики. Если ты будешь следить за солнечным зноем и сменой 425 Лун, чередой проходящих, тебя никогда не обманет Завтрашний день, не введут в заблужденье прозрачные ночи, Если, когда, народясь, луна пламенеть начинает, Тусклым серпом ее круг в пространстве черном охвачен, — Ливня великого ждать тогда земледельцам и морю. 430 Если же лик свой зальет румянцем девическим, будет Ветер — при ветре всегда золотая краснеет Селена. Коль по четвертому дню (одно из вернейших гаданий) Чистая небом идет и ее не притуплены рожки, В этот, стало быть, день и в те, что за ним народятся, 435 Месяц весь до конца ни дождя не случится, ни ветра. Спасшись, тогда моряки воздадут вам на суше хваленья. Чадо Ино Меликерт, [186] Панопея [187] и Главк [188] -беотиец! Солнце восходом своим, а равно погружением в море Знаки подаст — и они всех прочих надежнее знаков, — 440 И поутру на заре, и когда зажигаются звезды. Ежели солнечный круг при восходе покроется крапом, Спрячется если во мглу и середка его омрачится, Жди непременно дождей, — уже угрожает от моря Нот, и деревьям твоим, и посевам, и стаду зловредный. 445 Если ж лучи на заре из туманов плотных прорвутся В разные стороны вдруг иль если бледная ликом Встанет Аврора, шафран покинув Тифонова ложа, [189] — Горе! Худо лоза защитит поспевшие гроздья, — Так сокрушительно град по кровлям твоим загрохочет! 450 Вот что еще: лишь солнце начнет опускаться с Олимпа, Будет полезно следить тем более; видим мы часто, Как по нему самому разливаются разные краски: Цвет лазоревый — дождь предвещает, огненный — Эвры. Если же пятна начнут мешаться с огнем золотистым, 455 Всё — ты увидишь — тогда закипит одновременно ветром И облаками; никто пусть ночью такой не предложит В море отправиться мне, от кола отвязавши веревку! Если же, день возвращая иль день возвращенный скрывая, Будет сияющим круг, облаков опасаться не надо: 460 Лишь удалой Аквилон [190] , как увидишь, леса закачает, И, наконец: что Веспер сулит, откуда нагонит Ветер пустых облаков, что в мыслях у влажного Австра, — Солнце тебя обо всем известит. Кто солнце посмел бы Лживым назвать? О глухих мятежах, о кознях незримых 465 Предупреждает оно, о тайком набухающих войнах. [191] В час, когда Цезарь [192] угас, пожалело и солнце о Риме, Лик лучезарный оно темнотой багровеющей скрыло. Ночи навечной тогда устрашился мир нечестивый. А между тем недаром земля, и равнина морская, 470 И зловещатели псы, и не вовремя вставшие птицы Знаки давали. Не раз бросалась на нивы циклопов, Горны разбив и кипя, — и это мы видели! — Этна [193] Клубы катила огня и размякшие в пламени камни. Частый оружия звон Германия слышала в небе. 475 К землетрясеньям дотоль непривычные, вдруг содрогнулись Альпы, в безмолвье лесов раздавался откуда-то голос Грозный, являться порой таинственно-бледные стали Призраки в темную ночь, и животные возговорили. Дивно промолвить! Земля поразверзлась, реки недвижны. 480 В храмах слоновая кость прослезилась и бронза вспотела. Залил леса и понес на своем хребте сумасшедшем Царь всех рек Эридан [194] , и стада, и отары с хлевами Он по полям за собой потащил. Постоянно в то время На требухе не к добру проступали зловещие жилы, [195] 485 Алая кровь то и дело текла из фонтанов, и волчий Вой по ночам долетал до стен городских на высотах. Не упадало вовек с небес безоблачных столько Молний, и столько комет никогда не пылало зловещих. Как друг на друга идут и сражаются, равны оружьем, 490 Воинов римских ряды, узрели вторично Филиппы. Не устыдились, увы, всевышние нашею кровью Дважды Гема поля и Эматии долы удобрить. [196] Истинно время придет, когда в тех дальних пределах Согнутым плугом своим борозду прорезающий пахарь 495 Дротики в почве найдет, изъязвленные ржою шершавой; Тяжкой мотыгой своей наткнется на шлемы пустые И богатырским костям подивится в могиле разрытой. Боги родимой земли! Индигеты, Ромул, мать Веста! [197] Вы, что тускский Тибр с Палатином римским храните! [198] 500 Юноше ныне тому одолеть злоключения века Не возбраняйте! Давно и довольно нашею кровью Мы омываем пятно той Лаомедонтовой Трои. [199] Приревновали тебя давно уже неба чертоги, Цезарь, жалеют они, что триумфы справляешь земные. 505 Правда с кривдою здесь смешались, всё войны по свету… Как же обличья злодейств разнородны! Нет уже плугу Должной чести. Поля засыхают с уходом хозяев Прежних; и серп кривой на меч прямой перекован. Там затевает Евфрат, а там Германия брани: 510 Здесь, договоры порвав, города-соседи враждуют Непримиримо, и Марс во всем свирепствует мире. Так происходит, когда, из темниц вырываясь, квадриги Бега не в силах сдержать и натянуты тщетно поводья; Кони возницу несут и вожжей не чувствуют в беге.

 

Книга вторая

О хлебопашестве я рассказал и созвездьях небесных. Ныне тебя воспою, о Вакх, воспою и деревья Дикие леса, и плод неспешно растущей маслины. К нам, о родитель Леней [200] ! Кругом твоими дарами 5 Полнится все, для тебя созревшими гроздьями поле Отягчено, и пенится сбор виноградный в точилах. К нам, о родитель Леней, приди и вместе со мною Суслом новым окрась себе голени, скинув котурны [201] ! Прежде всего, дерева создает различно природа. 10 Много таких, что совсем человеческой воли не знали, Сами собою растут, по полям широко рассеваясь Иль по извилинам рек: ветла мягколистная, тополь, Гибкий дрок и с листвою седой серебристая ива. Часть же деревьев растет, коль посажено семя: каштаны 15 Стройные, и в лесу высочайший Юпитеров эскул С пышною кроной и дуб, что у греков оракулом признан. [202] Целый лес прегустой иные от корня пускают: Вишня иль вяз, например; сам лавр парнасский [203] — он тоже, Маленький, тянется вверх, осенен материнскою тенью. 20 Так природой самой устроено, чтоб зеленели Всякого рода леса, и кусты, и священные рощи, Есть и другие пути, добытые опытом долгим. Этот, срезав побег с материнского нежного тела, Сунет его в борозду; тот вроет пенек или всадит 25 Колышек с острым концом; расщепленную накрест, сажают Ветку, а иногда сгибают податливый отпрыск Аркой и садят его отводкой в родимую землю. Вовсе не надо корней для иных, и смело садовник Той же земле черенок, с макушки срезав, вверяет. 30 Даже, коль ствол обрубить, и то — непостижное дело! — Корень маслины опять из засохшего дерева лезет. Видели мы: дерева без ущерба сменяют чужими Ветви свои, и глядишь — привитые зреют на груше Яблоки, сливы меж тем каменистым кизилом алеют. 35 Так изучайте ж, когда и какие потребны приемы, О земледельцы! Плодов смягчайте грубость уходом. Земли пускай не лежат без дела: с Вакхом полезно Исмар сдружить, а Табурн одеть обширный в маслины. [204] Будь же со мной и моей начатой сопутствуй работе, 40 О украшенье, о часть моей величайшая славы, Ты, Меценат! Полети с парусами в открытое море! Нет, я все охватить не стремлюсь моими стихами, Нет, если даже я сто языков, сто уст возымел бы, Голос железный. [205] Скользи полосою прибрежною рядом, 45 Не отходя от земли. Тебя поэтической басней Не задержу, ни двусмыслием слов, ни приступом долгим. Те дерева, что привольно взросли на свету и просторе, Хоть и бесплодны, зато возвышаются бодры и крепки, Мощь им почва дает. Но если б такие деревья 50 Кто-нибудь стал прививать и доверил их вырытым ямам, Дикость пропала б у них и, чуя уход постоянный, Стали послушно б они подчиняться любому искусству. То же и с хилым ростком, взошедшим у самого корня, Будет, коль всю рассадить по пространству широкому поросль, 55 Здесь же глубокую тень материнские ветви бросают, Здесь не даст он плода, для завязей соков не хватит. Ежели, знай, принялось от семени дерево, будет Медленен рост его, тень оно даст лишь далеким потомкам. Будет и плод вырождаться, забыв о сочности прежней, 60 Будут и гроздья хиреть, незавидная птицам добыча. Стало быть, надобно труд прилагать к любому растенью, И к бороздам приучать, и ходить за каждым прилежно. Все же маслину от пня разводить, лозу же отводкой. Лучше, пафосский же мирт [206] от крепкой желательно ветки. 65 Лучше с корнями сажать орех крепкоствольный, и ясень Мощный, и с пышным венцом громадное древо Геракла. [207] Так же и дуб Отца Хаонийского; [208] стройная пальма Так же родится, и ель, — для грядущих кораблекрушений! Почку привить миндаля к земляничному дереву можно. 70 Яблоки сочные вдруг на бесплодном зреют платане, Бук — каштаны дает; на ясене диком белеет Грушевый цвет, и свинья под вязом желуди топчет. Способ же есть не один прививки отводов и почек: Можно в толще коры, в том месте, где почки выходят 75 И уже тонкую ткань прорывают, надрез неширокий Сделать в самом узле и дерева чуждого отпрыск В щелку вставить, уча с корой постепенно срастаться. Или ж стволы без сучков надсекают и клином глубоко В толщу проводят пути; потом черенок плодоносный 80 Вводят в надрез, и пройдет немного времени — мощно Тянет уже к небесам благодатное дерево ветви, Юной дивится листве и плодам на себе чужеродным. Помни при этом, что вид не один существует могучих Вязов, лотосов, ив иль идейских дерев, кипарисов. [209] 85 Также и жирных маслин имеются разные виды: Круглые, длинные есть и горькие — эти для масла. Те же в плодовых садах Алкиноя [210] известны различья Груш крустумийских, [211] и груш сирийских, и грузных волемов. Гроздья с деревьев у нас иные свисают, чем гроздья, 90 Что с метимнейской лозы собирает по осени Лесбос; Фасский есть виноград и белый мареотидский, — Первому лучше земля пожирней, второму — полегче; Псифия — лучший изюм для вина, лагеос — этот Пьется легко, но свяжет язык и в ноги ударит. 95 Как не прославить мне вас, скороспелый, красный, ретийский? Все-таки спора о них не веди с погребами Фалерна. Есть аминейский — дает он самые стойкие вина; Тмол уступает ему и царь винограда — фанейский. Мелкий аргосский еще, — ни один у него не оспорит 100 Ни многосочья его, ни способности выстоять годы. Нежный родосский, приличный богам и второй перемене, Не обойду и тебя, ни тебя, бумаст полногроздый! Но чтобы все их сорта перечислить и все их названья, Цифр не хватит, да их и подсчитывать незачем вовсе, 105 Ибо число их узнать — все равно, что песок по песчинкам Счесть, который Зефир подымает в пустыне Ливийской, Иль, когда Эвр на суда налегает, узнать попытаться, Сколько о берег крутой разбивается волн ионийских. Земли же производить не всякие всякое могут: 110 Ивы растут по рекам, по болотам илистым ольхи. На каменистых горах разрастается ясень бесплодный, Благоприятно для мирт побережье, открытые солнцу Любит холмы виноград, а тис — Аквилонову стужу. Ты посмотри, как в дальних краях земледел покоряет 115 Мир, — на арабов взгляни, на гелонов с расписанным телом, [212] Родина есть у дерев. Эбен лишь Индия знает, Ветви, которые жгут в курильницах, — только сабеи. Упоминать ли еще о бальзамных деревьях, точащих Смолы, иль о плодах зеленого вечно аканфа? 120 О эфиопских лесах, белеющих мягкою шерстью? [213] Иль как серийцы с листвы собирают тончайшую пряжу? [214] Что о лесах я скажу, где крайний предел Океана, В Индии, где никогда, взлетев, вершины древесной Не достигала стрела, откуда б ее ни пустили? 125 Люди, однако же, там ловки, как схватят колчаны! Мидия горький сок доставляет с устойчивым вкусом, — Плод благодатный, [215] и нет действительней помощи телу, Ежели чашу с питьем отравят мачехи злые, Всяческих трав намешав и к ним заклинаний добавив 130 Пагубных, — лучше ничем не выгонишь злостного яда. Дерево то велико и очень походит на лавры. Если б широко вокруг иной оно запах не лило, Счел бы за лавр; листвы никогда не сорвет с него ветер; Цвет его крепко сидит. Устраняют тем соком мидяне 135 Запах из уст и еще — стариковскую лечат одышку. Но ни индийцев земля, что всех богаче лесами, Ни в красоте своей Ганг, ни Герм, от золота мутный, [216] Все же с Италией пусть не спорят; ни Бактрия [217] с Индом Ни на песчаных степях приносящая ладан Панхайя [218] . 140 Пусть не вспахали быки, огонь выдыхая ноздрями, Эти места, и зубов тут не сеяно Гидры свирепой, [219] Дроты и копья мужей не всходили тут частою нивой, — Но, наливаясь, хлеба и Вакха массийская влага [220] Здесь изобильны, в полях и маслины, и скот в преизбытке. 145 Здесь и воинственный конь выходит на поле гордо. Белы твои, о Клитумн [221] , стада, постоянно омыты Влагой священной твоей, а бык, драгоценная жертва, Римским триумфам не раз до божьих сопутствовал храмов. [222] Здесь неизменно весна и лето во время любое, 150 Дважды приплод у отар, и дважды плоды на деревьях. Хищных тигров тут нет, ни львиного злого потомства, Здесь собирателей трав аконит [223] не обманет злосчастных, Нет и чешуйчатых змей, огромные кольца влачащих И, проползая тайком, вращающих тело спиралью. 155 Столько отменных прибавь городов и труд созиданья, Столько по скалам крутым твердынь, людьми возведенных, Столько под скалами рек, обтекающих древние стены! Море напомню ли, к ней подступившее справа и слева? Множество разных озер; напомню ли Ларий обширный 160 Или тебя, о Бенак, как море, вздымающий волны? [224] Упомяну ли еще о портах и молах Лукрина Или о море, что, вдаль плотиной отогнано мощной, В негодованье шумит и у гавани Юлия ропщет, А закипевший Тиррен мешается с влагой Аверна? [225] 165 Не у нее ли ручьи серебра и залежи меди В недрах, течет не она ль изобильно золотом чистым? Крепких она и мужей, сабинских потомков и марсов, И лигурийцев, трудом закаленных, и с копьями вольсков [226] Родина, Дециев всех и Мариев, сильных Камиллов, 170 И Сципионов, столпов войны, [227] и твоя, достославный Цезарь, который теперь победительно в Азии дальней Индов, робких на брань, от римских твердынь отвращает. [228] Здравствуй, Сатурна земля, [229] великая мать урожаев! Мать и мужей! Для тебя в искусство славное древних 175 Ныне вхожу, приоткрыть святые пытаясь истоки. В римских петь городах я буду аскрейскую песню. [230] Свойства земли изложу, — какое в какой плодородье, Цвет опишу, и к чему различные почвы пригодней. Первым делом: земля неудобная, горки скупые, 180 Где и суглинок залег, и камни на поле кустистом, — Те для Палладиных рощ хороши, для живучей маслины. Признак тому, что растет маслина и дикая там же И покрывает своей опадающей ягодой землю. Если же почва жирна и смягчающей влагой богата, 185 Если на почве сырой трава вырастает обильно, Как наблюдаем подчас среди гор в углубленной долине, Ибо туда от высот скалистых льются потоки, Ил благотворный неся; если поле открыто на Австры, Ежели папоротник питает, плугам ненавистный, — 190 Значит, с годами оно тебе вырастит мощные лозы. Много получишь вина; принесут в изобилии гроздья Сок, который потом золотой возливаем мы чашей, — Жирный тирренец меж тем на кости слоновой играет У алтаря, и несут на блюдах дымящийся потрох. [231] 195 Если же крупный скот и телят разводить ты захочешь, Или ягнят, или коз, грозу насаждений, то лучше Перебирайся в леса, подальше, к равнинам Тарента [232] Злачным, как те, что теперь утрачены Мантуей бедной, Где в камышах на реке лебединые плещутся стаи. 200 Много там чистых ручьев, и пастбищ для стада достанет. Сколько за день травы скотина твоя нащипала, Столько в недолгую ночь возместят прохладные росы. Черного цвета земля жирна и плугу послушна, Рыхлая (этого мы достигаем, ее обработав), 205 Лучше всего для хлебов; не видали, чтоб с поля иного Столько к дому возов на неспешных волах возвращалось. Ежели где-нибудь лес сведет в нетерпении пахарь, Рощи, что столько годов бесполезными были, повалит, Ежели древние он с корнями вырвет жилища 210 Птиц и те в высоту устремятся, гнезда покинув, Новая эта земля заблещет под тяжестью плуга! А худосочный песок с камнями, на поле наклонном, Разве лишь пчел угостит розмарином да скромной лавандой. Пористый туф, говорят, и хелидрой [233] изъеденный черной 215 Мел, — обиталище змей, никакая им местность иная Пищи приятней не даст и подземных удобней извилин. Почва, с которой туман испаряется дымкой летучей, Та, что, влагу, испив, с охотой обратно выводит И постоянно, весь год, зеленеет свежей травою 220 И не язвит сошника солонистою едкою порчей, — Вязы тебе оплетет благородной лозой виноградной, Много маслин принесет — увидишь по опыту, — эта И хороша для скота, и выгнутый лемех приемлет. Пашет такие поля богатая Капуя [234] , берег 225 Возле Везувия, где немилостив Кланий к Ацеррам. [235] Ныне скажу, как узнать любую почву ты сможешь. Почва рыхла иль чрезмерно плотна, сначала исследуй, Ибо одна для хлебов подходяща, другая — для Вакха: Та, что плотней, Церере мила, полегче — Лиэю. 230 Высмотришь место сперва, потом прикажешь глубокий Вырыть колодезь и весь засыпать доверху снова Той же землей, и ее притопчешь крепко ногами. Если не хватит земли, — легка, скотине и лозам Больше подходит она; откажется ж если вместиться, 235 Ежели выше краев над полной подымется ямой, — Почва плотна; упористых глыб, тяжелых и жирных, Жди и землю взрезай на волах молодых и могучих. Почва соленая есть, ее называем мы «горькой». Хлеб не родится на ней, ибо вспашка ее не смягчает. 240 Не сбережет ни качеств лозы, ни названья плодовых. Вот как ее распознать: плетенья тугого корзину Или от жома достань цедилку с задымленной кровли, Землю соленую в них родниковой пресной водою Ты замешай, и вода с трудом просочится оттуда, 245 Вскоре, как быть и должно, закапают крупные капли. Вкус указание даст очевидное, привкусом горьким Жалостно рот искривив любого, кто пробовать станет. Почву жирную мы, наконец, и таким отличаем Способом: если в руках ее мять, не становится пылью, 250 Но наподобье смолы прилипает, клейкая, к пальцам. Влажная почва растит высоченные стебли — чрезмерно, Значит, богата она. Земли нам столь пышной не надо, — Пусть такая земля не вредит неокрепшим колосьям. Тяжесть и легкость свою безмолвно земля обнаружит 255 Весом; легко и на глаз угадать, черноземна ли почва Или же нет. А мороз окаянный предвидеть заране — Трудно: ели одни да еще вредоносные тисы [236] Могут нам дать иногда указанья да плющ темнолистый. Все во вниманье приняв, позаботься землю пораньше 260 Выжечь, рядами канав изрезать покатые склоны; Глыбы земли отвалив, Аквилону их надо подставить, Раньше чем станешь сажать благодатные лозы. Всех лучше — С рыхлою почвой поля; на пользу им изморозь, ветер И здоровяк земледел, перепахивать землю охочий. 265 Те из хозяев, кому не чужда никакая забота, Место сначала найдут подходящее и заготовят Саженцы, после же их по порядку рассаживать будут, Чтоб не узнали они, что мать у детей подменили. Боле того, на коре отмечают и сторону света, 270 Чтобы стояли они, как прежде, бок подставляя Австру со зноем его или к северу тыл обращали: Надобно всё сохранить — так прежние важны привычки. Раньше узнай, где лозы сажать, по склонам ли горным Иль на равнине. Разбив на участки тучное поле, — 275 Тесно сажай: в тесноте не ленивей лоза плодоносит. Если ж на склоне горы у тебя расположен участок, Можешь ряды выверять не так уже строго, но все же Свой виноградник сперва поровнее разбей на квадраты. Так на войне легион, растянувшись, строит когорты, 280 И на открытой стоит равнине пешее войско, В строгих и ровных рядах, и широкое зыблется поле Медью горящей, но бой пока не завязан, и бродит Марс между вражеских войск, еще не принявший решенья. Все пусть равным числом дорожек измерено будет 285 Не для того, чтобы вид утешал лишь праздную прихоть, Но потому, что земля не даст иначе всем равной Силы, и отпрыски лоз протянуться не смогут в пространство, Может быть, как глубоко сажаются лозы, ты спросишь? Я бы решился лозу борозде неглубокой доверить. 290 Глубже намного сажать деревья следует в землю, Эскул прежде всего, который настолько вершиной Тянется в ясный эфир, насколько в Тартар корнями. И никогда-то его ни стужи, ни ветры, ни ливни Не сокрушат, — стоит недвижим; он много потомков 295 И поколений навек проводил, победив долголетьем, Вширь туда и сюда простерев могучие ветви, Сам над собой на руках он огромную тень свою держит. Так же пускай на закат у тебя не глядит виноградник. Да не сажай между лоз ореха; верхних побегов 300 Не обрывай, черенков у деревьев не сламывай сверху, — Дерево дружно с землей. Ножом притупившимся бойся Ранить росток. Не сажай между лозами дикой маслины: Неосторожный пастух нередко искру роняет — И потаенный огонь, под жирною скрытый корою, 305 Ствол забирает, потом, в листву перекинувшись, громкий Треск в высоте издает и, набег по ветвям продолжая, Победоносный, уже над вершинной листвой торжествует. Рощу он пламенем всю охватил, над нею вздымает Черную к небу, клубясь смолянистою копотью, тучу — 310 А особливо, когда на деревья вдобавок нагрянет Буря, и ветер, несясь, перекидывать станет пожары. Лозы хиреют тогда с корневищем своим сокрушенным И не подымутся вновь, зеленея роскошной листвою. Выжить одной лишь дано горьколистной меж ними маслине. 315 Пусть не внушает тебе какой-нибудь умный советчик, Чтобы ты землю копал под холодным дыханьем Борея. Почву зима леденит и сжимает, корням при посадке, Слипшимся между собой, в глубину проникать не давая. Лучше сажать виноград, лишь только весною румяной 320 Белая птица к нам прилетит, ненавистная змеям, Иль как придут холода, но пока еще знойное солнце Не донеслось на конях до зимы, а уж лето проходит. Благоприятна весна и лесам, и рощам кудрявым, Земли взбухают весной и просят семян детородных, 325 Тут всемогущий Отец Эфир, изобильный дождями, Недра супруги своей осчастливив любовью, великий, С телом великим ее сопряжен, все живое питает. Чащи глухие лесов звенят голосами пернатых; Снова в положенный срок Венеру чувствует стадо; 330 Нива родит и растит. С дыханием теплым Зефира Лоно раскрыли поля. Избыточна нежная влага. Новому солнцу ростки уже не страшатся спокойно Ввериться, и виноград не боится, что Австры задуют Или что с неба нашлют Аквилоны могучие ливень. 335 Гонит он почки свои, всю сразу листву распуская. Быть лишь такими могли недавно возникшего мира Дни, не могло быть иной, столь устойчивой ясной погоды. Верится мне, что была лишь весна, весну неизменно Праздновал мир, и весь год лишь кроткие веяли Эвры 340 Вплоть до поры, когда свет увидела тварь и железный Род людской из земли впервые голову поднял, Хищные звери в лесах показались и звезды на небе. И не могли бы стерпеть испытаний подобных растенья, Если б такой перерыв между зноем и стужей покоя 345 Не приносил, и земля не знала бы милости неба. Вот что еще: какие б кусты на полях ни сажал ты, Больше навоза клади да прикрой хорошенько землею, Пористых сверху камней наложи да немытых ракушек, — Воды меж них протекут и воздушные струйки проникнут. 350 Лучше тогда насажденья взойдут. Иной из хозяев Груду навалит камней, а иной тяжелой плитою Землю придавит, ища от стремительных ливней защиты, Также от знойного Пса, калящего яростно почву. Порассадив черенки, окучивать надобно лозы, 355 Чаще у самых корней мотыгой взмахивать крепкой Иль, налегая на плуг, разрыхлять между лозами землю, А иногда и упорных волов проводить в междурядьях. Тут припаси камыши, из ободранных веток подпорки; Колышков вязовых впрок наготовь и рогаток-двурожек, 360 Чтоб, опираясь на них, научились выдерживать лозы Ветра налеты и вверх по лесенке сучьев взбирались. Нежной покамест листвой зеленеет младенческий возраст, Юную надо щадить. Пока жизнерадостно к небу Веточки тянет она и, свободная, в воздух стремится, 365 Листьев касаться серпом не следует острым, а нужно Только рукой обрывать, — однако же часть оставляя. А как начнут обнимать, понемногу окрепнув корнями, Вязы, срезай им излишек волос, укорачивай руки. Раньше им боязен серп, теперь же властью суровой 370 Смело воздействуй на них и сдерживай рост их чрезмерный. Надо ограду сплести, не пускать в виноградник скотину, Зелень пока молода и бедствий еще не знавала. Лозам, кроме зимы непогожей и жгучего лета, Тур лесной и коза, охочая к ним особливо, 375 Пагубны; часто овца и корова их жадная щиплет. Даже от холода зим в оковах белых мороза Или от летней жары, гнетущей голые скалы, Меньше беды, чем от стад, что зубом своим ядовитым Шрам оставляют на них — прокушенных стволиков метку. 380 Козья вина такова, что у всех алтарей убивают Вакху козла и ведут на просцении древние игры. [237] Вот почему в старину порешили внуки Тесея [238] Сельским талантам вручать награды, — с тех пор они стали Пить, веселиться в лугах, на мехе намасленном прыгать. 385 У авзонийских селян [239] — троянских выходцев — тоже Игры ведут, с неискусным стихом и несдержанным смехом, Страшные хари надев из долбленой коры, призывают, Вакх, тебя и поют, подвесив к ветви сосновой Изображенья твои, чтобы их покачивал ветер. [240] 390 После того изобильно лоза, возмужав, плодоносит. В лоне глубоких долин — виноград и в рощах нагорных, Всюду, куда божество обратило свой лик величавый. Будем же Вакху почет и мы воздавать по обряду Песнями наших отцов, подносить плоды и печенье. 395 Пусть приведенный за рог козел предстанет священный, Потрох будем потом на ореховом вертеле жарить. При разведении лоз и другой немало заботы; Не исчерпаешь ее! В винограднике следует землю Трижды-четырежды в год разрыхлять и комья мотыгой, 400 Зубьями книзу, дробить постоянно; кусты от излишней Освобождать листвы. По кругу идет земледельца Труд, вращается год по своим же следам прошлогодним. В дни, когда виноград потерял уже поздние листья И украшенье лесов снесено Аквилоном холодным, 405 Дельный заботы свои уж на будущий год простирает Сельский хозяин: кривым сатурновым зубом [241] останки Он дочищает лозы, стрижет и подрезкой образит. Первым землю копай; свози и сжигай, что обрезал, Первым, и первым спеши запасти подпорки и колья. 410 Самым последним сбирай. Два раза лозу затеняют Листья, два раза трава грозит заглушить насажденья. С этим борьба не легка. Восхваляй обширные земли, — Над небольшою трудись. Чтобы лозы подвязывать, надо Веток терновых в лесу понарезать, набрать очерету 415 По берегам, не забыть при этом и вербу простую. Вот привязали лозу, вот серп от листвы отдыхает, И виноградарь поет, дойдя до последнего ряда. Все ж надо землю еще шевелить, в порошок превращая, И хоть созрел виноград, Юпитера все же страшиться. 420 Наоборот, для маслин обработки не надо, маслины Не ожидают серпа, не требуют цепкой мотыги. Лишь укрепятся в земле и ко всяким ветрам приобыкнут, Выделит почва сама, коль вскрыть ее загнутым зубом, Влаги им вдоволь. Вспаши — и обильные даст урожаи. 425 Стоит трудиться над ней, многоплодной оливою мира! Что до плодовых дерев, то, ствол почувствовав крепким, В силу войдя, они сами собой подымаются быстро, К небу стремясь, — никакой им помощи нашей не надо. Да и в лесу дерева увешаны густо плодами; 430 Каждый пернатых приют краснеет от ягод кровавых. Щиплет скотина китис. На хвойных смолу добывают, Ею ночные огни питаются, свет разливая. Так сомневаться ль еще в благородном труде плодоводства? Но о больших деревах не довольно ли? Ветлы и дроки 435 Скромные корм скоту и тень пастухам доставляют, Эти идут на плетни, те сок накопляют для меда. Видеть отрадно Китор [242] , волнуемый рощами буксов, Нарика [243] бор смоляной; просторы нам видеть отрадно, Что не знавали мотыг, никаких забот человека. 440 Хоть не приносят плодов нагорные пущи Кавказа, Где их неистовый Эвр и треплет, и, вырвав, уносит, Разного много дают: немало полезного леса, Для мореходов — сосну, для стройки — кедр с кипарисом, Спицы обычных колес и круги для сельских повозок. 445 Рубят из тех же дерев кузова кораблей крутобоких. Вязы богаты листвой, а прутьями гибкими — ветлы; Древки мирта дает и кизил, с оружием дружный. Тисы гнут, чтобы их превращать в итурейские луки; [244] Легкая липа и букс, на станке обработаны, форму 450 Могут любую принять, — их острым долбят железом. Легкая также ольха по бушующим плавает водам, Спущена в Пад; рои скрывают пчелы по дуплам Иль в пустоте под корой загнившего дерева прячут. Что же нам Вакха дары принесли, чтобы тем же их вспомнить? 455 Вакх и причиной бывал преступлений различных: он смертью Буйных кентавров смирил — и Рета, и Фола; тогда же Пал и Гилей, что лапифам грозил кратером огромным. [245] Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали! — Жители сел. Сама, вдалеке от военных усобиц, 460 Им справедливо земля доставляет нетрудную пищу. Пусть из кичливых сеней высокого дома не хлынет К ним в покои волна желателей доброго утра, [246] И не дивятся они дверям в черепаховых вставках, Золотом тканных одежд, эфирейской бронзы не жаждут; [247] 465 Пусть их белая шерсть ассирийским не крашена ядом, [248] Пусть не портят они оливковых масел корицей, [249] — Верен зато их покой, их жизнь простая надежна. Всем-то богата она! У них и досуг и приволье, Гроты, озер полнота и прохлада Темпейской долины, [250] 470 В поле мычанье коров, под деревьями сладкая дрема, — Все это есть. Там и рощи в горах, и логи со зверем; Трудолюбивая там молодежь, довольная малым; Вера в богов и к отцам уваженье. Меж них Справедливость, Прочь с земли уходя, оставила след свой последний. 475 Но для себя я о главном прошу: пусть милые Музы, Коим священно служу, великой исполнен любовью, Примут меня и пути мне покажут небесных созвездий, Муку луны изъяснят и всякие солнца затменья. Землетрясенья отколь; отчего вздымается море, 480 После ж, плотины прорвав и назад отступив, опадает; И в океан почему погрузиться торопится солнце Зимнее; что для ночей замедленных встало препоной. [251] Пусть этих разных сторон природы ныне коснуться Мне воспрепятствует кровь, уже мое сердце не грея, — 485 Лишь бы и впредь любить мне поля, где льются потоки, Да и прожить бы всю жизнь по-сельски, не зная о славе, Там, где Сперхий, Тайгет, [252] где лакедемонские девы Вакха славят! О, кто б перенес меня к свежим долинам Гема и приосенил ветвей пространною тенью! 490 Счастливы те, кто вещей познать сумел основы, [253] Те, кто всяческий страх и Рок, непреклонный к моленьям, Смело повергли к ногам, и жадного шум Ахеронта. Но осчастливлен и тот, кому сельские боги знакомы, — Пан, и отец Сильван, и нимфы, юные сестры. 495 Фасци [254] — народная честь — и царский его не волнует Пурпур, или раздор, друг на друга бросающий братьев; Или же дак [255] , что движется вниз, от союзника Истра; Рима дела и падения царств его не тревожат. Ни неимущих жалеть, ни завидовать счастью имущих 500 Здесь он не будет. Плоды собирает он, дар доброхотный Нив и ветвей; он чужд законов железных; безумный Форум [256] ему незнаком, он архивов народных не видит. Тот веслом шевелит ненадежное море, а этот Меч обнажает в бою иль к царям проникает в чертоги, 505 Третий крушит города и дома их несчастные, лишь бы Из драгоценности пить и спать на сарранском багрянце. [257] Прячет богатства иной, лежит на закопанном кладе; Этот в восторге застыл перед рострами [258] ; этот пленился Плеском скамей, где и плебс, отцы, в изумленье разинут 510 Рот; [259] приятно другим, облившись братскою кровью, Милого дома порог сменить на глухое изгнанье, Родины новой искать, где солнце иное сияет. А земледелец вспахал кривым свою землю оралом, — Вот и работы на год! Он краю родному опора, 515 Скромным пенатам своим, заслужённым волам и коровам. Не отдохнешь, если год плодов еще не дал обильных, Иль прибавленья скоту, иль снопов из Церериных злаков, Не отягчил урожаем борозд и амбаров не ломит. Скоро зима. По дворам сикионские ягоды [260] давят. 520 Весело свиньи бредут от дубов. В лесу — земляничник. Разные осень плоды роняет с ветвей. На высоких, Солнцу открытых местах виноград припекается сладкий. Милые льнут между тем к отцовским объятиям дети. Дом целомудренно чист. Молоком нагруженное, туго 525 Вымя коровье. Козлы, на злачной сойдясь луговине, Сытые, друг против друга стоят и рогами дерутся. В праздничный день селянин отдыхает, в траве развалившись, — Посередине костер, до краев наполняются чаши. Он, возливая, тебя, о Леней, призывает. На вязе 530 Вешают тут же мишень, пастухи в нее дротики мечут. Для деревенской борьбы обнажается грубое тело. Древние жизнью такой сабиняне жили когда-то, Так же с братом и Рем. И стала Этрурия мощной. Стал через это и Рим всего прекраснее в мире, — 535 Семь своих он твердынь [261] крепостной опоясал стеною. Раньше, чем был у царя Диктейского скипетр, [262] и раньше, Чем нечестивый стал род быков для пиров своих резать, [263] Жил Сатурн золотой на земле подобною жизнью. И не слыхали тогда, чтобы труб надувались гортани, 540 Чтобы ковались мечи, на кремневых гремя наковальнях. Но уж немалую часть огромной прошли мы равнины, — Время ремни развязать у коней на дымящихся выях.

 

Книга третья

Также и вас воспоем, великая Палес [264] и славный Пастырь Амфризский, [265] и вас, леса и потоки Ликея! Всё остальное, что ум пленило бы песнями праздный. Всё — достоянье толпы: жестокого кто Эврисфея, 5 Кто и Бузирида жертв ненавистного ныне не знает? [266] Кем не воспет был юноша Гилл или Делос Латонин? [267] Гипподамия, Пелоп, с плечом из кости слоновой [268] Конник лихой? Неторным путем я пойду и, быть может, Ввысь подымусь и людские уста облечу, торжествуя! [269] 10 Первым на родину я — лишь бы жизни достало! — с собою Милых мне Муз приведу, возвратясь с Аонийской вершины. [270] Первый тебе принесу идумейские [271] , Мантуя, пальмы; Там на зеленом лугу из мрамора храм я воздвигну Возле воды, где, лениво виясь, блуждает широкий 15 Минций [272] , прибрежья свои тростником скрывающий мягким. Цезарь будет стоять в середине хозяином храма. [273] В тирский багрец облачен, я сам в честь его триумфально Сто погоню вдоль реки колесниц, четверней запряженных! Греция вся, покинув Алфей и рощи Малорка, 20 Будет ремнем боевым и ристаньем коней состязаться. [274] Я между тем, увенчав чело свое ветвью оливы, Буду дары приносить. Мне заране отрадно: ко храму Шествие я предвожу, быков убиение вижу, Сцену, где вертится пол с кулисами, где перед действом 25 Пурпурный занавес вверх британнами ткаными вздернут. [275] Изображу на дверях — из золота с костью слоновой — Бой гангаридов, доспех победителя в битвах, Квирина; [276] Также кипящий войной покажу я широко текущий Нил [277] и медь кораблей, из которой воздвиглись колонны; 30 Азии грады явлю покоренные, участь Нифата; [278] Парфов, что будто бегут, обернувшись же, стрелы пускают; Два у различных врагов врукопашную взятых трофея, Две на двух берегах одержанных сразу победы; В камне паросском резец, как живые, покажет и лица: 35 Ветвь Ассарака, семью, чей род Юпитером начат, Вас, родитель наш Трос, и Кинфий, Трои создатель! [279] Зависть злосчастная там устрашится фурий и строгих Струй Коцита [280] и змей ужасающих вкруг Иксиона, Свивших его с колесом, и неодолимого камня. [281] 40 Нет, за дриадами вслед — к лесам, к нетронутым рощам! Ты, Меценат, повелел нелегкое выполнить дело. Ум не зачнет без тебя ничего, что высоко. Рассей же Леность мою! Киферон громогласно нас призывает. Кличут тайгетские псы, Эпидавр, коней укротитель, [282] — 45 И не умолкнет их зов, повторяемый отгулом горным. Вскоре, однако, начну и горячие славить сраженья Цезаря, имя его пронесу через столькие годы, Сколькими сам отделен от рожденья Тифонова Цезарь. [283] Если кто-либо, пленен олимпийской победною ветвью, 50 Станет коней разводить иль волов для плуга, пусть ищет Маток прежде всего. Наружность у лучшей коровы Грозная; и голова должна быть огромной, и шея — Мощной; до самых колен свисает кожа подбрудка. Бок чем длинней у нее, тем лучше корова; все крупно 55 В ней, и нога; рога же изогнуты, уши мохнаты, В белых пежинах я предпочел бы корову, такую, Чтобы терпеть не желала ярма и рогом грозила, Мордою схожа была с быком, держалась бы прямо И, как пойдет, следы концом хвоста заметала. 60 Срок Луцине служить и вступать своевременно в браки Тянется до десяти, начавшись по пятому году, — Возраст иной для отёлов негож, ненадежен для плуга. В этот, стало быть, срок, пока молодо стадо и бодро, Пустишь быков. Скотину знакомь с Венерой весною 65 Ранней, кровь обновляй, молодых примешивай к старым. Лучшие самые дни убегают для смертных несчастных Ранее всех; подойдут болезни и грустная старость, Скорби, — а там унесет безжалостной смерти немилость, В стаде найдутся всегда, каких заменить ты захочешь. 70 Будешь их смело сменять. Чтобы впредь не жалеть о потерях Исподволь заготовляй пополненье для старого стада. Что до коней, то подбор и у них производится так же. Тех, кого ты взрастить пожелал в надежде на племя, С самых младенческих дней окружи особливой заботой. 75 Прежде всего, на лугу племенных кровей жеребенок Шествует выше других и мягко ноги сгибает. Первым бежит по дороге, в поток бросается бурный И не боится шаги мосту неизвестному вверить. Шумов пустых не пугается он; горда его шея, 80 Морда — точеная, круп налитой, и подтянуто брюхо. Великолепная грудь мускулиста. Всех благородней Серая масть иль гнедая; никто не отдаст предпочтенья Белой иль сивой. Едва прогремит издалёка оружье, Конь уже рвется вперед, трепещет, ушами поводит, 85 Ржет и, наполнясь огнем, ноздрями его выдыхает. Грива густа; коль тряхнет, на плечо она падает вправо. А между ребер — хребта ложбина глубокая. Оземь Бьет он ногой, и звенит роговиной тяжелой копыто. Был по преданью таким, амиклейцем смирённый Поллуксом, [284] 90 Киллар [285] , также и те, что воспеты поэтами греков: Марсовых пара коней и великого выезд Ахилла. [286] Да и Сатурн, что спешил по конской шее рассыпать Гриву, завидев жену, и, бегством поспешным спасаясь, Зычным ржаньем своим огласил Пелиона высоты. [287] 95 Если болезнь изнурила коня иль от старости стал он Слаб, то его удали; не щади этот возраст постыдный. Старый, холоден он к Венере и неблагодарный Труд понапрасну вершит, а коль дело доходит до схватки, Словно в соломе пожар, который велик, но бессилен, 100 Тщетно ярится. Смотри особливо на нрав, и на возраст, И на повадки коня, и на родословную тоже; Как переносит позор, наблюдай, как пальмой гордится. Или не видел ты? — вот безудержно кони лихие Мчатся вскачь, и вослед из затворов гремят колесницы. [288] 105 Напряжены упованья возниц, и бьющийся в жилах Страх их выпил сердца, но ликуют они, изгибают Бич и вожжи, клонясь, отдают, и ось, разогревшись, Их, пригнувшихся, мчит, а порой вознесенных высоко; Что-то их гонит вперед — и несутся в пустое пространство. 110 Не отдохнуть ни на миг. Песок лишь взвивается желтый. Мочит их пена, кропит дыханье несущихся сзади. Это ль не жажда хвалы, не страсть к одержанью победы! Первым посмел четверню в колесницу впрячь Эрихтоний [289] И победителем встать во весь рост на быстрых колесах. 115 Повод и кругом езда — от пелефронийцев лапифов, [290] И на коня, и с коня научивших наездника прыгать В вооруженье, сгибать непокорные конские ноги. Оба искусства трудны. Коневоды всегда молодого Ищут коня, что нравом горяч и бегает быстро, — 120 Пусть другой и гнался за врагом, обратившимся в бегство, Родиной пусть он Эпир называл и микенскую крепость, Племя ж свое по прямой выводил из Нептунова рода. [291] Если исполнено все, как срок настанет, заботы Надо направить на то, чтоб от жира тугим становился 125 Тот, кто избран вождем и общим назначен супругом, — Свежей травы нарезать и водой ключевой обеспечить, Также мукой, чтобы смог он труд свой выполнить сладкий И чтобы голод отцов не сказался на хилом потомстве. А кобылиц между тем худобой истощают нарочно, 130 Только лишь явится пыл и к первому совокупленью Их устремит: им листвы не дают, от фонтанов отводят. Часто их бегом еще растрясают, томят их на солнце В зной, когда молотьба, и стоит над током тяжелый Стон, и Зефир, налетев, пустую взвивает мякину. 135 Так поступают, чтоб жир не закрыл чересчур изобильный Их детородных полей, не забухли бы борозды праздно, Но чтоб ловили жадней и глубже внедряли Венеру. Вот и на убыль опять об отцах забота, на прибыль — О матерях. Как срок подойдет, жеребые бродят, 140 Пусть никто им тянуть не позволит тяжелых повозок, Или дороги прыжком перемахивать, или по лугу Быстрым галопом бежать, иль в быстром плавать потоке. Пусть их привольно пасут на просторе, вдоль полноводных Рек, где по берегу мох и самые злачные травы, 145 Где им в пещерах приют, и тень под утесом прохладна, Возле Силарских лесов и Альбурна, [292] где падубов рощи, Есть — и много его — насекомое с римским названьем «Азилус» — греки его называют по-своему «ойстрон». Жалит и резко жужжит; испуганный гудом, по лесу 150 Весь разбегается скот, оглашая неистовым ревом Небо, и лес всполошив, и русло сухое Танагра [293] . В гневе ужасном своем применила когда-то Юнона, Вздумав телицу сгубить Инахову, [294] чудище это. Вот и его берегись — к полудню свирепее жалит — 155 И от покрытых коров отгоняй; паси же скотину, Только лишь солнце взойдет или ночь приведут нам созвездья. А как отелятся, вся на телят переходит забота. Прежде всего выжигают тавро с названием рода. Обозначают, каких на племя оставить желают 160 И для святых алтарей, каких — перепахивать землю Иль на целинной земле крутые отваливать глыбы. Весь остальной молодняк на лугах пасется со стадом. Тех, кого приучить к полевым захочешь работам, Сызмала ты упражняй, настойчиво их приручая, 165 Нрав доколь у юнцов податлив и возраст подвижен. Раньше из тонких лозин сплетенный круг им на шею Вешай. Потом, когда их свободная шея привыкнет К рабству, им надевай хомуты из веревок, попарно Соединяй и ходить приучай одинаковым шагом. 170 Пусть до срока они лишь порожние тянут повозки И оставляют следы лишь на самой поверхности пыльной. Пусть лишь потом заскрипит под грузом тяжелым телега С буковой осью, таща вдобавок и медное дышло. Для молодежи, еще не приученной, надо не только 175 И луговой, и болотной травы приносить, и шершавых Листьев ветлы, но и злаков с полей. Отелившись, коровы Впредь наполнять молоком белоснежным не станут подойник, Новорождённым отдав целиком свое сладкое вымя. Если ж тебя привлекает война и жизнь строевая, 180 Или ты хочешь скользить колесом по Алфею у Пизы [295] , Иль колесницы полет стремить у Юпитера в рощах, [296] Первое дело — чтоб конь приучился к оружью и духу Воинских схваток, привык и к трубному звуку, и к стону Тяжеловесных колес, и к бряцанью удил на конюшне. 185 Чтобы все больше потом похвалам воспитателя нежным Был бы он рад, чтобы тот его хлопал ладонью по шее. Должен он это постичь, едва от сосцов материнских Отнят. Пусть морду он сам в недоуздок мягкий просунет, — Слабый, дрожащий еще, своих еще лет не сознавший. 190 Но как три года пройдет, тогда, по четвертому году, Пусть он выделывать «круг» начинает и сдержанным шагом Оземь звенеть и одну за другой вымахивать ноги. Пусть это будет — как труд; пусть ветры на спор вызывает И, по равнине летя на просторе, не сдержан вожжами, 195 Запечатляет следы на поверхности глади песчаной. Крепкий так Аквилон налетает от Гиперборейских Стран [297] и скифские к нам непогоды несет и сухие Тучи, — нивы тогда волнами идут под дыханьем Легким его, и шумят высокие леса вершины, 200 И широко в берега прибой ударяет вспененный, Мчится он, бегом своим и поля и моря подметая. Так подготовленный конь среди мет на ристаньях элейских, [298] Взмыленный, будет из губ выпускать кровавую пену, Выю под иго склонив, боевую возить колесницу. 205 Ежели конь укрощен, позволяй, чтоб от сытого корма В весе он стал прибавлять. Строптивым норов бывает Неукрощенных коней. Смиришь его будто, — не хочет Хлесткой плети терпеть, удилам подчиняться железным. Способ их мощь укреплять наилучший, однако, — Венеру 210 Вовсе от них отстранять, чтобы их не язвило желанье, Предпочитает ли кто коров иль коней разведенье. С этой целью быков уводят подальше, пастись их Там оставляют одних, за горой иль рекою глубокой; Или, в хлеву заперев, у наполненных держат кормушек, 215 Ибо их силы сосет постепенно, сжигает их видом Самка и им не дает о лугах вспоминать и о рощах. Сладки красоты ее, они заставляют нередко Двух горделивых быков друг с другом рогами сражаться. В Сильском обширном лесу [299] пасется красивая телка, 220 А в отдаленье меж тем с великой сражаются силой, Ранят друг друга быки, обливаются черною кровью, Рог вонзить норовят, бодают друг друга с протяжным Ревом; гудят им в ответ леса на высоком Олимпе. В хлеве одном теперь им не быть: побежденный соперник 225 Прочь уходит, живет неведомо где одиноко. Стонет, свой помня позор, победителя помня удары Гордого, — и что любовь утратил свою без отмщенья, И, оглянувшись на хлев, родное селенье покинул. С тщаньем сугубым теперь упражняет он силы, меж твердых 230 Скал всю ночь он лежит, простерт на непостланном ложе. Только колючей листвой питаясь да острой осокой. Он испытует себя и гневу рога свои учит. Он на стволы нападает дубов, ударяется в ветер Лбом и взрывает песок, и взвивает, к битве готовясь. [300] 235 После же, восстановив свою мощь, вновь силы набравшись, Двигает рать, на врага, уже все позабывшего, мчится, — Словно волна: далеко забелеется в море открытом, И, удлинясь, свой пенит хребет, и потом, закрутившись, Страшно гремит между скал, и, бросившись, рушится шумно, 240 Величиною с утес; и даже глубинные воды В крутнях кипят, и со дна песок подымается черный. Так-то всяческий род на земле, и люди, и звери, И обитатели вод, и скотина, и пестрые птицы В буйство впадают и в жар: вся тварь одинаково любит. 245 Львица, о львятах забыв, не станет иною порою В бешенстве лютом бродить по равнине; медведь косолапый Так не звереет в лесу и бед не творит без разбору, Сколько тогда; грозны кабаны, и тигры опасны. Горе! Плохо тогда заблудиться в пустыне Ливийской! 250 Разве ты не видал, как дрожат, напрягая все тело, Кони, едва лишь до них донесется знакомый им запах? Нет, тогда ни вожжам человека, ни плети жестокой, Ни пропастям, ни скалам, ни встречным не удержать их Рекам, крутящим в волнах каменья горных обвалов. 255 Так же свирепствует вепрь сабинский, точит он бивни, Оземь копытцами бьет и боком о дерево трется, С той и с другой стороны приучает плечи к увечьям. А человек молодой, у которого в жилах струится Пламя жестокой любви? В час поздний, в темень ночную, 260 В самую бурю плывет возмущенной пучиной. Грохочет Неба огромная дверь. Гудят, разбиваясь о скалы, Воды, и тщетно его родители бедные кличут И злополучно вослед погибнуть готовая дева. [301] А не покорны ль любви пестрошерстые Вакховы рыси? [302] 265 Волки свирепые? Псы? Даже смирные нравом олени Битвы ведут. Но неистовей всех ярятся кобылы. Пыл тот сама в них Венера влила, когда челюстями Тех потнийских квадриг было сжевано Главково тело. [303] Властно их гонит любовь за Гаргар и за Асканий [304] 270 Гулкий; взбегают они вскачь на гору, переплывают Реки, едва лишь огонь разогреет их жадные недра, — Больше весной, ибо жар о весне возвращается в кости. Грудью встречают Зефир и стоят на утесах высоких, Ветром летучим полны, — и часто вовсе без мужа 275 Плод зарождается в них от ветра — вымолвить дивно! Тут по утесам они, по скалам, по глубоким долинам Порознь бегут — нет, Эвр, не к тебе, не в пределы Востока, Мчатся туда, где Кавр [305] и Борей, где темнейший родится Австр, где он небеса омрачает стужей дождливой. 280 Тут-то тягучий течет, называемый меж пастухами Верным названьем его, «гиппоман», из кобыльей утробы, — Мачехи злые тот сок испокон веков собирали, Всяческих трав добавляли к нему и слов не безвредных. Так, — но бежит между тем, бежит невозвратное время, 285 Я же во власти любви по частностям всяким блуждаю. Полно — о крупном скоте; еще остается забота — Про руноносных овец рассказать и коз длинношерстых. Вот над чем, селянин, потрудись и жди себе чести! Не сомневаюсь я в том, как трудно все это словами 290 Преодолеть и почтенность придать невысоким предметам. Но увлекает меня к высотам пустынным Парнаса Некая нежная страсть. Мне любо на этих нагорьях, Там, где ничья колея не вилась до криницы Кастальской. [306] Чтимая Палес! Начнем петь ныне голосом полным. 295 Прежде всего, мой совет, чтобы в теплом хлеву насыщались Овцы травою, доколь не вернется весеннее время. Папоротник я велю и солому стелить, не жалея, На земляные полы, чтобы стужа зимой не вредила Нежной скотине, чтоб ей ни чесотки не знать, ни подгодов. 300 Перехожу к другим. Листвы земляничника надо Козам давать и поить их свежей водой родниковой. Оберегай от ветра хлева, пусть к югу выходят, Чтобы без солнца не быть и зимой, доколе холодный Не западет Водолей, оросив окончание года. 305 К этим другим отнестись с не меньшей должны мы заботой: Столько же пользы от коз, хоть овечья милетская стоит Дорого шерсть, [307] коль она проварена в пурпуре тирском. Чаще потомство у коз, у них молока изобилье: Сколько уж струй излило от дойки опавшее вымя, — 310 Жми лишь потуже сосцы, и пуще запенятся струи! Бороды, кроме того, стригут не без пользы седые У кинифийских козлов [308] и шерсть шелковистую козью, — Для лагерей — на шатры, на плащи для рабов корабельных. Козы пасутся в лесах, на высоких вершинах Ликея, 315 Между колючих кустов и зарослей, любящих кручи. Сами приходят домой — не собьются — и младших приводят. Столько несут молока, что насилу порог переступят. Тщательно предохраняй их от зимних ветров и стужи; Прочих забот от тебя почти не потребуют козы — 320 Весело им подноси их сытное пойло, а также Ветви с листвой и не думай зимой запирать сеновалы. Но лишь, явясь на призыв Зефиров, обильное лето Коз и овец погонит пастись на луга и в ущелья, Вместе с Денницей тогда выходи на простор и прохладу, 325 Утром пораньше, когда еще белы бывают лужайки И на траве молодой — роса, любимая стадом. После, в четвертом часу, когда уже зной накалится И оглашают кусты однозвучным звоном цикады, Стадо к колодцу веди иль к пруду глубокому — воду 330 Пить, которая к ним по долбленому желобу льется. В самый же зноя разгар поищи потенистей долину, Там, где с мощным стволом Юпитеров дуб на просторе Ветви раскинул свои, где, черной темнея листвою, Падубов роща густых священную тень простирает. 335 Чистой их снова водой напои и паси их, лишь только Солнце зайдет, и опять прохладный Веспер умерит Зной, и снова Луна оживит росою ущелья, Чайками вновь берега огласятся, щеглами — дубравы. Упомяну ли еще пастухов ливийских сухие 340 Пастбища, хижины их, где живут друг от друга далёко? Часто весь день, и всю ночь, и целые месяцы кряду Стадо пасется, бродя по широкой пустыне без крова Вовсе, — там и краев не видать у равнины! С собою Всё африканский пастух волочит: жилище, и лара [309] , 345 И амиклейского пса, и оружье, и критский колчан свой, — Бдительный римлянин так в привычном вооруженье С грузом увесистым в путь отправляется, чтобы нежданно Перед врагом оказаться в строю, раскинув свой лагерь. Иначе — там, где скифы живут, близ вод Меотийских, [310] 350 Там, где желтый песок, взбаламученный, крутится в Истре, Там, где Родопы загиб под самый полюс протянут. Там в хлевах, взаперти, подолгу содержат скотину; Нет там в поле травы и нет листвы на деревьях, Но, безотрадна, лежит подо льдом глубоким, в сугробах 355 Снежных земля, и они в семь локтей высоты достигают. Там постоянно зима, постоянно холодом дышат Кавры. Смурую мглу там солнце рассеять не в силах, Мчится ль оно на конях наивысшего неба достигнуть Иль колесницу купать в румяных волнах Океана. 360 Вдруг на бегущей воде застывают нежданные корки, И уж река на хребте железные держит ободья, — Прежде приют кораблей, теперь же — разлатых повозок. Трещины медь там нередко дает; каленеют одежды Прямо на теле; вино не течет, топором его рубят. 365 Целые заводи вдруг обращаются в крепкую льдину, И, в бороде затвердев непрочесанной, виснут сосульки. Снег меж тем все идет и воздух собой заполняет; И погибают стада; стоят неподвижно, морозом Скованы, туши быков, под невиданным грузом олени 370 Стынут, сбившись толпой, — рогов лишь видны верхушки. Не посылая собак, не трудясь расставлять и тенета, Их, устрашенных уже, пробивающих снежную гору Тщетно грудью своей, не пугая их красной метелкой, Копьями бьют, подойдя к ним вплотную, и громко ревущих 375 Так добивают; потом уносят с радостным гиком. Сами ж в землянках своих спокойно досуги проводят Там, в глубине; натаскают полен дубовых и цельных Вязов к своим очагам и жгут их в пламени дымном. В играх зимнюю ночь проводят, вину подражая 380 Брагою или питьем из перебродившей рябины. Так и живут дикари под Медведицей гиперборейской Злобные. Тяжко терпеть им удары рифейского Эвра [311] — И прикрывают тела звериною рыжею шкурой. Если заботишься ты о руне, то колючего леса 385 Надо тебе избегать и волчца, и репья, но и злачных Пастбищ. Овец выбирай тонкорунных, с белою шерстью. Пусть у тебя заведется баран белоснежный, — но если Черный язык у него и влажное нёбо, такого Брось: чтобы темными он не испортил пятнами шерсти 390 Новорожденных ягнят, и высмотри в стаде другого. Редкостным белым руном — коль тому позволительно верить, Пан, Аркадии бог, обольстил тебя, Феба, обманно, В лес густой заманив, — и просящего ты не отвергла! [312] Хочет ли кто молока, пусть дрок и трилистник почаще 395 Сам в кормушку несет, а также травы присоленной: Будет милей им вода, и туже натянется вымя, Соли же вкус в молоке останется еле заметный. Многие вовсе ягнят, от вымени отнятых, к маткам Не допускают, надев им на рыльца намордник железный. 400 То молоко, что они на заре или днем надоили, Ночью творожат, а то, что потемну иль на закате Выдоят, в город пастух уносит в плетеных корзинах, Или, слегка присолив, запасают на зимнее время. Но и собак не оставь заботой, выкармливай разом 405 Резвых спартанских щенят и молоссов, нравом горячих, [313] Жирною сывороткой. При таких сторожах опасаться Нечего будет хлевам ни волков, ни воров полуночных, С тыла на них нападать не будет ибер несмирённый. [314] Псами придется не раз преследовать робких онагров [315] , 410 Зайцев псами травить, на коз охотиться диких, Громким лаем вспугнув кабанов, из логов лесистых Их выгонять; на горах с собаками будешь нередко Криком своим заводить матерого в сети оленя. Также учись и хлева ароматным окуривать кедром, 415 Духом гальбана [316] умей отвратную выгнать хелидру. Чисть кормушки, — не то завестись в них может гадюка; Трогать опасно ее. От света бежит она в страхе. Или привыкшая жить в норе, под укрытьем, медянка, — Худшая стада напасть! — чей яд молоко отравляет, 420 Там приживется — хватай, пастух, тут камни и палки! Вставшую грозно беду, надувшую шею со свистом, Смело рази! Побежит она, голову робкую пряча, — Тела изгибы меж тем и хвост постепенно слабеют, И уж последний извив по земле еле-еле влачится. 425 Водится злая змея еще в Калабрийских ущельях, [317] — Вся в чешуе, извивается, грудь поднимая высоко, Длинное брюхо ее усевают крупные пятна. В пору, когда из глубин вырываются бурно потоки, Смочена влажной весной и дождливыми Австрами почва, 430 Эта гнездится в земле у стоячей воды, утоляя Гнусную жадность свою болтливою лягвой и рыбой. Но, лишь начнет подсыхать, лишь треснет земля на припеке, В место сухое ползет и, вращая глаза огневые, Жаждой томясь, вне себя от жары, свирепствует в поле. 435 Да не потянет меня заснуть безмятежно под небом Иль где-нибудь на траве полежать среди рощи нагорной В дни, когда, кожу сменив, обновленная, юностью блещет, Вьется, дома своих оставив малюток иль яйца, К солнцу поднявшись, а рот языком растроенным мигает. 440 И о болезнях скажу, о признаках их и причинах. Овцы чесоткою злой болеют, коль ливень холодный Тело прохватит у них иль ужасною зимней порою Лютый мороз; а еще: коль у стриженых пот остается С них не омытый; иль куст ободрал им кожу колючий. 445 Ради того пастухи в реках купают отары Пресных; при этом вожак погружается в кипень и с шерстью Мокрою вдоль по реке несется по воле теченья. Или же горьким тела масличным мажут отстоем, С ним метаргирий смешав и добавив естественной серы, 450 Также идейской смолы и для мази пригодного воска, Лука морского еще, чемерицы пахучей и дегтя. Лучше, однако же, нет против этого бедствия средства, Нежели, если ножом кто сможет разрезать верхушку Самых нарывов: живет и питает себя потаенно 455 3ло, между тем как пастух врачующих рук не желает К язвам сам приложить и сидит, на богов уповая! Боле того, коль недуг до костей проникает овечьих, В теле свирепствует жар и болящие гложет суставы, Надо его устранить: рассечь овце из-под низу 460 Вену меж ног, чтобы кровь могла свободная хлынуть, — Так поступает бизальт и быстрые также гелоны, [318] В бегстве к Родопе несясь, в пустыни ли гетские, — эти Кислое пьют молоко, смешав его с конскою кровью. Если увидишь овцу, которая чаще отходит, 465 Тени ища, иль траву луговую ленивее щиплет, Сзади последних идет и на пастбище прямо средь поля Падает или одна удаляется позднею ночью, Тотчас беду пресеки железом, пока не проникла Злая зараза во все тобой небреженное стадо. 470 Бури, предвестницы зим, не чаще бросаются с моря, Чем на хлева нападает болезнь, и не одиночек Губит коварный недуг, но стадо целое сразу, Все упованье его, все племя, старых и малых. Может об этом узнать, кто сейчас поднебесные Альпы. 475 Норика замки в горах и Тимава Иапида нивы, [319] Годы спустя, посетит — опустевшие царства пастушьи, Весь безграничный простор с тех пор заброшенных пастбищ. Там когда-то беда приключилась от порчи воздушной, Людям на горе жара запылала осенняя люто, 480 Смерти весь род предала животных домашних и диких, И отравила пруды, и заразой луга напитала. Смертный исход различен бывал: огневица сначала Жилы сушила, потом несчастным корчила члены; После жидкость текла изобильно, в себя вовлекая 485 Кости все до одной, постепенно язвимые хворью. Часто при службе богам к алтарю подведенная жертва Под увенчавшей ее белоснежной повязкой с тесьмами Между прервавших обряд служителей падала мертвой. Если же нож успевал прикончить жертву, бывало, 490 Потрох кладут на алтарь, но огонь разгореться не может, И на вопросы уже предсказатель не в силах ответить. Если подставить клинок, еле-еле окрасится кровью, Бледная жижа из жил поверхность песка окропляет. Там умирают толпой телята меж трав благодатных 495 Или же с юной душой расстаются у полных кормушек. Бесятся кроткие псы, заболевших свиней сотрясает Кашель, дышать не дает и душит опухшие глотки. Падает бедный, забыв и труды, и траву луговую, Конь, любимец побед, избегая ручьев, то и дело 500 Оземь копытами бьет; не горяч и не холоден, каплет Пот с поникших ушей, — ледяной перед самою смертью. Шкура, суха и жестка, противится прикосновенью, — Перед кончиной сперва появляются признаки эти; Но коль постигший недуг становится все тяжелее, 505 Жаром пылают глаза, в груди глубоко дыханье Выхода ищет и стон прерывистый слышен, икота Долгая мучит бока, из ноздрей же черная льется Кровь и шершавый язык стесняет забухшее горло. Пользу приносит тогда введенье при помощи рога 510 Соков Ленея: одно их лишь это от смерти спасало. Вскоре для них и вино обратилось в погибель, — воспрянув, Стали беситься они и в муках смертельных — о боги! Благо пошлите благим, врагам лишь — такое безумье! — Рвали зубами в клоки, неистово тело терзали. 515 Вот, однако, и вол в пару от тяжелого плуга Валится, кровь изо рта изрыгает с пеною вместе, Вот он последний стон издает — и печалится пахарь; Он отпрягает вола, огорченного смертью собрата, И, не окончив труда, свой плуг в борозде оставляет. 520 Гибнет вол, — и ни тени дубрав, ни мягким лужайкам Не оживить в нем души, ни речке, которая льется По полю между камней, электра [320] чище; впадают Снизу бока, в глазах неподвижных смертная тупость, Весом своим тяготясь, склоняется доземи шея. 525 Польза какая ему от трудов и заслуг, — что ворочал Тяжкую землю? Меж тем ни дары массийские Вакха Не навредили ему, ни пиры с двойной переменой, — Только листва да трава пасущихся были питаньем, Ясные были питьем родники и с течением быстрым 530 Реки; здоровый их сон не бывал прерываем заботой! В те же лихие года, — говорят, — по местностям этим Тщетно искали быков для Юнониных священнодействий, И колесницу везли к алтарю два буйвола разных. Землю мотыгой рыхлить уже не под силу — ногтями 535 В почву врывают зерно; по крутым нагорным дорогам Люди, шеи пригнув, скрипящие тащат повозки! Волк не блуждает уже у овчарен и козней не строит, Он уж не бродит вкруг стад по ночам: жесточе забота Волка гнетет. Горячий олень и робкая серна 540 Ходят промежду собак у самых жилищ человека. Всех обитателей вод, плавучих всякой породы Вдоль по морским берегам, как останки кораблекрушенья. Моет прибой; к непривычным рекам поспешают тюлени: Дохнет ехидна — не впрок ей извивы подземных укрытий, 545 И с чешуей торчащей змея водяная; пернатым Стал даже воздух и тот неблагоприятен: свергаясь, С жизнью своей расстаются они в подоблачной выси. Мало того — бесполезна была и пастбищ замена. Стало искусство во вред; и врачи уступили болезни — 550 Амифаонов Меламп и Хирон, рожденный Филирой. [321] Бросив стигийскую тьму, свирепствует вновь Тисифона Бледная, перед собой Боязнь гоня и Болезни, И, выпрямляясь, главу что ни день, то выше подъемлет! Блеяньем вечным овец, коров постоянным мычаньем 555 Оглашены берега и холмы, сожженные зноем. Целые толпы зверья предает она смерти и в самых Стойлах груды валит гниющих в гнусном распаде Туш, пока их землей не засыплют и в яму не спрячут. Даже и кожу нельзя было в дело пустить, даже потрох 560 Чистой водою промыть или их на огне обезвредить. Также нельзя было стричь изъеденной грязью и хворью Шерсти, даже нельзя прикасаться к испорченной волне. Если же кто надевал вредоносную шкуру, по телу Тотчас шли пупыри воспаленные, и по зловонным 565 Членам стекал омерзительный пот, — дожидались недолго, Вскоре болящая плоть в священном огне отгорала.

 

Книга четвертая

Ныне о даре богов, о меде небесном [322] я буду Повествовать. Кинь взор, Меценат, и на эту работу! На удивленье тебе расскажу о предметах ничтожных, Доблестных буду вождей воспевать и всего, по порядку, 5 Рода нравы, и труд, и его племена, и сраженья. Малое дело, но честь не мала, — если будет угодно То благосклонным богам и не тщетна мольба Аполлону! Прежде всего, выбирай хорошо защищенное место Для обитания пчел (известно, что ветер мешает 10 Взяток домой доносить), где ни овцы, ни козы-бодуньи Соком цветов не сомнут и корова, бредущая полем, Утром росы не стряхнет и поднявшихся трав не притопчет. Пестрых ящериц пусть со спинкой пятнистой не будет Возле пчелиных хором, и птиц никаких: ни синицы, 15 Ни окровавившей грудь руками преступными Прокны. Опустошают они всю округу, нередко хватают Пчел на лету, — для птенцов безжалостных сладкую пищу, Чистые пусть родники и пруды с зеленеющей ряской Будут близ ульев, ручей в мураве пусть льется тихонько. 20 Пальмою вход осени иль развесистой дикой маслиной. Только лишь ранней весной у новых царей зароятся Пчелы, едва молодежь, из келий умчась, заиграет, — Пусть от жары отдохнуть пригласит их берег соседний, И в благодатную тень ближайшее дерево примет. 25 Посередине — течет ли вода иль стоит неподвижно — Верб наложи поперек, накидай покрупнее каменьев. Чтобы почаще могли задержаться и крылья расправить Пчелы и их просушить на солнце, когда запоздавших Эвр, налетев, разметет иль кинет в Нептунову влагу. 30 Пусть окружает их дом зеленая касия [323] , запах Распространяет тимьян, духовитого чобра побольше Пусть расцветает, и пьют родниковую влагу фиалки. Улья же самые строй из древесной коры иль из гибких, Туго плетенных лозин; а в каждом улье проделай 35 Узенький вход, потому что зимою морозы сгущают Мед, а от летней жары чересчур он становится жидок. То и другое для пчел одинаково страшно. Недаром Каждую щелку они залепляют старательно воском В доме своем, и соком цветов, и узой заполняют, 40 Собранной с почек весной и с тою же целью хранимой, — Крепче она и смолы, добытой на Иде Фригийской. [324] Часто — коль верить молве — в прорытых ходах, под землею Ставили пчелы свой лар, иль их находили глубоко Спрятанных в пемзе, а то и под сводами дупел, в деревьях. 45 Сам, заботясь о них, в жилищах пчелиных все щели Жидкой замазкой промажь да присыпь понемножку листвою. Не допускай, чтобы тис рос около пасеки, [325] раков Рядом нельзя опалять докрасна; [326] болот опасайся; Мест, гда запах дурной от всяких отбросов; где скалы 50 Полые гулки и звук голосов отражается эхом. Стало быть, зиму едва золотое под землю загонит Солнце и вновь небеса приоткроет сиянием летним, Тотчас пчелы начнут облетать луговины и рощи, — Жатву с ярких цветов собирают; касаясь легонько 55 Гладкой поверхности рек, летают, счастливые чем-то, Род свой и гнезда блюдут; потом воздвигают искусно Новые соты и их наливают медом тягучим. Если ж покинувший дом, к высокому небу плывущий Через безоблачный зной ты рой пчелиный приметишь, — 60 Черной туче дивясь, увлекаемой ветром, за нею Понаблюдай! полетят непременно к зеленым жилищам, К пресной воде. Им в этих местах ароматов любимых — Тертой мелиссы насыпь и обычной травки-вещанки. Чем-нибудь громко звони, потрясай и Матери бубен, [327] 65 Сами усядутся все на хоромы душистые, сами — Это в привычке у них — в глубокие скроются люльки. Если же выйдут они, задвигавшись вдруг, на сраженье, Ибо нередко вражда меж двумя возникает царями, — То настроенье толпы, воинственный пыл ополченья 70 Можешь заране признать. Возбуждает еще отстающих Громко звенящая медь, меж тем как подобное звуку Труб, возглашающих бой, раздается из улья жужжанье. Вот торопливо сошлись друг с другом, трепещут крылами, Хоботом жало острят и конечности приспособляют. 75 Вот, окружая царя и ставку военную, сбившись В кучу густую, врага вызывающим криком торопят. Так при первом тепле, едва лишь поля обнажатся, Мчатся вон из дверей и сходятся; в небе высоко — Шум; смешавшись, они в огромный ком громоздятся 80 И упадают стремглав, — град сыплется с неба не гуще, Желуди реже дождем с сотрясенного падают дуба! Сами же оба царя, в строю, крылами сверкая, В маленьком сердце своем великую душу являют, Не уступать порешив, пока победитель упорный 85 В бегстве тыл обратить не принудит тех или этих. Но их воинственный пыл и любое такое сраженье Пыли ничтожный бросок подавляет, и снова все тихо. Только, когда призовешь обоих вождей ты из боя, Тотчас того, кто слабей, чтоб вреда не принес тунеядец. 90 Смерти предай: в свободном дворце пусть царствует лучший. Сразу признаешь: один, крапленный золотом, блещет — Двух они разных пород, — отличен от всех красотою, Крыльев чешуйки блестят; другой, обленившийся, гадок И тяжело волочит, бесславный, огромное брюхо. 95 Вид каков у царей, такова и у подданных внешность. Те безобразны собой, косматы, как путник, томимый Жаждой, плюющий землей, едва лишь с дороги пришедший. Весь пропыленный. А те сверкают, искрятся блеском, Золотом ярким горят, и тельце их в крапинках ровных. 100 Лучшие те племена. От них, как время наступит, Сладкий выжмешь ты мед, и не только сладкий, но жидкий, — Медом смягчают таким вкус терпкий вина молодого. Если летают рои, предаваясь без толку играм, Соты свои позабыв, покои прохладные бросив, 105 Их неустойчивый дух отврати от забав бесполезных. Сделать же это легко: у царей ты крылышки вырви. Стоит лишь их задержать, и пчела ни одна не решится Вверх куда-то взлететь иль из лагеря вылазку сделать. Запахом желтых цветов пусть их сады приглашают, 110 Пусть устрашая воров и пернатых серпом деревянным, Геллеспонтийский Приап [328] бережет их своим попеченьем. С горных высот принеся чабреца и сосенок юных, Пусть их возле жилищ насажает хозяин радивый; Сам пусть руки натрет тяжелой работою; сам пусть 115 В землю воткнет черенки и польет их дождем благосклонным. О, несомненно, не будь при самом конце я работы, Не отдавай парусов, не спеши уже к пристани править, Я, вероятно б, воспел, каким прилежаньем украсить Пышные можно сады и розарии Пестума [329] , дважды 120 В год цветущие, как выпиваемым струям цикорий Рад и петрушка вблизи ручейков; о том рассказал бы, Как, извиваясь в траве, разрастается в целое брюхо Тыква, про гибкий аканф, про нарцисс, до морозов зеленый, Или бледнеющий плющ, или мирт, с прибрежьями дружный. 125 Припоминается мне: у высоких твердынь эбалийских, [330] Там, где черный Галез [331] омывает поля золотые, Я корикийского [332] знал старика, владевшего самым Скромным участком земли заброшенной, неподходящей Для пахоты, непригодной для стад, неудобной для Вакха. 130 Малость все ж овощей меж кустов разводил он, сажая Белые лилии в круг с вербеной, с маком съедобным, — И помышлял, что богат, как цари! Он вечером поздно Стол, возвратясь, нагружал своею, некупленной снедью. Первым он розу срывал весною, а осенью фрукты. 135 А как лихая зима ломать начинала морозом Камни и коркою льда потоков обуздывать струи, Он уж в то время срезал гиацинта нежного кудри И лишь ворчал, что лето нейдет, что медлят Зефиры. Ранее всех у него приносили приплод и роились 140 Пчелы; первым из сот успевал он пенистый выжать Мед; там и липы росли у него, и тенистые сосны. Сколько при цвете весной бывало на дереве пышном Завязей, столько плодов у него созревало под осень. Из лесу даже носил и рассаживал взрослые вязы, 145 Крепкую грушу и терн, подросший уже, не без ягод; Также платан, чья уж тень осеняла сошедшихся выпить. Многое знаю еще, но, увы, ограничен объемом, Об остальном умолчу и другим рассказать предоставлю. Ну же, вперед! Изложу, какие свойства Юпитер 150 Пчелам сам даровал в награду за то, что за звонким Шумом куретов [333] , за их громкозвучной последовав медью, Неба владыку они воскормили в пещере Диктейской. Общих имеют детей лишь они, и дома-общежитья В городе; жизнь их идет в подчинении строгим законам. 155 Родину знают они и своих постоянных пенатов. Помня о близкой зиме, работают пчелы усердно Летом, в общей казне храня, что трудом пособрали. О пропитанье одни заботятся и, по согласью, Делают дело в полях, другие внутренность дома 160 Мажут нарцисса слезой и клейкой древесной смолою, Этим для сот основанья кладут, чтоб после привесить Крепко держащийся воск; иные молоденьких учат, Улья надежду; меж тем иные сгущают прозрачный Мед и кельи свои наполняют нектаром жидким. 165 Есть и такие меж них, чей удел быть стражем у двери: В очередь эти следят за дождем и за тучами в небе; От прилетающих груз принимают; иль, войском построясь, Трутней от ульев своих отгоняют, — ленивое стадо. Дело кипит, чабрецом отзывается мед благовонный. [334] 170 Так и циклопы: одни куют из податливой глыбы Молнии, воздух меж тем другие вбирают мехами И выдувают опять; иные же звонкую в воду Медь погружают, и вся гудит наковальнями Этна. Мощным движеньем они поднимают в очередь руки, 175 Переворачивают с бока на бок железо щипцами. Так и кекроповых пчел, [335] — коль великое сравнивать с малым, — Всех обрекает на труд прирожденная страсть к накопленью, Разных по-разному: тем, кто постарше, забота об улье, Об укреплении сот, о строенье дедаловых зданий. [336] 180 Те, что моложе, устав от трудов, уже позднею ночью Чобр на лапках несут; берут с земляничника тоже, С голубоватой ветлы, с лаванды и сальвии красной, С липы богатой берут, с гиацинтов железного цвета. Отдых от дел одинаков у всех, и труд одинаков. 185 Утром из двери валят, и нет запоздавших; а после, В час, когда Веспер велит наконец с полей удалиться, Сбор прекратив, прилетают домой и холятся в ульях. Шум раздается, жужжат по краям и порогам жилища. После ж, по спальням когда расположатся, все замолкает 190 На ночь, и нужный им сон объемлет усталые члены. Если же дождик навис, они от жилища далеко Не отлетают; коль Эвр грозит, не верят погоде, Рядом, у стен городских, осторожные, по воду ходят, Лишь на короткий полет решаясь; и камешки часто 195 (Так при волне неустойчивый челн песком нагружают) В лапках несут и, качаясь, летят средь бездны пустынной. Ты удивишься, как жизнь подобная по сердцу пчелам! Плотский чужд им союз: не истощают любовью Тел своих, не рожают детей в усилиях тяжких. 200 Новорождённых они со сладких злаков и листьев Ртом берут, назначают царя и малюток-квиритов [337] , Строят сызнова двор и все царство свое восковое. Часто стирали они, по жесткому ползая щебню, Крылья, — и душу свою отдавали охотно под ношей. 205 Вот что за тяга к цветам, что за честь собирание меда! Так, хоть у них у самих ограниченный возраст и вскоре Их обрывается жизнь (до седьмого не выжить им лета), Все ж остается их род бессмертным, и многие годы Дом Фортуна [338] хранит, и предки числятся предков. 210 Так царя своего ни в Египте не чтут, ни в обширной Лидии, ни у парфян, ни на дальнем Гидаспе индийском. [339] Ежели царь невредим, живут все в добром согласье, Но лишь утратят его, договор нарушается, сами Грабят накопленный мед и сотов рушат вощину. 215 Он — охранитель их дел; ему все дивятся и с шумом Густо теснятся вокруг; сопутствуют целой толпою, Носят нередко его на плечах, защищают в сраженье Телом своим и от ран прекрасную смерть обретают. Видя такие черты, наблюдая такие примеры, 220 Многие думали: есть божественной сущности доля В пчелах, дыханье небес, потому что бог наполняет Земли все, и моря, и эфирную высь, — от него-то И табуны, и стада, и люди, и всякие звери, Все, что родится, берет тончайшие жизни частицы 225 И, разложившись, опять к своему возвращает истоку. Смерти, стало быть, нет — взлетают вечно живые К сонму сияющих звезд и в горнем небе селятся. [340] Если же тесный их дом с кладовыми, полными меда, Ты пожелаешь открыть, воды набери для начала 230 В рот, а перед собой неси, от пчел ограждаясь, 236 Дым; свыше меры их гнев; оскорбленные, яд свой внедряют Через укусы, внутри оставляя незримые жала, 238 Впившись в жилы, и так, врага уязвив, издыхают. 231 Дважды готовый припас вынимай: по первому разу, Только прекрасный свой лик покажет Тайгета Плеяда [341] Дольней земле, океан стопой попирая с презреньем, И по второму, когда, убегая от Рыб водянистых, 235 Грустная, с неба, сойдя, погружается в зимние воды. 233 Если ж суровой зимы ты боишься, заране тревожась, 240 Если подавленных душ тебе жаль и хором разоренных, Чобром окуривать их и воск удалять непригодный Не сомневайся, — затем, что нередко соты съедает Ящерица: таракан, от света бегущий, гнездится В них и на корме чужом сидящий шмель нерабочий; 245 Или же шершень лихой заберется, вояка отменный; Шашалы, — мерзостный род, — иль еще, ненавистный Минерве, Редкие сети свои паук в сенях поразвесит. [342] Чем их сильней разорят, тем с большим рвением будут Наново восстановлять развалины падшего рода, 250 Мед копить и слеплять цветочным житницы соком. Если же (ибо дала злоключенья людские и пчелам Жизнь) их тело начнет от прискорбной чахнуть болезни. Тотчас об этом узнать по явственным признакам можешь: Сразу не тот уж цвет у больных; худобою ужасной 255 Обезображен их вид; тела постигнутых смертью Вон из жилища несут, в процессии шествуют скорбной. Часто они у дверей, сцепившись лапками, виснут Или без дела сидят в своих сокровенных покоях, Голодом измождены, неподвижны, скованы стужей. 260 Громче гуденье тогда раздается, жужжат непрестанно, — Так порой зашумит холодный Австр по деревьям, Так, отливая от скал, беспокойное море рокочет Иль за заслонкой в печи огонь, разгоревшись, бушует. Прежде всего мой совет: окурять благовонным гальбаном, 265 Мед по тростинкам в дома проводить — поощрять изнемогших И со своей стороны, маня их к пище знакомой. В мед хорошо примешать и тертых чернильных орехов, Розовых листьев сухих, вина, сгущенного варкой, Также с пифийской лозы на солнце вяленных гроздьев, 270 Золототысячника с его запахом крепким и чобра. Есть вдобавок в лугах цветок — ему земледельцы Дали названье «амелл»; растенье приметить нетрудно: Целую рощу оно от единого корня пускает. Сам цветок — золотой, лепестков на венчике много, 275 И отливают они лиловатостью темной фиалки. Часто этим цветком богов алтари украшают. Вкусом он терпок. Его по долинам, после покоса, Рвут пастухи иль еще по теченью извилистой Меллы [343] . В благоуханном вине ты вывари корни растенья 280 И у отверстий входных в наполненных выставь корзинах. Если же кто-нибудь вдруг весь род целиком потеряет, Пчел взять негде ему и новое вывести племя, Я для него изложу пастуха-аркадийца [344] открытье Славное, — как из убитых тельцов, из испорченной крови 285 Пчелы при нем родились. Итак, я это преданье Перескажу, повторив от начала его, по порядку. Там, где счастливый народ живет, в Канопе Пеллейском, [345] Около Нила, что степь затопляет в пору разлива, Там, где селяне к полям подъезжают в расписанных лодках, 290 Где постоянно грозит стрелоносного парфа соседство, Там, где, черным песком удобряя зеленый Египет, На семь делясь рукавов, медлительно катится к морю Мощная эта река, у индов смуглых [346] начавшись, — Способ тот принят везде, и всегда он приносит удачу. 295 Малое прежде всего, как раз подходящее к делу Место находят; его ограничивают черепицей Низенькой кровли, теснят стенами, в которых четыре К солнцу наклонных окна, на четыре стороны света. После теленка берут, чей уж выгнулся двухгодовалый 300 Рог. Противится он что есть сил, но ему затыкают Ноздри, чтоб он не дышал. Под ударами он издыхает. Кожа цела, но внутри загнивают отбитые части. Труп оставляют, дверь заперев; под бока подстилают Всяких зеленых ветвей, и чобра, и свежей лаванды. 305 Делают это, едва лишь Зефир задвигает волны, Прежде, чем луг молодой запестреет цветами, и прежде, Нежели к балке гнездо говорунья подвесит касатка. В жидком составе костей размягченных тем временем крепнет Жар, и вдруг существа, — их видеть одно удивленье! — 310 Лап сперва лишены, но уж крыльями шум издавая, Кучей кишат, что ни миг, то воздуха больше вбирают И, наконец, словно дождь, из летней пролившийся тучи, Вон вылетают иль как с тетивы натянутой стрелы В час, когда на поле бой затевают быстрые парфы. 315 Музы, кто ж из богов открыл нам это искусство? Где же начало берет это новое знанье людское? Некий пастух Аристей, покинув долину Пенея [347] , Пчел — говорят — потерял от болезни и голода. Стал он Возле реки, у ее священных истоков, и, горько 320 Жалуясь, к матери так обратился: «О мать, о Кирена! Над глубиною царишь ты омутов этих, — открой мне, Как совершилось, что ты, от светлой крови бессмертных (Если, как ты говоришь, Аполлон Тимбрейский [348] отец мне), Року немилым меня зачала? Куда же девалась 325 К сыну любовь? Ты зачем уповать мне велела на небо? Смертной жизни моей всю славу, которой достиг я Хитрым искусством моим, заботясь о стаде и хлебе, Все испытав, — хоть ты мне и мать, я ныне теряю. Что ж! Материнской рукой плодоносные вырви деревья, 330 В стойла враждебный огонь занеси, уничтожь урожаи, Выжги посев, топором на лозы обрушься двуострым, Если тронута так моей ты славы крушеньем!» Мать услыхала меж тем на дне своей спальни глубинной Голос некий, — вокруг нее нимфы милетскую пряли 335 Пряжу окраски густой стекольно-зеленого цвета. Дрима была там, Ксанфо, Лигейя была с Филодокой, Золото влажных волос вдоль шеи спустившие белой; Там и Низея была, Спиб, Кимодока, Талия; Рядом с Ликбридой там белокурой сидела Кидиппа, — 340 Дева покамест, а та впервые познала Луцину; Клио с сестрой Бероэ, Океановы дочери обе, При золотых поясах и в пестрых шкурах звериных; Опис, Эфира была и азийская Деиопея, С резвой, свой наконец отложившей колчан Аретузой. 345 Нимфам Климена вела рассказ о том, как напрасно Меры Вулкан принимал, как Марс исхищрялся влюбленный; [349] С Хаоса [350] повесть начав, исчисляла богов похожденья. Песнью захвачены той, пока с веретен отвивают Мягкий урок свой, матери слух поражает вторично 350 Стон Аристея, — и все на своих сиденьях хрустальных Диву дались; но из них лишь одна Аретуза решилась И, золотой головой поднявшись из вод, закричала Издали: «О! Не напрасно тебя этот стон растревожил: Сам, Кирена-сестра, твоей всей жизни забота, 355 Скорбный стоит Аристей над отцом, потоком Пенеем, Слезы горючие льет и тебя называет жестокой!» Мать, чье сердце пронзил неожиданный страх, отвечает: «К нам приведи же его, приведи! — он может касаться Божьих порогов», — и вот велит расступиться широко 360 Водам, чтоб юноша мог между ними пройти. Наподобье Согнутых скал поднялись и застыли недвижные волны, Юноше дали проход и его в глубину проводили. Матери дому дивясь, любуясь на влажное царство, Скрытые сводом пещер озёра и гулкие рощи, 365 Шел он — и был поражен воды превеликим движеньем: Все под громадой земли текущие видел он реки Разных краев; среди них признал он и Фазис, и Ликос, Видел источник, отколь Энипей вырывается бурно, Также отец Тиберин; он и Анио видел теченье, 370 Средь громыхающих скал Гипанис с Каиком Мезийским, И Эридан, чьи рога золотые над бычьей личиной Блещут — река ни одна по землям, возделанным пышно С мощью такой не течет, устремляясь к пурпурному морю. [351] После того, как вошел он под свод свисавшего пемзой 375 Терема, только лишь плач услыхала Кирена сыновний. Как уж прозрачной воды ключевой друг за другом подносят Нимфы, для рук подают полотенца с подстриженной шерстью, [352] Снедью они загружают столы и полные ставят Чаши, уже алтари огнем панхейским дымятся. 380 Мать сказала: «Возьми вина меотийского кубок И возлиянье сверши Океану!» Потом помолилась И Океану — отцу всех вещей, и нимфам-сестрицам, Столько хранящим лесов и столько потоков хранящим, Трижды в жаркий огонь прозрачный вылила нектар, 385 Трижды пламя взвилось, полыхая, под самые своды. Знаменьем этим свой дух укрепив, приступила Кирена: «В бездне морской у Карпафа [353] живет тайновидец Нептунов, Это — лазурный Протей [354] ; на двуногих конях, в колеснице, Или на рыбах несясь, просторы он меряет моря. 390 Ныне он прибыл опять в Гематийские гавани, снова В отчей Паллене [355] живет. Мы, нимфы, его почитаем, Даже сам старец Нерей [356] : известно все тайновидцу — Все, что было и есть и что в грядущем случится. Благоволит к нему и Нептун, чей в море безбрежном 395 Скот он пасет без числа и отвратных с виду тюленей. Путами, сын мой, сперва его оплети, чтоб недуга Вещий причину раскрыл и благому помог бы исходу. А без насилья не даст никаких наставлений; мольбою Ты не приклонишь его, — применяй же силу и узы 400 К пленнику, — будут тогда бесполезны его ухищренья. Я же сама, лишь зажжет свой зной полуденный солнце, В час, когда жаждет трава и стада взыскуют прохлады, В тайный приют старика тебя приведу, где усталый, Выйдя из волн, он лежит, — чтоб легко ты схватил его спящим. 405 Будешь его ты держать руками и путами, он же Станет выскальзывать, вид принимая различных животных, Будет шипеть, как огонь, пронзительно и вырываться Станет щетинистым вдруг кабаном иль тигром свирепым, Львицею с желтым хребтом, чешуйчатым станет драконом; 410 Всячески будет из пут уходить, в струе растворившись. Но чем он пуще начнет к своим прибегать превращеньям, Тем ты крепче, мой сын, на пленнике стягивай путы Вплоть до того, как опять он примет первоначальный Вид, — как предстал он тебе, закрывающим сонные очи». [357] 415 Молвив, она излила на ладонь амвросии дивной И ароматом ее надушила юноше тело — И от прически его благовоньем повеяло сладким. Силен и ловок он стал. Обширное озеро было В полой горе, постоянно туда наносило при ветре 420 Много воды, на два разделявшейся встречных теченья. В бурю оно морякам служило пристанищем верным. Там укрывался Протей, в глубине под скалою огромной. В этом морском тайнике, поставив к свету спиною Сына, она отошла и поодаль в облаке скрылась. 425 Сириус знойный уже, опаляя жаждущих индов, В небе пылал, и пути половину прошло уже солнце. Вяла трава; обмелев до ила надонного, реки, Разгорячась от жары, кипели, и сохли истоки. В это-то время Протей из волн к пещере привычной 430 Шел, и влажный народ безмерного моря в восторге Прыгал, широко вокруг соленой брызгаясь влагой. На берегу, разбредясь, улеглись и дремали тюлени. Сам же Протей, — так пастух, пасущий стада по нагорьям В час, когда Веспер домой уже с пастбища стадо пригонит 435 И привлекают волков своим блеяньем овцы, считает, Все ли, — сел на скалу и стал проверять поголовье. Только его одолеть Аристей почуял возможность, Только лишь дал старику простереть утомленные члены, Голосом громким вскричал — и вмиг заключает в объятья 440 Спящего. Тот, своего не забывши, однако, искусства, Стал превращаться опять в различные дивные вещи: В страшного зверя, в огонь и в быстротекущую реку. Но, как побегу обман никакой не помог, — побежденный, Стал он собою опять и уже человеческой речью: 445 «Кто же дозволил тебе, юнец дерзновеннейший, к нашим Тайным дворцам подойти, — сказал, — что нужно?» Пастух же: «Знаешь, сам знаешь, Протей! Тебя ведь никто не обманет. Брось же обманы и ты. Согласно богов повеленью Я попросить пришел прорицания в горе постигшем». 450 Так он сказал. И пророк, наконец, с необычною силой Стал очами вращать, горящими светом лазурным, Страшно проскрежетал и уста разверз, прорицая: «Некоего божества ты, видно, преследуем гневом. Важное ты искупаешь: тебе Орфей несчастливец 455 Беды наслал не в меру вины, [358] — чего боги не терпят, — Значит, разгневан певец жестоко жены похищеньем, Ибо, когда от тебя убегала, чтоб кинуться в реку, Женщина эта, на смерть обреченная, не увидала В гуще травы, возле ног, огромной змеи прибережной. 460 Хоры сверстниц дриад огласили тут воплем вершины Гор, тогда залились твердыни Родопы слезами, Кручи Пангейских высот с воинственной областью Реса, [359] Плакали геты, и Гебр, и Орифия с ними актейка. [360] Сам же он горе любви умерял черепаховой лирой, 465 Пел, отрада-жена, о тебе у волны, одинокий, Пел при рождении дня и пел при его угасанье; В Тенара устье вошел, в преддверье глубокое Дита, [361] В рощу отважно проник, омраченную теменью жуткой, К сонму теней подошел и к царю, наводящему трепет, — 470 К жестким сердцам, которых мольбы не смягчают людские. Тронуты пеньем его, из жилищ подземных Эреба [362] Души бесплотные шли и тени лишившихся света, Словно тысячи птиц, что в деревьях скрываются, если Веспер сгонит их с гор иль зимний ливень грозовый. 475 Матери шли и отцы, разобщенные с жизнью герои Храбрые, отроки шли и в брак не вступившие девы, Дети, которых костер на глазах у родителей принял, Все, кто охвачен кольцом тростников безотрадных Коцита, Черною тиной его, отвратительной топью болотной, 480 Те, кто навечно пленен девятью оборотами Стикса. Боле того, — поражен и чертог, и Смерти обитель, Тартар, и с кольцами змей голубых над челом Эвмениды. Пасть тройную свою удержал, раскрыв было, Цербер [363] , Ветер внезапно затих, колесо Иксионово стало. 485 Вот уже выбравшись вон, он всех избег злоключений, И уж на воздух земной возвращенная шла Эвридика, Следуя сзади (такой им приказ дала Прозерпина). Только безумием вдруг был охвачен беспечный любовник, — Можно б его и простить — но не знают прощения маны! — 490 Остановился и вот Эвридику свою на пороге Света, забывшись, — увы! — покорившись желанью, окинул Взором, — пропали труды, договор с тираном нарушен! В миг тот три раза гром из глубин раздался Аверна. Та: «Кто сгубил и тебя, и меня, злополучную? — молвит, — 495 Чей столь яростен гнев? Жестокие судьбы обратно Вновь призывают меня, и дрема туманит мне очи. Ныне прощай навсегда! Уношусь, окутана ночью, Слабые руки, увы, к тебе — не твоя — простираю». Только сказала — и вдруг от него, как дым, растворенный 500 В воздухе тонком, бежит, отвернувшись внезапно, — и друга, Тщетно хватавшего мрак, сказать ей желавшего много, Боле с тех пор не видала она, и лодочник Орка [364] Не допустил, чтоб Орфей через озеро вновь переехал. Что было делать? Как быть, коль похищена дважды супруга? 505 Плачем как маны смягчить, как пеньем тронуть бессмертных? А Эвридика меж тем в стигийской ладье холодела. И, как преданье гласит, подряд семь месяцев долгих Он под высокой скалой, на пустынном прибрежье Стримона Плакал, под сводом пещер прохладных о том повествуя, — 510 Песнями тигров смирял и сдвигал дубы вековые. Так Филомела, одна, в тени тополевой тоскуя, Стонет, утратив птенцов, из гнезда селянином жестоким Вынутых вдруг, бесперых еще; она безутешно Плачет в ночи, меж ветвей свою несчастливую песню 515 Знай повторяет, вокруг все жалобой скорбною полня. И не склонялся с тех пор ни к Венере он, ни к Гименею. В гиперборейских льдах, по снежным степям Танаиса, Там, где рифейских стуж не избыть, одиноко блуждал он — Об Эвридике скорбел, напрасном даре Аида! 520 Пренебреженные им по обету, Киконии жены Между божественных жертв и оргий Вакха ночного Там растерзали его и останки в степи разметали. [365] Голову только одну, разлученную с мраморной шеей, Мчал, в пучине своей вращая, Гебр Оэагров. [366] 525 Но Эвридику еще уста охладевшие звали, Звали несчастную — ах! — Эвридику, с душой расставаясь, И берега далеко по реке: «Эвридика!» — гласили». Так Протей провещал и нырнул в глубокое море, Где же нырнул, кругами пошла над теменем пена. 530 Что ж до Кирены, она к устрашенному так обратилась: «Сын мой, теперь отложить докучные можно заботы! Знаем, откуда болезнь: эту пагубу злостную нимфы, Те, что вели хоровод с Эвридикой в дубраве дремучей Пчелам наслали твоим. А теперь дары и моленья, 535 Мира прося, принесешь — почтишь напей незлобивых. Ибо услышат они и простят, и гнев их утихнет. Как же их надо молить, тебя научу по порядку; Самых роскошных быков четырех, отменнейшей стати, Тех, что пасут для тебя на горах луговины Ликея, 540 Выбери, столько ж телиц, чья шея ярма не знавала. Возле святилищ богов, наверху, алтаря ты четыре Установи и из горл истечь дай крови священной. Самые туши быков рассей по дубраве тенистой. После, когда небеса зарей заалеют девятой, 545 Маков летейских снесешь погребальным ты даром Орфею. Черной масти овцу умертвишь; возвратишься в дубраву И Эвридику почтишь — ей в жертву заколешь телицу». Он не помедлил, тотчас исполнил приказ материнский. К месту святилищ идет, алтари, как велела, возводит; 550 Самых роскошных быков четырех отменнейшей стати Вывел и столько же телиц, чья шея ярма не знавала. После, когда небеса зарей заалели девятой, Дар поминальный принес он Орфею и в рощу вернулся. Тут (нет сил и сказать о таком неожиданном чуде!) 555 Видит: из бычьих утроб загнивших, из каждого брюха, Пчелы выходят, ключом закипают в поломанных ребрах, Тучей огромной плывут и уже на вершине древесной, Сбившись роем, как кисть лозы виноградной, свисают. Пел я эти стихи про уход за землей, за стадами 560 И деревами, меж тем как Цезарь великий войною Дальний Евфрат поражал и в народах, по доброй их воле, Как победитель, закон утверждал, по дороге к Олимпу. Сладостной в те времена был я — Вергилий — питаем Партенопеей; трудясь, процветал и не гнался за славой; 565 Песней пастушьей себя забавлял и, по юности смелый, Титира пел в тени широковетвистого бука.

 

Энеида

 

Перевод С. Ошерова

 

КНИГА ПЕРВАЯ

Битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои [367] — Роком ведомый беглец — к берегам приплыл Лавинийским. [368] Долго его по морям и далеким землям бросала Воля богов, злопамятный гнев жестокой Юноны. 5 Долго и войны он вел, — до того, как, город построив, В Лаций богов перенес, [369] где возникло племя латинян, Города Альбы отцы [370] и стены высокого Рима. Муза, поведай о том, по какой оскорбилась причине Так царица богов, [371] что муж, благочестием славный, 10 Столько по воле ее претерпел превратностей горьких, Столько трудов. Неужель небожителей гнев так упорен? Город древний стоял [372] — в нем из Тира выходцы жили, Звался он Карфаген — вдалеке от Тибрского устья, Против Италии; был он богат и в битвах бесстрашен. 15 Больше всех стран, говорят, его любила Юнона, Даже и Самос забыв; [373] здесь ее колесница стояла, Здесь и доспехи ее. И давно мечтала богиня, Если позволит судьба, средь народов то царство возвысить. Только слыхала она, что возникнет от крови троянской 20 Род, который во прах ниспровергнет тирийцев твердыни. [374] Царственный этот народ, победной гордый войною, Ливии гибель неся, придет: так Парки судили. Страх пред грядущим томил богиню и память о битвах Прежних, в которых она защищала любезных аргивян. [375] 25 Ненависть злая ее питалась давней обидой, Скрытой глубоко в душе: Сатурна дочь [376] не забыла Суд Париса [377] , к своей красоте оскорбленной презренье, И Ганимеда почет, и царский род ненавистный. [378] Гнев ее не слабел; по морям бросаемых тевкров [379] , 30 Что от данайцев [380] спаслись и от ярости грозной Ахилла, Долго в Лаций она не пускала, и многие годы, Роком гонимы, они по волнам соленым блуждали. Вот сколь огромны труды, положившие Риму начало. Из виду скрылся едва Сицилии берег, и море 35 Вспенили медью [381] они, и радостно подняли парус, Тотчас Юнона, в душе скрывая вечную рану, Так сказала себе: «Уж мне ль отступить, побежденной? Я ль не смогу отвратить от Италии тевкров владыку? Пусть мне судьба не велит! Но ведь сил достало Палладе 40 Флот аргивян спалить, а самих потопить их в пучине Всех за вину одного Оилеева сына Аякса? [382] Быстрый огонь громовержца [383] сама из тучи метнула И, разбросав корабли, всколыхнула ветрами волны. Сам же Аякс, из пронзенной груди огонь выдыхавший, 45 Вихрем вынесен был и к скале пригвожден островерхой. Я же, царица богов, громовержца сестра и супруга, Битвы столько уж лет веду с одним лишь народом! Кто же Юноны теперь почитать величие станет, Кто, с мольбой преклонясь, почтит алтарь мой дарами?» 50 Так помышляя в душе, огнем обиды объятой, В край богиня спешит, ураганом чреватый и бурей: Там, на Эолии, царь Эол в пещере обширной Шумные ветры замкнул и друг другу враждебные вихри, — Властью смирив их своей, обуздав тюрьмой и цепями. [384] 55 Ропщут гневно они, и горы рокотом грозным Им отвечают вокруг. Сидит на вершине скалистой Сам скиптродержец Эол и гнев их душ укрощает, — Или же б море с землей и своды высокие неба В бурном порыве сметут и развеют в воздухе ветры. 60 Но всемогущий Отец [385] заточил их в мрачных пещерах, Горы поверх взгромоздил и, боясь их злобного буйства, Дал им владыку-царя, который, верен условью, Их и сдержать, и ослабить узду по приказу умеет. Стала Эола молить Юнона такими словами: 65 «Дал тебе власть родитель богов и людей повелитель Бури морские смирять или вновь их вздымать над пучиной. Ныне враждебный мне род плывет по волнам Тирренским, [386] Морем в Италию мча Илион [387] и сраженных пенатов. Ветру великую мощь придай и обрушь на корму им, 70 Врозь разбросай корабли, рассей тела по пучинам! Дважды семеро нимф, блистающих прелестью тела, Есть у меня, но красой всех выше Деиопея. Я за услугу твою тебе отдам ее в жены, Вас на все времена нерушимым свяжу я союзом, 75 Чтобы прекрасных детей родителем стал ты счастливым». Ей отвечает Эол: «Твоя забота, царица, Знать, что ты хочешь, а мне надлежит исполнять повеленья. Ты мне снискала и власть, и жезл, и Юпитера милость, Ты мне право даешь возлежать на пирах у всевышних, 80 Сделав меня повелителем бурь и туч дожденосных». Вымолвив так, он обратным концом копья ударяет В бок пустотелой горы, — и ветры уверенным строем Рвутся в отверстую дверь и несутся вихрем над сушей. На море вместе напав, до глубокого дна возмущают 85 Воды Эвр, и Нот, и обильные бури несущий Африк [388] , вздувая валы и на берег бешено мча их. Крики троянцев слились со скрипом снастей корабельных. Тучи небо и день из очей похищают внезапно, И непроглядная ночь покрывает бурное море. 90 Вторит громам небосвод, и эфир полыхает огнями, Близкая верная смерть отовсюду мужам угрожает. Тело Энею сковал внезапный холод. Со стоном Руки к светилам воздев, он молвит голосом громким: «Трижды, четырежды тот блажен, кто под стенами Трои 95 Перед очами отцов в бою повстречался со смертью! О Диомед, о Тидид, [389] из народа данайцев храбрейший! О, когда бы и мне довелось на полях илионских Дух испустить под ударом твоей могучей десницы, Там, где Гектор сражен Ахилла копьем, [390] где огромный 100 Пал Сарпедон, где так много несло Симоента теченье [391] Панцирей, шлемов, щитов и тел троянцев отважных!» Так говорил он. Меж тем ураганом ревущая буря Яростно рвет паруса и валы до звезд воздымает. Сломаны весла; корабль, повернувшись, волнам подставляет 105 Борт свой; несется вослед крутая гора водяная. Здесь корабли на гребне волны, а там расступились Воды, дно обнажив и песок взметая клубами. Три корабля отогнав, бросает Нот их на скалы (Их италийцы зовут Алтарями, [392] те скалы средь моря, — 110 Скрытый в пучине хребет), а три относит свирепый Эвр с глубины на песчаную мель (глядеть на них страшно), Там разбивает о дно и валом песка окружает. Видит Эней: на корабль, что вез ликийцев [393] с Оронтом, Падает сверху волна и бьет с неслыханной силой 115 Прямо в корму и стремглав уносит кормчего в море. Рядом корабль другой повернулся трижды на месте, Валом гоним, и пропал в воронке водоворота. Изредка видны пловцы средь широкой пучины ревущей, Доски плывут по волнам, щиты, сокровища Трои. 120 Илионея корабль и Ахата прочное судно, То, на котором Абант, [394] и то, где Алет престарелый, — Все одолела уже непогода: в трещинах днища, Влагу враждебную внутрь ослабевшие швы пропускают. Слышит Нептун между тем, как шумит возмущенное море, 125 Чует, что воля дана непогоде, что вдруг всколыхнулись Воды до самых глубин, — и в тревоге тяжкой, желая Царство свое обозреть, над волнами он голову поднял. Видит: Энея суда по всему разбросаны морю, Волны троянцев гнетут, в пучину рушится небо. 130 Тотчас открылись ему сестры разгневанной козни. Эвра к себе он зовет и Зефира и так говорит им: «Вот до чего вы дошли, возгордившись родом высоким, Ветры! Как смеете вы, моего не спросив изволенья, Небо с землею смешать и поднять такие громады? 135 Вот я вас! А теперь пусть улягутся пенные волны, — Вы же за эти дела наказаны будете строго! Мчитесь скорей и вашему так господину скажите: Жребием мне вручены над морями власть и трезубец, Мне — не ему! А его владенья — тяжкие скалы, 140 Ваши, Эвр, дома. Так пусть о них и печется И над темницей ветров Эол господствует прочной». Так говорит он, и вмиг усмиряет смятенное море, Туч разгоняет толпу и на небо солнце выводит. С острой вершины скалы Тритон с Кимотоей [395] столкнули 145 Мощным усильем суда, и трезубцем их бог поднимает, Путь им открыв сквозь обширную мель и утишив пучину, Сам же по гребням валов летит на легких колесах. Так иногда начинается вдруг в толпе многолюдной Бунт, [396] и безродная чернь, ослепленная гневом, мятется. 150 Факелы, камни летят, превращенные буйством в оружье, Но лишь увидят, что муж, благочестьем и доблестью славный, Близится, — все обступают его и молча внимают Слову, что вмиг смягчает сердца и душами правит. Так же и на море гул затих, лишь только родитель, 155 Гладь его обозрев, пред собою небо очистил И, повернув скакунов, полетел в колеснице послушной. Правят свой путь между тем энеады [397] усталые к суше — Лишь бы поближе была! — и плывут к побережьям Ливийским. Место укромное есть, где гавань тихую создал, 160 Берег собою прикрыв, островок: набегая из моря, Здесь разбивается зыбь и расходится легким волненьем. С той и с другой стороны стоят утесы; до неба Две скалы поднялись; под отвесной стеною безмолвна Вечно спокойная гладь. Меж трепещущих листьев — поляна, 165 Темная роща ее осеняет пугающей тенью. В склоне напротив, средь скал нависших таится пещера, В ней — пресноводный родник и скамьи из дикого камня. Нимф обиталище здесь. Суда без привязи могут Тут на покое стоять, якорями в дно не впиваясь. 170 Семь собрав кораблей из всего их множества, в эту Бухту входит Эней; стосковавшись по суше, троянцы На берег мчатся скорей, на песок желанный ложатся, Вольно раскинув тела, увлажненные солью морскою. Тотчас Ахат из кремня высекает яркую искру, 175 Листья сухие огонь подхватили, обильную пищу Дали сучья ему — от огнива вспыхнуло пламя. Вынув подмоченный хлеб и благой Цереры орудья, [398] Люди, усталость забыв, несут спасенные зерна, Чтоб, на огне просушив, меж двух камней размолоть их. 180 Сам Эней между тем, на утес взобравшись высокий, Взглядом обводит простор: не плывут ли гонимые ветром Капис или Антей, кораблей не видать ли фригийских [399] И не блеснут ли щиты с кормы [400] Каика высокой. Нет в окоеме судов! Но над морем, — заметил он, — бродят 185 Три оленя больших; вереницею длинной за ними Следом все стадо идет и по злачным долинам пасется. Замер на месте Эней, и Ахатом носимые верным Быстрые стрелы и лук схватил он в руки поспешно. Прежде самих вожаков уложил, высоко носивших 190 Гордый убор ветвистых рогов; потом уже стадо Стрелами он разогнал врассыпную по рощам зеленым. Кончил не раньше Эней, чем семь огромных оленей Наземь поверг, с числом кораблей число их сравнявши. В гавань оттуда идет победитель, меж спутников делит 195 Вина, что добрый Акест [401] поднес, кувшины наполнив, В дар троянским гостям, покидавшим Тринакрии [402] берег. Всех вином оделив, он скорбящих сердца ободряет: «О друзья! Нам случалось с бедой и раньше встречаться! Самое тяжкое все позади: и нашим мученьям 200 Бог положит предел; вы узнали Сциллы свирепость, Между грохочущих скал проплыв; утесы циклопов [403] Ведомы вам; так отбросьте же страх и духом воспряньте! Может быть, будет нам впредь об этом сладостно вспомнить. Через превратности все, через все испытанья стремимся 205 В Лаций, где мирные нам прибежища рок открывает: Там предначертано вновь воскреснуть троянскому царству. Ныне крепитесь, друзья, и для счастья себя берегите!» Так он молвит друзьям и, томимый тяжкой тревогой, Боль подавляет в душе и глядит с надеждой притворной. 210 Спутники тут за добычу взялись, о пире заботясь: Мясо срывают с костей, взрезают утробу, и туши Рубят в куски, и дрожащую плоть вертелами пронзают, Ставят котлы на песке, и костры разводят у моря. Все, возлежа на траве, обновляют пищею силы, 215 Старым вином насыщая себя и дичиною жирной. Голод едой утолив и убрав столы после пира, Вновь поминают они соратников, в море пропавших, И, колеблясь душой меж надеждой и страхом, гадают, Живы ль друзья иль погибли давно и не слышат зовущих. 220 Благочестивый Эней об отважном тоскует Оронте, Плачет тайком о жестокой судьбе Амика и Лика, Также о храбром скорбит Гиасе и храбром Клоанте. Кончился пир; в этот миг с высоты эфира Юпитер, Парусолетных морей равнину, простертые земли 225 И племена обозрев, широко расселенные в мире, Встал на вершине небес и на Ливии взгляд задержал свой. Тут к Отцу, что в душе был таких забот преисполнен, Грустная, слезы в глазах блестящих, — подходит Венера, Молвит такие слова: «Нам делами бессмертных и смертных 230 Вечная власть тебе вручена и молнии стрелы, — Чем виноват пред тобой мой Эней, о Родитель? Троянцы Чем виноваты, скажи? Почему для них, претерпевших Столько утрат, недоступен весь мир, кроме стран Италийских? Знаю: годы пройдут, и от крови Тевкра старинной 235 Там, в Италии, род победителей-римлян восстанет, Будут править они полновластно морем и сушей, — Ты обещал. Почему же твое изменилось решенье? Видя Трои закат и крушенье, я утешалась Мыслью, что тевкров судьбу иная судьба перевесит. 240 Но и поныне мужей, испытавших столько страданий, Та же участь гнетет. Где предел их бедам, властитель? Мог ведь герой Антенор [404] , ускользнув из рук у ахейцев, В бухты Иллирии, в глубь Либурнского царства [405] проникнуть И без вреда перейти бурливый Источник Тимава [406] 245 Там, где, сквозь девять горл из глубин горы вырываясь, Он попирает поля, многошумному морю подобен. Там Антенор основал Патавий — убежище тевкров, Имя племени дал и оружье Трои повесил; В сладостном мире теперь он живет, не зная тревоги. 250 Мы же — потомство твое, нам чертог небесный сулил ты, Мы, потеряв корабли, из-за гнева одной лишь богини (Страшно молвить) вдали от Италии вновь оказались. Вот благочестью почет! Ты так нашу власть возрождаешь?» Ей улыбнулся в ответ создатель бессмертных и смертных 255 Светлой улыбкой своей, что с небес прогоняет ненастье, Дочери губ коснулся Отец поцелуем и молвил: «Страх, Киферея [407] , оставь: незыблемы судьбы троянцев. Обетованные — верь — ты узришь Лавиния стены, И до небесных светил высоко возвеличишь Энея 260 Великодушного ты. Мое неизменно решенье. Ныне тебе предреку, — ведь забота эта терзает Сердце твое, — и тайны судеб разверну пред тобою: Долго сраженья вести он в Италии будет, и много Сломит отважных племен, и законы и стены воздвигнет, 265 Третье лето доколь не узрит, как он Лацием правит, Трижды зима не пройдет со дня, когда рутул [408] смирится. Отрок Асканий [409] , твой внук (назовется он Юлом отныне, — Илом был он, пока Илионское царство стояло), — Властвовать будет, доколь обращенье луны не отмерит 270 Тридцать великих кругов; перенесши из мест лавинийских Царство, могуществом он возвысит Долгую Альбу. В ней же Гекторов род, воцарясь, у власти пребудет Полных трижды сто лет, пока царевна и жрица Илия двух близнецов не родит, [410] зачатых от Марса. 275 После, шкурой седой волчицы-кормилицы гордый, [411] Ромул род свой создаст, и Марсовы прочные стены [412] Он возведет, и своим наречет он именем римлян. Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока, Дам им вечную власть. И упорная даже Юнона, 280 Страх пред которой гнетет и море, и землю, и небо, Помыслы все обратит им на благо, со мною лелея Римлян, мира владык, облаченное тогою [413] племя. Так я решил. Года пролетят, и время настанет: Род Ассарака тогда Микенами славными, Фтией 285 Будет владеть и в неволе держать побежденных аргивян. [414] Будет и Цезарь рожден от высокой крови троянской, Власть ограничит свою Океаном, звездами — славу, Юлий — он имя возьмет от великого имени Юла, В небе ты примешь его, отягченного славной добычей 290 Стран восточных; [415] ему воссылаться будут молитвы. Век жестокий тогда, позабыв о сраженьях, смягчится, С братом Ремом Квирин, седая Верность и Веста [416] Людям законы дадут; войны проклятые двери [417] Прочно железо замкнет; внутри нечестивая ярость, 295 Связана сотней узлов, восседая на груде оружья, Станет страшно роптать, свирепая, с пастью кровавой». Так он сказал и с небес посылает рожденного Майей, [418] Чтоб Карфагена земля и новая крепость для тевкров Дверь отворила свою, чтоб Дидона перед гостями, 300 Воле судеб вопреки, ненароком границ не закрыла. Мчится, плывя на крылах, по воздуху в Ливию вестник, Там исполняет приказ: по веленью бога пунийцы Тотчас жестокость свою позабыли; первой царица, Сердцем к миру склонясь, дружелюбьем исполнилась к тевкрам. 305 Благочестивый Эней, от забот и дум не сомкнувший Глаз во всю ночь, поутру, лишь забрезжил рассвет благодатный, Все решил разузнать: куда их забросило ветром, Кто владеет страной (невозделано было прибрежье) — Люди иль звери одни, — и спутникам тотчас поведать. 310 Флот под сводом лесов укрыв в углубленье скалистом, Там, где деревья вокруг нависают пугающей тенью, В путь пустился Эней, с собою взяв лишь Ахата; Шел он, зажавши в руке две пики с жалом железным. Мать явилась ему навстречу средь леса густого, 315 Девы обличье приняв, надев оружие девы — Или спартанки, иль той Гарпалики [419] фракийской, что мчится Вскачь, загоняя коней, настигая крылатого Эвра. Легкий лук за плечо на охотничий лад переброшен, Отданы кудри во власть ветеркам, свободное платье 320 Собрано в узел, открыв до колен обнаженные ноги. Первой молвит она: «Эй, юноши, мне вы скажите, Может быть, видели вы сестер моих? Здесь они бродят, Каждая носит колчан и одета шкурой пятнистой Рыси; гонят они кабана свирепого с криком». 325 Так Венере в ответ сказал рожденный Венерой: «Нет, я здесь не видал и не слышал сестер твоих, дева, — Как мне тебя называть? Ты лицом не похожа на смертных, Голос не так звучит, как у нас. Ты, верно, богиня, — Или Феба сестра, иль с нимфами крови единой. 330 Счастлива будь, кто б ты ни была! Облегчи нам заботу: Где мы, под небом каким, на берег края какого Нас занесло, ты открой. Ни людей, ни места не зная, Здесь мы блуждаем, куда нас прибило волнами и ветром. Мы ж пред твоим алтарем обильные жертвы заколем». 335 Им отвечает она: «Я чести такой недостойна. Девушки тирские все колчаны носят такие, Ходят, ноги обвив ремнем пурпурных котурнов. Царство пунийцев ты зришь, Агеноров [420] город тирийский; Прежде подвластен был край ливийцам, в бою необорным, 340 Ныне правит страной Дидона, от брата из Тира В этот бежавшая край. Велика обида, и так же Повесть о ней велика: лишь о главном вам расскажу я. Был ей мужем Сихей, богатейший среди финикийцев. Крепко любила его жена, впервые вступивши 345 В брак, ибо отдал отец непорочной злосчастную замуж. Царствовал в Тире тогда Дидоны брат вероломный Пигмалион, в преступных делах превзошедший всех смертных. Распря меж них началась, и он, нечестивый, Сихея Тайно пред алтарем сразил коварным железом, 350 Чувства сестры он презрел, ослеплен лишь золота жаждой. Долго злодейство свое от вдовы тосковавшей скрывал он, Тщетной надеждой хитро сестру влюбленную тешил. Но однажды во сне явился ей призрак супруга Непогребенного. Лик, на диво бледный, подъемля, 355 Грудь пред ней обнажив пронзенную, все ей открыл он Про оскверненный алтарь, про убийство, скрытое в доме. Призрак ее убедил скорей покинуть отчизну И, чтобы бегству помочь, старинный клад указал ей — Золото и серебро, в потайном зарытые месте. 360 Мужу послушна, жена для побега спутников ищет, — Все, в ком страх был силен или ненависть злая к тирану, Сходятся к ней. Захватив корабли, что готовы к отплытью Были, золотом их нагружают. Увозят скупого Пигмалиона казну. Возглавляет женщина бегство. 365 В эти приплыли места, где теперь ты могучие видишь Стены, где ныне встает Карфагена новая крепость. Здесь купили клочок земли, сколько можно одною Шкурой быка охватить (потому и название Бирса). [421] Но расскажите и вы, от каких берегов вы плывете, 370 Кто вы, стремитесь куда?» И Эней на это ответил, — Голос его из груди со вздохом вырвался тяжким: «Если с первых причин начать рассказ мой, богиня, Летопись наших трудов не успеешь выслушать за день, Прежде чем Веспер взойдет и ворота Олимпа запрутся. 375 Мы из Трои плывем (и до вашего слуха, быть может, Имя Трои дошло); по волнам, по водным равнинам Всюду носимся мы; сюда нас буря примчала. Благочестивым зовусь я Энеем; спасенных пенатов Я от врага увожу, до небес прославлен молвою. 380 Род от Юпитера мой; в Италию отчую плыл я, Следуя воле судьбы. Мать-богиня мне путь указала. На двадцати кораблях я в просторы Фригийские вышел, — Ныне осталось их семь, разбитых волнами и ветром. Я же, безвестен и сир, по Ливийским пустыням скитаюсь, 385 Нет мне в Европу пути, и в Азию нет мне возврата». Тут прервала его мать, не в силах жалобы слышать: «Верю: кто ни был бы ты, — не против воли всевышних 388 Воздух живительный пьешь, если в город тирийцев ты прибыл. 389 [422] 390 Я возвещаю тебе, что вернутся спутники с флотом, Ветер изменит свой бег и примчит их в надежную гавань, Если меня не вотще научили предки гаданью. Видишь: там дважды шесть лебедей летят вереницей. Пав с высоких небес, Юпитера спутник крылатый [423] 395 Их разогнал; а ныне они ликующим строем Или стремятся к земле, иль, спустившись, ее озирают. Вот они все собрались, заплескали крыльями шумно, Снова вся стая взвилась, небосклон опоясала с кликом. Так же твоих друзей корабли иль стоят на причалах, 400 Или, подняв паруса, вплывают в широкие устья. Ты же прямо иди, не сворачивай с этой дороги». Молвив, направилась вспять, — и чело озарилось сияньем Алым, и вкруг разлился от кудрей амвросии запах, И соскользнули до пят одежды ее, и тотчас же 405 Поступь выдала им богиню. В то же мгновенье Мать узнал Дарданид и воскликнул вслед убегавшей: «Сына вводила зачем, жестокая, обликом лживым Ты в заблужденье не раз? Почему ни руку с рукою Соединить не дала, ни твой подлинный голос услышать?» 410 Так он с укором сказал и путь свой к стенам направил. Воздухом темным тогда окружила Венера идущих, Облака плотный покров вкруг них сгустила богиня, Чтоб ни один человек ни увидеть, ни тронуть не мог их Иль задержать по пути и спросить о причине прихода. 415 После в Пафос удалилась сама дорогой воздушной — В свой любезный приют, где курится в храме сабейский Ладан [424] на ста алтарях и венки аромат разливают. В путь пустились меж тем мужи, повинуясь тропинке, Всходят по склону холма, что над городом новым вздымался 420 И взирал с высоты на растущую рядом твердыню. Смотрит Эней, изумлен: на месте хижин — громады; Смотрит: стремится народ из ворот по дорогам мощеным. Всюду работа кипит у тирийцев: стены возводят, Города строят оплот и катят камни руками 425 Иль для домов выбирают места, бороздой их обводят, 426 [425] Дно углубляют в порту, а там основанья театра Прочные быстро кладут иль из скал высекают огромных Множество мощных колонн — украшенье будущей сцены. 430 Так по цветущим полям под солнцем раннего лета Трудятся пчелы: одни приплод возмужалый выводят В первый полет; другие меж тем собирают текучий Мед и соты свои наполняют сладким нектаром. Те у сестер прилетающих груз принимают, а эти, 435 Выстроясь, гонят стада ленивых трутней от ульев: Всюду работа кипит, и от меда плывут ароматы. «Счастливы те, для кого уж возводятся крепкие стены!» Так восклицает Эней и на кровли глядит городские. Входит он в город, покрыт (о, чудо!) облаком плотным, 440 В гущу вступает толпы, незримым для всех оставаясь. В городе роща была; под ее приветливой сенью В день, когда в Ливию их забросило ветром и бурей, Знак тирийцы нашли, явленный царицей Юноной: Быстрого череп коня, [426] — затем, что много столетий 445 Будет их род отважен в бою и нужды не узнает. Здесь величавый храм возводила Дидона Юноне, — Был он дарами богат и любовью взыскан богини; Медные к входу вели ступени; балки скреплялись Медью, скрипели шипы дверные из меди блестящей. 450 Только лишь храм меж дерев очам пришельцев открылся, Страх Энея утих: на спасенье надеяться снова Смеет герой и средь бед опять в грядущее верить. В храма преддверье войдя, в ожиданье прихода Дидоны Смотрит диковины он, изумленный богатствами царства, 455 Ловким рукам мастеров и трудам их искусным дивится. Тут одну за другой илионские битвы он видит, Слух о которых молва разнесла по целому свету: Здесь и Атрид, и Приам, и Ахилл, обоим ужасный. [427] Став перед ними, Эней со слезами молвит Ахату: 460 «Где, в какой стороне не слыхали о наших страданьях? Вот Приам. Он и тут награжден хвалою посмертной. Слезы — в природе вещей, повсюду трогает души Смертных удел; не страшись: эта слава спасет нас, быть может». Молвит и душу свою услаждает картиной бесплотной, 465 Плачет, и слезы лицо орошают обильным потоком, Ибо видит он вновь под Пергамом [428] грозные битвы: Вот ахейцы бегут, а юноши Трои теснят их, Вот на фригийцев Ахилл налетел в своей колеснице, Шлемом косматым блестя; а там со слезами узнал он 470 Белые Реса [429] шатры на картине: многих, объятых Первым предательским сном, тут убил Диомед кровожадный, В греческий лагерь увел горячих коней, не успевших С пастбищ троянских травы и воды из Ксанфа отведать. Вот на картине другой Троил [430] , свой щит обронивший: 475 Отрок несчастный бежит от неравного боя с Ахиллом, Навзничь упал он, но мчат скакуны колесницу пустую; Не выпуская вожжей, по земле он влачится затылком, И наконечником пыль бороздит копье боевое. К храму идут между тем беспощадной Паллады троянки, 480 Кудри свои распустив, несут покрывало богине, Скорбно молят ее, ладонями в грудь ударяя; Но отвернулась от них и потупила взоры Минерва. Гектора трижды влачит Ахилл вкруг стен илионских, Тело его продает он за золото старцу Приаму, — 485 Громкий вырвался стон из груди Энея, едва лишь Он увидел доспех, колесницу и друга останки, Только узрел, как Приам простирал безоружные руки. Также узнал он себя в бою с вождями ахейцев, Рядом — пришельцев из стран Зари — Мемноновы рати. [431] 490 Вот амазонок ряды со щитами, как серп новолунья, Пентесилея [432] ведет, охвачена яростным пылом, Груди нагие она золотой повязкой стянула, Дева-воин, вступить не боится в битву с мужами. Тою порой, как дарданец Эней смотрел и дивился, 495 Не отводя ни на миг от картин изумленного взора, К храму царица сама, прекрасная видом Дидона, Шла, многолюдной толпой окруженная юношей тирских. Так на Эврота [433] брегах или Кинфа хребтах хороводы Водит Диана, и к ней собираются горные нимфы: 500 Тысячи их отовсюду идут за нею, — она же Носит колчан за спиной и ростом их всех превосходит (Сердце Латоны тогда наполняет безмолвная радость), — Так же, веселья полна, средь толпы выступала Дидона, Думы трудам посвятив и заботам о будущем царстве. 505 В храма преддверье вступив, под сводчатой кровлей царица Тотчас садится на трон, и стражи ее окружают; Суд вершит и законы дает мужам и работы Поровну делит она иль по жребию их назначает. Вдруг увидел Эней: средь большого стеченья народа 510 Храбрый Клоант и Антей и Сергест приближаются к храму, Тевкры следом идут, которых свирепые ветры, По морю врозь разбросав, отнесли к другим побережьям. Замер Эней, поражен, изумленный Ахат содрогнулся; Страшно и радостно им: обретенным спутникам руку 515 Жаждут скорее пожать, но смущает сердца неизвестность. Чувства свои подавив, из-за облака слушают оба, Что испытали друзья, для чего явились к тирийцам, Где оставили флот. Ибо с каждого судна посланцы К храму спешили сейчас и молили о милости громко. 520 После того как ввели их к царице и дали им слово, Илионей, старейший из них, промолвил степенно: «О царица, тебе даровал Юпитер воздвигнуть Город и диких племен надменность смирить правосудьем! Молят троянцы тебя, по морям гонимые ветром: 525 Жалких, нас пощади, корабли спаси от пожара! Чтит всевышних наш род, — так взгляни на нас благосклонно. Мы пришли не с мечом — разорять карфагенских пенатов, Не для того, чтоб, ограбивши вас, умчаться с добычей, Чуждо насилие нам, и надменности нет в побежденных! 530 Место на западе есть, что греки зовут Гесперией [434] , В древней этой стране, плодородной, мощной оружьем, Прежде жили мужи энотры; теперь их потомки Взяли имя вождя [435] и назвали себя «италийцы». Путь мы держали туда. [436] 535 Вдруг тученосный восстал Орион [437] над пучиной морскою, Дерзкие ветры снесли корабли на скрытые мели, Буря, нас всех одолев, размела по волнам и по скалам Непроходимым суда; лишь немногие здесь оказались… Что тут за люди живут, коль ступить на песок не дают нам? 540 Что за варварский край, если нравы он терпит такие? Нам, угрожая войной, сойти запрещают на берег! Если людей презираете вы и оружие смертных, Бойтесь бессмертных богов, что помнят и честь и нечестье. Нашим царем был Эней: справедливостью, храбростью в битвах 545 И благочестьем никто не мог с ним в мире сравниться. Если его пощадила судьба, если воздухом дышит Он, если видит эфир и к жестоким теням не спустился, — Страха в нас нет. Да и ты не раскаешься, если услугу Первая нам оказать поспешишь: в краях Сицилийских 550 Есть города и войска, и Акест — троянец по крови. Пусть нам позволят лишь флот подвести, ураганом разбитый, Бревна из леса добыть, их приладить, вытесать весла. Если вновь мы найдем царя и спутников, если Сможем в Италию плыть — то радостно путь свой направим 555 В Лаций, в Италию мы. Но если в море Ливийском Ты погиб, наш отец, и нет надежды для Юла, Мы к сицилийским пойдем проливам, откуда приплыли, Будем готовых искать пристанищ в царстве Акеста». Молвил Илионей, и опять вскричали дарданцы 560 Все, как один. Скромно взор опустив, отвечала им кратко Дидона: «Тевкры, отбросьте страх, прогоните заботы из сердца! Молодо царство у нас, велика опасность; лишь это Бдительно так рубежи охранять меня заставляет. 565 Кто ж, энеады, о вас и кто о Трое не знает, Кто не слыхал о пожаре войны, об отваге троянцев? Нет, не настолько сердца очерствели в груди у пунийцев, Прочь не гонит коней от тирийского города Солнце. Если в великую вы Гесперию, к пашням Сатурна, 570 Или к Эриксу [438] плыть захотите, в царство Акеста, — Вам помогу, припасы вам дам, отпущу невредимо. Если же в царстве моем захотите со мною остаться, — Город, что я возвожу, — он ваш! Корабли приводите! Будут равны предо мной всегда троянец с тирийцем. 575 Если б и царь ваш Эней, ураганом тем же подхвачен, Прибыл сюда! А я разошлю по всему побережью Вестников и прикажу обыскать до крайних пределов Ливию: может быть, он по лесам иль селеньям блуждает». Храбрый Ахат и родитель Эней от речи царицы 580 Духом воспрянули вмиг и прорваться сквозь облако жаждут. Первым Энея Ахат ободряет: «Отпрыск богини, Дума какая, скажи, у тебя в душе зародилась? Видишь, опасности нет, и спутники с флотом вернулись. Только один не вернулся корабль: мы видели сами, 585 Как он тонул. В остальном же сбылись предсказанья Венеры». Чуть лишь промолвил он так, — и тотчас же вкруг них разлитое Облако разорвалось и растаяло в чистом эфире. Встал пред народом Эней: божественным светом сияли Плечи его и лицо, ибо мать сама даровала 590 Сыну кудрей красоту и юности блеск благородный, Радости гордый огонь зажгла в глазах у героя. Так слоновую кость украшает искусство, и ярче Мрамор иль серебро в золотой блистают оправе. Взорам нежданно представ, к собранью всему и к царице 595 Так обращается он: «Троянец Эней перед вами, Тот, кого ищете вы, из Ливийского моря спасенный. Ты, Дидона, одна несказанными бедами Трои Тронута, нас, беглецов, уцелевших от сечи данайской, Нас, лишенных всего, испытавших в морях и на суше 600 Столько тяжких трудов, принимаешь в дом свой и в город. Сил нам не хватит теперь воздать тебе благодарность, — Всем, сколько в мире их есть, не сделать этого тевкрам. Если всевышние чтят благочестье и есть справедливость Здесь, на земле, — то мысль, что ты поступила как должно, 605 Будет наградой тебе. Неужели тебя породивший Век не счастлив? Ужель не достойны родители славы? Реки доколе бегут к морям, доколе по склонам Горным тени скользят и сверкают в небе светила, — Имя дотоле твое пребудет в хвале и почете, 610 Земли какие бы нас ни призвали». Промолвив, Сергеста Обнял он левой рукой, а правой — Илионея, Храброго после привлек Гиаса с храбрым Клоантом. Гостя увидев едва, в изумленье застыла Дидона, Тронута страшной судьбой, и ему она так отвечала: 615 «Что за жребий, скажи, через столько опасностей гонит, Сын богини, тебя? К берегам этим диким какая Сила тебя занесла? Ты — Эней, Анхиз — твой родитель, В крае Фригийском, вблизи Симоента, рожден ты Венерой. Помню доныне, как Тевкр [439] в Сидон явился однажды: 620 Изгнан из края отцов, стремился он новое царство С помощью Бела [440] добыть; а Бел, мой отец, плодородный Кипр тогда разорил и под властью держал, победитель. С этого времени мне известны бедствия Трои, Ведомо имя твое и царей имена пеласгийских. [441] 625 Тевкрам хоть был он врагом, но о них с похвалой отозвался И утверждал, что рожден от корня старинного тевкров. [442] Что ж, поспешите, мужи, и под кров мой войдите скорее! Бедствий таких же сама я изведала много: повсюду Нас Фортуна гнала и лишь здесь осесть разрешила. 630 Горе я знаю — оно помогать меня учит несчастным». Вымолвив это, она увела Энея в палаты Царские; в храме богам назначив почетные жертвы, К берегу двадцать быков отправляет царица троянцам, Сотню огромных свиней со щетиной жесткой и сотню 635 Жирных ягнят и овец; и с ними веселого бога Дар посылает она. Дом изнутри между тем убирают с роскошью царской; Пир в покоях дворца готовят; ковры расстилают: Тканы искусно они и украшены пурпуром гордым. 640 Стол отягчен серебром, на золоте кубков чеканных Выбиты длинной чредой деянья славные предков Подвиги многих мужей от начала древнего рода. Тотчас Эней (ведь в сердце отца не знает покоя К сыну любовь) проворного тут посылает Ахата, 645 Чтобы Аскания он известил и привел его в город: Полон родитель всегда об Аскании милом заботы. Также велит он дары принести, что из гибнущей Трои Им спасти удалось: от шитья золотого тяжелый Плащ и шафранный покров с узором из листьев аканта, — 650 В дар получила его спартанка Елена от Леды, Но, из Микен устремляясь в Пергам к беззаконному браку, Дивный убор увезла. И еще принести приказал он Жезл, что в прежние дни всегда Илиона носила, Старшая дочь Приама-царя, и с ним ожерелье 655 Из жемчугов, и венец золотой, сверкавший камнями. Быстро двинулся в путь Ахат, к кораблям поспешая. Замысел новый меж тем питает в душе Киферея, Новый готовит обман: чтоб к Дидоне, плененной дарами, Вместо Юла пришел Купидон, изменивший обличье, 660 Сердце безумьем зажег и разлил в крови ее пламя, Ибо Венеру страшит двоедушье тирийцев двуличных, [443] Гнев Юноны гнетет всю ночь богиню тревогой. С речью такою она обратилась к крылатому сыну: «Сын мой, ты — моя мощь, лишь в тебе моя власть и величье, 665 Сын, ты Юпитера стрел не боишься, сразивших Тифона, Я прибегаю с мольбой к твоей божественной силе! Знаешь ты: брат твой Эней, гонимый злобой Юноны, Долго по глади морской и по всем побережьям блуждает. Сам ты об этом скорбел со мною скорбью единой. 670 Ныне Дидона его задержать стремится словами Льстивыми. Я же боюсь Юнонина гостеприимства: Чем обернется оно? Ужель она случай упустит? Вот и задумала я, упредив ее козни, царице Пламенем сердце зажечь, чтоб никто не мог из всевышних 675 Чувства ее изменить, чтоб, как я, любила Энея. Выслушай замысел мой, как все это можно устроить: Царственный мальчик сейчас (о нем всех больше пекусь я), Вызванный милым отцом, собирается в город сидонский. Дар он несет, что спасен был из волн и пламени Трои. 680 Мальчика я, усыпив, умчу на высоты Киферы Или укрою в своем идалийском священном приюте, Чтобы моих он козней не знал и не мог помешать им. Ты на одну только ночь свой облик изменишь обманно; Мальчик сам, ты прими привычный мальчика образ, 685 Чтобы, лишь только тебя на колени посадит Дидона, Здесь же, на царском пиру, среди возлияний Лиэя [444] , Только обнимет тебя, поцелуй тебе сладкий подарит, — Тайное пламя вдохнуть в нее, отравив ее тайно». Матери милой словам повинуется бог, и снимает 690 Крылья, и радостно в путь выступает Юла походкой. Внука Венера меж тем погружает в сладкую дрему И на руках уносит его в Идалийские рощи, [445] Где меж высоких дерев, овеваемый запахом сладким, Спит он в душистой тени прекрасных цветов майорана. 695 Весело шел Купидон к тирийцам вслед за Ахатом, Царские нес им дары, повинуясь матери слову. Прибыли оба, когда на завешенном гордою тканью Ложе своем золотом возлегла посредине царица. Рядом родитель Эней, троянские юноши рядом, 700 Все за столом возлегли на пурпурных пышных покровах. Слуги воду для рук и корзины с дарами Цереры Подали; следом несут полотенца со стриженой шерстью. В доме рабынь пятьдесят чередою длинной носили Разные яства гостям, благовонья курили пенатам, 705 Сто рабынь и столько же слуг, им возрастом равных, Ставили блюда на стол, подавали емкие чаши. Много тирийцев в тот день веселый чертог посетило. Всем царица велит на ложа возлечь расписные, Все дивятся дарам Энея, дивятся на Юла, 710 Речи притворной его и лицу цветущему бога, Смотрят на плащ, и покров с узором из листьев аканта. Пристальней всех остальных финикиянка бедная смотрит, Не наглядится никак, обреченная будущей муке: Сердце ее распалили дары и мальчик прекрасный. 715 Он же, за шею обняв Энея, краткое время Побыл с мнимым отцом, чтоб любовь его только насытить, После к царице пошел. А та глядит неотрывно, Льнет всей грудью к нему, и ласкает его, и не знает, Бедная, что у нее на коленях бог всемогущий. 720 Он же, наказ не забыв, начинает память о муже В ней понемногу стирать, чтобы к новой любви обратились Праздная дума ее и любить отвыкшее сердце. Кончили все пировать; убирают столы челядинцы, Емкий приносят кратер, до краев наполняются кубки. 725 Шум по чертогам течет, и возгласы в воздухе реют; Ярко лампады горят, с потолков золоченых свисая, Пламенем мрак одолев, покой озаряют обширный. Тут велела подать золотую чашу царица, Множеством ценных камней отягченную, — Бела наследье, 730 Чистым вином налила, — и молчанье вокруг воцарилось. «Ты даровал чужеземным гостям права, о Юпитер! Сделай же так, чтобы радость принес и тирийцам и тевкрам Нынешний день. Пусть память о нем сохранят и потомки! О Юнона и Вакх, податель веселья, пребудьте 735 С нами! Вы же наш пир благосклонно почтите, тирийцы!» Молвила так и, на стол пролив почетную влагу, Первой коснулась она губами чаши священной, Битию в руки ее отдала и пить пригласила. Пенную чашу сполна осушил он до дна золотого; 740 Прочие гости — за ним. Золоченую взявши кифару, Тут Иопад заиграл, Атлантом великим обучен. [446] Пел о блужданьях луны, о трудных подвигах солнца, Люди откуда взялись и животные, дождь и светила, Влажных созвездье Гиад [447] , Арктур и двойные Трионы, 745 Зимнее солнце спешит отчего в Океан окунуться, Летняя ночь отчего спуститься медлит на землю. Плеском ладоней его наградили тирийцы и тевкры. Так, возлежа меж гостей и ночь коротая в беседах, Долго впивала любовь несчастная Тира царица. 750 Все о Приаме она и о Гекторе все расспросила, То пытала, в каких Мемнон явился доспехах, То каков был Ахилл, то о страшных конях Диомеда. «Но расскажи нам, мой гость, по порядку о кознях данайцев, Бедах сограждан твоих и о ваших долгих скитаньях, — 755 Молвит Энею она, — ибо вот уж лето седьмое Носит всюду тебя по волнам морским и по суше».

 

КНИГА ВТОРАЯ

Смолкли все, со вниманьем к нему лицом обратившись. Начал родитель Эней, приподнявшись на ложе высоком: «Боль несказанную вновь испытать велишь мне, царица! Видел воочию я, как мощь Троянской державы — 5 Царства, достойного слез, — сокрушило коварство данайцев; Бедственных битв я участником был; кто, о них повествуя, Будь он даже долоп, мирмидонец [448] иль воин Улисса, Мог бы слезы сдержать? Росистая ночь покидает Небо, и звезды ко сну зовут, склоняясь к закату, 10 Но если жажда сильна узнать о наших невзгодах, Краткий услышать рассказ о страданиях Трои последних, Хоть и страшится душа и бежит той памяти горькой, Я начну. Разбиты в войне, отвергнуты роком, Стали данайцев вожди, когда столько уж лет пролетело, 15 Строить коня, подобье горы. Искусством Паллады Движимы дивным, его обшивают распиленной елью, — Лживая бродит молва — по обету ради возврата. Сами же прячут внутри мужей, по жребью избранных, Наглухо стену забив и в полой утробе громады 20 Тайно замкнувши отряд отборных бойцов снаряженных. Остров лежит Тенедос близ Трои. Богат, изобилен Был он и славен, доколь стояло Приамово царство. Ныне там бухта одна — кораблей приют ненадежный. Враг, отплывши туда, на пустынном скрылся прибрежье; 25 Мы же верим: ушли, корабли устремили в Микены! Тотчас долгую скорбь позабыла тевкров держава. Настежь створы ворот: как сладко выйти за стены, Видеть брошенный стан дорийцев и берег пустынный. Здесь — долопов отряд, там — Ахилл кровожадный стояли, 30 Здесь был вражеский флот, а там два войска сражались. Многих дивит погибельный дар безбрачной Минерве Мощной громадой своей; и вот Тимет предлагает — С умыслом злым иль Трои судьба уж так порешила — В город за стены ввести коня и в крепость поставить. 35 Капис и те, кто судил осмотрительней и прозорливей, В море низвергнуть скорей подозрительный дар предлагают, Или костер развести и спалить данайские козни, Или отверстье пробить и тайник в утробе разведать. Шаткую чернь расколов, столкнулись оба стремленья… 40 Тут, нетерпеньем горя, несется с холма крепостного Лаокоонт впереди толпы многолюдной сограждан, Издали громко кричит: «Несчастные! Все вы безумны! Верите вы, что отплыли враги? Что быть без обмана Могут данайцев дары? Вы Улисса не знаете, что ли? 45 Либо ахейцы внутри за досками этими скрылись, Либо враги возвели громаду эту, чтоб нашим Стенам грозить, [449] дома наблюдать и в город проникнуть. Тевкры, не верьте коню: обман в нем некий таится! Чем бы он ни был, страшусь и дары приносящих данайцев». 50 Молвил он так и с силой копье тяжелое бросил В бок огромный коня, в одетое деревом чрево. Пика впилась, задрожав, и в утробе коня потрясенной Гулом отдался удар, загудели полости глухо. Если б не воля богов и не разум наш ослепленный, 55 Он убедил бы взломать тайник аргосский железом, — Троя не пала б досель и стояла твердыня Приама. Вдруг мы видим: спешат пастухи дарданские с криком, Прямо к царю незнакомца ведут, связав ему руки, Хоть и вышел он к ним и по собственной воле им сдался. 60 Так подстроил он все, чтобы Трою открыть для ахейцев, В мужество веря свое, был готов он к обоим исходам: Или в обмане успеть, иль пойти на верную гибель. Пленного видеть скорей не терпится юношам Трои: Все подбегают к нему, в насмешках над ним состязаясь… 65 Ныне о кознях услышь данайских — и все преступленья Ты постигнешь, узнав об одном! Пленник стоял на виду у толпы, безоружный, смущенный, Медленно взглядом обвел он фригийцев ряды и воскликнул: «Горе! Какая земля теперь иль море какое