То низкие, то высокие звуки «кены» казались чем-то нереальным, потусторонним на фоне ночной тишины.

Дон Федерико Штурм слушал, лежа с открытыми глазами. На душе у него было тревожно. Звуки флейты далеко разносились в разреженном воздухе Альтиплано. Немец посмотрел на светящийся циферблат. Было 5 часов утра. Кто это так разыгрался на дудке среди ночи?

Нежное, грустное пение индейской флейты лилось бесконечным потоком. Ничего угрожающего в этом не было, но дон Федерико чувствовал какую-то необъяснимую тревогу, хотя прекрасно знал, что на своей «эстансии» он был в полной безопасности. Все полицейские Уарины были готовы отдать за него жизнь. По его приказанию им построили новый участок, самый красивый в Боливии. Такое простыми людьми не забывается.

Немцу захотелось встать и посмотреть. Моника пошевелилась во сне и положила на его живот свою длинную ногу. Он провел рукой по плечу молодой женщины и, дойдя до груди, стиснул ее, пальцами и ладонью с наслаждением ощущая податливую плоть. Моника слегка прогнулась. Но не проснулась.

Длинная кружевная ночная рубашка женщины задралась выше бедер. Дон Федерико стал любоваться плоским, снизу оттененным животом Моники. Его охватило бешеное желание овладеть ею спящей и удовлетворить желание, не заботясь об ее удовольствии.

Если бы не флейта, то все это могло показаться эротическим сном.

Дон Федерико не скрывал своей связи с Моникой Искиердо уже с того дня, когда почти насильно овладел ею. Она пожаловалась Клаусу Хейнкелю и тот поднял скандал, на что дон Федерико вынужден был заявить, что если он хочет и дальше оставаться в его доме, то придется смириться с тем, что с Моникой будет спать он, Штурм. В первый раз донья Искиердо проплакала всю ночь, и тогда он решил ее изнасиловать. Сопротивление женщины постепенно ослабевало, и все кончилось тем, что она сама, несколько стыдясь самой себя, стала опережать его желания и оставила дона Федерико лишь после того, как полностью насытила свою похоть. Он почувствовал себя рожденным заново.

Напротив, Клаус Хейнкель явно начал сдавать. Он появлялся только в столовой, проводя все остальное время в отведенной ему комнате. Дон Федерико тайно и без особой надежды мечтал, чтобы его постоялец сбежал, к примеру, в Перу, которое было рядом, но там Хейнкеля сразу бы схватили. Возвращаться в Ла-Пас было равно самоубийству. Оставался Парагвай, страна далекая и опасная. В этом имении, находившемся на самом краю света, Клаус оказался практически в западне. И вот то, что было самым ценным в его теперешней жизни, ему пришлось уступить...

Внезапно проснувшись, Моника прильнула всем телом к любовнику.

– Что это за шум? – спросила она.

Ответить Дин Федерико не успел. Ставни вдруг сами собой распахнулись, и свет зари залил спальню. Немец несколько минут оставался как бы парализованным. Затем, протянув руку к ночному столику, схватил парабеллум.

В тот же миг какой-то предмет влетел в открытое окно и упал возле кровати. Моника в ужасе закричала.

Голый, как червь, дон Федерико выскочил из постели и бросился к окну. Флейты больше не было слышно. На пустом дворе стояла мертвая тишина. «Не сон ли все это?» – спросил себя немец. Моника сидела на кровати; ее грудь упиралась в черные кружева сорочки. Указав рукой на то, что было брошено в окно, женщина вдруг завизжала.

Дон Федерико оборотился и схватился за сердце. Он увидел отрезанную голову его Кантуты.

* * *

Еще ни разу с того дня, когда под Смоленском русские разметали его танки, дон Федерико не испытывал такого дикого бешенства. Убившие и обезглавившие викунью знали о его привязанности к ней и догадывались, каким страшным ударом будет для него ее потеря.

Он исходил яростью перед разбуженными и построенными во фрунт слугами и рабочими фермы. Никто ничего не видел и не слышал... разве что звуки «кены». Один старый «чуло», весь дрожа, пытался объяснить ему, что все это – деяния привлеченных колдовской мелодией неизвестной флейты злых духов. Сами же индейцы в ту ночь и носа не показывали из своих жилищ.

На шум явился Клаус Хейнкель. Но дон Федерико не сказал ему ни слова. Возвратившись в спальню, он взял голову ламы и осторожно положил ее на постель, рядом с Моникой. Женщина закричала в ужасе:

– Убери! Убери ее!

– Заткнись, а то убью! – ответил любовник. Серо-голубые глаза Штурма налились кровью, руки его дрожали. Несколько секунд он смотрел на голову викуньи, в ее безжизненные зрачки. Затем нежно взял ее на руки и вышел из комнаты. Войдя в загон, где находились останки «Кантуты», позвал «чуло». – Принеси лопату.

Человек принес орудие труда и принялся рыть яму. Дон Федерико вырвал из его рук заступ и стал копать сам. Из-за разреженности воздуха он скоро начал задыхаться, но, стиснув зубы, продолжал свое печальное занятие. Вены на его висках вздулись. Уже давно он не работал так тяжело.

Когда яма была уже достаточно глубокой, немец столкнул туда обескровленное тело викуньи. От прикосновения к шелковистой шерсти он едва не заплакал. Затем, положив голову «Кантуты» сверху, дон Федерико взглянул на нее последний раз и стал закапывать. После погребения он почувствовал себя совершенно опустошенным и одиноким. Альтиплано казалось бесконечно чужим, и ему захотелось уехать из этой враждебной страны куда глаза глядят.

В окне немец увидел наблюдавшую за ним Монику Искиердо, и ком бешенства снова подкатил ему к горлу. Если бы она не показывалась этому идиоту-американцу, ничего бы не случилось, и «Кантута» была бы жива.

На миг он даже испытал что-то похожее на сочувствие старому Фридриху, задушенному по его указанию в новой уаринской тюрьме. В висках у дона Федерико стучало, в сердце был лед. Войдя в дом, он наткнулся на Клауса Хейнкеля, метавшегося по коридору, словно испуганная мышь. Дон Федерико закрылся в библиотеке.

Ему надо было подумать об ответном ударе. За смерть ламы следовало отомстить. Совершившие эту жестокость хорошо продумали свой удар. Они как бы его о чем-то предупреждали. И ему хотелось понять смысл этого предупреждения. Авторами его могли быть только европейцы. Боливийцы для этого были недостаточно изощренными. Они просто взорвали бы под окном десяток килограммов тротила. Нанести удар по душе – это не их стиль.

* * *

– Они придут опять и вас убьют, – Клаус Хейнкель склонил голову.

Моника пристально смотрела на него. Она почти физически чувствовала ненависть Хейнкеля к красивому, элегантному и богатому дону Федерико.

– Возможно, они хотят просто вас запугать.

Штурм с презрением взглянул на сидевшего перед ним мертвенно бледного и лысого урода.

– Мой славный товарищ, в интересах вашей безопасности вам было бы лучше отсюда уехать.

Бывший гестаповец даже бровью не повел. Этот человек не любил громких слов. За последние несколько лет он привык сносить разного рода неприятности. Но, как змея, он всегда имел про запас каплю яда. И он знал, что дон Федерико не мог его спровадить в Ла-Пас.

День прошел спокойно для Клауса Хейнкеля, но напряжение дона Федерико чувствовалось во всем.

– Надо бы поискать другое решение, – признал Клаус.

– Я об этом думал, – сказал дон Федерико. – В Бениу меня есть хининовая плантация. Несколько недель вы могли бы провести там.

На физиономии Хейнкеля появилась заискивающая улыбочка.

– Это прекрасная мысль, но донья Моника не выдержала бы ни тамошнего климата, ни удаления от Ла-Паса, – проговорил он, силясь скрыть негодование.

Отправлять его к черту на рога, в эту кошмарную пустыню! Опасность окончательно потерять Монику придала ему силы.

– Более логичным было бы взяться за наших противников, – предложил он. – У вас для этого имеете достаточно сил.

– Я уже это сделал, – почти не пряча угрозы, заговорил дон Федерико. – Я и без того рискую, выдавая вас за умершего. Каналья Гомес мог бы меня шантажировать до второго пришествия.

– У нас еще есть несколько дней для принятия решения, – попытался поставить точку бывший гестаповец. – Я подумаю еще.

Он вышел. Моника непроизвольно последовала за ним. Клаус Хейнкель еще сохранял над ней какую-то власть. Когда они оказались в его комнате, он взорвался:

– Этот мерзавец хочет избавиться от меня! Я должен что-то предпринять!

– Но что можно сделать?

– Вот что... Тебе надо уехать в Ла-Пас.

– Он поедет за мной.

– Тебе вовсе не обязательно говорить ему, куда едешь. Твое возвращение я устрою.

* * *

Заслышав шум мотора, дон Федерико поднял голову. Он стрелой вылетел из библиотеки и увидал, что машина, за рулем которой сидела Моника Искиердо, уже выезжала из ворот.

– Назад! – закричал он по-немецки. – Цурюк!

«Мерседес-280» был самым скоростным из всех его автомобилей. Но дон Федерико не бросился в погоню. Пьяный от бешенства, он ворвался в комнату Хейнкеля, которого застал за чтением.

– Что все это значит? – рявкнул дон Федерико. – Куда она поехала?

– Должно быть, в Ла-Пас... пройтись по магазинам. Вы ведь ее знаете не хуже, чем я, – сладким голосом ответил тот и снова погрузился в книгу.

С пеной у рта дон Федерико выскочил из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью... Будь проклят день, когда он взял на себя заботу об этой падали!.. Хотя, по правде говоря, выбора у него тогда не было.

* * *

Самюэль и Давид сияли. Ночная экспедиция, как видно, их не утомила.

– Эти типы больше реагируют на запугивание, чем на проявление прямого насилия, – объяснил Моше Порат Малко. – Таким образом однажды нам удалось кое-кого подтолкнуть на самоубийство.

– Какова будет следующая акция? – спросил Малко.

Коллеги рассмеялись.

– Кто знает? Может, одним махом уничтожим сто тысяч кур. Боливийские власти вмешиваться не станут, а этот мерзавец жаловаться на убийство викуньи не посмеет. Его бы просто подняли на смех.

– Вы думаете, он что-то предпримет?

Моше пожал плечами.

– Несомненно. Рано или поздно ему захочется избавиться от Хейнкеля. И вам останется лишь сорвать созревшее яблочко.

Это было бы, однако, непросто, так как отпечатков пальцев Клауса уже не было.

– Не могли бы вы вмешаться непосредственно? – спросил Малко.

– Сами мы даже не можем дать ему пощечину. Приказ 6-го отдела. У нас было слишком много проблем в связи с делом Эйхмана. А этот негодяй Хейнкель не стоит ссоры со всей Южной Америкой.

– А вот вам, – подчеркнул Давид, – его прирезать ничто не мешает.

* * *

В тот миг, когда Малко собирался переступить порог гостиницы «Ла-Пас», кто-то его тихо позвал.

– Сеньор Линге?

Круглолицый «чуло», без галстука на короткой шее, преградил ему путь.

Малко видел его впервые. Тут же он подумал о Лукресии. Обычно они с ней встречались в кафе «Ла-Пас». Может, что-то случилось с ней?

– Да, я сеньор Линге, – ответил Малко. – Что вам угодно?

«Чуло» вертел в пальцах листок бумаги.

– Мне ведено вас отвезти, – сказал он и указал на ветхий «Мерседес», стоявший возле отеля.

Малко насторожился. Пахло западней.

– К кому?

Индеец отвечал еще тише:

– К одной сеньоре... К донье Монике.

Сердце Малко заколотилось. Что могло значить это ночное свидание? Неужели проведенная израильскими агентами акция уже начала приносить плоды?

– Как вы меня узнали?

«Чуло» что-то пробормотал о номере занимаемой им комнаты в этом отеле, об описании белокурого кабальеро. Его испанский был весьма приблизительным.

Конечно, Моника Искиердо знала, где можно было найти Малко. Но с таким же успехом это могло оказаться затеей майора Гомеса.

Малко посмотрел на такси и сказал «чуло»:

– Подождите меня в машине.

Он бросился в кафе «Ла-Пас». Лукресия сидела за столиком одна. Она нервно курила. Выглядела она не лучшим образом. После смерти отца девушка спала не больше трех часов в сутки. Она не упрекала Малко ни в чем.

Он рассказал о приглашении к Монике.

– Мы возьмем такси и поедем за «Мерседесом», – сказал Малко.

Пока Лукресия ловила такси, он расспрашивал «чуло» о месте рандеву.

– На «Четвертом километре», – ответил тот.

Малко сел в такси и назвал адрес.

Лукресия нахмурилась:

– "Четвертый километр"... Там собраны все публичные дома Ла-Паса... Любопытно, что там делает донья Искиердо?

Машина катилась по пустынным улицам. После десяти часов вечера из дома уже никто не выходил. Проехали мимо памятника бывшего президента Боливии. Тот стоял с автоматом в руке, угрожая Андам. Уметь стрелять – и предпочтительно первым – было главным качеством хорошего боливийского президента.

В конце широкого авеню Боша застройка заметно поредела. «Четвертый километр» находился на самом севере Ла-Паса, на Янгском шоссе. Дорога петляла под неосвещенными скалами. Идеальное место для засад. «Мерседес» медленно ехал перед такси с Малко и Лукресией.

Справа и слева стали возникать украшенные красными фонарями, дома. Посреди неасфальтированной площади поблескивали такси.

– Это «Четвертый километр», – объявила Лукресия. – Скопище самых отвратительных борделей Ла-Паса. В каждом доме – по одному. По пятницам, вечером, они, как правило, набиты до отказа.

Пока что все было вроде бы спокойно. Такси остановилось перед белым зданием, грациозно украшенным красной гирляндой. Оно выглядело несколько приличнее остальных построек. Бордель «Три звезды».

– Подожди меня в машине, – сказал Малко Лукресии. – В случае чего сразу же возвращайся в Ла-Пас.

* * *

Было так темно, что поначалу различить что-либо было невозможно. В красных стаканах дрожали огоньки свечей. Приглядевшись, Малко увидел музыкальный автомат и сидевших на банкетках девиц. Две из них танцевали. Остальные смотрели на вошедшего. В воздухе плыл тошнотворный запах дешевых духов, грязи и пота.

Бармен крикнул:

– Гуд найт, сэр!

Малко вскоре понял, для чего нужно было это сверхинтимное освещение. Глупые рожи крестьян, обтянутые сатиновыми юбками телеса и по-коровьи безропотные взгляды девочек не слишком побуждали к блуду.

Моники в зале не было.

Малко собрался уже уходить, как кто-то окликнул его по имени.

Он всмотрелся в красноватый полумрак. Голос доносился из отгороженного занавеской небольшого кабинета. Малко подошел и отстранил занавесь. Прямо перед собой он увидел Монику Искиердо. Она сидела на полукруглой банкетке. Деревянный стол был привинчен к полу, который зачем-то был устлан подушками. Изысканность не была основным признаком этого места. Такие кабины предназначались для клиентов, забегающих на минутку. Было достаточно отодвинуть ткань и нажатием кнопки зажечь лампочку, давая знать, что кабинет занят. Малко вошел и сел возле молодой женщины. Сразу же появился бармен.

– Закажите себе «писко-сур», – посоветовала донья Искиердо. – Это самое лучшее из самого плохого.

Сама же она потягивала «мате-де-кока», ужасный сладковатый взвар, обожаемый боливийцами.

– Почему вы назначили мне свидание здесь? – задал вопрос Малко.

Моника грустно улыбнулась:

– В Ла-Пасе для меня опасно. Мои связи с Клаусом Мюллером слишком известны. Его друзья и враги только и мечтают о том, как бы меня заставить замолчать. И первый – майор Гомес. Я слишком много знаю. А здесь меня искать никто не станет. Бармен три года отработал у меня дворецким. Я ему сказала, что у меня здесь любовное свидание...

Человек принес «писко-сур». На Монике были черные чулки и платье из набивного шелка. Своей красотой она восхитительно контрастировала с унылыми содержанками заведения. В этом тесном боксе сидеть приходилось вплотную друг к другу, и Малко через тонкую ткань костюма чувствовал тепло тела вдовы. Он непроизвольно тронул ее за ногу. Женщина не отстранилась. Зрачки ее были широко раскрыты, как после приема наркотика. Голос доньи Искиердо временами звучал резко.

– Зачем вы хотели меня видеть? – спросил Малко.

– Разве это не было вашим предложением?

– Вы правы... Стало быть, у вас есть что мне сообщить?

– Да. Кое-что есть.

– Что же?

– Способ заработать пятьдесят тысяч долларов. Малко молчал. Уже в который раз ему предлагали пятьдесят тысяч долларов, почти столько, сколько требовалось для починки крыши над центральной частью замка в Лицене. Если с ремонтом затянуть, то понадобится менять уже стропила, которые неминуемо сопреют из-за дождей. А это влетит в копеечку.

Приняв молчание за согласие, Моника Искиердо быстро проговорила:

– Вы сможете их получить завтра утром. Наличными.

– Что требуется от меня?

Собеседница сдвинула густые черные брови.

– Вы знаете сами.

– Чтобы я оставил в покое Клауса Хейнкеля. Не так ли?

– Так.

Прежде чем ответить, Малко сделал глоток «писко-сура».

– В таком случае вы напрасно себя беспокоили. Слишком много людей заплатили за это своими жизнями. Пятеро. И если бы я мог, то с радостью передал бы Хейнкеля в руки тех, кто его ищет...

Лицо Моники ожесточилось.

– Понимаю. Того, что я предложила, недостаточно.

– Дело не в деньгах.

Вдова Искиердо как-то странно взглянула на Малко и медленно произнесла:

– Вы хотите меня?.. Кроме денег...

Малко страстно захотелось сначала получить Монику, а уж затем продолжить обсуждение вопроса. Пришлось наступить на горло инстинкту, поскольку подобных вещей благородный человек позволить себе не может, даже если это боевой трофей.

– Вы чрезвычайно соблазнительны, сеньора, – сказал он, – но мне необходимо разыскать Клауса Хейнкеля.

Громко заиграл музыкальный автомат, и беседу пришлось вести уже крича.

– Что же... видно, мне действительно не следовало приезжать.

– Почему вы так хотите спасти Хейнкеля? Вам известны совершенные им в Европе «подвиги»? Могу вам о них рассказать кое-что.

Она не дала ему договорить.

– Мне на него совершенно наплевать... Это последняя услуга, которую я могу ему оказать.

То, как это было сказано, показалось Малко любопытным.

– Последняя? Мне представлялось, что вы сбежали именно с ним.

Моника опустила голову и повозила чашкой по блюдцу.

– Да. Но с тех пор многое изменилось. Я полюбила другого.

– Дона Федерико?

– Да.

– Но он тоже нацист.

– Меня иной раз воротит от него... это верно, – призналась она. – Но я его боюсь. Он изнасиловал меня, и тогда мне показалось, что ощущение ужаса никогда не пройдет... Но потом мне стало все равно... Я привыкла... Я так долго была лишена любви, что сейчас во мне проснулась какая-то сексуальная ненасытность...

Моника обратила на Малко свой пустой и одновременно жгучий взгляд.

– Если бы вы меня повели в какую-нибудь комнату, я не стала бы возражать... Это – не взамен... Для меня вы так же опасны, как и те...

Послышался шелест ткани, и из-за занавески показалась голова бармена.

– Осторожно, – сказал он. – Пришли из «политического контроля». Осматривают кабины.

Голова исчезла.

– Я не хочу, чтобы меня узнали, – прошептала Моника.

Сказать что-либо Малко не успел. Прижавшись к нему всем телом, она припала ртом к его губам. Вложенное в этот поцелуй чувство вызвало в нем мгновенную встречную реакцию... Донья Искиердо сползла на пол и встала на колени так, что ее голова оказалась на уровне банкетки. Платье задралось, открыв бедра и сделав ее похожей на девицу из борделя.

Когда одетые в темную униформу два полицейских раздвинули занавесь, они увидели равномерное колыхание черной шевелюры и бессмысленную физиономию мужчины в предчувствии оргазма. Они засмеялись, застав «гринго» в столь жалком заведении.

Через несколько минут Моника поднялась. Щеки ее пылали. Шиньон растрепался.

– Я была бы отличной шлюхой... – переведя дыхание, просто сказала она.

В ее голосе звучали грусть и гордость одновременно. Малко с трудом возвратился на землю. Прекрасные уста доньи Искиердо были самым лучшим подарком, который женщина может сделать мужчине.

– Я не ожидал этого, идя сюда, – произнес он.

– Я захотела вас сразу же, когда увидала на «эстансии».

Постепенно Моника превращалась в прежнюю недоступную даму. Когда она красила губы, Малко любовался ее красивым ртом, который только что доставил ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Женщины – существа непостижимые... Моника закончила восстановление прически. И как прощаются после чаепития, протянула руку Малко и сказала:

– До свидания.

Скобки закрылись. Искиердо уже вела себя, как мужчина.

– Где вы рассчитываете достать эти деньги? – задал вопрос Малко.

Моника презрительно взглянула на спрашивавшего и произнесла:

– Клаус доверил свои деньги и документы одному своему другу, живущему в монастыре. Завтра утром у меня с ним встреча.

Малко встал и первым покинул кабину.

Лукресия терпеливо ждала в такси. Пепельница была до краев набита окурками. Девушка подозрительно посмотрела на Малко:

– За это время можно было обойти всех здешних девок!

– Разговор был непростым, – дипломатично ответил тот. – Но теперь мне известно, где Клаус Хейнкель прячет свои бумаги, с помощью которых ему удается держать немцев в страхе. Завтра попробуем их заполучить. Я кое-что придумал.

Возвращение прошло без приключений. Всю дорогу Лукресия пребывала в задумчивости.

Малко рассказал ей все, что узнал от израильтян об «отце Маски». Лукресии надо будет к нему съездить.

Перед домом она предложила:

– Останься. Мне одной страшно.

Малко повиновался. У Лукресии он чувствовал себя в безопасности. Она внимательно следила, как он разоблачался. Вдруг схватив его рубашку, стала задумчиво ее рассматривать.

– Троя Моника Искиердо – великая б... – сказала она и протянула Малко его одежду. На внутренней стороне подола рубашки алел отпечаток прекрасных губ Моники.

Глаза Лукресии пылали от унижения и гнева. Малко понял, что нынче ночью ему оправдаться ссылками на разреженность здешней атмосферы не удастся, как и не получить права на вполне заработанный отдых.