Павел Ребров внимательно оглядел дом, возле одного из подъездов которого стоял уже минут пять. И, немного поколебавшись, присел на пустовавшую в этот час кривобокую скамеечку. Время бабушек, охотно проводивших на ней свой досуг, еще не пришло.

В этом доме, расположенном на юго-западной окраине Москвы, жила последняя из троих бывших воспитательниц Машиного детского дома, которых им удалось найти. И соответственно их последняя надежда в этом запутанном деле. Сам детдом, как выяснилось, был расформирован — очевидно, именно это обстоятельство и вынудило уйти на пенсию погибшую сестру Леонида Любомира.

Две предыдущие собеседницы Реброва его визитом были явно напуганы, и вытянуть из них хоть какую-нибудь информацию Павлу не удалось: обе, не сговариваясь, заявили, что никакую Машу вообще не помнят. И вот теперь, сидя возле подъезда, в котором жила третья и последняя женщина, способная при желании помочь следствию, Павел понимал, что не имеет права допустить в разговоре с ней даже самый незначительный просчет.

Безусловно, бывшие коллеги успели предупредить ее о предстоящем визите следователя. Павел, правда, постарался как можно суровее предупредить обеих об ответственности за малейшую попытку поведать кому-либо о его визите. И был почти уверен в молчании перепуганных женщин. Одна из них еще продолжала работать с детьми, вторая — нянчила собственных внуков, так что бывшим воспитательницам было за кого бояться… Павел терпеть не мог запугивать людей, но на этот раз другого выхода у него не было.

Еще раз мысленно прокрутив «легенду», с которой намеревался заявиться к бывшей воспитательнице Ирине Петровне Пургиной, Ребров поднялся и направился к дверям подъезда, на которых, как ни странно, не было ни домофона, ни кода. Раскрывать свое инкогнито раньше времени он не собирался.

Бывшая воспитательница, как и предполагал Павел, была дома и дверь ему открыла сама — высокая, крепкая и моложавая особа с круглым лицом и румяными щеками. Она, как определил Ребров с первого взгляда, принадлежала к тому типу домовитых и жизнерадостных женщин, которые составляют основную массу зрительниц столь популярных «мыльных» сериалов и, несмотря на жизнерадостность, легко впадают в сентиментальное состояние. На этой сентиментальности Ребров и решил сыграть, надеясь тронуть сердце Ирины Петровны и заставить ее тем самым заговорить…

— Здравствуйте… — он смущенно посмотрел на женщину, стоявшую на пороге и взиравшую на него с недоумением.

— Здравствуйте… А вы к кому? — Пургина, судя по всему, недавно встала, несмотря на то что время уже близилось к полудню. — Если к Сашеньке, то он на даче… Что-нибудь передать?

Ребров знал, что Саша — ее младший сын, проживающий в основном с какой-то девицей и бывавший у матери крайне редко.

— Простите, — пробормотал Ребров, изо всех сил стараясь выглядеть смущенным. — Я, по-моему, к вам… Вы ведь Ирина Петровна Пургина, да?..

— Ко мне?.. — женщина явно удивилась, и следователь почувствовал облегчение: ее подруги и в самом деле решили, что распускать язык — себе дороже.

— Я… Понимаете, я ищу сестру, она, как я выяснил, росла в вашем детском доме, может быть, вы что-то о ней знаете?..

— Проходите! — Ирина Петровна, в глазах которой моментально вспыхнул огонек заинтересованности, отступила в сторону, пропуская Павла в квартиру.

Спустя несколько минут Ребров и Пургина уже сидели на чистенькой светлой кухне, уютно украшенной вышитыми салфеточками и полотенцами, создававшими ощущение остановившегося времени.

— Присаживайтесь… Извините, в комнате у меня не совсем убрано, гостей не ждала, — улыбнулась Ирина Петровна и поглядела на Реброва с откровенным любопытством, присаживаясь за беленький кухонный столик напротив него. — А почему вы решили, что я могу вам помочь, и кто она — ваша сестра?

Ребров очень печально вздохнул и жалобно посмотрел на свою собеседницу:

— Понимаете, я о ней и узнал-то всего год назад, когда умирал мой отец… И все это время пытаюсь Машеньку отыскать… Это последняя папина просьба, его очень мучила совесть, и отец… В общем, Машенька упомянута в завещании, но дело не в этом, сами понимаете… У меня после папиной смерти тоже никого, никаких родственников не осталось: родители умерли один за другим… И пока единственное, что мне удалось узнать — сестренка росла в вашем бывшем детдоме.

— Ну надо же! Совершенно ничего не понимаю! — Ирина Петровна сдвинула брови и посмотрела на Павла с подозрением. — Вы же только что сказали, что эта самая Маша вам сестра. Ее что же, ваши родители сдали по каким-то причинам в наш детский дом?!

— Ох… Простите, — Ребров с тревогой подумал, не переигрывает ли он. — Нет, конечно нет… Машенька мне сестра только по отцу, мама о ней ничего не знала… Извините, я волнуюсь и говорю сумбурно.

— Теперь ясно. — Пургина несколько расслабилась, но огонек недоверия в ее глазах все же не растаял. — Только, молодой человек, вряд ли я вам сумею помочь. Знаете, сколько Машенек за годы работы прошло через мои руки?.. Вы хоть знаете, сколько ей лет-то будет сейчас?

— Примерно — знаю, где-то за двадцать… И потом, отец говорил, что там есть особое обстоятельство, по которому сестренку можно найти…

— И какое же?

— Вроде бы Машина мать ее не совсем бросила и навещала девочку в детдоме… Правда, я не знаю, часто ли…

Ирина Петровна прикусила нижнюю губу, в ее глазах мелькнула какая-то мысль, и за столом повисла пауза. Ребров почти физически ощущал, как напряженно размышляет о чем-то своем его собеседница. Насколько ему удалось узнать, ничто не указывало на то, что Пургина в свое время имела отношение к темным делишкам Любомиров. А там — кто его знает?

— Вряд ли, — заговорила наконец Пургина, — я сумею вам помочь, хотя на самом деле, кажется, догадываюсь, о ком идет речь… Кроме того, — она помялась и слегка покраснела, — вы… Вы бы не могли показать мне свои документы?

— Ну конечно! Простите, я и сам мог бы догадаться! — Ребров предусмотрел такой вариант и паспорт прихватил с собой.

Некоторое время Ирина Петровна внимательно его изучала, заглянув даже на листочек регистрации. Наконец, вернув документ, тяжело поднялась с места и, ни слова не говоря, исчезла на некоторое время за дверью кухни. Вернулась она, неся в руках заранее раскрытый на нужной странице толстенный фотоальбом.

— Вот… Думаю, что вот это и есть ваша сестренка! — она положила альбом перед Ребровым и ткнула пальцем в белокурую девочку лет четырнадцати, стоявшую в первом ряду группового снимка. Павел, всмотревшись в лицо девочки, невольно кивнул, но тут же, спохватившись, изобразил крайнее волнение.

— Это правда… правда Машенька?!

— Погодите-погодите! — Ирина Петровна вновь села на свое место. — Вы только не торопитесь радоваться! — Теперь в ее глазах было явное сочувствие «брату». — Я ведь о ней сейчас ничего не знаю — где она, что с ней… И фамилия у нее была такая, что найти по ней кого-то просто невозможно: Машенька Иванова… Кроме того, она наверняка давно замужем, сами видите, какая симпатичная девочка… Просто под ваше описание никто больше не подходит.

— Не понял…

— А чего тут понимать? — вздохнула Ирина Петровна. — У нас ведь дети-то какие?.. Брошенные! И в первую очередь своими мамашами… Ну а эта девочка — она к нам поначалу, как и многие, была передана из дома младенца. А после ей, наверное, уже годика два было… Да, два, потому что я как раз только-только в этот дом пришла работать, не предполагая, что так всю жизнь на одном месте и просижу… Только кто теперь нас, ветеранов труда, за это ценит?! Столько лет на одном месте, а благодарности — никакой, и пенсия — одна насмешка…

Павел сочувственно кивнул, решив не перебивать собеседницу: пусть выскажется, все равно в итоге вернется к Маше. Но Ирина Петровна, махнув рукой, оборвала себя сама:

— Извините, отвлеклась… В общем, мамаша ее объявилась, когда девочке было два годика, прошла прямехонько к нашей директрисе. Мы думали, может, насчет усыновления кого-нибудь из наших, но выяснилось — нет… Если честно, я не знаю, как они там с Любомиршей договорились, мы с ней были не слишком в хороших отношениях… Но эта самая мамаша стала у нас бывать примерно раз в месяц… Знаете, не хотелось бы на человека, даже такого, наговаривать лишнее, но ходили слухи, что она приплачивает нашей директрисе… И я бы не удивилась, если бы это оказалось правдой!

— Приплачивает? — пробормотал Павел. — За что?

— Ну как вы не понимаете! — Ирина Петровна снисходительно усмехнулась. — Во-первых, за все эти тайны… Ваш папа что же — был каким-нибудь важным чиновником?

— Вообще-то да, — Ребров отвел глаза, очень некстати припомнив своего покойного отца, всю жизнь проработавшего на автозаводе.

— Ну вот! Видите, я права!.. Вероятно, эта женщина, Валентина, его шантажировала, деньги вымогала… Вы уж извините, может, я и ошибаюсь, но по-моему, так оно и было. И почти все в нашем коллективе так считали. Потому что по виду этой бабы не скажешь, что у нее у самой полно денег… Ну а Маша с той поры так и проходила у нашей директрисы в любимицах. И когда после выпуска некоторым девочкам дали жилье, она единственная из всех получила не комнату, а квартиру… Так что с тех пор я ее и не видела, почти десять лет уже прошло… Если это вам поможет…

Ребров бросил на Ирину Петровну внимательный взгляд и решительно тряхнул головой:

— Спасибо вам, вы очень мне помогли! Точнее не мне, а нам… Я вынужден перед вами извиниться, Ирина Петровна, но я не совсем тот человек, за которого себя выдал… Вот! — Ребров извлек из внутреннего кармана пиджака удостоверение и протянул его обомлевшей Пургиной, круглое лицо которой моментально покрылось красными пятнами.

Некоторое время она тупо смотрела на удостоверение, потом до нее наконец дошел смысл происходящего, и женщина ахнула, окончательно заливаясь краской от возмущения.

— Как же вам не стыдно! — она бросила ребровское удостоверение на стол. — Все-таки методы надо выбирать… Зачем же обманом. Мы ведь милиции доверяем, а выходит, что… Как вы могли? А я-то, дура старая, и уши развесила…

— Ничего противозаконного не произошло. — Павел отвел глаза: ему и в самом деле было неудобно перед Пургиной за этот обман. — Выслушайте меня, Ирина Петровна: речь идет о расследовании убийства и о судьбе вашей воспитанницы, которая может пострадать совершенно безвинно… Ваши коллеги, с которыми я успел пообщаться, говорить со мной не захотели. Испугались, наверное… Что мне оставалось делать?

Слово «убийство» произвело на Пургину впечатление, сразу охладив ее пыл.

— Что… Вы хотите сказать, что Машеньку подозревают в…

— Именно это я и хочу сказать, — твердо произнес Ребров. — И чтобы помочь ей, мы должны найти эту самую Валентину — Машину мать, понимаете?..

— Да я-то чем могу вам помочь? — Пургина нахмурилась. — Я ее, считайте, вовсе не знала, видела, конечно, но так — в основном издали… Она с директрисой общалась, а на нас, остальных, и внимания не обращала…

— Нам не нужно, чтобы вы ее знали. — Ребров вновь полез во внутренний карман своего пиджака и достал оттуда несколько фотографий. Снимки, с разрешения Нины Владимировны, были взяты Калинкиной на некоторое время из семейного альбома Паниных. Другой вопрос, что за прошедшие десять или около того лет мать Маши Паниной наверняка изменилась и Ирина Петровна могла ее элементарно не узнать. Калинкина, правда, прихватила несколько старых, тоже любительских, фотокарточек, но уже и вовсе плохого качества: бумага за давностью лет выцвела и пожелтела.

Когда Ребров впервые услышал Анину версию о предполагаемом убийце брата и сестры, он счел ее попросту плодом Аниной фантазии — настолько она показалась ему малоправдоподобной. Но чем дальше углублялись они в это дело, тем настойчивее Калинкина возвращалась к своему предположению. А события последней недели и вовсе заставили Павла признать, что все мотивы тянутся в одну и ту же сторону.

Вручая ему фотографии, Аня и сама согласилась, что делает это на всякий случай, что вряд ли Машина мать рискнула бы войти в окружение Паниных. Тем более что не так уж и много у генеральши друзей и знакомых. И тем не менее — проверить было необходимо. Проверка друзей и знакомых Маши с Женей займет куда больше времени, чем проверка окружения генеральши. А вдруг да и в самом деле повезет?.. Хотя вычислить эту женщину — еще не означает доказать, что именно она убийца.

Задумавшийся Павел не сразу услышал Ирину Петровну, уже не менее минуты разглядывавшую один из снимков и что-то ему говорившую.

— Что, простите? — он почти затаил дыхание, не позволяя себе поверить в удачу.

— Я говорю, что вообще-то не уверена, но… Вот эта женщина, она вполне могла бы быть Валей… Ну, Машиной матерью… Конечно, тогда та была моложе, но…

— Которая? — Ребров не выдержал и, вскочив со своего места, заглянул через плечо Пургиной. — Эта?!

— Я не уверена! — спохватилась та. — Просто похожа, если она, то очень сильно постарела… Господи, а вот же и сама Маша!.. Это ведь Машенька, верно?..

— Верно… Ирина Петровна, скажите, а если вы ее увидите в жизни — узнаете?

— Какая она красавица стала… — пробормотала женщина.

— Кто? — Павел глянул на Пургину с недоумением. — Ах, Маша… Ну да… Так узнаете?

— В жизни? — Ирина Петровна подумала и кивнула. — Пожалуй, узнаю. У нее была такая… несколько характерная манера говорить и — голос… Я очень хорошо запоминаю голоса, у меня абсолютный слух, — она вздохнула. — Когда-то даже училась в музыкальной школе, но бросила по детской глупости… А вы ведь так и не сказали мне, кого, собственно говоря, убили? И почему подумали на Машу?

— Убита ваша бывшая начальница и ее брат, если вы его знали.

— Бог ты мой! — пробормотала Пургина. — Какой кошмар… Хотя братец у нее был действительно не из приятных. Его у нас все знали, и никто не любил… Он очень нагло себя вел — и с воспитательницами, и с ребятишками… Все равно ужасно!

— Убийство — всегда ужасно. — Ребров поднялся и собрал рассыпанные по столу снимки. — Ирина Петровна, нам, видимо, придется побеспокоить вас еще раз, для более тщательного опознания. Вашу безопасность мы гарантируем…

— Да бросьте вы! — она махнула рукой и тоже встала. — Кому я теперь нужна? Да и не боюсь я за себя… В любом случае оплакивать меня…

— Ну зачем вы так?

— В моем возрасте, молодой человек, пора отдавать себе отчет в реальном положении вещей, — Пургина усмехнулась. — Тем более если уж я так глупо попалась на вашу ложь… Молчите-молчите! Должна сказать, что вы зря так старались, я бы и без подобных уловок ответила на все ваши вопросы.

Ребров не стал пояснять ей, что после общения с бывшими коллегами Ирины Петровны не мог больше рисковать. Время уже начинало поджимать его, поскольку на три часа Калинкина назначила очередной общий сбор всей следственной группы, включая оперативное сопровождение, предоставленное областью.

Одного взгляда на Реброва, все-таки опоздавшего к началу совещания, Ане хватило, чтобы понять: следствие по запутанному делу Паниных близится к завершению. Но прерывать только что приступившего к докладу оперативника она тем не менее не стала, молча кивнув Паше на свободный стул рядом с дверью.

— Продолжайте, — Калинкина доброжелательно улыбнулась примолкнувшему было парню — тому самому, чьи актерские способности восхитили ее накануне, в особняке Нины Владимировны. Сейчас наступил момент, когда была важна каждая мелочь.

— Да я вообще-то уже почти все сказал, — произнес оперативник. — Ни в том, ни в другом доме молотка не оказалось… Домработница Любомира сказала, что не знает, где хозяин держал инструменты, они, мол, туда недавно въехали, а ремонт без нее делали… У Паниных в этом смысле все в порядке… Инструменты хранятся в гараже, в специальном чуланчике. Но молотка там Владимир Константинович Панин не нашел, хотя, когда мы туда шли, вроде он был уверен, что он должен в чуланчике быть. Возможно, он и разыграл удивление данным фактом, но, на мой взгляд, не похоже, чтоб разыграл…

— Что — очень натурально удивился? — поинтересовалась Калинкина.

— Ну!.. И эту их Нюсю позвал, они потом еще немного вместе поискали, но так и не нашли. У меня все.

— Соколов, что у вас?

— У нас кое-что есть. — Соколов, подчиняясь нетерпеливому жесту Анны Алексеевны, остался сидеть и говорил теперь не вставая. — В общем, нам повезло, ближайшая соседка Марии Александровны Паниной — вредная, въедливая бабенка, хоть и молодая. Сидит дома с ребенком и тот вечер помнит отлично… Во-первых, потому, что Мария Александровна бывает там редко. Во-вторых, там в интересующее нас время кто-то был кроме нее и они с этим кем-то довольно громко скандалили, не дав ее ребенку спокойно заснуть… Вообще-то стены там и звукопроницаемость — не дай бог, так что услышать скандал можно было запросто.

— У Паниной был мужчина?

— Соседке показалось, что да… — усмехнулся Соколов. — Я ж говорю — въедливая такая бабенка… Когда я ее конкретно припер к стенке насчет того, мужской был голос или женский, завертелась как уж на сковороде… Но ссора, говорит, была точно.

— Время?

— Начало седьмого вечера. У соседки малыш приболел, и она его попыталась уложить, по ее уверениям, ровно в шесть часов, и как раз за стенкой начали скандалить. Потом она слышала, как входная дверь у Паниной хлопнула.

— Почему она решила, что ушел гость или гостья, а не сама Панина?

— Потому что в соседней квартире после этого еще какое-то время было, видимо, отнюдь не тихо. Бабенка уверяет, что Мария Александровна сама с собой ругалась вслух чуть ли не матом, пока та ей в стенку не постучала… Ребенок к тому моменту все-таки заснул, и мамаша даже выскочила на площадку и позвонила Паниной, дабы сказать ей парочку ласковых слов.

— Сказала?

— Что-то, видимо, сказала. — Соколов неожиданно фыркнул.

— Ясно… — Аня посмотрела в сторону двери и, увидев нетерпение в глазах Реброва, усмехнулась: — Ладно, Павел, теперь говори. Могу поспорить, тебе есть что докладывать… Я не ошиблась?

— По-моему, мы оба с тобой не ошиблись, — улыбнулся Ребров. — Но по меньшей мере одну головную боль я тебе, начальница, все-таки привез: придется тебе садиться за бумажки и готовить запрос в сельсовет — точнее туда, что теперь его заменяет. А возможно, и еще куда-нибудь, поскольку…

— Так-так… — перебила его Калинкина. — А теперь, товарищ капитан, давай-ка все с самого начала и по порядку! Поясню для остальных: капитан Ребров должен был сегодня наведаться в гости к бывшей воспитательнице детского дома имени Крупской, в котором росла наша основная подозреваемая. Версию, о которой идет речь, мы с капитаном, если честно, отрабатывали втихую и вдвоем исключительно потому, что она не была основной… Можно сказать, приняли ее в порядке бреда… И похоже, все-таки не ошиблись… Я права?

Вопрос был обращен к Реброву, который, усмехнувшись, кивнул головой:

— Как всегда…