Виктор сходил с ума. Иного объяснения происходящему герцог дать не мог.

Всё стало ему безразлично, и сосредоточиться на экспансионистских планах Мишель удавалось с трудом.

Если бы Виктор был чуть внимательнее, а разум его немного яснее, он обнаружил бы, что Мишель проявляет к предстоящему покушению интерес куда больший, чем можно было бы ожидать от случайной участницы интриги. Они не стали говорить о намеченном плане никому – ни родственникам Виктора, ни Фергюсу, первому опекуну Мишель, ни даже тем из соратников герцога, кто мог бы помочь Виктору подобраться к королю. Всё происходящее оставалось между ними двумя, и чем дальше Виктор уходил в размышления о том, насколько неправильным было бы втягивать в дело девушку с глазами цвета тумана, тем больше Мишель старалась убедить его в том, что Генрих должен быть убит. Часами, пока они охотились или просто прогуливались верхом, Мишель могла рассказывать ему о злодействах короля, особый упор делая на то, как были преданы соратники Генриха II, а затем и воины Кариона, отправленные на войну с Ганолой.

Виктор слушал молча и всё более погружался в свои мысли. Всё происходящее кругом напоминало ему Анну, и он сам не мог раскрыть тайну этого неожиданного помешательства.

Анна была красива, но Виктор видел много красивых девушек. Он не был монахом и даже от Мишель не скрывал, что при случае может зажать в углу хорошенькую служанку. Внешность позволяла Виктору легко получать всех, кого он хотел увидеть в своей постели, а упорство и уверенность в победе, подкреплявшие её, делали успех герцога неизбежным.

Виктор допускал мысль, что Анна заинтересовала его именно тем, что осталась неприступной, но едва подумав об этом, тут же отмёл бестолковое предположение. Виктор привык быть честным с собой и отчётливо понимал, что Анна врезалась в его мысли задолго до того, как успела показать свой резкий нрав. Он видел её всего дважды, но в силу того, что между двумя этими встречами прошло больше месяца, успел придать каждой секунде такое множество значений, какое те не могли иметь в силу того уже, что были секундами, а не днями или часами.

Раз за разом пытаясь понять причины собственного безумия, он обращал внимания на то, что ещё во время свадьбы, вопреки себе и своим привычкам, заметил ни тело, и ни губы, а взгляд и небрежную позу Анны – холодные и наполненные смутной тоской рассветных сумерек.

Затем уже он думал о том, как вынудил Анну покинуть апартаменты, и как в их последней беседе холодность и безупречное воспитание девушки мешались с детским любопытством и чистотой существа, никогда не знавшего нравов двора. Само это сочетание было абсурдно, потому что Виктор знал, кем была баронесса и чем заработала своё место при короле. И в то же время Виктор никак не мог поверить, что молодая леди, которую он успел увидеть так близко, была всего лишь дорогой куртизанкой и не имела никаких талантов, кроме разве что красоты и умения прислуживать в постели. Мысли о последнем заставляли твердеть пах герцога, но в то же время казались крамольными. Нет, он соврал бы, если бы сказал, что попросту хочет испытать этот талант на себе, так же, как ложью было бы утверждение, что он этот талант не хочет испытывать вовсе. Просто от Анны Бомон ему хотелось большего. Хотелось узнать, что за тайна скрывается в сумерках её глаз.

Несколько раз Виктор думал над письмом к Анне, но каждый раз вышвыривал исписанный листок в огонь, потому что слова, начертанные на бумаге, казались ему самому глупыми и наивными, а он не хотел прослыть перед Анной влюблённым дураком. Впервые в жизни он не мог решиться сделать то, чего хотел, и от этого злился, а от злости становился грубым и жестоким, так что слуги прятались от него по углам, а Мишель ластилась так, что Виктор переставал верить в её лестные слова и покорные ласки.

В конце зимы, устав от рассказов Мишель о злодействе короля и от её попыток не разозлить господина ещё сильнее, Виктор стал подолгу запираться в библиотеке и, в конце концов, поймал себя на том, что среди пыльных фолиантов разыскивает генеалогию рода Бомон и обрывки рассказов о родителях Анны в хрониках. Однако записанная история так и не раскрыла перед Виктором тайны баронессы. Он узнал об Анне очень немногое – и чуть больше о её матери – Лизавете Бомон, некогда любимой придворной даме королевы-матери, затем лишившейся милости и выданной замуж за мелкопоместного дворянина из норманнского рода Жофрея Бомон. Впрочем, эти подробности Виктор отыскал не в книгах, их он выспросил у своего старого друга Фергюса Бри. Заодно он узнал, что Анна была оторвана от родителей в четырнадцать и с тех пор жила при короле, – а значит, не знала ничего о жизни вне дворца, а так же о множестве других вещей, составлявших жизнь самого Виктора.

Герцог по-другому оценил слова Анны о том, что она не привыкла к подобному обращению, поняв теперь, что та действительно никогда не сталкивалась с солдатской грубостью. И, тем не менее, она ответила согласием на приглашение Виктора, и это давало герцогу повод для надежды.

Виктору всё более казалось, что родовой замок не лучшее место для их встречи. Ему хотелось увидеть Анну там, где не будет сотни глаз и ушей, только и ждущих от них промаха, лишней пары слов или взгляда, выдающего истинные чувства. Кроме того, как Виктор признался себе далеко не сразу, он хотел этой встречи там, где рядом не будет Мишель, и некому будет судить его и напоминать ему о настоящей цели знакомства с Анной. На сей раз Виктор хотел обмануть себя и забыть ненадолго о том, что Анна для него лишь средство, ступень на пути к трону – забыть хотя бы на то недолгое время, которое требовалось, чтобы разобраться в самом себе и в тайне серых глаз Анны.

Он продолжал писать и сжигать письма до тех пор, пока однажды вечером, когда Виктор снова допоздна засиделся в библиотеке, его небольшую тайну не раскрыла мать, герцогиня Валентия, которой в полнолуние как обычно не спалось.

– Кому это письмо? – спросила она, заметив, что Виктор торопливо бросает бумагу в камин.

– Это заказ на продовольствие. Никак не могу решить, сколько нам нужно пшена.

Валентия хмыкнула и, ловко разворошив угли кочергой, вышвырнула письмо на пол, а затем, прежде, чем Виктор успел перехватить её руку, подхватила листок и прочла:

– «Сердце моё… Которую неделю я не могу понять, что творится со мной. Днём и ночью мне видятся твои руки…»

– Мама!

Виктор выдернул письмо из её пальцев и швырнул обратно в огонь, а Валентия рассмеялась и посмотрела на него с укором:

– Ты правда думал, что твоя мать поверит, будто бы тебя волнует количество пшена?

Виктор промолчал. Не меняя мрачного выражения лица, он отошёл к окну и, сложив руки на груди, уставился в темноту.

– Ты думаешь, твоя мать никогда не любила? – спросила Валентия, приближаясь к нему и останавливаясь в паре шагов.

Виктор покосился на неё, но позы не поменял.

– Это другое, – ответил он.

– Вот как? Отчего? От того, что ты – герой войны, а я – всего лишь вдова, слишком рано потерявшая супруга, предназначенного мне семьёй?

Виктор промолчал.

Валентия тоже замолкла, но отступать явно не собиралась.

– Мне нельзя её любить, – сказал Виктор спустя несколько долгих минут. – Она нужна мне, чтобы… проклятье, это не важно.

– Она нужна тебе, чтобы добиться власти.

– Да.

– У тебя всё написано на лице. Когда-нибудь это сослужит тебе дурную службу.

Виктор поморщился.

– Вот видишь… Ты уже начинаешь читать мне нотации.

– Извини.

Оба замолчали.

– Иногда полезно поговорить с женщиной, – сказала Валентия, наконец, – даже если женщина – твоя мать.

– Я знаю, – Виктор вздохнул и, развернувшись, прислонился спиной к стене так, чтобы видеть лицо пожилой герцогини, – но здесь не о чем говорить.

– Поэтому ты не спишь ночами?

– Нет.

Валентия посмотрела на камин и усмехнулась.

– Виктор, перестань жечь письма. Огонь никогда не ответит тебе взаимностью.

Она опустила руки на плечи сыну и, встав на носочки, поцеловала его в лоб. А затем развернулась и молча направилась к двери.

Виктор проводил её взглядом и повернулся к окну, где в небе сквозь сизый туман просвечивал бледный лик луны, а далеко на юге ему чудился призрак королевского дворца. Он видел этот призрак всегда на протяжении долгих лет одиночества, но только теперь тот перестал быть для него прошлым, которое невозможно вернуть, и превратился в будущее, которое могло бы сбыться.

Виктор вернулся за стол и снова принялся писать – почти не подбирая слов, так, как велело ему сердце. Затем, не перечитывая, свернул бумагу и спрятал в конверт.

Мишель отнесла письмо той же ночью, а утром уже принесла ответ. Она старалась смягчить его как могла, но слова баронессы звучали предельно ясно. Едва дослушав сказанное, герцог рванулся к конюшне, оседлал коня и весь день провёл в лесу, не желая видеть никого из своих советчиков.

Только под утро он вернулся домой – усталый и от того растерявший изрядную долю злости.

– План никуда не годится, – сообщил он Мишель, ожидавшей его возвращения всю ночь. – Если мы и выступим против короля, то без Анны.

– Но, милорд… Уверена, вам ничего не будет стоить переу…

Виктор обжёг Мишель таким взглядом, что та замолкла на полуслове и больше этой темы не поднимала.

Ещё месяц Виктор ходил мрачным и на все попытки Мишель завести речь о леди Бомон отвечал молчанием.

Но в апреле, когда дожди стали заметно реже, а в лесах проклюнулась первая зелень, он снова надолго исчез на охоте, а вернувшись, приказал Мишель начать приготовления. На удивленный взгляд помощницы ответил лишь:

– Я же сказал. Отказа я не приму.

***

После ночи, когда пришло злополучное письмо от Виктора, Анна не видела короля почти две недели. Тот налаживал семейную жизнь, и Анне часто докладывали, что Генрих проводит время с женой – правда, всегда при этом остаётся мрачен и требователен.

Анна лишь усмехалась про себя, думая о том, что Лукреция прочувствует теперь всю нежность монарха, а сама она сможет отдохнуть и побыть в одиночестве.

Иногда Анна думала о несостоявшейся встрече. Об ответе, данном посланцу герцога, она пожалела уже на следующий день, но о том, чтобы написать письмо с извинениями не хотела и думать. Виктор Корнуольский, по мнению Анны, слишком уж легко пошёл на попятную, да к тому же ещё отступился от данного слова. И хотя мысль о том, чтобы через него устроить встречу с Фергюсом Бри всё ещё жила в голове Анны, никаких шагов к её реализации Анна предпринимать не спешила.

Она наслаждалась одиночеством и покоем чуть больше недели, прежде чем от короля пришёл первый презент – набор подвесок с изумрудами, которые Анна незамедлительно отправила обратно с запиской о том, что не принимает подарков от незнакомцев – Генрих, по обыкновению, присылал ей подарки анонимно.

На следующий же день набор вернулся к Анне, подписанный вензелем «Г».

Анна усмехнулась, спрятала коробку, но в ответ ни слов, ни письма не передала.

С тех пор подарки приходили каждый день – это были драгоценности, фарфор, часы и статуэтки. Анна оставляла себе то, что подходило к интерьеру её апартаментов и платьям, и равнодушно отправляла назад всё остальное.

Король пытался извиниться. Ничего нового в происходящем не было, и Анна не собиралась его извинять. Она лишь молча наслаждалась мыслями о том, что Генриха терзают муки совести.

В конце марта Генрих, немного освободившийся от опеки над супругой, пригласил баронессу к себе, и Анна без возражений пришла в его апартаменты.

Генрих стоял у камина и ворошил угли. Заслышав шаги, он убрал кочергу и шагнул навстречу Анне, намереваясь её поцеловать.

Анна немедленно отвернулась от его губ, и поцелуй пришёлся в щёку.

– Как это понимать? – спросил король.

Анна скрестила руки на груди, бросила на монарха презрительный взгляд и, вывернувшись из его рук, отошла к камину.

– Вы обвинили меня в измене. Как я считаю, не заслужено.

– Анна! – Генрих немного повысил голос, но Анна не шевельнулась.

– Вы сделали мне больно, – продолжила она, – хотя знаете, что я этого не люблю.

– Анна!

Генрих крепко сжал её плечи, но, не обращая внимания на его руки, Анна резко развернулась и посмотрела в глаза Генриху в упор.

– Я принадлежу вам, Ваше Величество. Хотите взять меня – берите. Но не требуйте от меня тепла взамен.

Генрих скрипнул зубами и, поймав в ладони лицо Анны, притянул её к себе. Коснулся её губ поцелуем, но губы Анны остались неподвижны и расслаблены, и поцелуй не принёс удовлетворения.

– Анна, я же тебя люблю, – сказал Генрих уже тише и как-то даже жалостливо.

– А я вас – нет! – твёрдо заявила Анна.

Генрих выругался и оттолкнул её, так что Анна больно ударилась бедром об угол комода, но от этого взгляд её стал только холодней.

– Не играй со мной, – прорычал Генрих, приближаясь к ней вплотную.

Анна не шевельнулась и ничего не сказала.

Генрих снова стиснул её плечи, притянул к себе и почти коснулся губами её губ, но мгновенно передумал и отпустил.

– Хорошо, – сдался Генрих, – чего ты хочешь?

Ответ у Анны был заготовлен давно.

– Я хочу уехать отсюда.

– Исключено, – отрезал король.

– Не насовсем, Ваше Величество, – продолжила Анна уже мягче, – на несколько недель… До конца весны. Мне душно тут. У меня непрестанно болит голова. Тут и там я вижу вас с Лукрецией, и это причиняет мне боль. Прошу вас, отпустите меня… Наши чувства станут только крепче. А я, в свою очередь, обещаю писать вам каждый вечер и отсылать письма с самым быстрым гонцом.

Генрих смягчился. Руки его остались лежать на плечах Анны, но больше не сжимали их с такой силой.

– Ты правда хочешь этого?

– Лишь на несколько недель, – повторила Анна и заглянула королю в глаза. – А вы, если пожелаете, приедете ко мне, едва ваше присутствие при Лукреции перестанет быть столь необходимым.

– Куда ты поедешь?

– Я думала об источниках близ Ле фонт Крос. Там, где Карл Великий высадился на нашу землю…

– Ты стала интересоваться историей?

– Мне больше нечем заняться. И к тому же, когда я читаю о его победах, то представляю на его месте вас.

Последние слова были серьёзным преувеличением, и Анна пожалела о них, едва вспомнила небольшую перепалку Генриха с герцогом Корнуольским во время венчания, но сам монарх ничего не заметил.

– Я подумаю, – пробормотал он. Генрих снова поймал губы Анны, и на сей раз та ответила со всей возможной искусностью.

Спустя три дня Анне сообщили, что на конюшне её ожидает новый скакун – дымчато-серый, как глаза самой баронессы. Анна любила лошадей, и этот подарок был из тех, которые было невозможно не принять. Едва разделавшись с делами, она облачилась в костюм для верховой езды, состоявший из серого камзола, украшенного драгоценными подвесками, и узких мужских брюк, и отправилась туда, где ждал её жеребец, и уже на месте обнаружила небольшое письмо, спрятанное под седлом:

«Я согласен», – значилось в письме, и чуть ниже стояла подпись: «G».

Анна внезапно почувствовала такое облегчение, какого не испытывала уже много лет. Она торопливо проверила подготовленную для неё сбрую, вывела коня из стойла и, запрыгнув в седло, ударила его по бокам. Всего за несколько минут Анна покинула пределы ухоженного парка, но этого было мало – Анна хотела вдохнуть полной грудью свободу, которую ей доводилось испытывать только во время таких вот прогулок. И пусть свобода эта была лишь иллюзией, и в глубине души Анна знала, что ей некуда бежать, а не так далеко позади за ней следует охрана, приставленная королём, она ловила те крохи счастья, которые могла позволить себе, и старалась не омрачать их мыслями о безвыходности своего положения.

Анна пустила коня в галоп и успела хорошенько надышаться запахом набухающих почек и свежей травы, когда дорогу ей перегородила цепочка всадников в чёрных плащах.

Анна замедлила бег коня и крикнула им:

– С дороги! Едет доверенное лицо короля!

Всадники и не думали трогаться с места.

Анна проехала ещё несколько ярдов и добавила:

– Пропустите, пока не появилась стража. Они не будут так любезны, как я.

– Стражи не будет, – ещё один всадник показался из леса позади Анны.

Девушке показалось, что голос незнакомца ей смутно знаком, а через секунду всадник сбросил капюшон на спину.

– Вы были грубы с моим господином, – сказала Мишель, – герцог подобного не прощает. Взять её.