Из зеркала на нее смотрела женщина, чьей красоте нельзя было не позавидовать: огромные черные глаза, опушенные длинными ресницами, под тонкими, изящной формы, бровями; прозрачная, нежнейшая кожа с легким, еле приметным румянцем, пухлые пунцовые губы обиженного ребенка и — целая лавина блестящих, неожиданно белокурых, очень светлых волос, обрамляющих и очаровательное личико, и высокую белую шею.

Платье из тонкой серебристой ткани, предназначенное для завтрашнего вечера, падая свободными складками от декольте почти до самого пола, не скрывало, а скорее подчеркивало каждый изгиб изящного тела, струясь, словно живое, на ее пышной и крепкой груди от каждого вдоха и выдоха… Эту женщину в зеркале Катя ненавидела всей душой так яростно безнадежно, что, обладай обжигающий взгляд ее черных миндалевидных глаз силой, зеркало бы уже давным-давно разлетелось на мельчайшие осколки.

— Шлюха… — прошептала она, с отчаянием вглядываясь в собственное отражение. — Теперь ты точно знаешь, сколько стоишь…

Катя метнулась к окну их с Сашей супружеской спальни и, закрыв лицо руками, издала почти звериный, преисполненный боли насмерть раненного живого существа стон.

— Катя…

В голосе мужа тоже была боль, от которой она содрогнулась. А может быть, просто вздрогнула от неожиданности, поскольку не знала, что он уже дома.

— Катя… — он повторил имя жены, бесшумно подойдя, но ни обнять ее, ни даже прикоснуться к ней не решился. Словно с того момента, как они приняли решение, женщина превратилась в источник какой-то неведомой отвратительной заразы.

— Катя… — голос Александра стал чуть спокойнее. — Если это для тебя так… такое… Давай забудем все, никуда не поедем, и пошел он на…

Впервые в жизни он так грязно выругался при ней, и отчего-то на Катю это подействовало отрезвляюще.

Повернувшись к мужу, она посмотрела ему прямо в глаза — благо они с ним были почти одного роста, — и горько усмехнулась.

— Тебе никогда не отдать ему этих денег… И я… Я совсем не хочу однажды, выйдя из дома, наткнуться на твой труп. А после всю оставшуюся жизнь думать лишь о том, что могла тебя спасти и — не сделала этого… — И, поскольку он молчал, через паузу добавила, демонстративно заговорив о другом: — Я не слышала, когда ты вошел.

— Я ненадолго, — Александр внезапно охрип, потом прокашлялся. — Я только заскочил, чтобы проверить, как ты… тут.

— Есть будешь? Я сейчас переоденусь и соображу чего-нибудь.

— Нет-нет, я обедал…

Он неловко потоптался на месте, прежде чем повернуться и медленно, ссутулившись, направиться к двери. И уже от порога обернулся и, жалко улыбнувшись, пробормотал:

— Я к Борису, возможно, он все-таки сумеет перезанять… Так что буду поздно, ты ложись, не жди… Ты же знаешь, с Борькой без бутылки и говорить нечего, так что…

— Не беспокойся, — она уже взяла себя в руки и даже нашла в себе силы подбодрить мужа улыбкой. — В конце концов, это лучше, чем если бы я тебе… изменила за твоей спиной и без всякой пользы для жизни, верно? Или даже просто влюбилась в такого козла, как он…

Горько усмехнувшись, Александр вышел из спальни, и вскоре в глубине квартиры хлопнула входная дверь. Катя точно знала, что никаких денег Борис ни трезвый, ни пьяный никому и никогда не занимал, следовательно, и сейчас не займет. А возможно, Александр и не собирался к нему ехать, просто невмоготу было сидеть здесь с ней вдвоем после вчерашнего разговора.

Бессознательно выскользнув из платья да так и оставив его лежать на полу спальни, Катя набросила на плечи халатик и побрела в кухню. В их новой четырехкомнатной квартире все еще витал запах ремонта. Она никак не могла понять, для чего Александр затеял и переезд, и ремонт, и всю эту дорогущую мебель, если знал, что дела в его фирме идут хуже некуда? Ведь не бывает такого, чтоб полный крах случился в один день, а до этого — никаких признаков? Или бывает?.. В делах мужа Катя не понимала ничего. Никогда не понимала, потому и ответа на этот вопрос у нее не было. И спросить ей тоже было не у кого. Из друзей Саши она знала только Бориса и — будь он проклят! — Любомира, ссудившего мужу деньги, которых тот не в состоянии теперь отдать. Любомира, готового простить другу долг за одну-единственную ночь с его женой… С ней, Катей, почти полгода уже отбивавшейся от домогательств этого козла за Сашиной спиной…

Какая же она дура, что не нажаловалась ему на Любомира сразу! Тогда бы он точно не взял у него денег, да еще такую сумму… Или взял бы?.. Катя вдруг с ужасом поняла, что и на этот вопрос ответа у нее нет. Не дойдя до кухни, она села на диван в гостиной и задумалась. Ей хотелось понять, есть ли и ее собственная вина в случившемся.

Возможно, в том, что, когда пять лет назад Александр колебался, уходить ему или нет из их захиревающего НИИ, зарплату в котором платили уже раз в четыре месяца, и они, едва поженившись тогда, и года вместе не прожившие, ужасно бедствовали, она настаивала на уходе. Катя была беременна, у нее был страшный токсикоз, и пришлось уйти с работы. Выкидыш все равно случился, но уже после того, как она бросила работу. Обратно Катю не взяли — место оказалось занято, а Саша все колебался и колебался, браться ли за собственное дело.

Катя на него не давила, но он и так видел, как ей плохо. Как ей, молодой, красивой — самой красивой среди жен его друзей — хочется приодеться не хуже Борькиной толстухи и есть на обед не только паршивые котлеты с макаронами, в которых мяса едва ли половина. И вообще… Да, если бы не она, Александр, от природы мягкий и слишком доверчивый, чтобы выстоять в бизнесе, никогда бы в жизни с этим самым бизнесом не связался. Он знал себя очень хорошо и понимал, что с его натурой можно надеяться только на чудо… Чуда не произошло. Произошло вместо этого нечто чудовищное, о чем он рассказал ей только три дня назад.

«Недолго музыка играла…» — прошептала Катя, покачав головой. Она и представить себе не могла, что Саша, такой открытый, искренний, любящий наконец, способен от нее хоть что-то скрыть. Но он скрыл. И скрывал, пока мог, пока, выплатив почти все долги, в которые влез, не аннулировал последний — личный счет… Бог весть почему он полагал, что Любомир подождет, пока они соберут всю нужную сумму… Возможно, потому, что знаком с ним давным-давно, чуть ли не в одном дворе росли… Правда, не виделись лет десять, прежде чем встретиться вновь. А за десять лет человек может перемениться и вовсе до неузнаваемости, чего Александр и не учел. А она, Катя, не подсказала, положившись, в свою очередь, на собственные силы. Не хотела разрушать старые приятельские отношения, которые Саша к тому же упорно называл дружбой? Или просто опасалась, что муж ее же и обвинит, заподозрив, что дала Любомиру повод?..

…Первые деньги у них по-настоящему появились только года через два после старта. Но для Кати благополучие началось значительно раньше, и она навсегда запомнила, как лучший день их жизни, как прощание с проклятой нищетой, восхитительный вечер после того, как Саше (не без помощи Бориса) удалось реализовать первую партию простеньких будильничков — с крошечной, зато реальной прибылью… Почему он занялся часами, а ничем иным, она отчего-то не поинтересовалась ни разу в жизни. По образованию Саша был химиком, а его бывший НИИ связанным с производством пластмассы… Впрочем, будильники тоже были пластмассовые, так же как и маленькие нарядные детские часики, которыми торговали исключительно на рынках, а Сашина фирма в этом каким-то непонятным для Кати образом участвовала. В тот вечер они поехали с ним в хороший дорогой бутик и купили ей, как тогда Кате казалось, роскошную шубу… А после ужинали в ресторане, тоже вдвоем. Пили много хорошего дорогого вина, а еды заказали столько, что не съели и половины.

Почему-то было страшно смешно и весело и от собственной жадности на яства, и оттого, что после ресторана пришлось взять такси, а машину оставить на парковке: ни один из них был не в состоянии сесть за руль. Возможно, это был действительно самый счастливый вечер в их жизни.

Катя снова поднялась на ноги и побрела дальше, обходя все комнаты, нервно вдыхая запах краски и побелки. Чудесная, красивая, со вкусом обставленная новая квартира, с которой теперь придется расстаться. Только ли с ней?

Она вновь замерла перед зеркалом, потому что опять оказалась в спальне, а не на кухне. И в ее ушах вдруг отчетливо прозвучал голос Александра, почти рыдания, с которыми он говорил об «этом страшном человеке» Любомире. Словно это был не его давний знакомый, а ее. Словно он и впрямь был не просто скользким и отвратительным типом, а настоящим убийцей, загубившим не одну человеческую душу… «Ты, Катька, просто ничего не знаешь, — бормотал Александр. — Я не говорил тебе… Ленька — страшный человек, Катя, поверь мне… Страшный!» И она поверила, и сама, первая, не дожидаясь, пока Саша сумеет произнести ужасные слова вслух, сказала, что если есть гарантия, что этот подонок действительно погасит Сашину ссуду в случае, если… если… То она… она…

— Гарантия есть лишь одна, — сказал он неожиданно резко и мрачно. — Если мы пошлем его куда подальше, мне не жить…

Катя ахнула, захлебнувшись от ужаса всеми возможными словами. Потому что поняла, какое именно решение они сейчас примут.

Так и вышло, хотя Катя уже спустя несколько минут, как ни силилась, не могла вспомнить, кто именно из них двоих произнес вслух роковые слова — она или Саша? Наверное, все-таки она, потому что Саша уже в самом конце их ужасного разговора стоял перед ней на коленях, целовал ей то ли руки, то ли ноги и бормотал какие-то бессвязные фразы и слова, сводившиеся к тому, что его жизнь спасена ею, а такое, если учесть цену, которую Кате предстоит заплатить, не забывается до самой смерти и связывает намертво двоих людей тоже до самой смерти.

— Неужели? — услышала Катя чей-то хриплый голос и, вздрогнув от неожиданности, огляделась в пустой спальне. И сообразила, что голос — ее собственный, что она, вероятно, давно уже сидит и говорит вслух. Одна, в этой комнате, в этой квартире, в доме, да и, похоже, на всем белом свете… Одна!

Поняла, что это действительно так, а вовсе не какие-то высокопарные или, напротив, пошлые слова. Разве сможет она, расплатившись собственным телом за Сашкин долг, вернуться сюда и жить дальше, как ни в чем не бывало? Катя знала, что — нет, не сможет. Ведь на самом деле не только она будет уже как бы не она, но и Саша… Саша… Тот Александр, за которого Катя вышла замуж пять лет назад, который так рыдал, когда случился выкидыш, тот Саша, вероятно, придушил бы собственными руками даже самого близкого друга, посмевшего не то что потребовать его Катьку в качестве оплаты долга, а просто взглянуть на его красавицу-жену с вожделением…

Да нет, дело не в возвращении сюда после ЭТОГО. Дело в том, что уже сейчас, когда все произнесено, сказано между ней и мужем, когда решение принято, ни Кати, ни Александра, ни их еще какую-то неделю назад такого дружного и счастливого брака больше нет. И не будет никогда — чем бы все ни завершилось, чем бы ни обернулось. И это — единственная правда, единственная реальность, с которой стоит считаться.

Перед Катиным мысленным взором из какой-то оглушительно-темной пустоты удивительно отчетливо возникло довольное, с его вечной ядовитой ухмылочкой, лицо Любомира — человека, растоптавшего за одно краткое, почти неуловимое мгновение всю ее жизнь, которой еще совсем недавно не угрожало ничего, страшнее самой обыкновенной, заурядной бедности, казавшейся теперь по сравнению со случившимся настоящим благом.

Она резко поднялась с постели, на которой сидела, опять подошла к окну и посмотрела вниз.

День клонился к вечеру, жара немного спала, и набережная, на которую выходили окна этой вдруг ставшей чужой квартиры, была, как и положено, забита машинами всех мыслимых и немыслимых марок и расцветок. А видная ей отсюда часть панели, прилегающая к дому, — пешеходами. Тоже разноцветно, пестро одетыми, спешащими куда-то по своим незамысловатым делам, оживленными и не очень, счастливыми и не слишком. И каждому из них, вплоть да медленно шаркающего с двумя палками-подпорками старика-инвалида, она яростно завидовала. Потому что каждый из них, включая больного старикашку, был свободнее и счастливее ее, Кати, жил своей собственной жизнью, по своему собственному усмотрению, и шел, куда хотел, влекомый своим и ничьим иным желанием.

— Я его убью, — хрипло произнесла Катя. Ненавистная физиономия Любомира вновь промелькнула где-то в глубине сознания, и она повторила: — Я его убью.

Отойдя от окна, Катя плотно сдвинула шторы и включила верхний свет. Потом она долго рылась в широченном ящике своего туалетного столика, переполненного всяческим хламом. Какие-то пустые коробочки и пузырьки из-под дорогих духов, которые ей почему-то жаль выбросить, тюбики наполовину использованных кремов, бархатные коробочки, обертки от шоколада, несколько ниток дешевых бус… Наконец, когда она уже начала нервничать, искомое нашлось.

…Это был крошечный, необыкновенно красивый дамский пистолет белого цвета с отделкой из серебра — почти сувенир, почти игрушка… почти! Подруга, подарившая его Кате на двадцатисемилетие несколько месяцев назад, каким-то образом провезла пистолет через границу из Парижа. «Учти, Катька, что эта красота все-таки стреляет метров с двух-трех, говорят, из него запросто можно кого-нибудь пришить… Это тебе, как в английских детективах, — для самозащиты!» И именинница, и гости были тогда в восторге, особенно когда обнаружили в прямо-таки игрушечной обойме пять крохотных, но настоящих пулек, тоже серебряных.

Целый месяц Катя хвасталась этим подарком знакомым и друзьям, потом сунула его в ящик и совсем позабыла про пистолет. А теперь вспомнила.

Несколько минут она внимательно смотрела на него, пытаясь определить, где находится предохранитель, о котором знала понаслышке. Катя не стреляла никогда в жизни. Она направила пистолет в сторону своей подушки, дернула за предохранитель и нажала курок… Ее потрясло даже не то, что она сумела выстрелить, а то, что пролежавшее почти год оружие не подвело. То, как легко и просто, почти бесшумно это произошло. Некоторое время она так и сидела с рукой, вытянутой в сторону изголовья их с Александром кровати, с изумлением, не моргая, разглядывая образовавшееся в подушке и, как выяснилось позднее, в спинке кровати отверстие. Катя рассмеялась. Она смеялась все сильнее и сильнее, почти взахлеб, пока не поняла, что это — истерика.

Катя сумела взять себя в руки и оборвать смех, куда больше напоминавший рыдания. Она еще посидела немного молча, думая ни о чем, прежде чем встала и заглянула за продырявленную подушку. Пулька накрепко застряла в деревянной спинке кровати, вдавившись в нее и сплющившись сама. Женщина поднялась, сходила на кухню за ножом и минут пять выковыривала ее из твердого дерева, пока ее усилия не увенчались успехом. Пульку она бросила все в тот же ящик. После чего, кинув косой взгляд на так и не поднятое с пола серебристое платье, покачала головой: для ее цели это легкое полупрозрачное одеяние, выбранное для завтрашних «гостей», не подходило.

Спустя еще полчаса, дважды перерыв весь свой гардероб, Катя остановила выбор на черном длинном платье с разрезом на бедре из тяжелого черного панбархата. Она знала, что это платье зимнее и совсем не подходит для жаркого майского вечера, но другого выхода не было. Пусть все решат, что у нее нет вкуса — ей все равно. Катя усмехнулась и достала к платью черные прозрачные чулки с широкими резинками из плотного кружева. Именно за такие резинки и пристраивали свои пистолеты в многочисленных виденных ею боевиках очаровательные дамочки, шпионки и убийцы. Убийцы… Кто бы мог подумать, что ей, самому мирному на свете существу, пригодится этот пистолет?!

Сложив оружие и чулки на кресло и набросив сверху платье, Катя выключила в спальне свет и раздвинула шторы. За окнами, как она и предполагала, уже сгустился вечерний сумрак, и по набережной теперь вместо машин двигались многочисленные огоньки, белые, желтые и красненькие. Она любила эту вечернюю, отчего-то успокаивающую ее картину никогда не прекращающегося движения, никогда не наступающей тьмы и тишины, и стояла у окна долго — пока вечер плавно не перетек в ночь.

Муж вернулся домой в начале третьего. Стараясь двигаться как можно тише, он прикрыл и запер за собой двери и двинулся в сторону кухни, немного встревоженный тем, что там горит свет. Последнее, чего бы желал сейчас Александр — наткнуться на Катю, на ее покрасневшие от бессонницы глаза, наполненные недоумением и болью… Но кухня была пуста. А посреди стола, к его изумлению, стояла хрустальная салатница и прикрытая крышкой тарелка. Рядом белел листочек бумаги — словно в старые добрые времена… Не веря своим глазам, Александр одним пальцем подтолкнул к себе записку и прочел несколько слов, написанных бисерным Катиным почерком: «Хлеб в пакете, в холодильнике, уже нарезан. Салат помидорный, в тарелке холодная курица, целую — Я».

Некоторое время он стоял молча, со слегка приоткрытым ртом, потом все так же, одним пальцем, приподнял крышку салатницы. Салат и правда был помидорный, его любимый.

— Черт-те что, — тихо выдохнул он. — Черт-те что!..