До мировой войны город Вильгельмсгафен был обязан своим существованием исключительно расположенной около него военной гавани. Сам по себе он был очень непривлекательным городишком, в особенности тоскливым во время проливных дождей, нередких в этой скучной стороне. Трудно представить себе кого-нибудь, что по доброй воле и без особой необходимости решился бы здесь поселиться.

Но вряд ли именно об окружающем унынии размышлял человек, стоявший в одну из туманных дождливых ночей 1910 г. на краю городка, перед забором сада, за которым, среди деревьев и кустов, виднелся небольшой дом. Вокруг этой одиноко стоявшей дачки расстилались поля и сады.

Человек, стоявший перед забором уже в течение нескольких недель, замечал, что в этой даче, несмотря на ее скромные размеры, должно было жить немало людей. В ней по временам исчезали мужчины и женщины, хорошо одетые и, как заметил этот ночной посетитель, с дорогими кольцами на пальцах, словом, люди, принадлежавшие, несомненно, к обеспеченным слоям общества.

В эту ненастную ночь в саду никого не было. По предыдущим своим наблюдениям человек знал, что в настоящую минуту на даче жило трое мужчин и одна дама. Знал он также, что они теперь находятся вне дома, так как незадолго перед тем заметил их в дождевых пальто выходящими из садовой калитки.

Стараясь держаться подальше от тускло светившего вдали сквозь сетку дождя фонаря, человек подкрался к этой калитке. Ножницами, употребляемыми для разрезания колючей проволоки, человек быстро проложил себе путь через проволочный забор и перелез в сад. Осторожно ступая по мокрой траве газона, человек проскользнул к дому. Ставни были наглухо закрыты. Нигде не пробивалось ни малейшего луча света.

Обойдя дом, таинственный посетитель заметил, что единственное окно дома, почти под крышей, было открыто настежь. Рядом со стеной дома, сравнительно высоко от этого окна, была крыша какого-то сарая. Человек подошел к нему, в несколько приемов очутился на крыше и с легкостью проник в дом.

В непроницаемой тьме он ничего не мог разглядеть и поэтому вытащил из кармана электрический фонарь. Но только включил его, как получил мощный удар по голове и потерял сознание.

Кругом было тихо. Только в дальнем конце улицы слышались ровные шаги: это с высоко поднятым воротником, в шлеме, с которого струйками сбегала дождевая вода, глубоко засунув руки в карманы, шагал полицейский.

Когда взобравшийся в окно неизвестный пришел в себя, он увидел, что лежит на полу комнаты. Перед ним в кресле сидела высокая женщина, курившая папиросу. По-видимому, он влез в ее спальню. Когда человек захотел пошевелиться, то с ужасом убедился, что ему связали руки и ноги. Со страхом поглядел он на сидевшую женщину и еще более остолбенел, увидев в ее руках вырезанный из бокового кармана его бумажник, содержимое которого женщина внимательно рассматривала.

– Фотография ваша, Глаус, очень похожа. Я нашла ее в вашем бумажнике, – сказала она. – Но полицейский мундир вам идет куда больше, чем этот поношенный дождевик. Вам еще многому нужно поучиться, Глаус. Я уже замечала, как вы шныряли около этого дома, видела вас, когда вы крались по саду. Я стояла у самого окна, когда вы взбирались по стене, и угостила вас по голове. И, поверьте, нисколько не постеснялась бы выбросить вас в окно, чтобы вы переломали себе шею и ноги. И я это так и сделаю, если вы не скажете мне, кто вас сюда послал. Из ваших документов я вижу, что вы старший полицейский городской полиции, Глаус, но чтобы у местных полицейских было в обычае залезать в чужие квартиры, да еще по ночам, – никогда не слышала… Значит, вас кто-нибудь послал. Что вам было тут угодно?

– Никто меня не посылал, – сказал связанный визитер, понимая, что дело не выгорело. – Я просто хотел тут поживиться, – нужда большая. Если вы на меня донесете, я погиб. Отпустите меня, ради бога, а я даю вам слово сделаться честным человеком…

Женщина с улыбкой сбросила пепел с папиросы в лицо беспомощно лежавшему у ее ног человеку.

– Значит, я должна вам поверить? – продолжала она. – Видимо, вы простой грабитель? Ничего больше?

Глаус не понимал, смеется ли над ним женщина или допрашивает его на самом деле. После разговора, длившегося больше часа, женщина, наконец, убедилась, что полицейский на самом деле хотел лишь обокрасть ее, и развязала его. В этом время в нижнем этаже несколько раз хлопнули дверьми: жильцы дома, очевидно, откуда-то пришли. В ответ на горячие мольбы полицейского женщина разрешила ему выбраться из ее спальни тем же самым путем, каким он в нее забрался.

Очутившись на улице, Глаус бросился наутек через сад, перескочил через забор и быстрыми шагами пустился по темным улицам. Он не заметил, как из парадного подъезда дачи, которую только что оставил, вышли двое и побежали за ним следом вдоль живой изгороди.

Пробежав довольно далеко, полицейский, запыхавшись от бега и волнения, остановился, прислонившись спиной к дереву. Когда один из его таинственных преследователей был от него не больше чем в двадцати метрах, на дальнем конце улицы послышались шаги: это проходил другой полицейский в полной форме. Глаус поднял голову и, когда тот попал под свет фонаря, подал ему знак. Полицейский огляделся, прибавил ходу и подошел к Глаусу. Преследовавшая вора-неудачника темная фигура бесшумно перепрыгнула через уличную канаву, быстро скользнула за деревянный забор и очутилась как раз позади того дерева, около которого теперь стояли оба полицейских.

Преследователь мог от слова до слова слышать их разговор.

– Что это с тобой? – спросил полицейский в форме.

– И не спрашивай! – с отчаянием бормотал Глаус. – Влез в окно, а там какая-то проклятая ведьма так меня по голове угостила, что я свалился без сознания. Она вытащила мой бумажник и теперь знает, кто я.

– Да ведь она донесет, черт возьми!

– Не думаю. Обещала молчать. Да это еще не так скверно, как то, что нам до утра положительно негде достать денег. А ведь, сам знаешь, завтра ревизия нашей кассы…

Из этого и из дальнейшего разговора полицейских человек, подслушивавший их за деревом, понял, что эти оба местных полицейских, Глаус и Енике, очутились в самом скверном положении, без гроша, перед растратой в кассе, в которую запустили руки. Касса эта была вверена им обоим. Далее ему пришлось услышать, что они вдвоем не раз уже занимались грабежами и взломами, и что теперь после неудачи с воровством они решили проникнуть с той же целью в контору одного пивоваренного завода. На предварительную рекогносцировку отправился один Енике.

Действительно, в ту же ночь заводская контора была обкрадена. Конечно, ворам не могло прийти в голову, что во время грабежа они находились под незаметным, но бдительным наблюдением тех же двоих таинственных незнакомцев, ловко сумевших выследить грабителей-полицейских.

Спустя приблизительно неделю после этого налета, остававшегося для всех жителей городка необъяснимым и изумительным по своей дерзости, оба полицейских в полной форме шли по той самой дороге, на которой стояла уединенная дачка, столь памятная Глаусу. Шли они вдвоем потому, что таково было распоряжение по местному гарнизону: по субботам разгулявшиеся матросы нередко позволяли себе нарушать порядок на улицах. Полицейские прошли уже вдоль всей улицы и, повернув обратно, поравнялись с дачкой, когда из нее вышел высокий широкоплечий мужчина. Подождав, пока полицейский патруль подошел к нему вплотную, он обратился к ним со следующим предложением:

– Не завернете ли вы ко мне, господа?

Енике, которого Глаус уже посвятил во все подробности своей неудачной попытки грабежа в этом доме, смутился и, стараясь скрыть это, напустив на себя официальный тон, задал в свою очередь вопрос:

– Вы желаете сделать какое-нибудь официальное заявление?

Высокий мужчина улыбнулся:

– Вот именно, господа. Я желал бы вам указать точное местожительство и фамилии тех взломщиков, которые очистили кассу пивоваренного завода.

Глаус побледнел. Енике, не потерявший еще надежды мирным путем уладить дело, вытащил из-за борта своего мундира записную книжку и карандаш.

– Если вы знаете преступников, ваша обязанность заявить об этом нам. Будьте так любезны, назовите их имена, – сказал он.

Лицо господина стало очень серьезным. Он несколько мгновений глядел на вахмистра Енике, а потом отчеканил:

– Пожалуйста, пишите! Грабеж совершили: вахмистр местной полиции Глаус и его сообщник вахмистр Енике…

Полицейские молчали, как убитые. У Енике рука вместе с записной книжкой непроизвольно опустилась.

Незнакомец продолжал:

– Зайдемте же в дом, потолкуем об этом неприятном для всех случае…

Он оборвал фразу и повел следовавших за ним блюстителей порядка в дом.

Из прихожей они попали в большую, богато обставленную комнату. На диване сидела та самая женщина, которую Глаус застал в спальне во время своего ночного налета, и которая чуть не проломила ему голову.

Человек, остановивший Глауса и Енике на улице, пододвинул им кресла, налил пива и предложил по сигаре. Наконец он сказал:

– Прежде всего, я вам назову себя, господа. Я – инженер Петерсен, эта дама – моя сестра. В списке здешний обывателей вы будете нас искать совершенно напрасно, мы своих паспортов прописывать не давали, так как мы здесь временно: у нас транзитные визы. Через две недели мы уедем. Моя сестра, господин Глаус, рассказала мне, как вы пытались недавно нас ограбить. Когда она вас отпустила, я пустился следом за вами и слышал весь разговор, который вы вели со своим коллегой на улице. Таким образом, я знаю, какие грабежи вы вдвоем с ним совершили в городе. И того, что я знаю, вполне достаточно, чтобы упрятать вас в тюрьму на весьма продолжительное время.

Полицейский Глаус сидел в кресле, закрыв рукой глаза и, казалось, был в отчаянии. Но Енике, вспыхнув при последних словах Петерсена, вскочил с места и, заикаясь от волнения, крикнул:

– Как вы можете утверждать это?! С Глаусом у меня ничего нет общего, и ничего я по делу о его грабеже не ведаю, а разговаривали мы о взломах на улице единственно потому, что в нашей обязанности выслеживать преступников! Знаете ли, что за оскорбление полиции вы можете ответить?..

Петерсен встал и, преспокойно положив руку на плечо кипятившегося полицейского, заметил:

– Хорошо. Если хотите, я сейчас иду к телефону и вызову уголовную полицию. Но, – понизил он голос почти до шепота, – вместе с моими показаниями я предъявлю вот эту штучку… – С этими словами он вынул из кармана какую-то фотографическую карточку и поднес ее к глазам изумленного полицейского, рука которого инстинктивно потянулась к карточке.

Это был снимок двора, в котором помещалась взломанная контора. Снимок был сделан ночью, но на нем ясно просматривались две фигуры, в которых можно было узнать Глауса и Енике… Глаус вылезал из окна. Енике помогал ему при этом. Вся картина была видна при свете луны, случайно выглянувшей из-за дождевых туч.

– Недурен у меня аппарат, а? – шептал Петерсен.

Оба полицейских вышли из уединенной дачи лишь под утро. Им дано было обещание, что о преступлениях их никто не узнает. Кроме того, в кармане у каждого было по пять тысяч марок, и оба они обязались за все это выполнить одно поручение, последствия и опасность которого им самим были тогда не вполне ясны.

На следующий день, в воскресенье, Енике в штатском отправился на стоявший на рейде крейсер «Фон дер Танн». Енике, воспользовавшись свободным днем, хотел повидать старшего сигнальщика Элерса, служившего на этом военном корабле, чтобы вместе с ним скоротать этот вечер в одном из трактиров.

Старший сигнальщик Элерс был женихом свояченицы Енике. Не поженились они лишь потому, что ни у Элерса, ни у его невесты не было ни гроша за душой. После посещения корабля Енике заглянул к своей свояченице и имел с ней довольно продолжительную беседу.

Вечером все трое очутились в городе, и Енике поразил своего будущего родственника и его невесту, объявив им, что у него в кармане три билета в одно варьете. Удивление их возросло еще больше, когда, после представления, Енике потащил их в дорогой ресторан. Здесь полицейский заказал закусок и вин, и с веселым приветствием встретил своего сослуживца Глауса, который тоже принял участие в кутеже.

Вскоре завязалась непринужденная беседа. Енике начал о том, что его свояченице хотелось бы выйти поскорее замуж, и стал намекать, что это вовсе уж не такая несбыточная мечта. Когда захлопали пробки от шампанского, Енике сунул Элерсу тысячемарковый билет и объявил, что этим он кладет, так сказать, фундамент будущего благополучия своего приятеля, который теперь может жениться.

Старший сигнальщик вытаращил на него глаза, потому что отлично знал, что Енике был человеком, который вечно нуждался в деньгах. У Элерса невольно шевельнулось дурное предчувствие. Но алкоголь делал свое дело. Матрос не был уже в состоянии рассуждать здраво. Долго не раздумывая, Элерс сунул бумажку в карман.

Начиная с этого вечера Енике постоянно держал своего приятеля под хмельком и уводил его каждый день с корабля лишь только кончалась его вахта. Каждый вечер они пропадали то в одном, то в другом теплом местечке. При этих кутежах неизменно присутствовал и Глаус. Сначала сигнальщик все допытывался, откуда у приятелей появилось столько денег, но они только посмеивались да отшучивались. Наконец, Элерс махнул на это рукой, накупил мебели, а его невеста подыскала квартиру. Счета по магазинам за тысячи необходимых для будущего гнездышка мелочей он попросту отдавал невесте, чтобы та расплачивалась из полученого от Енике тысячемаркового билета.

Пришел, однако, день, когда Элерс, подсчитав свои расходы на обзаведение, с ужасом увидел, что он со своей невестой оказывался должным уже более трех тысяч марок!.. Через два дня несчастный матрос признался в этом своим приятелям. Находясь на службе сравнительно трезвым, он однажды задал себе вопрос, откуда взять деньги, чтобы заплатить долги, наделанные им и его подругой. Он никак не мог взять в толк, как его невеста, девушка рассудительная и скромная во вкусах, вдруг решилась купить настоящее приданое, да еще зная, что платить ему решительно нечем… Все эти столь мучительные вопросы и тревожные мысли он утопил в вине в тот же вечер во время попойки, на которую его почти насильно опять затащили Глаус и Енике. В состоянии опьянения все снова стало ему казаться вполне естественным, тем более что на его приставания Енике объяснил свои кутежи тем, что он получил наследство и денег скоро у него будет сколько угодно.

В этот вечер, когда Элерс сознался приятелям в своих долгах, Енике дал обещание их уплатить. Только сейчас столько наличных денег у него не было, а уплатит их скоро тот, кто «этим наследством распоряжается». Уплата будет произведена завтра же, и пусть приятель не кручинится, все будет в порядке.

В течение этой недели оба полицейских, Глаус и Енике, каждый день регулярно на рассвете исчезали в парадном подъезде уединенной дачки на окраине города, добросовестно выполняя свое обещание, купленное ценою денег и слова не доносить об их преступлении.

Глаус не только пьянствовал, но и выполнял еще одну миссию: он обхаживал одного своего знакомого, служащего на водопроводе; угощая его в трактирах, Глаус поведал, что один его знакомый инженер просил достать планы городской водопроводной сети и системы труб. Само по себе, объяснял Глаус, это дело-то пустяковое: инженер этот сделал-де какое-то изобретение, значительно уменьшающее расходы по водоснабжению, и хочет продать свою идею городу Вильгельмсгафену. Вот ему и нужны планы, чтобы быть, так сказать, во всеоружии перед городским управлением в случае каких-нибудь сомнений с его стороны.

Водопроводный служащий, выслушав Глауса, сказал, что этого никак сделать нельзя, мол, и думать об этом нечего. Планы эти очень секретные и для города, как военной гавани, имеют особое значение. На них даже нельзя посмотреть. «Жаль, – отвечал Глаус. – А человек тот мне за это две тысячи марок обещал, лишь бы хоть полчаса на них взглянуть… Я бы с тобой половиной, уж так и быть, поделился!

Для младшего чиновника городского водопровода тысяча марок – сумма очень крупная. Что такое полчаса? Что может случиться худого?..

И настал один прекрасный вечер, когда этот несчастный чиновник забрался в кладовую, похитил планы и, запрятав их под сюртук, явился к Глаусу, ожидавшему его на улице. Глаус повел его к уединенной дачке на окраине, но вошел туда один.

Минут через десять он вернулся и сказал:

– Готово. Больше планов не нужно. Получай обратно. А вот и тысяча марок. Инженер больше в этих вещах не нуждается. Патент свой он уже куда-то продал, а деньги все-таки дал. Очень порядочный человек!

Водопроводный служащий, спрятав бумажки в карман, побежал обратно, под предлогом, что он что-то забыл в управлении, проскользнул мимо сторожа и, предварительно убедившись в полнейшей целостности и сохранности ценных документов, положил их на то же место в кладовой, где они лежали.

А полицейский Глаус на следующий день получил отпуск, попрощался со своими товарищами, объяснив им, что поедет к своей сестре в Гамбурге. Туда он отправился в стареньком пальто и вытертом по швам штатском костюме, в грубых шерстяных чулках и стоптанных ботинках. Приехав в Гамбург, он утонул в громадной толпе, выброшенной на оживленные улицы большого города из подъездов исполинского вокзала.

Вечером того же дня какой-то господин в костюме с иголочки, несколько бросающемся в глаза своей новизной, в бюро путешествий покупал себе плацкарту I класса до Парижа. Это был вахмистр вильгельмсгафенской полиции Глаус, отправлявшийся на берега Сены исключительно, чтобы развлечься. В те дни бары и дансинги Монмартра видели в своих стенах весьма тороватого гостя, которого ресторанная прислуга и веселые девицы считали либо прогоревшим немецким управляющим какого-нибудь имения, либо проворовавшимся кассиром банка, денежки которого он мотал без счета в кабаках. В одном из таких заведений Глаус познакомился с молодой девушкой Ивонной, родом из Марселя, не отпускавшей щедрого немца от себя ни на шаг.

Полицейский Енике все это время находился в Вильгельмсгафене и ждал отпуска в свою очередь. Петерсен требовал от него, прежде всего, чтобы он использовал близость с матросом Элерсом. Поэтому Енике продолжал играть свою роль и передал тому три тысячи марок на уплату долгов. Деньги будто бы Енике получил от того, «кто распоряжается наследством» и за эту услугу просит лишь квитанцию, которую Енике и дал подписать на каком-то длинном бланке Элерсу. Дрожащей от пьянства рукой тот поставил какие-то каракули, изображавшие его фамилию, под этой бумажкой и тотчас забыл об этом. Очень скоро Элерс снял новую квартиру и обзавелся добротной мебелью. Он с нетерпением ждал только одного – свадьбы.

Однажды, когда в свободный день старший сигнальщик наслаждался свалившимся ему на голову счастьем, в дверь его квартиры раздался стук. Перед изумленным моряком на пороге стоял незнакомый ему широкоплечий, хорошо одетый господин, предъявивший ему подписанный им, Элерсом, вексель и потребовавший немедленной уплаты трех тысяч марок, так как векселю истекал срок.

Старший сигнальщик свалился с облаков наземь. Слово «вексель» как обухом ударило его по голове, а господин в это время самым обстоятельным образом объяснил ему, что будет, если он не сможет к сроку представить эту сумму, и как судебный пристав опишет все это имущество, которому так завидовали все его родственники и знакомые. Матрос был потрясен до глубины души. Господин, усевшись в кресло, принялся объяснять, что вексель этот он купил у одного малознакомого управляющего имением и лишь потому, что очень уважаемый и хорошо известный ему вахмистр Глаус аттестовал ему старшего сигнальщика Элерса порядочным человеком. Настаивать очень на немедленной уплате по векселю господину не хочется, потому что в деньгах он не нуждается. Но и терять ему своих денег не хотелось бы. Оставалось, значит, найти какой-нибудь выход.

– Но что ж это я? – неожиданно спохватился названый гость. – Совсем забыл представиться: инженер Петерсен. В Вильгельмсгафене проездом… Да, видно, ничего не поделаешь, – продолжал «господин инженер». – Разрешите мне в таком случае осмотреть вашу квартирную обстановку: я хотел бы оценить ее хоть приблизительно. Подержанные вещи, знаете, продавать трудно, но меня это не беспокоит: я ведь и на ваше жалованье тоже могу наложить арест.

В глубоком отчаянии матрос своего непрошеного гостя по комнатам. В душе несчастного Элерса шевелилось глубокое убеждение, что он не переживет позора описи имущества судебным приставом и стыда перед знакомыми и товарищами, когда начнут тянуть с его жалованья.

Инженер остановился у окна, выглянул на улицу и прервал мрачные размышления матроса:

– Откройте, пожалуйста, окно. Смотрите, вон идет Глаус. Путь он зайдет сюда.

Случаю было угодно, чтобы как раз в эту минуту под окнами действительно проходил старший полицейский Глаус в полной форме, делавший, очевидно, служебный обход своего участка.

Через несколько минут он стоял перед несчастным сигнальщиком.

– Ну, Глаус, в милое дело вы меня впутали, – обратился к нему Петерсен. – Вы мне говорили, что господин Элерс вполне платежеспособный и порядочный человек, а вот поглядите, платить-то он по векселю не может!..

Глаус, условной телеграммой вызванный из Парижа и вступивший снова в исполнение своих обязанностей раньше окончания срока своего отпуска, недоумевающе переводил взгляд с возмущенного инженера на Элерса.

– Как же так, господин инженер? Я думал, что Енике заплатит по векселю из своего наследства!..

– Ах, боже мой! Наследство вовсе не так велико, как предполагал тот управляющий, у которого я приобрел эту бумажку. И Енике не может по ней уплатить! – кипятился Петерсен.

Он уселся в кресло и завел разговор о посторонних вещах. Об ужасном векселе он словно совсем забыл. Среди разговора он, словно случайно, припомнил, как Глаусу удалось заработать у него тысячу марок за то, что он всего на десять каких-нибудь минут дал ему возможность взглянуть на планы городского водоснабжения, которые, в сущности, весьма мало его, Петерсена, интересовали.

– Господин инженер, – обратился к нему Глаус. – Вы ведь человек очень богатый, да и я же вас хорошо знаю: ваша вилла в моем участке. За такую пустяковую услугу вы мне тогда целую тысячу марок, можно сказать, подарили, потому что планы вам, действительно, были ни к чему! Нельзя ли и Элерсу как-нибудь помочь?

– Вот я об этом и сам думаю, – словно спохватился инженер. – И кое-что я даже имею в виду. Слушайте, Элерс, внимательно…

Старший сигнальщик весь превратился в слух.

– У меня есть приятель, – начал тот, – он, к сожалению, лишь гражданский инженер. Фамилия его, конечно, вам безразлична. Занят он разработкой плана нового военного судна, который он имеет в виду представить германскому правительству. У приятеля моего две специальности, так сказать, два конька, которые его особенно интересуют. Первый – это система водоснабжения, вопросы гидравлики, а второй – мысль упростить систему судовой сигнализации. Вся беда в том, что он гражданский инженер и осуществление его изысканий и работ может быть лишь по материалам, находящимся в военном флоте. Я сам инженер, мой друг, и твердо убежден, что идеи моего приятеля вполне осуществимы и полезны для правительства. Самое худшее то, что у моего приятеля нет данных для сравнения своего проекта с тем, что уже существует во флоте. Так вот, если бы ему удалось взглянуть на чертеж современного военного корабля, скажем хоть вот вашего крейсера, да на одну из сигнальных книг военного флота, он мог бы судить, имеет ли он в перспективе хоть какую-нибудь надежду на успех своего изобретения.

Сигнальщик похолодел, но Глаусу эта мысль инженера очень понравилась. Петерсен прибавил, что он сейчас же вытребует своего приятеля в Вильгельмсгафен и тот привезет пять тысяч марок. Элерс, наверное, не откажет ему в этой пустяковой услуге.

Припертый обстоятельствами Элерс, конечно, не смог отказать. В тот же день он отправился на корабль и похитил из рубки чертежи крейсера. Спрятав их под китель, он буквально на трясущихся ногах выбрался за территорию порта к тому месту, где его ждал Глаус. Вместе они помчались на виллу инженера на отдаленной тихой улице города.

Инженер взял чертежи и понес своему брату во второй этаж дачи. Минут через десять он возвратил их еле живому от страха Элерсу со словами, что в чертежах брат его не нашел ничего для себя нового. У несчастного матроса свалилась с души страшная тяжесть, когда драгоценные и секретнейшие бумаги снова оказались у него в руках. Затем инженер Петерсен сказал, что уничтожит вексель, если Элерс достанет ему еще и сигнальную книгу. Словно преследуемый фуриями, помчался Элерс на корабль и спрятал чертежи там, откуда их выкрал.

Енике между тем тоже не дремал. Через его руки в карманы других служащих и чиновников военной гавани прошел не один десяток тысячемарковых билетов инженера Петерсена. На даче инженера перебывали планы почти всей гавани – и все не больше, чем на десять минут, в течение которых они были тщательно отфотографированы.

Наконец настал день, когда сигнальщик, дрожа от страха, овладел и той важнейшей тайной военного флота – сигнальной книгой. Прошло несколько минут – и она опять была в его руках в полной целости и сохранности. Теперь Элерс мог не опасаться увидеть на своей мебели печати судебного пристава, вексель был уничтожен на его глазах, а в придачу ко всему в его бумажнике зашелестело несколько тысячемарковых билетов. Но отныне в солдатском сердце поселился червь тревоги. Он понимал, какое тяжелое преступление он совершил и что может ему грозить за это.

А вахмистр Глаус опять ушел в столь неожиданно прерванный отпуск, снова в стареньком пальтишке добрался до Гамбурга, а затем элегантным господином в купе I класса парижского экспресса помчался к своей Ивонне прокучивать петерсеновские марки.

В германском генеральном штабе поднялась большая тревога. Из Лондона была получена секретная телеграмма от одного из агентов германской разведки. Проверить ее в Англию послали человека из Берлина. Оказалось, что телеграмма была расшифрована совершенно правильно: в руках англичан оказалась секретная сигнальная книга германского военного флота и чертежи самого быстроходного во всем тогдашнем флоте крейсера «Фон дер Танн», конструкция которого держалась в исключительной тайне.

Несколько дней спустя один опытный комиссар тайной кельнской полиции, бывший офицер действительной службы, ехал в Париж на розыски какого-то похитителя бриллиантов. Выйдя поутру из своего купе в коридор вагона и направившись в вагон-ресторан, комиссар столкнулся с весьма странным человеком, стоявшим у окна коридора. Человек, засунув руки в карманы брюк, с довольным видом наблюдал пробегавшие мимо окна живописные картины природы.

Комиссар, месяц тому назад ехавший по тому же направлению в том же экспрессе, вспомнил, что этот неуклюжий с виду, но элегантно, хотя и очень безвкусно одетый господин уже встречался ему на этом пути. Как тогда, так и теперь внимание комиссара, его опытный наметанный взгляд приковало к себе ощутимое несоответствие всей внешности пассажира с дорогим и, очевидно, недавно надетым костюмом. Его грубые, заскорузлые руки резко дисгармонировали с шелком его белья. Манера поведения за столом в вагоне-ресторане тоже не соответствовала его костюму.

Всем этим комиссар был сильно заинтригован. На проверке паспортов на границе ему удалось стать в очередь за странным пассажиром и подглядеть в его паспорт. В документе сообщалось, что его обладатель был… полицейским. Это было более чем странно: обычно полицейские не пользовались I классом парижского экспресса.

Не веря своим глазам, комиссар на французской границе попросил одного знакомого таможенного сыщика дать ему поближе взглянуть в паспорт пассажира. Оказалось, что комиссар не ошибся: действительно, человек этот был полицейским по фамилии Глаус, местом проживания его был Вильгельмсгафен. По просьбе заинтересованного агента его французский коллега, согласившись с тем, что это может быть и какой-нибудь известный преступник, решился разыграть небольшую комедию. Найдя фотографический снимок пассажира не совсем похожим на оригинал, он потребовал предъявления других документов, удостоверяющих личность этого загадочного человека. С документами было все в порядке. Комиссар решил по возвращении обязательно навести справки в тамошней полиции.

Закончив свои дела в Париже и собравшись уезжать, комиссар отправился с одним из своих приятелей по службе в какой-то фешенебельный и дорогой дансинг. Здесь в вестибюле он нос к носу столкнулся с тем же заинтриговавшим его таинственным полицейским, очень сердечно и долго прощавшимся с какой-то хорошенькой барышней, которой обещал скоро вернуться.

Комиссар видел, как Глаус вышел из ресторана, а барышня вошла в зал. Французский коллега комиссара на просьбу последнего пригласить ее к столику отозвался с охотой. И скоро все трое сидели в уютном уголке дансинга. Ивонна даже без особой просьбы рассказала все, что знала о человеке, с которым только что простилась. По ее мнению, он был очень богатым человеком. В Париже он уже второй раз и, как и в первый, швыряет деньгами направо и налево. В первый свой приезд он получил какую-то экстренную телеграмму и примчался с ней сюда, чтобы разыскать ее, Ивонну, и провести с ней последнюю ночь.

– Я эту телеграмму на память о нем сохранила, – добавила Ивонна.

Воспользовавшись тем, что Ивонну пригласил кто-то на танец, немецкий комиссар сказал своему французскому товарищу:

– Очень бы мне хотелось взглянуть на эту телеграмму.

Когда Ивонна вернулась к столику, француз показал ей свой должностной значок агента, чем привел ту в настоящий столбняк, от которого она оправилась лишь тогда, когда сыщик пояснил, что от нее требуется лишь одно: отдать спрятанную у нее за зеркалом телеграмму. И просьбу эту девушка немедленно исполнила.

На следующее утро германский комиссар уехал из Парижа. Телеграмма, так его заинтересовавшая, почти ничего не объясняла. Она гласила: «Немедленно возвращаться. Петерсен». Подана она была в Вильгельмсгафене.

Когда кельнский комиссар явился к своему начальству с докладом о парижской поездке, он не забыл упомянуть и о странном полицейском, разъезжающем в парижских экспрессах, да еще в I классе. Вопреки ожиданиям, начальник кельнской сыскной полиции почему-то очень заинтересовался этим сообщением, и, когда он увидел переданную Ивонной телеграмму, вскричал как ужаленный: «Понимаете ли вы, что вам удалось узнать? Ведь это просто чудовищно!..»

Вместо разъяснений начальник вытащил какую-то папку, открыл ее и ткнул пальцем в одну из бумаг. Теперь пришла очередь ужаснуться и комиссару. Бумага содержала строгое предписание германского генерального штаба всем крупнейшим учреждениям тайной политической и сыскной полиции обратить особое внимание на работу иностранных шпионов, так как было уже установлено, что тем удалось выведать особо важные тайны германского военного флота, и произошло это, главным образом, в Вильгельмсгафене. Немецкие агенты в Лондоне установили даже, что человек, называвший себя там Петерсеном, был одним из главных руководителей английского шпионажа, посвятивший себя исключительно морской разведке.

Кельнское начальство немедленно командировало комиссара в Берлин с подозрительной телеграммой. Из Берлина тот вернулся с приказом кельнской полиции отправить группу сыщиков в Вильгельмсгафен, где находился ни о чем не подозревавший человек, продавший врагу военные секреты, – вахмистр Глаус.

Снова поднялся вихрь, быстро следовавших друг за другом событий. Действительно, Глаус оказался там, в постоянной компании с Енике, полицейским Зуром и старшим сигнальщиком Элерсом. Агентам без труда удалось установить, что у всех четверых было гораздо больше денег, чем это можно было ожидать по их служебному положению и получаемому содержанию. Кельнские агенты начали следить за этой четверкой днем и ночью и обнаружили ежедневные визиты обоих полицейских на уединенную дачу. Держа слежку в глубочайшем секрете, агенты готовили решительный удар по шпионской сети.

И вот, в одно прекрасное утро, на рассвете, Глаус и Енике были арестованы и поодиночке доставлены в тюрьму. Старшего сигнальщика Элерса арестовали прямо на корабле во время дежурства. Комиссар из Кельна, руководивший этой операцией, был прекрасным знатоком человеческой души. Задержанных полицейских он оставил в покое, а допросу пока подверг одного Элерса, что и дало прекрасные результаты.

После часового допроса несчастный матрос сознался, что через посредство Глауса на непродолжительное время давал чертежи крейсера и книгу военных сигналов инженеру Петерсену. Комиссар ободрил Элерса своим видимым участием и узнал далее от матроса, как орудовали оба полицейских, как они ловко оплели его сетью подкупов и уловок. Не забыл он упомянуть, как Глаус достал «инженеру» планы водоснабжения города, а Енике – чертежи укреплений гавани. Наконец, он горько, хоть и поздно, раскаялся в том, что после первого визита к нему Петерсена не доложил об этом своему командиру.

Теперь комиссар окружил загородную дачу целой сетью сыщиков. Но в течение нескольких же дней из нее никто не выходил и, по-видимому, никто не попадал извне. Переодетый водопроводчиком агент проник все-таки в дом и нашел там лишь одну прислугу. Ничего подозрительного в доме, по его мнению, не оказалось.

В продолжение этих наблюдений начали искать полицейского Зура, но тот, пронюхав об аресте Глауса и Енике, скрылся. Теперь возникла опасность, что «инженера» Петерсена с его сообщиками тоже арестовать не удастся. Зур мог его предупредить. Кроме того, о числе людей, помогавших в шпионской работе Петерсену, агенты сначала не имели никакой определенной информации. Лишь много позже выяснилось, что Глаус и Енике на деньги «инженера» успели привлечь к выдаче тайных сведений поразительно большое число лиц.

Дня через два глубоко за полночь, когда сыщики все еще тайно наблюдали за домом, они увидели, как к даче быстро примчался автомобиль и остановился у садовой калитки, потушив огни. Несмотря на темноту, можно было заметить, что из автомобиля выскочили трое мужчин и одна женщина, быстро прошли по саду и скрылись в доме.

Двадцать человек во главе с комиссаром с револьверами в руках подошли вплотную к самому дому. Комиссар постучал в дверь. В доме царило гробовое молчание. Скудный свет изнутри дома кое-где, виднелся из-за тщательно задернутых занавесей на окнах. Напрасно агенты дергали звонок, стучали, кричали – дом словно вымер. Двери не отпирали.

Тогда комиссар, сорвав ставни и выбив окно, вместе с двумя другими агентами вскочил в комнату. За ними поспешили еще двое сыщиков. Все вместе они обшарили весь дом, но, к величайшему своему изумлению, ни единой живой души в нем не нашли… Все двери были открыты, лишь одна, на втором этаже, оказалась на замке. Но и она вылетела скоро под напором дюжих рук и плеч. За дверью оказалось нечто вроде фотографической лаборатории. Повсюду лежали карты и различные планы, стояли большие камеры, с потолка спускались сильные электрические лампы. При дальнейшем тщательном обыске в комнате этой не нашлось ни одного клочка писаной бумаги, ни одного сколько-нибудь важного плана или карты. Только в одном углу валялась связка фотографических снимков и среди них, словно нарочно, на виду была фотография полицейских Глауса и Енике «за работой» в конторе пивоваренного завода…

Комиссар перевернул весь дом вверх дном. В поисках скрывшихся людей, так недавно вошедших, он отрядил двоих своих агентов даже на крышу, а сам спустился в подвал. И здесь он не нашел ни души. Но зато в погребе, где, очевидно, хранились вина, ему на глаза попалась тумба, немного отодвинутая от стены. За ней комиссар обнаружил отверстие в высоту немного меньше человеческого роста.

Сыщики нырнули в это отверстие и двинулись по подземному ходу, приведшему их в другой такой же подвал. Поднявшись из него в комнаты первого этажа, они очутились в вилле, расположенной поблизости от той дачи, с которой они начали свой обыск. Эта вилла давно стояла необитаемой.

Выходило так, что именно в надежде на этот подземный ход обитатели дачи, среди которых был и шпион, именовавший себя Петерсеном, вернулись туда. Вернулись, чтобы захватить компрометирующие их документы, несмотря на то, что подозревали о том, что дача была под наблюдением сыскной полиции. Женщина, которую переодетый водопроводчиком агент принял за прислугу, исчезла вместе с ними. «Инженера» и компании не было в городе, когда арестовали обоих полицейских, но, по-видимому, они все-таки кем-то были своевременно информированы о происшедшем.

Арестовали шофера, привезшего эту компанию, но вскоре выпустили, как совершенно непричастного к делу. Автомобиль оказался собственностью одного владельца гаража в Гамбурге.

В подавленном состоянии духа возвращался кельнский комиссар в отель, где его ждал агент, которому было поручено особое наблюдение за тюрьмой, в которой содержались полицейские. При входе комиссара в вестибюль агент преподнес ему новый сюрприз: он сообщил, что приблизительно два часа тому назад Глаус бежал из тюрьмы.

Как удалось осуществить побег? Оказалось, что довольно-таки просто. Осмотрев вечером камеру Глауса, надзиратель снова запер дверь на ключ и ушел, не обратив внимания, что замок не щелкнул, как обыкновенно. Перед этим Глаус засунул в отверстие для замочного языка пучок волос от обыкновенной щетки, отчего замок оказался не совсем защелкнутым. Ночью Глаус разомкнул замок; пробежав коридор, он выбрался на крышу тюрьмы, разбив чердачное окно; с крыши он спустился по пруту громоотвода.

Бегство было возможно, как решили на предварительном следствии, лишь в том случае, если у Глауса были сообщники; слишком высока была тюремная стена. Кто-то, очевидно, с улицы бросил ему веревочную лестницу. Позднее эта версия подтвердилась. Опрошенные случайные прохожие сообщили, что видели той ночью стоявший поблизости от тюрьмы автомобиль, и описание человека, в нем находившегося. Описание вполне совпадало с приметами английского шпиона, который в Германии именовал себя «инженером Петерсеном».

Глаус скрывался долго, пока, наконец, немецкие агенты в Англии, зорко следившие за всеми прибывающими из-за моря, не донесли, что Глаус в один прекрасный день все-таки появился в Лондоне из Парижа. В Лондоне он скромно поселился в каком-то пансионе.

Кельнский комиссар тайной полиции отправился в Лондон с просьбой к английским властям о выдаче полицейского Глауса. Те сначала заупрямились, ссылаясь на статьи международного права, в которых ничего не было упомянуто о выдаче шпионов. Комиссар, любезно улыбаясь, объяснил в Скотланд-Ярде, что речь идет об аресте и выдаче вовсе не шпиона, а человека, против которого собраны важные и неопровержимые улики в совершении целого ряда грабежей. Фотографический снимок, сделанный на дворе пивоваренного завода в Вильгельмсгафене, и тут сослужил свою службу. После предъявления этой фотографии англичане не имели возможности возражать. И Глаус был арестован.

В декабре 1911 г. случилось еще одно преступление, воочию показавшее германским властям всю ловкость и широкую постановку английского шпионажа в Германии. Из Вильгельмсгафена в кельнскую морскую базу со всеми актами, касавшимися шпионской организации там, был послан старший лейтенант флота Штейнбринк.

На гамбургском вокзале карман его сюртука, где он держал эти исключительно важные документы, был вырезан с такой изумительной ловкостью, что некоторое время лейтенант даже не подозревал краже. Для Штейнбринка она окончилось весьма печально.

Берлинская «Моргепост» 4 февраля 1912 г. сообщала следующее из Вильгельмсгафена:

«В дополнение к телеграфному сообщению, оглашаем резолюцию Вильгельмсгафенского военного суда. За неисполнительность по службе, повлекшую за собой потерю важных государственных документов, старший лейтенант Штейнбринк осужден на один год заключения в крепости».

В той же газете от 11 февраля было помещено следующее сообщение:

«На днях смещены решительно все чины Вильгельмсгафенской полиции, начиная от начальника, заканчивая последним полицейским. От полицейских управлений промышленной области затребованы самые подробные сведения о лицах, назначаемых на места смещенных».