История Советского государства. 1900–1991

Верт Николя

Глава XII. Революция Горбачева

 

 

Менее семи лет прошло от избрания М. Горбачева на пост Генерального секретаря ЦК КПСС до сложения им с себя обязанностей президента СССР в связи с формально–правовым прекращением существования этого государства, произошедшим вопреки его воле. За этот краткий промежуток времени грандиозные идеологические, политические, экономические, социальные перемены потрясли самую большую страну мира, не только сверху до низу перетряхнув всю совокупность утвердившихся после октября 1917 г, государственных и экономических структур, но и коренным образом изменив европейский и даже всемирный порядок, поддерживавшийся с конца второй мировой войны и изуродованный непримиримым антагонизмом капиталистического Запада и социалистического Востока.

Говоря об ограниченности и провалах хрущевского проекта, об отторжении системой предпринимавшихся с середины 60–х гг. попыток провести экономическую реформу, иностранные обозреватели изначально были весьма скептически настроены в отношении реформаторских намерений Горбачева. Сомнения вызывала сама возможность проведения каких бы то ни было серьезных изменений в системе, которая почти единодушно воспринималась как окостеневшая, полностью исчерпавшая свой потенциал и обреченная в лучшем случае на длительную стагнацию.

Такая оценка была естественным следствием глубоко антиисторического подхода к феномену «советского государства», характерного для сторонников «тоталитарной школы». По их мнению, главными чертами такого государства являются политические структуры, лишенные социальной основы, неподвижные, склонные к применению террора; покорное и лишенное внутренних социальных связей общество; господство вездесущей и сплоченной бюрократии; плановая и сверхцентрализованная экономика; всепроникающий идеологический контроль в условиях монополии государства на средства массовой информации и венчающее все «государство, господствующее над всеми другими сферами жизни и даже над самой историей» (М. Левин).

Изменения, если допустить возможность таковых, в этом обществе могли бы носить лишь самый поверхностный характер; предположение же, что такое государство способно выступить инициатором серьезных реформ, казалось немыслимым. Длительный период политической косности и консерватизма, в условиях которых Советский Союз прожил 20 лет (1965 — 1985 гг.), казалось, подтверждал правоту этой точки зрения. С одной стороны, «олигархия стариков», отождествлявших собственное реакционное правление со «смыслом истории», уверенный в себе аппарат, освященный и вдохновляемый «научным марксизмом», олицетворяющим «знание»; с другой — горстка диссидентов, безрассудных оппозиционеров, осуждаемых и гонимых. А между ними — аморфная полуобразованная масса индивидов, свыкшихся с двойной моралью. В каком‑то смысле налицо было удивительное сходство между картинами, рисовавшимися советской пропагандой и предлагавшимися доминировавшей тенденцией в западной советологии; единственная разница была в их зеркальной противоположности друг другу. Обе схемы, далее, игнорировали одни и те же явления: существование богатой и сложной, непрерывно эволюционирующей социальной ткани; наличие «контркультуры» и различных субкультур, способствовавших формированию умонастроений, стремлений и ожиданий вне и вопреки пропаганде средств массовой информации; развитие самодеятельных объединений и «неформальных» организаций, в которых шли споры о будущем. В результате и советологи, и ревнители идеологической чистоты были захвачены врасплох внезапным рождением реформы, инициатором которой стал Горбачев.

Эта реформа родилась не на пустом месте. Ее основные направления широко обсуждались сначала в частном и неофициальном порядке, потом в недрах руководящих партийных инстанций, что подтверждает, в частности, судьба «Новосибирского доклада». Те, кто в марте 1985 г. взяли руководство государством и партией в свои руки, не могли не знать о глубоком кризисе советской экономики и о связанном с ним ослаблении международных позиций страны, когда международная напряженность достигла своего пика. Масштаб кризиса, сама его природа требовали настоящей «встряски» всей страны. Реформа уже не могла быть, как при Хрущеве в середине 60–х гг., делом маленькой группы «реформаторов», пытавшихся путем частных изменений улучшить функционирование системы. Теперь задачи были значительно шире. Речь шла о том, чтобы коренным образом изменить условия производства и методы управления экономикой, отношение к СССР на международной арене, избавиться от наследия сталинизма и оков «административно–командной» системы, насажденной в 30–е гг. В известном смысле, указывал Б. Керблей, первоначально эти перемены можно было сравнивать с отменой крепостного права (1861 г.) вследствие шока, пережитого после поражения в Крымской войне.

Сравнивать ли период 1985 — 1990 гг. с 60–ми гг. или же, как некоторые, с периодом 1928 — 193 3 гг. — во всех случаях реформы проводились сверху. Реформа Горбачева началась под тремя лозунгами: «гласность», «ускорение», «перестройка». «Гласность» можно было бы определить следующим образом: сделать достоянием людей то, что до сих пор скрывалось (или же открыто сказать то, о чем многие думали, знали и говорили только в своем кругу); признать наконец, после десятилетий самодовольства и лжи, наличие не только «проблем», но и общего кризиса системы: экономического кризиса, кризиса партии, ставшей полной копией министерской бюрократии, частью экономического аппарата, давно уже переставшей быть действенной силой, способной предложить и осуществить настоящую политическую реформу; наконец, кризиса идеологической системы, от которой не осталось ничего, кроме никого не убеждавшего «суконного языка».

Вслед за гласностью, с самого начала бывшей не только лозунгом, но и обещанием смягчить цензуру и облегчить доступ к информации, новое руководство выдвинуло лозунг «ускорения» (впрочем, быстро забытый), на первый взгляд выглядевший весьма традиционно — как призыв к ускорению темпов развития экономики. Венчала же все «перестройка», определявшаяся как настоящая «реконструкция» всего здания советского общества в целом, но на деле приведшая к разрушению и распаду системы.

Никогда еще и нигде декреты и лозунги не были способны радикально изменить положение вещей и ход событий. Новые ценности утверждались лишь при условии их поддержки достаточно мощными социальными силами. Однако в середине 80–х гг. социальный кризис был столь глубок, что призыв к реформе тотчас нашел отклик в чаяниях «низов», выношенных в течение двух предшествующих десятилетий. Наряду с этим призыв к реформе вызвал и бурю недовольства и сопротивления, вынудившую сторонников перемен, и прежде всего Горбачева, постоянно приспосабливать свои программы к требованиям и специфическому ритму движения, определявшимся диалектикой реформирования, а также инициированным освобожденной прессой «разнобоем» в рецептах решения социальных и национальных проблем. Начатое движение становилось все более и более трудно удерживать в первоначально намеченных границах. По мере того как процессы обновления ускорялись и приобретали размах и глубину, «архитектор перестройки» превращался в подмастерье, бессильного эффективно управлять ходом событий и постоянно вынужденного более или менее ловко лавировать между приверженцами реформ и сторонниками возврата к старому. Понемногу — но особенно заметно с 1990 г. — отказываясь от сколько‑нибудь целостной, определенной и решительной программы реформ, Горбачев был вынужден, несмотря на международное признание его исторической роли вдохновителя перестройки, уступать власть тому, кто, на ходу вскочив на поезд истории, сегодня (в конце 1991 г.) в глазах очень многих предстает «добрым гением», последним, способным предотвратить наступление экономического хаоса и государственного распада, — избранному президентом России Б. Ельцину.

 

I. РАСКРЕПОЩЕННОЕ СЛОВО

1. Гласность и десталинизация

«В начале было Слово». Горбачевская революция началась весьма скромно: с освобождения исторической памяти, печатного слова, живой мысли. Сегодня, когда бывший СССР погружается в хаос государственно–правовой анархии и экономической разрухи, главным, если не единственным достижением семи минувших лет, бесспорно, является завоевание свободы слова.

На заре горбачевского эксперимента для многих гласность, первые плоды которой дали себя знать лишь начиная с лета 1986 г., во время и после съезда Союза кинематографистов, была не более чем мастерски разыгранным Горбачевым и его советниками спектаклем. Разве не сам Генеральный секретарь ЦК КПСС определял — и не раз — ту территорию, на которой только имела право на существование гласность? Гласность была для Горбачева здоровой критикой существующих недостатков, но не подрывом социализма и его ценностей. В свою очередь XIX партийная конференция подтвердила в начале июля 1988 г., что «гласность не должна наносить ущерба интересам государства, общества и правам человека».

Бывшая поначалу политическим лозунгом, направленным прежде всего на оживление и «модернизацию» государственной идеологии, потерявшей всякое доверие общества и ставшей препятствием для развития страны, гласность помогла быстро освободить долго, по меньшей мере десятилетие, сдерживаемые силы, направленные на либерализацию режима. Она позволила выйти на поверхность мнениям, существовавшим в среде неформальных объединений и очагов свободомыслия, возникших и развившихся в предыдущий период.

Во всех областях культурной жизни открыто зазвучало то, что прежде обсуждалось тайком, во время споров за чашкой чая, на «кухне» (гротескно описанной А. Зиновьевым в его первых книгах), как и все то, что составляло культурный «авангард», — подполье 70–х гг. со своими эстетическими течениями, идеями и даже формами жизни.

По мере развития гласности управлять ею становилось все труднее. Между скандальными разоблачениями, связанными со скрытыми до того прошлым и настоящим государственных организаций и политических структур, и общественной реакцией, которую они вызывали, стала развиваться подлинно диалектическая связь. Скоро стало очевидным, что «количественное» превышение некой меры в критике и свободе выражения тотчас же повлекло за собой «качественное» изменение: слово властей перестало быть выражением неопровержимой «научной» истины. Партия, представлявшаяся как единоличная обладательница монополии на истину, что составляло саму основу ее законности, перестала быть думающей за всех инстанцией, органом официального выражения мыслей общества, воплощением Истории. Наконец стало возможным не соглашаться с партией. Примечательно, что гласность, задуманная как средство борьбы с «недостатками социализма» без «подрыва его ценностей», немедленно обратилась к принципиальным вопросам о самой законности партийной власти — к ее истории, и прежде всего — к ключевой проблеме природы сталинизма, решение которой стало испытанием на доверие к гласности уже потому, что преступления этого периода составляли главную тайну и наибольший позор советской истории. В этих условиях движение за освобождение мысли и ее выражения с самого начала приобрело моральное измерение, и не случайно, что одним из первых явлений гласности стал выход на экраны фильма грузинского режиссера Абуладзе под символическим названием «Покаяние».

Вместе с тем критика сталинизма, уже начинавшаяся при Хрущеве и прекращенная после его отстранения, пошла значительно дальше испытания гласности, поставив в центр общественного внимания содержание и стратегию собственно перестройки. Прошлое и настоящее оказались неразрывно связанными между собой. Без прошлого, писал историк Ю. Афанасьев, невозможно самосознание: смысл и бессмысленность настоящего, его тревоги, надежды и планы становятся непонятными. Таким образом, осуждение сталинизма — определяющего периода советской истории — во всех его проявлениях привело к исследованию причин перерождения власти и возникновения «административно–командной системы», а также кризиса, обусловившего необходимость перестройки. Вот почему политические споры между приверженцами движения за обновление и консервативными силами, как правило, велись на исторической почве.

Подтверждением тому стал «феномен Н. Андреевой», один из наиболее показательных эпизодов политической борьбы вокруг осмысления того, что М. Горбачев назвал «белыми пятнами» истории.

13 марта 1988 г. газета «Советская Россия» поместила занявшее всю полосу письмо своей читательницы, ленинградского преподавателя химии, некой Н. Андреевой, озаглавленное «Не могу поступаться принципами». Суть публикации была в открытой защите Сталина, сопровождавшейся обвинениями в адрес «неких слоев» интеллигенции, «духовных наследников Дана и Мартова» (меньшевистских руководителей) и «духовных учеников Троцкого и Ягоды». Новоявленные «фальсификаторы истории» (в первые ряды которых были поставлены М. Шатров, автор многочисленных антисталинских политических пьес, и А. Рыбаков, автор романа «Дети Арбата»), как разъясняла Н. Андреева, заимствовали у Запада свою антисоциалистическую концепцию «гласности» и, воспользовавшись «перестройкой», призывали к полному пересмотру истории партии и советского общества. Это письмо, названное впоследствии «антиперестроечным манифестом», было перепечатано многими газетами. Вскоре стало ясно, что указание о его публикации и распространении было дано Е. Лигачевым, приверженцем консервативного курса, членом Политбюро и секретарем ЦК КПСС, когда Горбачева не было в Москве, а его главный соратник (даже вдохновитель), осуществлявший политику в сфере идеологии, А. Яковлев отсутствовал. Лишь 5 апреля «Правда» отвела целую страницу редакционной статье, посвященной критике и «опровержению» положений, выдвинутых Н. Андреевой. Показательно, что аргументация полностью основывалась на апелляции к историческим фактам сталинской эпохи, а апология Сталина и его методов квалифицировалась как реакционная оппозиция перестройке. Установки, изложенные в публикации «Правды» (подготовленной, по всей вероятности, А. Яковлевым), нарушали неустойчивое равновесие противоборствующих сил в пользу истинных защитников десталинизации и подрывали позиции «золотой середины», которую

занял и старался отстоять Горбачев в своем развернутом докладе по случаю 70–летия Октябрьской революции. Основные тезисы доклада, по сути дела воспроизводившие точку зрения, изложенную на XX съезде КПСС, в условиях, когда дискуссия в средствах массовой информации и в обществе зашла несравненно дальше, чем в 1956 — 1964 гг., были несостоятельны не только теоретически, но и фактически; а после наступления консерваторов и отпора им они оказались вчерашним днем и в политическом плане. С этого момента неосталинистская волна в средствах массовой информации трех предыдущих недель уступила место, после периода молчания, единодушной антисталинской кампании. Этот крутой поворот указывал на двойственность самого процесса реформ, в котором такое значение сохранялось за «сигналами» сверху.

2. Возвращение к истокам

К моменту возникновения «казуса» Н. Андреевой движение общества по пути самопознания достигло второго этапа, который И. Клямкин охарактеризовал как «зрелое желание понять» (в отличие от первого этапа, определяемого как «подростковое стремление переписать то, что было стерто»). История начала заполняться личностями — главным образом через литературу. Прежде чем обратиться к анализу процесса возвращения обществу его истории, отмеченного, как вехами, долгожданными реабилитациями, следует упомянуть об облегчивших его развитие шагах властей. Таковыми стали некоторые изменения в цензурной политике, ограничившие произвол Главлита в отношении любых печатных произведений и аналогичных органов — в отношении фильмов, театральных постановок и т. п., основанный на идеологических, политических, моральных и эстетических установках.

Начиная с 1986 — 1987 гг. роль цензуры постепенно была ограничена контролем за неразглашением «государственных тайн» (понятие, по правде говоря, в СССР довольно широкое, что позволяет цензорам избежать безработицы). Неприкосновенной долгое время оставалась тема Ленина. Поэтому, когда в январе 1988 г. в Советском Союзе был опубликован роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба», в наиболее острых его эпизодах, например в тех, где проводились параллели между сталинским и гитлеровским тоталитаризмом, были сокращены критические фразы, направленные в адрес Ленина (на что тотчас же было указано в одной из газет человеком, который прочитал это произведение в «тамиздате»). Но уже с 1989 г. критика Ленина перестала быть запретной темой. Стала значительно мягче и цензура фильмов и театральных пьес. Свободе культурной жизни способствовала и реорганизация различных творческих союзов, органов прессы, телевидения и театров. На прошедшем 13 — 15 мая 1986 г. съезде Союза кинематографистов председателем Союза был избран Э. Климов, а прежнее руководство Госкино за семейственность на режиссерских курсах, а также «зажим» режиссеров–новаторов были подвергнуты жестокой критике, что стало примером для подражания. Вскоре последовали Учредительный съезд Союза театральных деятелей, на котором сторонник реформ драматург М. Шатров был избран секретарем, и затем несколько более скромный съезд Союза писателей. Назначение главными редакторами ведущих журналов людей, активно выступавших за обновление общества (С. Залыгина, который принадлежал к кругу Твардовского, — в «Новый мир», Г. Бакланова — в «Знамя», В. Коротича — в «Огонек»), способствовало «оживлению» этих журналов, игравших важную роль в период хрущевской оттепели и затихших в 70–е гг. Начиная с осени 198 6 г. эти издания буквально наперебой стали печатать все более и более смелые произведения.

Своего рода сигналом стала реабилитация поэта Н. Гумилева, расстрелянного в 1921 г. За ней последовали другие реабилитации, в частности писателей, принадлежащих к первой волне эмиграции (Г. Иванова, В. Ходасевича, В. Набокова), затем реабилитации авторов, репрессированных в 20 — 30–е гг. Лишь незначительная часть произведений этих авторов (Е. Замятина, Б. Пильняка, А. Платонова, М. Булгакова, О. Мандельштама и др.) была напечатана при их жизни или в период хрущевской «оттепели». Выход в свет произведений, ранее запрещенных цензурой, увеличился в 1987 — 1989 гг.: «Реквием» А. Ахматовой, «Софья Петровна» Л. Чуковской, «Доктор Живаго» Б. Пастернака и т. д. Наряду с этими, изданными во многих странах и ставшими классическими произведениями было издано множество неравных по качеству книг, написанных главным образом в 60 — 70–е гг., и иногда писателями вполне лояльными к режиму. Чаще всего эти произведения попадали под запрет из‑за того, что затрагивали сталинскую тему. Ограничимся здесь наиболее заметными из них: «Дети Арбата» А. Рыбакова, «Белые одежды» В. Дудинцева, «Зубр» Д. Гранина, «Исчезновение» Ю. Трифонова, «Жизнь и судьба» В. Гроссмана, «Ночевала тучка золотая» А. Приставкина и т. д. Помимо художественной прозы увидели свет многочисленные мемуары, документы, дневники: «Воспоминания» Н. Мандельштам, дневник К. Симонова «Глазами человека моего поколения», воспоминания Л. Разгона, А. Жигулина, Е. Драбкиной, И. Твардовского и т. д.

Кульминационной точкой процесса освобождения слова можно считать снятие запрета с творчества представителей «третьей волны» эмиграции, покинувших или изгнанных из СССР в 70–е гг., и вообще с диссидентства. В этом отношении заметным событием стало издание стихов И. Бродского, произведений А. Галича, В. Некрасова и особенно А. Солженицына. Помимо художественной литературы в процесс переосмысления прошлого и в идейные дискуссии 1987 — 1990 гг. большой вклад внесли литературная критика и публицистика, представители которых выступили с острополемическими статьями–размышлениями на политические, социальные и экономические темы. Среди наиболее ярких можно привести экономические и политологические эссе Н. Шмелева, Г. Попова, В. Селюнина и особенно многочисленные очерки о путях социализма, о корнях сталинизма, о значении и смысле происходящих преобразований И. Клямкина, Ю. Карякина, А. Ципко и др.

Начав с «толстых» ежемесячных журналов, тираж которых вырос в несколько раз (во всяком случае, у самых «либеральных»), гласность быстро распространилась и на другие источники формирования общественного мнения, менее элитарные и более доступные: на еженедельники, чьи паруса наполнял «ветер перемен», прежде всего «Московские новости» и «Огонек», на кино (с выходом антисталинских фильмов «Покаяние», «Завтра была война», «Холодное лето пятьдесят третьего…», «Власть соловецкая» или просто реалистических картин, без прикрас изображавших возвращение в обычную жизнь отвоевавших в Афганистане «воинов–интернационалистов», убогость будней или привилегии номенклатуры) и особенно на телевидение, некоторые передачи которого стали очень популярными благодаря их откровенности и свободному тону («Двенадцатый этаж», «Взгляд», «До и после полуночи», «Пятое колесо»). Эти передачи осмелились обратиться к самым жгучим и самым трагическим темам: потерянность молодежи, приведшая к росту наркомании, алкоголизма и преступности, экологические катастрофы Чернобыля, Арала и Волги, произвол бюрократии и т. п.

3. «Издержки» гласности

Ворвавшаяся в общество свобода слова должна была неминуемо привести к дискуссиям, сопротивлению и многочисленным непредвиденным последствиям. Вопрос о сталинизме повлек за собой и вопрос о его истоках. Не соответствовало ли возникновение такого феномена, как сталинизм, духу «русской традиции» (термин Т. Самуэли), на протяжении веков неизменно пренебрегавшей демократией (И. Клямкин, В. Селюнин)? Какова в действительности роль личности Сталина, который отверг правильный по существу проект Ленина и в 30–е гг. возродил «военный коммунизм», узаконенный мифом об осажденной крепости (М. Шатров, Р. Медведев)? В какой мере связано утверждение тоталитаризма с «международными силами» (под которыми подразумевалось «всемирное еврейство»), виновными в разрушении старой Москвы при Кагановиче, в коллективизации деревни, приписываемой Яковлеву–Эпштейну, в терроре, организованном преемниками Ягоды и Ежова в НКВД, такими, как Розаль, Паукер, Берман, Рапопорт, Коган и т. д. (В. Кожинов)? В связи с вопросом о сталинизме встал вопрос о природе общества, которое из него возникло: социалистическое ли это общество? Есть ли разница между социализмом и сталинизмом? Если и был социализм, то какой? Казарменный, первоначальный, но все же социализм, несмотря на все его недостатки? Третий сюжет дебатов: какие ценности надо теперь поставить во главу угла, чтобы осуществить необходимое моральное возрождение общества? Национальные, то есть прежде всего русские, коренившиеся в исконной традиции взаимопомощи крестьянских общин, в христианской морали, или «общечеловеческие ценности», которые препятствовали бы торжеству «русской идеи», способной вскормить шовинизм и антисемитизм, скрытые в народе.

Гласность, безусловно, оживила старые споры между либеральными «западниками» и «славянофилами», теперь именуемыми «русофилами». Когда же настало время кардинального пересмотра всей совокупности отношений между бывшими союзными республиками, то есть прежде всего между Россией и «прочими», прежние идейные расхождения не замедлили превратиться в политическую конфронтацию.

«Сведение счетов» между различными группировками: «либералами», участвовавшими в прошлом в официальных структурах и расколовшимися на «осторожных реформаторов» и открытых противников реформ; «русофилами», также разделившимися на «сталинистов» и «антисталинистов», — было еще наименьшим злом гласности, которая гораздо больше ощущалась в крупных интеллектуальных центрах, чем в маленьких провинциальных городах. Как не без юмора писал один читатель «Огонька» в июле 1988 г., «существует «гласность 1» в Москве, «гласность 2» в Киеве, «гласность 3» в Черкассах и «гласность 4» в Миргороде или в Конотопе. Такая многоступенчатая гласность может ли считаться гласностью?».

Тем не менее вот уже три года, как критика и гласность успешно завоевывают все новые сферы общественной жизни и средства массовой информации (телевидение и радио), несмотря на ожесточенную оппозицию и серьезные препятствия. Более не осталось запретных тем, и газетные киоски переполнены сотнями изданий–однодневок, свободных от какой‑либо цензуры. Однако параллельно прогрессируют и их «издержки».

Распространение гласности усилило растерянность и разобщенность умов: что могли думать о социальной справедливости трудящиеся, зарабатывавшие 150 руб. в месяц, посмотрев фильм «Запретная зона», в мельчайших подробностях показавший привилегии номенклатуры, или думать о прошлом своей страны студенты, ставшие свидетелями неожиданного исчезновения экзамена по истории КПСС, в течение десятилетий бывшего важнейшим предметом, под тем предлогом, что все учебники должны быть «осовременены»?

Гласность подняла на новый уровень недовольство существующим порядком и поощрила самые разнообразные формы протеста против него и в итоге политизацию и идеологическую поляризацию все более широких слоев общества, происходившие на фоне резкого ухудшения условий жизни и экономического кризиса, Именно этот процесс определял социально–политическую динамику пяти последних лет. Все большее недовольство стало возникать в самых различных социальных слоях: и в интеллигенции, и среди рабочих. С 1986 — 1987 гг. гласность, выражавшаяся в подробных описаниях сразу привилегий элиты и граничащих с абсолютной нищетой условий жизни «класса–гегемона», растила чувство злости человека–труженика против номенклатуры. Гласность и пропаганда реформ освободили социальные процессы, которые начали трансформировать растворенное в рабочей среде недовольство в настоящее, организованное и структурированное движение общественного протеста — к вящему изумлению как правительства, так и интеллигенции, долгое время считавшей себя единственным социальным слоем, способным инспирировать общественное сопротивление власти. И все же наиболее потрясающие — ив конечном счете наиболее опасные для горбачевского проекта перестройки — выражения недовольства возникли в националистических движениях и в огне межнациональных конфликтов.

В этих условиях новое руководство должно было расплатиться по долгам своих предшественников: за извращения, связанные с «построением социализма в одной стране» и дискредитацией подлинного интернационализма; за сталинскую национальную политику, предельно бюрократическую и репрессивную; за брежневскую «кадровую политику», которая пыталась обезвредить бомбу замедленного действия национального вопроса, систематически опираясь на бюрократические региональные «мафии» и не желая решать ни одной серьезной проблемы, связанной с отношениями между различными республиками внутри Союза. С началом демократизации и восстановления исторической правды накопившееся за долгое время напряжение разрядилось в стремительно нараставших центробежных силах. Так, годовщина подписания советско–германского пакта 1939 г. (впервые за многие годы оказавшегося в центре внимания печати) стала поводом для массовых манифестаций 23 августа 1987 г. в столицах трех Прибалтийских республик. Эти выступления положили начало процессу, завершившемуся позднее провозглашением независимости этих республик.

Связанная с национальными отношениями напряженность возникла почти во всех республиках. Она затронула самые разные вопросы, от требований признания государственного статуса национального языка (сформулированных сначала в Прибалтийских республиках, затем на Украине, в Грузии, Молдавии, Армении, а в конечном счете, по мере расширения и углубления движения, выдвинутых и в остальных республиках: РСФСР, Белоруссии, Азербайджане и мусульманских республиках Средней Азии) до возвращения на историческую родину депортированных народов. Вставшие в центр внимания национальные проблемы привели к обострению конфликтов между русскими «колонизаторами» и представителями «коренных» национальностей (прежде всего в Казахстане и в Прибалтике) или между соседними национальностями (грузины и абхазы, грузины и осетины, узбеки и таджики, армяне и азербайджанцы и т. д.), сожительствовавшими и мирно, и враждуя по обе стороны искусственно проведенных центральной властью границ. Наиболее трагические формы принял конфликт между армянами и азербайджанцами по поводу Нагорного Карабаха, в 1923 г. присоединенного к Азербайджану, несмотря на армянское большинство его населения. В феврале 1988 г. армяне этой автономной области в составе Азербайджана официально потребовали воссоединения с Арменией. Из‑за двусмысленной позиции союзного правительства и сопротивления руководства Азербайджана конфликт обострился, а погром армян, учиненный азербайджанцами в Сумгаите, стал прологом к настоящей войне между Арменией и Азербайджаном. Серьезность армянского кризиса заключалась не только в конституционных вопросах, которые он затрагивал, но и в исключительном потенциале самоорганизации масс. Его последствия были многообразны: волна общих забастовок, прокатившаяся в течение нескольких месяцев сначала по Степанакерту, административному центру Нагорного Карабаха, потом по всей Армении; создание комитетов содействия и координации, которые на равных стали вести переговоры с местными и центральными властями; грандиозные демонстрации, собиравшие сотни тысяч людей. Впечатляющие результаты подтвердили уроки массовых взрывов в различных странах Восточной Европы: большая часть местных властей встала на сторону масс, разделив и поддержав их требования. В начале 1990 г., после того как Литва провозгласила свою независимость, а переговоры о Нагорном Карабахе зашли в тупик, стало очевидным, что центральная власть не в состоянии использовать экономические связи в процессе радикального пересмотра федеративных отношений, что было единственным способом предупредить — или хотя бы приостановить — распад Советского Союза.

Всего лишь через несколько лет после первых скромных шагов: изменения в руководстве Союза кинематографистов и публикации стихов «контрреволюционера» Гумилева — гласность, выражаясь в китайском стиле, «свернула горы». Ее последствия, которые одни называют «достижениями», а другие «гримасами», уже очевидные и которым еще предстоит проявиться, неисчислимы. Как в 1905 или в 1917 г., освобожденное слово породило настоящую «революцию умов». Однако при этом в той диалектике, которая определяла характер взаимосвязи между углублением гласности и ростом общественной активности, «издержки» гласности имели тенденцию перевесить ее «достижения». В интеллигенции, больше всех получившей от освобождения слова, быстро проявился феномен привыкания; в 1990 — 1991 гг. журналы нашли гораздо меньше подписчиков, чем в 1986 — 1987–м. С другой стороны, среди «простого народа» не переставало нарастать раздражение против «болтунов», к которым причислялись как представители интеллигенции, так и политические деятели. Гласность не улучшила условия жизни, которые продолжали ухудшаться. Рассказывая о происходящем (за границей или в кругах преуспевающей номенклатуры), гласность сделала лишения еще более невыносимыми. «Мы прошли путь, — пояснял весной 1991 г. один из руководителей рабочего движения Донбасса, — от чувств, вызываемых тремястами рублями месячной зарплаты, до понимания «выгоды» заработать за месяц десять долларов». Наконец, рожденный гласностью плюрализм мнений поставил фундаментальную проблему своего политического выражения, то есть политического плюрализма — неизбежного завершения политических реформ, начатых новым руководством.

 

II. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ

В экономическом плане итоги семи последних лет представляются катастрофическими. Ситуация в народном хозяйстве не переставала ухудшаться. Уровень жизни советских людей стремительно упал, с каждым днем делая в глазах населения рассуждения об экономической реформе все менее заслуживающими доверия. Начиная с 1988 — 1989 гг. стало заметно сокращаться сельскохозяйственное производство, что немедленно сказалось на продовольственном снабжении. Показатели прироста промышленного производства не переставали снижаться, достигнув нулевого уровня в 1 9 8 9 г. и отметив десятипроцентное (по официальным данным) сокращение в первом полугодии 1991 г. К лету 1991 г. усилились инфляционные тенденции в связи с очень большим бюджетным дефицитом, превысившим уже в 1988 — 1989 гг. 100 млрд. руб. (11% ВНП); официально оцениваемая в 1990 г. примерно в 10%, инфляция резко подскочила в течение 1991 г., достигнув к его концу 25% в неделю. Одновременно происходило падение курса рубля: с 10 руб. за доллар в начале 1991 г. до 110 — 120 в конце.

Тем не менее в этих условиях была предпринята серия реформ и проведена огромная законотворческая работа. Придя к власти, Горбачев окружил себя группой экономистов, социологов, политологов, в первых рядах которых фигурировали такие известные ученые, как академики Л. Абалкин, А. Аганбегян, Т. Заславская, профессор Ф. Бурлацкий. Основные направления предполагаемых реформ совпадали с предложениями, сформулированными в «Новосибирском докладе». Очень скоро было достигнуто единое мнение относительно необходимости расширения самостоятельности предприятий, которые, как предполагалось, должны были управляться, исходя из принципов самоокупаемости и самофинансирования. Значительно возрастали права трудовых коллективов предприятий и организаций. Наконец, предусматривалось поощрять развертывание частной инициативы в тех сферах, где это представлялось «социально оправданным», то есть в первую очередь в сельском хозяйстве, в возрождаемой сфере индивидуально–трудовой деятельности, в сфере услуг, объемы которых совершенно не соответствовали спросу. Постепенное возрождение внутреннего частного сектора повлекло бы за собой отказ от монополии внешней торговли (поскольку предприятия могли бы налаживать прямые контакты с иностранными партнерами) и дало бы возможность, пусть ограниченную, открыть советский рынок иностранным инвестициям и содействовать созданию совместных предприятий. Частный сектор, иностранные капиталовложения и, если брать шире, более глубокая интеграция в мировой рынок должны были стать — в идеале — стимулом к развитию и повышению конкурентоспособности советских предприятий, что способствовало бы осуществлению долгожданной реформы экономической системы. В условиях оживления рыночных отношений от предприятий требовалось бы улучшать свое финансовое положение, не забывая при этом об общих интересах как в экономическом плане, так и в социальном.

1. Попытки реформ: развитие самостоятельности предприятий

С начала перестройки развитие реформы определяли две основные тенденции: расширение самостоятельности государственных предприятий и расширение сферы деятельности частного сектора. «Закон о государственном предприятии» от 30 июня 1987 г. (вошедший в силу для всех предприятий с 1 января 1989 г.) был призван обеспечить переход на новые принципы: хозрасчет и самофинансирование. Если до 1990 г. план оставался основным стержнем, вокруг которого разворачивалась вся деятельность предприятия, то затем оно получило свободу самому планировать свою деятельность, основываясь на предлагаемых, а не навязываемых соответствующим министерством контрольных цифрах, на контрактах, заключаемых со своими поставщиками и потребителями, на заказах, предпочтительно государственных, на долгосрочных экономических нормативах и на ограниченном уровне централизованных инвестиций. Предприятие получило право устанавливать прямые «горизонтальные» связи с другими предприятиями, вместо того чтобы прибегать к посредничеству Госплана. Некоторым категориям предприятий было даже разрешено вступать в прямой контакт с иностранными фирмами.

В действительности же бюрократия центральных министерств сразу стала обходить положения этого закона, так как не хотела сдавать свои позиции и отказываться от прежних прерогатив. К тому же выполнение этих положений с самого начала должно было бы сопровождаться другими радикальными мерами (реформой ценообразования, материального снабжения и т. д.). 13 связи с тем что государство оставалось главным заказчиком в промышленности, оно почти полностью покрывало госзаказом производственные мощности предприятий, оставляя за ними весьма ограниченные возможности коммерческой деятельности. Государство также, помимо приоритета в определении номенклатуры выпускаемой продукции, устанавливало ценил и ставки налогообложения. Центральные министерства продолжали снимать сливки с доходов предприятий, выхолащивая, таким образом, их «финансовую самостоятельность».

Установление экономических нормативов, образование фондов оплаты труда, фондов экономического стимулирования не только оставались произвольными, но часто наносили ущерб наиболее рентабельным предприятиям. Еще одним «узким местом» оказались поставки. Из‑за отсутствия оптовой торговли предприятия так и не смогли выбирать себе поставщиков, а последние в случае нарушения договоров не несли за это ощутимой ответственности. Таким образом, сфера рынка оказалась ограниченной договорами между предприятиями, заключаемыми после выполнения госзаказов, в то время как сфера централизованного контроля, напротив, расширилась благодаря проверке «госприемкой» качества производимой продукции в момент ее сдачи (процедура, применявшаяся ранее только на военных предприятиях). Расширение государственного контроля за качеством продукции на деле привело прежде всего к фактическому сокращению заработков миллионов рабочих, поскольку повсеместно обнаружившееся несоответствие изделий «стандартам качества» лишило их начислявшихся прежде премий. С самого начала рабочие чувствовали, что, несмотря на шумиху, производимую вокруг «финансовой самостоятельности» предприятий и даже их «самоуправления», все решения продолжали им навязываться бюрократией (объявленной позднее «антиперестроечной силой») без передачи предприятиям реальной возможности контроля. Оставаясь под жесткой опекой части прежних управленческих структур, предприятия в качестве своего рода «компенсации», как и раньше, продолжали пользоваться (несмотря на без конца подтверждаемый принцип самофинансирования) большими субсидиями, которые только и позволяли десяткам тысяч предприятий избежать банкротства и увольнения разросшегося персонала (в первую очередь административного). По мнению Н. Костакова, заместителя директора Научно–исследовательского института Госплана, «временная безработица» (то есть период между потерей работы и устройством на другую с переквалификацией) рискует затронуть, если предположить настоящую рационализацию политики в области занятости, от 14 до 19 млн. человек в течение ближайших десяти лет.

Реорганизация министерств и некоторых других органов управления промышленностью привела к сокращению в течение шести лет около 1 млн. служащих. Конечно, большая часть «аппаратчиков» устроилась в новых структурах (в том числе в частном секторе) благодаря системе связей и даже привлечению капиталов общественных фондов.

Наиболее сложной проблемой, обусловливавшей переход к подлинной самостоятельности предприятий и рыночной экономике, оказалась проблема ценообразования. При установлении цен на основе себестоимости продукции пришлось бы, сохранив дотации более чем на 70 млрд. руб., увеличить розничные цены на товары на 60 млрд. руб. В этой области давно назревшие и необходимые для продолжения начатых реформ шаги заставили себя ждать вплоть до весны 1991 г. За этой задержкой скрывались многочисленные причины: оппозиция как региональной, так и отраслевой бюрократии, опасавшейся, что реформа ценообразования поставит под вопрос всю десятилетиями складывавшуюся систему доходов и привилегий, созданных игрой на субсидиях, гарантированным сбытом, манипуляцией ценовыми соотношениями, тысячью и одной перепродажей, связанной с дефицитом и теневой экономикой; боязнь руководителей страны принять социальную цену, которую каждый полагал слишком высокой, за последовательное освобождение цен и переход к рыночной экономике в обстановке всеобщего дефицита и отсутствия пользующихся доверием властных и правовых структур, определяющих лицо правового государства.

2. Попытки реформ: развитие частной инициативы

Второе направление экономической реформы состояло в расширении сферы деятельности для частной инициативы. Принятым 19 ноября 198 6 г. и дополненным 2 6 мая 1988 г. законом частная деятельность была легализована более чем в 30 видах производства товаров и услуг. Желавшие открыть свое дело должны были зарегистрироваться, а их доходы подлежали обложению налогом (достигавшим 65%, пока этот слишком высокий уровень не был снижен 26 мая 1988 г,). По данным весны 1991 г., более 7 млн. граждан (5% активного населения) были заняты в бурно развивавшемся кооперативном секторе. Кроме того, около 1 млн. человек получили патенты или регистрационные разрешения на занятие индивидуальной трудовой деятельностью. Установление очень высоких цен (обед в кооперативном ресторане в Москве стоил приблизительно в 10 раз дороже, чем в государственном ресторане первой категории) и развитие побочных видов деятельности (ориентированных отнюдь не на среднего — и чувствовавшего себя обманутым — потребителя, постоянно сталкивавшегося с дефицитом) привели к тому, что возникший в течение нескольких месяцев без обращения, как правило, к банковским кредитам частный сектор стал «отмывать» капиталы теневой экономики — по средним оценкам, до 70 — 90 млрд. руб. в год. При этом частный сектор охватил лишь часть из примерно 15 млн. человек, которые, по советским источникам, были более или менее постоянно заняты в сфере теневой экономики.

Несмотря на заявления руководства страны о поддержке, в годы перестройки развитие частной инициативы сталкивалось с самыми разнообразными трудностями: официальными, когда местные власти употребляли весь свой талант, чтобы ограничить деятельность кооперативов; производственными, обусловленными всеобщим дефицитом материальных ресурсов, вынуждавшим прибегать к нелегальным источникам. Наконец, самую существенную роль играли идеологические установки и умонастроения в обществе. Как показывали опросы общественного мнения, большое число опрошенных не скрывали своей враждебности в отношении развития кооперации. Если большинство советских людей приветствовали расширение свобод в сфере политики и идеологии, то они же проявляли недоверие, когда речь заходила о свободе предпринимательства (за исключением права обрабатывать свой участок земли, связанного скорее с неким мистическим образом, чем с ущемлением прав потребителя). Для большинства граждан, столкнувшихся с четырьмя сетями распределения и уровнями цен (государственные, договорные, кооперативные и черного рынка), экономическая свобода предстала в образе падения жизненного уровня. Десятилетия пропаганды, направленной на искоренение духа предпринимательства и частной собственности, а также трудности, характерные для общества, испытывающего постоянную нехватку необходимого, в котором нормирование потребления соседствовало с гарантированными государством ценами, способствовали развитию у советских людей страха перед рынком, свойственного людям, экономически опекаемым; формированию мышления доиндустриального типа, когда потребитель возлагает на государство обязанность защищать его от «спекулянтов», «хапуг» и «толстосумов» (и вообще от всех тех, кто «выделяется», — сколько народных поговорок поучают: «сиди и не высовывайся») и гарантировать ему «справедливые» цены.

Эти умонастроения отчасти объясняют трудности, с которыми столкнулось правительство, пытаясь расширить сферу частной инициативы в сельском хозяйстве. Официально признанная в 1988 г. формулировка предлагала «арендный договор», согласно которому одна или несколько семей берут землю в аренду на длительный срок (до 50 лет) и полностью распоряжаются продукцией. К тому же в новом положении о колхозах, принятом в марте 1988 г., оговаривалось, что площадь индивидуального участка и поголовье скота в личном хозяйстве будут устанавливаться коллективом каждого колхоза «в зависимости от участия его членов в общем труде». Эти меры на деле дали лишь символические результаты. Колхозы, так и не получившие подлинной самостоятельности, на которую они могли бы рассчитывать с момента их основания, являясь «кооперативными» организациями, так и остались под опекой районных властей, которые, как и прежде, планировали их производство и поставки государству, определяли нормы площади личных участков. Арендное движение не получило широкого распространения: в хозяйствах арендаторов было к лету 1991 г. только 2% возделываемых земель и 3% поголовья скота. Возродить сразу у крестьян дух предпринимательства оказалось тем более тяжело, что самые активные из них ушли из деревни (в течение двух последних десятилетий миграция из села была очень большой). Признанное, наконец, право свободно приобретать землю не вызвало энтузиазма крестьян, лишенных сельскохозяйственной техники, как и всей экономической инфраструктуры, необходимой для придания продукции товарного вида и ее реализации. С другой стороны, местные власти с начала перестройки не переставали подавлять крестьянскую инициативу, как об этом свидетельствует история «архангельского мужика», широко освещавшаяся средствами массовой информации в конце 1988 г. Крестьяне, желавшие работать на условиях аренды, не могли получить землю на предусмотренные законом 50 лет; чаще всего срок аренды не превышал пяти лет, в лучшем случае — десяти. К тому же арендные договоры могли быть расторгнуты властями в одностороннем порядке с уведомлением за два месяца. Они оставались в силе только для заключавшего их лица и в случае его смерти не могли быть переданы другому лицу. Отметим, наконец, враждебность большей части сельского населения к возможности появления «новых кулаков».

Ни одна из начатых в экономике реформ практически не дала положительных результатов. С одной стороны, потому, что, будучи продуктом политического компромисса, они не были достаточно радикальными — наиболее «болезненные» в социальном плане меры (реформа цен, кредит и система снабжения предприятий) были отсрочены; с другой стороны, они были слишком радикальными, вызывая одновременно сопротивление населения, которое ощущало на себе, как ухудшаются условия жизни, и сопротивление на всех уровнях бюрократического аппарата. Экономические реформы, как и гласность, представляли смертельную угрозу для всех его привилегий и выгод от занимаемого положения. Наконец, нельзя забывать, что реформы пытались изменить экономику, в которой в течение десятилетий отсутствовали рыночные механизмы и процветала коррупция. Эти обстоятельства привели к непредвиденной реакции на предпринятые руководством шаги: в государственном секторе прочно воцарилась меновая, бартерная экономика, а в частном — своего рода «экономика казино», в рамках которой новые предприниматели искали немедленной спекулятивной выгоды в ущерб развитию с дальним прицелом производства товаров и услуг. В условиях крайне нестабильной политической ситуации речь шла о получении максимальной прибыли в кратчайшие сроки, прежде чем в очередной раз будут изменены правила игры. Куда выведет этот примитивный хищнический капитализм? На этот вопрос возможны любые ответы. Если политическая ситуация стабилизируется, и особенно если будет создано действительно правовое государство, этот «капитализм казино» может послужить прологом к производящему капитализму. Если же нет, существует риск, что он составит не более чем переходный этап к паразитической и коррумпированной экономике, схожей с существующей в странах третьего мира. Как измерить путь, который предстоит пройти, когда в стране отсутствует даже правительственное издание, позволяющее каждому в любой момент быть в курсе действующего законодательства!

 

III. ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ

Политические изменения резко ускорились начиная с конца 1990 г. (этот процесс будет подробно рассмотрен в последней части настоящей главы). Затронувшие к осени 1990 г, многие уровни — то, что можно назвать «стилем» политической жизни, самих действующих в ней лиц, структуры и институты, взаимоотношения между государством и гражданами, — они были затем обогнаны ходом событий. Согласно мнению одного из самых близких сотрудников и вдохновителей М. Горбачева, А. Яковлева, начатые в процессе перестройки политические и законодательные преобразования должны были составить радикальный поворот в российской истории. В течение тысячи лет Россия управлялась людьми, а не законами и задачей перестройки было уничтожение прежнего порядка вещей и замена его иным, действительно основанным на научном понимании общества. Другими словами, речь шла о том, чтобы заменить тысячелетнюю модель государственной системы. Тем не менее желание команды Горбачева сохранить одновременно политическую систему во главе с КПСС и союз советских республик в его прежнем виде, основанном на принуждении или непонимании национальных устремлений, особенно ограничивало действенность политических реформ и ускоряло распад системы.

Мы не будем подробно останавливаться на впечатляющих изменениях «стиля» политической жизни, непосредственно связанных с расцветом гласности: короткие и безликие сообщения о неизменно единодушных решениях Центрального Комитета и Политбюро уступили место многословным и напряженным телевизионным трансляциям противоречивых дебатов на заседаниях новых парламентов бывших союзных республик — Верховных Советов и съездов народных депутатов.

1. Смена действующих лиц

После двух десятилетий непоколебимой стабильности и старения партийных кадров в течение пяти последних лет произошло их массовое обновление и омоложение на всех уровнях. «Чистка» Политбюро происходила поэтапно, по мере укрепления власти новой правящей группы; из Политбюро удалялись (с одновременным отстранением от государственных должностей) наиболее консервативно настроенные элементы, связанные с брежневскими временами: Романов (июль 1985 г.), Тихонов (октябрь 1985 г.), Гришин (февраль 1986 г.), Кунаев (январь 1987 г.), Алиев (октябрь 198 7 г.), Громыко, Соломенцев, Долгих (сентябрь 1988 г.). Одновременно Политбюро пополнялось руководителями, придерживавшимися схожих (до известной степени) с Горбачевым взглядов и принадлежавшими к его поколению: Шеварднадзе, Рыжковым, Зайковым, Слюньковым, Яковлевым, Ни–коновым, Медведевым. В свою очередь эти руководители были в 1990 — 1991 гг. разметаны ветром истории и заменены новым поколением политиков, значительно более молодых (35 — 40 лет) и не имевших никакого отношения к партийному «сералю».

В Центральном Комитете партии обновление достигло небывалого для такого короткого срока размаха — 85%. Даже в период 1934 — 1939 гг., в годы массовых чисток, оно составило 77%. Обновление политического аппарата прошло и в республиках, где изменение состава руководящих работников к концу 1990 г. составило от 45 до 70%. Это движение сильно сказалось и на омоложении областных кадров. Происходившие перемены, поначалу (1985 — 1987 гг.) медленные, затем все более и более стремительные, вызвали серьезное сопротивление местной партократии; в центральных органах консервативный лагерь после ухода старой брежневской «гвардии» возглавил член Политбюро ЦК КПСС Е. Лигачев. Сопротивление центра апеллировало главным образом к идеологическим доводам, систематизированным в выступлении Андреевой, стоявшей «на передовой» консервативного фронта. На периферии оппозиция «удельных князей» объяснялась нападками на привилегии и угрозой со стороны гласности. Чем дальше от Москвы, тем большую они сохраняли власть, опираясь на сформированное еще в брежневскую эпоху окружение лично преданных им политических, хозяйственных и советских руководителей. Их влияние даже росло — в той мере, в какой слабела центральная власть (особенно в последние годы, отмеченные бессилием всех существовавших государственных структур, вызывавшим ассоциации с процессом, происходившим в 1917 г.).

2. Цели и этапы политической реформы (1985 — 1990)

Как бы ни определялся процесс обновления политических структур — «демократический централизм» или «бюрократическая колонизация», — он не был ни действительно радикальным, ни подлинно демократическим. Тем не менее сопротивление перестройке оказалось достаточно серьезным для того, чтобы вынудить власти вступить на путь радикальной политической реформы с целью оживить институты, которые партия некогда лишила их функций, — Советы и общественные организации (Горбачев признал, что они «оказались за бортом»). По мнению Генерального секретаря ЦК КПСС, было необходимо полностью восстановить роль Советов как органов социалистической власти и вернуть общественным организациям их первоначальное значение. Это можно было понимать двояко: говоря об «исконных функциях», Горбачев обращался к первым годам советского режима, «золотому веку» ленинизма. Однако именно эти «исконные функции» Советов, заводских и фабричных комитетов, профсоюзов, игравших важнейшую роль в феврале ■— октябре 1917 г., были присвоены партией. Какое же место отводилось в горбачевском проекте реальной независимости профсоюзов, подлинному плюрализму?

Второй целью реформы было перераспределение власти, но при сохранении ведущей роли партии. Именно с этой целью были организованы выборы с участием большого числа конкурирующих между собой кандидатов, с расчетом тем самым вернуть законность партийному руководству, опозоренному сталинизмом и «брежневским застоем», и превратить партию в силу, способную выступать с предложениями преобразований и проводить их в жизнь.

Реформа началась с разного рода политических и организационных мер, принятых на пленуме ЦК партии в январе 1987 г.: альтернативные выборы; тайное голосование при избрании ответственных партийных работников; выборы кандидатов на самом предприятии; введение новых форм и механизмов участия трудящихся в управлении предприятиями. Практические результаты этих мер оставались весьма скромными вплоть до весны 1989 г. Так, во время местных выборов 21 июня 1987 г. альтернативные кандидатуры были представлены только в 0,4% избирательных округов; все они, по сути, прошли предварительный отбор в партийных инстанциях. Местные власти, за редким исключением, вели себя в отношении нововведений пассивно или устраивали обструкцию; что же касается «масс», то они проявили глубокий скептицизм.

Выдвижение XIX партийной конференцией (28 июня — 1 июля 1988 г.) важного проекта конституционной реформы (принятого Верховным Советом СССР в октябре 1988 г.) стало вторым этапом политических преобразований, который новое руководство рассматривало как решающий.

Эта реформа в конечном счете привела к установлению двухуровневой представительной системы — Съезд народных депутатов СССР и Верхо. вный Совет СССР, избранный из депутатов съезда, — и учреждению поста президента СССР, наделенного широкими полномочиями.

Прежний Верховный Совет, псевдопарламент — декорация, лишенная какой‑либо власти, орган, регистрировавший партийные и правительственные решения, — был заменен новым Верховным Советом, постоянным органом, насчитывавшим 544 члена, избранных тайным голосованием на съезде народных депутатов, состоявшем из 2250 депутатов с пятилетним сроком полномочий. Из них 1500 депутатов избирались в округах страны и 750 — партией, профсоюзами и общественными организациями, В функции съезда входило проведение конституционных, политических, социальных и экономических реформ, а также избрание, наряду с Верховным Советом СССР, президента страны, который получал руководство внешней политикой и обороной, назначал премьер–министра и т. д.

Предлагая такую систему, авторы реформы хотели открыть двери съезда самым решительным сторонникам перестройки, стараясь избежать неожиданностей на выборах в округах. С другой стороны, установив сильную президентскую власть в лице Генерального секретаря ЦК КПСС, законность которой отныне зависела — хотя бы косвенно — от народного волеизъявления, они пытались защитить его от козней аппарата. Для Горбачева, избранного 15 марта 1990 г. союзным съездом народных депутатов президентом СССР, этот аспект реформы был решающим, поскольку позволял ему обходить препятствия, которые ставило Политбюро ЦК КПСС, где заседали его коллеги, далеко не всегда разделявшие политику генсека.

Конституционная реформа вызвала критику как консерваторов, так и радикалов, сторонников перестройки, возглавленных Б. Ельциным. Для радикалов реформа была ущербной, поскольку предложенная система не была ни прямой, ни равной и к тому же сосредоточивала слишком много власти в руках президента — Генерального секретаря ЦК КПСС. Помимо этого, избирательный закон в силу своей нечеткости оставлял широкие возможности для различных манипуляций, что и доказал ход избирательной кампании в марте 1989 г. Тем не менее если аппарату и удалось во многих случаях сохранить свои позиции, то использованные при этом методы, разоблаченные рядом средств массовой информации, способствовали ускорению политизации советских людей. В отличие от Горбачева Ельцин сумел использовать к своей выгоде эту новую ситуацию, решительно пойдя по демократическому пути. Избранный на всеобщих выборах, президент России смог превзойти в отношении легитимности президента СССР, получившего свой пост из рук парламентариев, в значительной части добившихся своего положения с помощью политических манипуляций. В целом же выборы народных депутатов в марте 1989 г. и затем весной 1990 г. означали громадный разрыв с политической практикой, установленной после 1917 г.

Все эти перемены происходили в атмосфере демократизации общественной жизни, чему способствовали выработка и принятие ряда законов с целью учреждения «правового государства» и расцвет многочисленных «неформальных объединений».

3. Правовое государство и политический плюрализм

В резолюциях XIX партийной конференции было признано, что советское право, по существу, служило не обществу, а государству, являясь тем инструментом, который позволял государству проводить свою политику и защищать всемогущество его администрации. Стремление преодолеть наследие сталинизма, гарантировать права граждан, желание достойно и цивилизованно выглядеть в глазах всего мира можно считать первым основанием перехода к построению правового государства. Вторым стала необходимость создания правовой базы для экономических реформ. Новое руководство страны осудило «административно–командный стиль», подвергнув критике чрезмерную власть административных органов, постоянно вторгавшихся в деятельность предприятий, игнорируя при этом законы.

Наконец, сама политика демократизации, приведшая к возникновению многочисленных неформальных объединений, превратившая многотысячные митинги и демонстрации в обычное явление, потребовала разработки и принятия соответствующих юридических положений и процедур. В связи с этим в 1988 — 1990 гг. был принят ряд законов и указов, начата подготовка других.

Среди наиболее важных были: закон о праве граждан на судебное обжалование неправомерных решений администрации; постановление о периодических переаттестациях специалистов; закон о государственной безопасности; закон о прессе и средствах массовой информации; закон об общественных организациях; закон о въезде и выезде из СССР. Был начат пересмотр Основ уголовного законодательства (в частности, отмена статьи об «антисоветской пропаганде» и т. п.), законодательства в отношении религии и т. д.

Либерализация политического климата ускорила и перевела на новый уровень процессы развития и объединения десятков тысяч «неформальных» групп и организаций. Хотя далеко не все из них включились в политическую деятельность, начиная с 1988 г. число групп, считавших себя «политическими», продолжало расти. Многие из них объединились в союзы, ассоциации или народные фронты — прообразы политических партий. Наибольшей активностью с самого начала отличались Комитет Карабаха, народные фронты Литвы, Латвии и Эстонии, Демократический союз в Москве и в Ленинграде, возглавленные бывшими диссидентами и стремившиеся прежде всего к восстановлению подлинного плюрализма, общество «Память», объединившее русофилов, ультранационалистов и антисемитов. В основе создания неформальных объединений не всегда лежала четкая политическая программа, подчас они возникали в процессе решения практических проблем, связанных с обыденной жизнью (в особенности экологических).

Первый комитет общественного самоуправления был создан в московском микрорайоне Братеево, известном своим тяжелым экологическим положением (соответственно организаторами комитета были местные неформальные экологические группы). После создания комитет предпринял ряд мер, направленных на защиту здоровья населения, организацию культурной жизни, решение социально–бытовых проблем в районе. Появление тысяч независимых «собраний трудовых коллективов», «советов предприятий» и даже легальных «стачечных комитетов», которые, превышая в некоторых случаях предоставленные новым законом о государственном предприятии права, также стали «микроцентрами» власти, свидетельствовало о тихой революции, завершением которой стало упразднение или отстранение от реальной власти сохранившихся прежних профсоюзных и политических структур. Этот процесс заставлял вспомнить о событиях, происходивших в 1917 г.: образование «созвездия» автономных центров власти, с каждым днем делавшее все более очевидной слабость традиционных политических институтов.

Проявившаяся в массах воля к раскрепощению социальной жизни, обилие комитетов, организаций, групп, народных фронтов, родившихся в огне нонконформизма, угли которого тлели в период «застоя», все более явно указывали на ограниченность и противоречивость частичной, искаженной демократизации. Ущербность последней наиболее ярко выражалась в стремлении к сохранению однопартийной политической системы, монополии КПСС на анализ общеполитических проблем и разработку стратегических концепций. Но что же оставлялось «возрожденным» Советам?

Начиная с лета 1990 г. переход к многопартийности стал вопросом, требовавшим незамедлительного решения. Пониманию этого в огромной мере способствовала весенняя победа Ельцина и последовавший за ней в июле его выход на последнем, XXVIII съезде КПСС из партии. Этот демарш Ельцина был с полным основанием истолкован как первый шаг к конституированию новой массовой партии.

4. «Новое мышление» и поворот во внешней политике

Особенно значительные изменения в стране произошли в области внешней политики. Они сопровождались последовательной и всеобъемлющей критикой прежних подходов. «Критический анализ прошлого показал, — можно прочитать в тезисах, принятых XIX партийной конференцией, — что и на нашу внешнюю политику наложили отпечаток догматизм, субъективистский подход. Было допущено ее отставание от фундаментальных изменений в мире, не в полной мере реализовывались новые возможности для снижения напряженности и большего взаимопонимания между народами. Добиваясь военно–стратегического паритета, в прошлом не всегда использовали возможности обеспечить безопасность государства политическими средствами и в результате дали втянуть себя в гонку вооружений, что не могло не сказаться на социально–экономическом развитии страны и на ее международном положении».

Этот крутой поворот (согласно М. Татю, «речь здесь идет уже о фундаментальном пересмотре концепций, определявших лицо советской внешней политики») получил обстоятельное «теоретическое» обоснование, названное «новым мышлением», усилиями идеологов перестройки и самого Горбачева в его вышедшей в 1987 г. книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира».

Журнал «Коммунист» в № 7 за 1988 г. опубликовал тезисы для обсуждения, озаглавленные «Социальный прогресс в современном мире», суть которых состояла в следующем. Три «мира» человеческой цивилизации — капиталистический, социалистический и третий мир — сегодня находятся в глубокой взаимозависимости. Они принадлежат единому миру, в котором уже невозможно достичь превосходства военными средствами. В равной мере изжила себя и практика оценки международных событий исключительно через призму конфронтации между Востоком и Западом. Идеология должна подчиниться реальным условиям, в которых существует* мировое сообщество. В решении специфических проблем, связанных с противостоянием отдельных стран и регионов, следует исходить из глобальных тенденций и зависимостей. Перед лицом новых задач демаркационная линия между силами прогресса и силами реакции больше не совпадает, в широком смысле, с границами, исторически сложившимися между странами и блоками и даже между классами и партиями.

Эти малоубедительные импровизации («решительная ревизия марксистской теории империализма», по Э. Манделю) не могли скрыть двойную, прямо связанную с перестройкой экономики цель, поставленную перед внешней политикой.

В первую очередь речь шла о сокращении расходов на гонку вооружений, ставших непосильными для Советского Союза. Вторая цель «мирного сосуществования» нового типа состояла в получении от Запада солидных кредитов, особенно важных для обеспечения продолжения импорта зерна (около 40 млн. т зерна в 1988 г. и 60 млн. т — в следующем), и в то же время массированных поставок современной техники и технологии.

Обновление советской внешней политики предполагало прежде всего уход со своего поста всесильного (и непоколебимого) министра иностранных дел Громыко, в течение нескольких десятилетий возглавлявшего международную политику Советского Союза. Он был назначен на почетный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР, на котором пробыл до 1989 г. Пост министра иностранных дел занял приближенный к М. Горбачеву Э. Шеварднадзе, член Политбюро с 1985 г., бывший первый секретарь ЦК Компартии Грузии, сделавший успешную карьеру в условиях кавказской политической жизни и уже этим подготовленный к дипломатической работе. Уход А. Громыко повлек за собой массовое обновление руководства Министерства иностранных дел: было заменено десять из двенадцати заместителей министра; с 1988 г. вторым лицом во внешней политике стал А. Яковлев, ведавший международными вопросами в ЦК КПСС.

Теоретики–идеологи уступили место более склонным к прагматизму «экспертам» из различных академических институтов, таких, как Институт США и Канады (руководимый другим влиятельным советником М. Горбачева Г. Арбатовым) и Институт мировой экономики и международных отношений.

Однако не кто иной, как сам Горбачев, в течение всех этих лет выступал в роли главного инициатора и «патрона» нового политического курса. За несколько лет он завоевал огромный личный авторитет на международной арене, как на встречах «в верхах» с руководителями иностранных государств, так и во время пресс–конференций, которые позволили ему проявить свой несомненный талант общения и способности представлять новый облик Советского Союза.

Вместе со своими соратниками Горбачев определил три основных направления деятельности: смягчение напряженности между Востоком и Западом посредством переговоров с Соединенными Штатами о разоружении; урегулирование региональных конфликтов (начиная с Афганистана); признание существующего миропорядка и расширение экономических связей со всеми государствами, не отдавая более предпочтения государствам марксистско–ленинской ориентации (к тому же весьма немногочисленным).

После ряда встреч «в верхах» между Горбачевым и Рейганом (Женева, ноябрь 1985 г., Рейкьявик, октябрь 1986 г., Вашингтон, декабрь 1987 г.) советская и американская стороны подписали 8 декабря 1987 г. соглашение об уничтожении ядерных ракет средней и меньшей дальности, положив, таким образом, конец периоду конфронтации. Советская сторона взяла на себя обязательство демонтировать и уничтожить в течение трех лет 1752 ракеты, американская — 869. Это соглашение было дополнено шестью месяцами позже установлением детальной системы взаимного контроля. Впервые было достигнуто соглашение, предусматривавшее реальный процесс разоружения, а не только ограничение будущего вооружения, как это было в случае договора ОСВ в 70–е гг.

Новое руководство пошло также на прекращение советской интервенции в Афганистане. Эта война на чужой земле, стоившая СССР более 13 тыс. убитых и 37 тыс. раненых, была, если судить хотя бы по реакции молодежи, призванной из Латвии (фильм Подниекса «Легко ли быть молодым?»), столь же непопулярна в СССР, как война во Вьетнаме для американцев. Процесс урегулирования и вывода войск проходил в несколько этапов: в мае 1986 г. ушел в отставку Б. Кармаль, афганский коммунистический лидер, который «обратился за помощью» к Советскому Союзу в декабре 1979 г.; в феврале 1988 г. Горбачев объявил о выводе войск, который начался 15 мая 1988 г. и был закончен девятью месяцами позже.

Вывод советских войск из Афганистана сделал возможным возобновление диалога между СССР и Китаем, для которого прекращение советского военного вмешательства было одним из трех условий нормализации отношений со своим соседом. Два других условия касались сокращения численности советских войск на границе между СССР и КНР и ухода поддерживаемых Советским Союзом вьетнамцев из Камбоджи.

В речи, произнесенной 28 июля 1986 г. во Владивостоке, Горбачев выразил пожелание существенно улучшить отношения, особенно экономические, между Советским Союзом и Китаем, подтвердив, что препятствия нормализации этих отношений (Афганистан и пограничный вопрос) скоро будут устранены. Советско–китайское сближение было подкреплено визитом Горбачева в Пекин в мае 1989 г. Как подлинный «символ демократии», Генеральный секретарь ЦК КПСС был соответственно встречен оппозицией, которая именно в тот момент демонстрировала свою враждебность режиму, захватив площадь Тяньанмынь. Сдержанная реакция Советского Союза на последовавшие через несколько дней после визита Горбачева репрессии ясно показала, что советские руководители не собираются во имя прав человека замораживать процесс нормализации советско–китайских отношений.

Советское руководство перешло к политике умиротворения в районах «региональных конфликтов» — как в Южной Африке, так и в Персидском заливе, в Юго–Восточной Азии и в Центральной Америке советская тактика придерживалась миротворческой политики. В 1989 г. серьезные перемены произошли в социально–политической и территориальной ситуации в Европе, впервые преобразив ее послевоенное лицо. Не может быть сомнений, что широкое освободительное движение не развернулось бы с такой силой и с такой глубиной, если бы импульс к переменам не исходил из Москвы. Согласие, данное советским правительством в июле 1990 г. на объединение Германии, как и его позиция в отношении кризиса в Персидском заливе стали бесспорными свидетельствами его действительно нового подхода к международным реалиям.

К осени 1990 г. уже было очевидно, что после пяти с половиной лет перестройки Советский Союз вошел в новую стадию своей истории и с точки зрения внутренней политики, и в развитии отношений со всем миром. Произошла подлинная революция умов, сделавшая невозможным возврат к прежнему состоянию. Тем не менее — и это было грозной опасностью для будущего предпринятого Горбачевым и его командой эксперимента по модернизации страны — не была решена ни одна из трех вставших после 1985 г. ключевых проблем:

— проблема политического плюрализма, органической составной части всякого процесса демократизации;

— проблема создания рыночной экономики. Конечно, 20 июля 1990 г. основные положения принятой российским правительством программы, окрещенной «Мандат доверия на 500 дней» и предусматривавшей приватизацию государственной собственности и освобождение цен, были обнародованы в прессе. Этот «план Ельцина» был представлен как программа, альтернативная более осторожному плану, который готовил для всего Советского Союза председатель СМ СССР Рыжков. «План Ельцина» должен был реализовываться в четыре этапа: в первые сто дней были бы гарантированы права собственности на землю и средства производства, за это время были бы оценены производственные возможности, золотой запас, стоимость недвижимости и размеры долга. На последнем этапе должно было быть отменено централизованное ценообразование, сопровождавшееся бы в первое время сильным падением производства и закрытием многочисленных низкорентабельных предприятий. Как бы то ни было, эта программа оказалась мертворожденной;

— проблема федеративного договора. 24 июля 1990 г. прессе был представлен первоначальный проект нового союзного договора, который предполагалось осенью представить на обсуждение полномочным делегациям республик. Тесно связанный с переходом к рыночной экономике, новый федеративный договор должен был расширить права республик, прежде всего заменив существовавшие центральные структуры и вертикальные связи прямыми отношениями горизонтального типа между республиками без посредничества центра. Но и здесь событиям было суждено опередить законодателей.

5. Распад Советского Союза (осень 1990 — зима 1991)

Три названные выше проблемы господствовали в политических дебатах последнего года существования Советского Союза. Именно они послужили катализатором политического кризиса, который в декабре 1991 г. привел к распаду СССР и отставке Горбачева, президента политической целостности, ушедшей в небытие.

С точки зрения политического анализа год с осени 1990 до зимы 1991 г. делится на три части:

— период до подписания 23 апреля 1991 г. Горбачевым, представлявшим союзный центр, и руководителями девяти республик (Россия, Украина, Белоруссия, Казахстан, Узбекистан, Туркмения, Киргизия, Таджикистан, Азербайджан) документа, известного как «Заявление 9+1», в котором декларировались принципы нового союзного договора. Достигнутое принципиальное согласие было важнейшим условием прекращения все более обострявшегося конфликта между председателем Верховного Совета России Б. Ельциным, бесспорным лидером в лагере сторонников решительного продолжения реформ, и президентом СССР М. Горбачевым, желавшим сохранить хрупкое равновесие между реформаторами и консерваторами и соблюсти интересы центра перед лицом возраставших требований со стороны республик, добивавшихся самостоятельности, суверенитета и даже полной независимости. На фоне этого противостояния, и питаемая им, между парламентами России и Союза развернулась настоящая «война законов», парализовавшая всякую конструктивную деятельность, с каждым днем усугублявшая экономический кризис, неэффективность органов управления, особенно на местах, порождавшая все более очевидный «вакуум власти»;

— период, отмеченный с конца апреля 1991 г. своего рода «перемирием», казалось установившимся в отношениях Ельцина и Горбачева, взаимно обеспокоенных падением авторитета какой бы то ни было государственной власти. Горбачев повел более тонкую политическую игру, перестав систематически прибегать, как это проявилось во время январских событий в Вильнюсе, к использованию консервативных сил для создания «противовеса» Ельцину. Тем временем политическое и экономическое положение в стране настолько ухудшилось, что в августе стала возможной попытка консервативных сил осуществить государственный переворот;

— период после провала путча 19 — 21 августа 1991 г., когда поражение, нанесенное лагерю консерваторов, катастрофически ускорило распад Союза, привело к упразднению прежних государственных структур, включая КГБ, приостановлению деятельности и последующему запрету КПСС. Менее чем за четыре месяца на месте прежнего СССР возникло новое и весьма неустойчивое геополитическое образование: Содружество Независимых Государств (СНГ).

Переходя к более обстоятельному рассмотрению этих периодов, напомним, что первый открытый конфликт между сторонниками Горбачева и Ельцина разразился в октябре 1990 г. во время обсуждения альтернативных проектов экономической реформы. 11 октября, выступая на пленуме ЦК КПСС, Горбачев высказался в поддержку варианта, представленного председателем Совета Министров СССР Рыжковым. Этот план, предусматривавший в конечном счете переход к «настоящим» ценам, освобождение заработной платы, повышение самостоятельности предприятий, социальную защиту безработных, появление которых неминуемо должна была вызвать его реализация (к 2 млн. официально признанных осенью 1990 г. в течение года предстояло присоединиться еще 10 млн. человек), сразу же подвергся критике со стороны авторов конкурирующего проекта, известного как «Программа 500 дней», получившего поддержку Ельцина и большинства российских парламентариев. Г. Явлинский, заместитель председателя Совмина РСФСР, и затем Б. Ельцин 17 октября выступили в российском парламенте против «возврата к административно–командной системе». «Программа 500 дней», одобренная народными депутатами РСФСР несколькими неделями раньше, заявил Ельцин, торпедирована уже первыми мерами, предпринятыми в соответствии с президентским планом. Взаимоисключающий характер двух программ не вызывал сомнений. 1 ноября Ельцин призвал российский парламент проголосовать за закон, который бы гарантировал экономические основы суверенитета РСФСР передачей в российскую собственность находящихся на ее территории природных ресурсов. Несмотря на пространные объяснения Горбачева, поддержанного академиками Абалкиным и Аганбегяном, что интеграция рынка на союзном уровне посредством контролируемой центром межреспубликанской кооперации позволяет совместить «здоровую конкуренцию» республик с их самой широкой экономической самостоятельностью, сторонники Ельцина отказались от какого то бы ни было компромисса, убежденные в скором провале президентского плана.

Ноябрь был отмечен ужесточением позиций политических протагонистов, 14 ноября «Московские новости» опубликовали «открытое письмо» Горбачеву признанных сторонников перестройки, озаглавленное «Страна устала ждать!». «Власть не может или не хочет лечить больное общество», — говорилось в нем. «Господин Президент, — заключали авторы «открытого письма», — или подтвердите свою способность к решительным действиям, или уходите в отставку». Реакцией консерваторов был переход в наступление. 28 ноября министр обороны Язов, потребовав «восстановить порядок в стране и обеспечить проведение призыва в армию», обрушился на «национал–экстремистов», а 12 декабря председатель КГБ Крючков в примечательном телевизионном выступлении связал последних с некоторыми радикальными течениями, «идеологически и материально поддерживаемыми иностранными спецслужбами». 4 декабря Горбачев сделал важную уступку консерваторам, отправив в отставку с поста министра внутренних дел сторонника реформ В. Бакатина и назначив на эту должность Б. Пуго, а его первым заместителем генерала Б. Громова. Перед новым руководством МВД была поставлена задача развернуть борьбу с организованной преступностью, а также против националистических и центробежных тенденций. Несколькими неделями позже Горбачев убедил народных депутатов СССР, собравшихся на свой четвертый съезд, избрать вице–президентом страны Г. Янаева. Этому серому аппаратчику и консерватору было отдано предпочтение перед другой кандидатурой на этот пост — блистательным Э. Шеварднадзе. Министр иностранных дел с шумом ушел в отставку 21 декабря, заявив с трибуны съезда о надвигающейся угрозе реакционного переворота и установления диктатуры. Несмотря на страстные выступления реформаторов за предоставление подлинной самодеятельности республикам, большинство съезда проголосовало за сохранение СССР. Таким образом, в последние дни 1990 г. соотношение сил, казалось, резко изменилось в пользу консерваторов.

В действительности же никогда противоречие между президентскими указами и деятельностью местных властей не было : толь велико. В течение всей осени происходило усиление центробежных тенденций. На Украине состоявшийся в конце октября II съезд Руха, главного украинского национального движения, провозгласил «борьбу за независимость Украины и ненасильственное восстановление независимой и демократической республики». В Грузии после победы на выборах националистов из движения «Свободная Грузия» республиканский парламент под председательством З. Гамсахурдии одобрил программу, предусматривающую «переход к суверенной и полностью независимой Грузии». В Нагорном Карабахе продолжалась эскалация вооруженного конфликта между армянскими формированиями и подразделениями азербайджанской милиции, поддерживаемой специальными частями Советской Армии. Как и раньше, сохранялась сильная напряженность в Прибалтике, которую не сняли прошедшие 4 октября в Москве переговоры между представителями Союза и литовскими руководителями о поэтапном переходе к независимости.

23 ноября республикам был представлен очередной вариант проекта нового союзного договора. В его обсуждении приняли участие все республики, за исключением Прибалтийских и Грузии. Хотя из проекта исчезли упоминания о социализме и «Союз Советских Социалистических Республик» уступил место «Союзу Советских Суверенных Республик», влияние центра ощущалось в каждой статье и этого варианта договора. Вместе с тем уже во время представления этот проект принадлежал прошлому: тремя днями раньше, 20 ноября, было заключено двустороннее соглашение между Россией и Украиной, по которому две республики признавали суверенитет друг друга и необходимость экономического сотрудничества без участия центра на основе равенства и взаимной выгоды. Еще через два дня аналогичный договор был подписан между Россией и Казахстаном. Этими соглашениями, заявил Б. Ельцин, создается модель нового Союза и стержень, вокруг которого он будет образован.

В начале января 1991 г., после решения Министерства обороны СССР использовать войска для проведения в Литве и Латвии призыва молодежи в армию, напряженность в этих республиках резко возросла. 12 января в ходе операции Советской Армии по захвату здания литовского телевидения в Вильнюсе было убито 16 человек. Эта акция, с энтузиазмом встреченная литовским Комитетом национального спасения, созданным из противников независимости республики, военных, консерваторов, и частью прессы (давно разделившейся на два лагеря), привела к окончательному расколу интеллигенции, которая до этого в своем большинстве поддерживала Горбачева. 16 января «Московские новости» вышли в траурной рамке и с недвусмысленной «шапкой» на первой полосе: «Преступление режима, который не хочет сходить со сцены».

События в Вильнюсе, повторившиеся через несколько дней в Риге, резко обострили конфликт между реформаторами и консерваторами. 22 января Б. Ельцин решительно осудил применение силы в Прибалтийских республиках. 26 января союзное правительство объявило о введении с 1 февраля совместного патрулирования милицией и военными улиц крупных городов под предлогом усиления борьбы с ростом преступности. Грохот сапог раздался в атмосфере, и без того предельно напряженной после событий в Прибалтике и «сюрприза», преподнесенного населению правительством, 24 января 1991 г. объявившим об изъятии из обращения пятидесяти- и сторублевых купюр. Эта мера, вызвавшая всеобщую панику и столпотворения перед сберегательными кассами (для обмена банкнот населению было предоставлено всего три дня), должна была, по словам премьер–министра В. Павлова, «нанести смертельный удар по теневой экономике». В действительности же государство изъяло лишь около пяти процентов той суммы, которую оно надеялось вывести из обращения, чтобы оздоровить внутренний рынок. Немедленным и, по существу, единственным ощутимым результатом этой операции стали возмущение и рост недовольства населения, истерзанного посреди зимы нескончаемыми трудностями со снабжением продуктами.

Собравшийся в начале февраля пленум ЦК КПСС подтвердил решимость консервативных сил взять реванш. Участники пленума обратились к гражданам страны с патетическим призывом «выступить против антикоммунистической истерии, разжигаемой врагами перестройки». Горбачев заранее отказался признать результаты готовившегося в Литве референдума по вопросу о независимости, объявив его антиконституционным (10 февраля более 90% принявших участие в референдуме жителей Литвы высказались за независимую и демократическую республику). 21 февраля, в разгар захлестнувших Москву, Ленинград и другие крупные города демонстраций и контрдемонстраций, Ельцин в выступлении по телевидению потребовал ухода Горбачева в отставку и роспуска Верховного Совета СССР. В ответ Горбачев обвинил «так называемых демократов» в «стремлении дестабилизировать страну» в преддверии общесоюзного референдума по вопросу о сохранении СССР, назначенного на 1 7 марта. Последующие недели были отмечены все более ожесточенным противоборством между российскими реформаторами, которые, получив в свое распоряжение телевизионный канал, с новой энергией повели борьбу за немедленную отставку Горбачева, роспуск союзного парламента, передачу власти «Совету Федерации», который бы составили первые лица республик, за признание референдума 17 марта простой формальностью, не имеющей реального значения, и консерваторами всего Союза, настаивавшими на фундаментальной важности этого «совета с народом», однозначно, по их мнению, высказавшегося за сохранение целостности Советской Родины. Требования реформаторов получили мощную поддержку со стороны ведущих организаций независимого рабочего движения, возникших во время летних забастовок 1989 г. прежде всего в угольных бассейнах Донбасса, Кузбасса и Воркуты. В 1991 г. шахтеры начали забастовку 1 марта, требуя теперь уже не только увеличения заработной платы в связи с объявленным повышением после 2 апреля розничных цен, но и отставки Горбачева, роспуска Верховного Совета СССР, национализации имущества КПСС, реальной многопартийности, департизации предприятий и организаций. По существу, процесс департизации шел уже с осени, когда на сотнях предприятий рабочие и забастовочные комитеты отстранили от дел парткомы и официальные профсоюзные органы и заняли их помещения. Вновь, как в 1917 г., стала очевидной недееспособность официальных структур, в полной мере проявился «вакуум власти» — прежде всего на местах. Хаос в органах государственного управления еще больше увеличился после референдума 17 марта, который не только не внес ясности в споры о содержании союзного договора, призванного скрепить новый Союз, но и, напротив, оказался лишенным всякого смысла, поскольку каждая республика организовывала его на свой лад, добавляя по своему усмотрению новые вопросы, а некоторые просто отказались от его проведения. Согласно результатам референдума, 80% россиян поддержали проведение всеобщих выборов собственного президента, и только около 50% москвичей и ленинградцев и 40% киевлян выразили желание сохранить Союз в предложенном виде.

Двусмысленные итоги референдума быстро затмило ужаснувшее население повышение цен (от 2 до 5 раз), вызвавшее тем большее негодование, что заработная плата была увеличена в среднем лишь на 20 — 30% («минимальная» — и самая распространенная — компенсация была установлена в 60 руб. в месяц). На следующий день после ввода в действие новых цен сотни трудовых коллективов присоединились к бастующим шахтерам. Наиболее массовые стачки прошли в Минске, наглядно показав, насколько выросло и радикализовалось после лета 1989 г. самосознание рабочего класса: не ограничившись экономическими требованиями, рабочие выступили против социально–политической системы в целом, выдвинув лозунги отставки Горбачева и всего союзного правительства, отмены всех привилегий, упразднения КГБ, восстановления в полном объеме частной собственности на землю, проведения свободных выборов на основе многопартийности, департизации предприятий и передачи их под юрисдикцию республик. В апреле число бастующих перевалило за миллион; забастовки продолжались в течение нескольких недель и были приостановлены, лишь когда власти приняли требования рабочих, прежде всего в части перехода предприятий под республиканскую юрисдикцию и прекращения перечисления прибыли (особенно валютной) в союзный бюджет.

Было ли согласие Б. Ельцина поставить 23 апреля в Ново–Огареве свою подпись под «Заявлением 9+1», заключив таким образом своего рода «перемирие» с М. Горбачевым, попыткой остановить нараставший в стране хаос или же в его подоплеке лежали тактические расчеты, продиктованные приближавшимися выборами президента РСФСР? В заявлении представители девяти республик и Горбачев подчеркивали необходимость скорейшего заключения нового союзного договора. Состоявшиеся в Ново–Огареве в мае — июле многочисленные встречи выявили, однако, значительные расхождения и противоречия: если одни настаивали на конфедеративных принципах, то другие желали сохранения более тесных отношений, то есть федерации. Эти две антагонистические тенденции наиболее последовательно отстаивали, с одной стороны, Россия и вслед за ней Украина, самая неуступчивая в своих требованиях из республик, а с другой — председатель Верховного Совета СССР А. Лукьянов, убежденный сторонник политико–экономического централизма. Неисправимый оптимист, М. Горбачев стремился на каждой встрече продемонстрировать продвижение вперед и обещал, что новый союзный договор будет готов к подписанию в июле, перед его визитом в Лондон на встречу глав семи ведущих капиталистических государств.

Между тем внимание общественного мнения и средств массовой информации было приковано к первым всенародным выборам президента РСФСР. В борьбе за голоса избирателей приняли участие шесть кандидатов, однако, как писала «Российская газета», 12 июня народ России должен будет сделать выбор между демократами и коммунистами, между Б. Ельциным и маразмом. Напротив, для ТАСС, отражавшего предпочтения союзного правительства и М. Горбачева, который все же воздержался от участия в российских политических дебатах, «хорошим» кандидатом был В. Бакатин, «представляющий политическую линию президента СССР и олицетворяющий центристскую «золотую середину» между радикальным популизмом Б. Ельцина и технократическим консерватизмом Н. Рыжкова». Бесспорная победа Ельцина уже в первом туре, которому отдали свои голоса около 57% принявших участие в выборах избирателей (пришедший вторым Рыжков собрал лишь 16%), означала обретение им нового статуса как в глазах мирового сообщества, так и на внутриполитической арене. Президентство Б. Ельцина представало тем более законным и весомым, что его постоянный оппонент М. Горбачев был избран президентом СССР на Съезде народных депутатов, где демократические процедуры постоянно нарушались различного рода манипуляциями. Победа Ельцина означала также сокрушительное поражение коммунистической партии, за пять лет потерявшей, по сделанному Горбачевым на состоявшемся в июле пленуме ЦК признанию, более пяти миллионов своих членов, общее число которых сократилось с 21 до немногим более 15 млн.

В начале июля ряд видных политических деятелей, в числе которых были Э. Шеварднадзе и А. Яковлев, призвали к созданию новой массовой политической партии — «Движения демократических реформ». Несколькими неделями позже на пленуме ЦК КПСС Горбачев добился отказа от всякого упоминания в основополагающих партийных документах «марксизма–ленинизма». Накануне пленума, 24 июля, он торжественно объявил о том, что «работа над союзным договором завершена» и что документ «открыт для подписания» (хотя в действительности окончательный текст, распространенный ТАСС только 14 августа, содержал больше вопросов, чем ответов). В ходе ново–огаревского процесса республикам удалось отстоять многие свои требования, и сравнение его с предшествующим вариантом, опубликованным в конце июня, показывало, что Горбачев должен был пойти на дополнительные уступки по ряду позиций. Так, русский язык, оставшись «языком межнационального общения», перестал быть «государственным языком»; главы республиканских правительств участвовали в работе союзного кабинета министров с правом решающего голоса; предприятия военно–промышленного комплекса переходили в совместное ведение Союза и республик. В то же время текст страдал из‑за нечеткости формулировок многих принципиальных положений, чреватой возможными разночтениями и конфликтами. Означало ли, например, с точки зрения международного права признание «суверенных государств», выступавших субъектами союзного договора, «полноправными членами мирового сообщества», то, что они могут вступить в Организацию Объединенных Наций и иметь собственные посольства? Важнейшие статьи, 5–я и 6–я, разграничивавшие компетенции Союза и республик, также изобиловали противоречиями и двусмысленностями. Полностью ли переходили в собственность республик природные ресурсы, наиболее ценные и доходные из которых находились на территории РСФСР? Но если Россия получала полные права на все, что добывалось (и затем производилось) на ее гигантской территории, то что же оставалось Союзу? Столь же мало был урегулирован и принципиальный вопрос о союзных налогах. По всей видимости, восторжествовала точка зрения, защищаемая Ельциным, согласно которой союзный бюджет должен был формироваться за счет согласованных с республиками фиксированных отчислений из республиканских бюджетов; однако не уточнялось, кто будет взимать этот налог — союзные органы или республиканские. Без решения оставался и вопрос о статусе шести республик (Армении, Грузии, Латвии, Литвы, Молдовы и Эстонии), не собиравшихся подписывать союзный договор. Уже накануне официального представления текста Украина дала понять, что при любом решении оставшихся спорных вопросов она не подпишет договор до принятия своей конституции; тем временем мусульманские республики Средней Азии, не ставя центр в известность о своих намерениях, заключили между собой двусторонние соглашения.

Для консерваторов все эти проекты и уже предпринятые шаги означали не что иное, как «распродажу Советской Родины» и похороны КПСС. Подписанный Ельциным 20 июля указ о департизации, запрещавший деятельность партийных организаций и их комитетов на государственных предприятиях и в учреждениях (узаконивший фактически сложившуюся ситуацию на многих из них), стал для консерваторов последней каплей.

Утром 19 августа ТАСС передал сообщение о создании Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП), в который вошли 8 человек, в числе которых были вице–президент СССР Янаев, премьер–министр Павлов, председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов, министр внутренних дел Пуго. Заявив о том, что президент СССР Горбачев, находившийся на отдыхе в Крыму, «по состоянию здоровья не может исполнять свои обязанности», ГКЧП объявил о своем намерении восстановить порядок в стране и предотвратить развал Союза. Чрезвычайное положение устанавливалось на шесть месяцев, вводилась цензура. Однако, встретив народное сопротивление, возглавленное президентом РСФСР Ельциным, путч провалился. Нерешительность и раскол в войсках, растерянность путчистов, впавших в прострацию перед лицом не предвиденной ими реакции москвичей (а также ленинградцев, жителей других крупнейших городов), десятки, а затем сотни тысяч которых стихийно собрались перед зданием российского парламента, ставшего оплотом сопротивления новоявленной хунте, колебания введенных в Москву войск, так и не решившихся «разметать» (термин одного из отданных им приказов) противостоявших им безоружных людей, поддержка Ельцина большинством правительств стран мира и международным общественным мнением — в своей совокупности все эти факторы обусловили то, что менее чем за трое суток попытка государственного переворота была ликвидирована. Вечером 21 августа Горбачев вернулся в Москву, однако к этому времени Ельцин, вышедший главным победителем из этого испытания, по выражению одного французского политического деятеля, «завоевал себе погоны главы государства».

Неудача попытки государственного переворота, продемонстрировавшая невероятный рост общественного сознания и политической зрелости масс (главный фактор, проигнорированный путчистами, убежденными в своей способности безнаказанно повторить «дворцовый переворот» 14 октября 1964 г., в результате которого был устранен Хрущев), резко ускорила распад СССР, привела к утрате Горбачевым его влияния и власти, к упразднению прежних институтов центральной власти. В последовавшие за провалом путча дни восемь республик заявили о своей независимости, а три Прибалтийские республики, уже добившиеся их признания международным сообществом, 6 сентября были признаны и Советским Союзом. М. Горбачев, несмотря на вновь подтвержденную им приверженность коммунистическим идеалам, оставил свой пост Генерального секретаря ЦК КПСС и распустил Центральный Комитет (со своей стороны союзный парламент вернул себе предоставленные им ранее Горбачеву особые полномочия в экономической области). Деятельность КПСС была приостановлена, а несколько недель спустя и вовсе запрещена Ельциным. За счет изъятия из компетенции КГБ ряда важных функций и управлений эта организация была сильно сокращена. Произошло полное обновление политического истеблишмента (от руководителей средств массовой информации до членов правительства), в который пришли реформаторы и приближенные Ельцина, сразу же закрепившие новое положение рядом постановлений парламента.

Горбачев, желая сохранить центр и тем самым свой пост, предложил новый — но слишком напоминавший о прошлом — вариант союзного договора. Однако политические позиции президента СССР были уже слишком ослаблены путчем, последним (?) натиском консерваторов, и день за днем он все больше превращался в «президента в кавычках», президента Советского Союза, который более не был единым государством.

1 декабря более 80% населения Украины высказалось за независимость своей республики. Неделей позже президенты России, Украины и Белоруссии, собравшись в Минске, констатировали, что «Советский Союз более не существует». Ими было провозглашено образование «Содружества Независимых Государств», открытого «для всех государств бывшего СССР». 21 декабря на встрече в Алма–Ате (куда, как и в Минск, Горбачев приглашен не был) к СНГ присоединились еще восемь республик, подтвердив тем самым кончину СССР. В этих условиях Горбачеву не оставалось ничего иного, кроме как объявить о прекращении исполнения им функций президента СССР в связи с исчезновением самого государства.

1991 год имеет большие шансы войти в историю как завершение начатого в 1917 г. эксперимента, в 1922 г. приведшего к образованию Союза Советских Социалистических Республик.

Нежизнеспособность системы, которая в течение семи десятилетий в форме СССР была фактической наследницей бывшей царской империи, породила больше проблем, чем оказалась в состоянии решить. Несмотря на всю неопределенность будущего, одно не вызывает сомнений: то, что происходит на наших глазах, определяет будущее не завершенного еще обновления и, стало быть, рождающейся — и также очень хрупкой — демократии.