— И с тех самых пор он так и строит? — ахнул папа.

— То да, то нет, — ответил дядя Сагамор. — Смотря как у него с досками. Изничтожив курятник и сарай, где я держал грузовик, он принялся отдирать доски от дома, но нам все-таки удалось отговорить его от этой затеи. Тогда он начал слоняться по соседям, высматривая, где какая доска плохо прибита. Он столько раз разбирал свинарник Марвина Джимерсона, что Марвин наконец разжился судебным ордером и заявил, что ежели Финли еще хоть пальцем коснется его свинарника, то он заявится сюда и сам всадит заряд соли Финли прямо в зад, и плевать ему, проповедник Финли или нет. А ведь Финли самолично крестил мисс Джимерсон. Да и то сказать, бедняжка после того крещения слегла с воспалением легких. Папа глянул вниз.

— Малость хлипковато для ковчега, а? — заметил он. — Местами просто насквозь просвечивает.

— А, ты про дыры-то, — усмехнулся дядя Сагамор. — Так это отдушины в дверях от уборной. Если я не сбился со счета, он уже семь туалетов распотрошил. Каждый раз, когда Бесси соберется от меня уходить, он первым делом хватает гвоздодер и, не успеет она скрыться из виду, мчится разбирать уборную по досочкам. Ну, а как Бесси перестает дуться и возвращается домой, мне приходится строить новую.

— Бесси уходит от тебя? — остолбенел папа. — Так она и сейчас ушла?

— Ну да, — преспокойно подтвердил дядя. — Умотала неделю назад, аккурат в прошлую субботу. Вернется через двенадцать дней. Последние пару лет она завсегда возвращается через три недели. А прежде ей хватало десяти дней.

— А чего так? — поинтересовался папа. Дядя Сагамор снова поскреб одну ногу об другую и сложил губы трубочкой, словно собирался сплюнуть табачную жижу. Бугер и Отис, не спускавшие с него глаз, качнулись в разные стороны, как раздвижные двери. Но он, видимо, передумал, так что они поуспокоились малость, и вот тут-то он и плюнул. Как они дернулись, вот потеха!

— Да как-то так оно выходит, — пожал плечами дядя Сагамор. — Время от времени, примерно раз в два года, Бесси вожжа попадает под хвост, и она начинает с воплями носиться по всему дому. Мол, такой я разэдакий, и чаша ее терпения переполнена, и ноги ее больше не будет в этом доме, и с таким, как я, и святая бы не выдержала. Весь сыр-бор начинается обычно с какого-нибудь сущего пустяка, ну, к примеру, ног я не помыл, но она раздувает это в целую трагедию, и заявляет, что покидает меня навсегда. Словом, она собирает саквояж, берет деньги, вырученные за продажу яиц, и пешком отправляется вниз к Джимерсонам, у которых есть телефон. Оттуда по телефону звонит Баду Уоткинсу, который водит такси в городе. Бад приезжает за ней и везет в Гленкоув к кузине Виоле — той, что вышла замуж за Вирджила Тэлли.

Ну, не знаю, помнишь ли ты кузину Виолу, но ты, верно, толком никогда ее и не видел. Вся такая деликатная и утонченная, вот только в животе у нее сильно бурчит. И всякий раз, как буркнет, она прижимает три пальца ко рту и бормочет: “Ах, извините”. Кажется, уж от одного этого впору на стенку лезть, так она в придачу еще и желчный камень заполучила.

— Желчный камень? — переспросил папа.

— Именно, — кивнул дядя Сагамор. — У нее вырезали эту штуку не то шесть, не то восемь лет назад. И остолоп-доктор не придумал ничего лучшего, чем сказать ей, что за всю свою практику не видывал такого огроменного желчного камня и что он разве только жирафу впору. Виола так возомнила о себе, что принесла его домой, поместила в маленьком бочоночке на каминной полке и взяла в обыкновение показывать всем и каждому. Вирджил говорит, что как-то раз перед их домом завяз автомобиль и людям в нем было некуда деться. Так она толковала о своем желчном камне ровно тринадцать часов и двадцать минут без передыху. В результате водитель отдал Вирджилу ключ от машины и пообещал вернуться летом, когда дорога просохнет. Соседи лучше сделают крюк, чем рискнут попасться Виоле в лапы, а ей, бедняжке, и поговорить не с кем. Так что когда Бесси уходит от меня и гостит у Виолы, та прямо-таки расцветает и полностью переключается на нее. И если Бесси очень уж зла на меня, то в силах выдержать целых десять дней.

Дядя Сагамор примолк и покосился на Бугера и Отиса. Те беспрестанно ерзали по ступеньке, словно никак не могли удобно устроиться.

— Я вам, ребята, еще не очень надоел своими байками? — вежливо осведомился дядя.

— Да нет, — помотал головой Бугер. — Просто.., то есть…

Выглядел он как-то чудно. Бледный и весь в поту. Лицо стало как мел, а со лба прямо градом текло. И Отис то же самое. Похоже, дело тут было не в запахе, потому что они больше не обмахивались. Но вели они себя как-то беспокойно.

— Очень бы не хотелось утомить вас, — пояснил дядя Сагамор. — Особенно после того, как вы так благородно приехали сюда спасать нас от этого самого тифа.

— А как вышло, что Бесси теперь стала возвращаться только через три недели? — продолжал расспрашивать папа. — Неужто Виола начала выдыхаться?

— Ox, — отмахнулся дядя Сагамор, выпустив струю табачной жижи и вытерев рот тыльной стороной ладони. — Нет, конечно. Дело было так. Пару лет назад Вирджил собрал весьма недурственный урожай хлопка, и они подсчитали, что останутся лишние деньжата даже после всех закупок. Но не успел Вирджил выбраться в город и купить очередной подержанный “бьюик”, как Виола улизнула в больницу и накупила себе всевозможных снадобий и микстур ни много ни мало как на добрых четыреста долларов. Не знаю, правда, когда уж она успевает их пить, ведь она рот не закрывает ни на минуту с тех самых пор, как они с Вирджилом поженились. А с него, бедолаги, что и спрашивать. Всегда так бывает: уж как бы парень ни был крут, но сладить с женой, которая без умолку трещит про свой желчный камень, нипочем не сумеет.

Но в общем-то, я считаю. Виола промаха не дала. За четыре сотни долларов ей отвалили уйму снадобий, хватит на всю жизнь, даже если Вирджил больше никогда не соберет такого хорошего урожая. Так что говорить меньше она не стала, зато у нее появилось больше тем для разговора. Вот Бесси и остается у нее теперь на три недели, потому что заряда у Виолы хватает ровнехонько на двадцать один день, а потом она начинает повторяться.

Дядя Сагамор снова остановился. Теперь уж всякому было видно, что с Отисом и Бугером что-то неладно. Лица у них все белели, капли пота на лбу становились все крупнее, а глаза сделались большими и выпученными, как будто у них что-то болело.

Дядя Сагамор поворотился к папе:

— Ну, мистер, ей-богу, как начну язык чесать, ничем меня не остановить. Кстати, я тут припоминаю, что Билли меня о чем-то спросил, а мне все недосуг было ответить. Так что ты спрашивал?

Ну, я ничего такого и не помнил, но это было не важно. Я уже достаточно изучил дядю Сагамора, чтобы понять, что он вовсе и не ко мне обращается. Вот я и промолчал, так оно безопаснее.

— Хммм, — промычал папа. — Вроде бы он спрашивал тебя о какой-то штуковине.

— Ну конечно! — хлопнул себя по лбу дядя Сагамор. — Теперь я припоминаю. Его интересовало, что такое кротоновое масло. Может, вы и удивитесь, с чего это он задал такой глупый вопрос…

Бугер с Отисом так уставились на него, что у них чуть глаза из глазниц не повыскакивали.

— Кротоновое масло?! — как завопит Бугер.

— Кротоновое масло?! — еще громче взвыл Отис.

— Дети ведь всегда задают чертову уйму вопросов, — пояснил дядя Сагамор. — Причем без всякого смысла.

С этими словами он вытащил из кармана комбинезона большущий красный носовой платок и протер им плешь на макушке. Из складок платка посыпался какой-то черный порошок. Дядя Сагамор в задумчивости поглядел на него.

— И какого дьявола у меня в кармане оказался черный перец? — пробормотал он себе под нос. — Ах, ну да, я ведь просыпал его за завтраком. А-а-апчхи!

Несколько крупинок перца попало мне в нос, и я чихнул. Следом чихнул и папа, а потом снова дядя Сагамор.

Только Бугер с Отисом не чихали. Ну и забавно же они себя вели, скажу я вам. Глаза у них становились все шире и шире, а взгляд все затравленней и затравленней. Оба они зажали пальцами нос и старались дышать только ртом — но как-то медленно и с натугой. А как набрали полную грудь воздуха, так дело у них и вовсе застопорилось, словно они совсем дышать разучились. Они зажимали носы уже обеими руками и пытались выдыхать маленькими порциями.

— А-а-а… — начал один из них, словно собираясь чихнуть, но поспешно плотнее зажал нос и рот и сумел-таки удержаться. Зато лицо у него аж все побагровело, а по лбу пот тек ручьем. Только ему слегка полегчало, как тут со вторым случилась ровно та же история.

Дядя Сагамор снова чихнул.

— Черт подери этот перец, — ругнулся он и принялся вовсю махать платком. Только ничегошеньки этим не добился, разве что снова взвихрил тот слой, что успел уже осесть на пол. Бугер и Отис крепче ухватились за носы. Дядя Сагамор перекатил табак за другую щеку.

— Так на чем это я остановился? — продолжил он. — Ах да, на этих самых туалетах. Так вот, Бесси уж такую бучу подняла, когда Финли распатронил несколько штук, но это ни к чему не привело, окромя того, что ее вычеркнули из списка пассажиров. Я уже упоминал, как Финли со своим Видением ее забаллотировали.

Так что теперь всякий раз, как Бесси по горло насытится общением с кузиной Виолой и надумает возвращаться домой, она первым делом отправляется прямиком в “Лесозаготовительную компанию Э.М. Стаггерса” и заказывает досок на новую уборную. Она уж столько раз проделывала эту процедуру, что им больше ничего и считать не надо, все и так расписано, вплоть до последнего десятицентового гвоздя. Так что они просто загружают все в грузовик, и Бесси вместе с ним едет обратно.

Я, признаться, уже не слушал дядю Сагамора, а во все глаза смотрел на Бугера и Отиса. Они по-прежнему зажимали рот и нос, точно боялись, что если хоть разок чихнут, то непременно умрут от воспаления легких. Взгляд у них был все такой же затравленный, и они переводили его то на дядю Сагамора с его дробовиком, то на свою машину — страстно, но так уныло, словно ее отделяла от них добрая тысяча миль. И все никак не могли угомониться, а так и ерзали по ступеньке, но — странное дело — каждый раз чуть-чуть, а отодвигались назад. Вот они переползли с верхней ступеньки на среднюю, потом на нижнюю, а потом и вовсе поднялись на ноги, попереминались с минуту возле крыльца и начали бочком-бочком продвигаться к машине, словно окончательно утратили интерес к болтовне дяди Сагамора.

Начали-то они медленно, но на глазах набрали обороты и во всю прыть помчались к машине. Я даже не успел заметить, как они открывают дверцы, а они уже оказались внутри. И стоило им упасть на сиденье, как автомобиль рванул с места, резко развернулся, так что шины аж заскрежетали, и с дикой скоростью понесся по дороге в сторону ворот.

Дядя Сагамор глянул им вслед и выпустил очередную струю пережеванного табака.

— Черт возьми! — протянул он. — Верно, я их до смерти утомил своими россказнями.

Тут машина попала в очередную выбоину на дороге и подлетела в воздух фута этак на три. Похоже, Бугер с Отисом рванули тормоза, пока она еще не успела вновь коснуться земли, потому что, опустившись, автомобиль так и зарылся носом в землю, а потом его занесло и развернуло поперек дороги.

Дверцы распахнулись, Бугер с Отисом выскочили оттуда и стремглав побежали к деревьям, словно две скаковые лошадки, выпущенные из стартовых ворот. Бугеру пришлось огибать машину, поэтому сперва он вроде как дал Отису фору, но стоило ему вырваться на финишную прямую, как он взял такой темп, что мигом нагнал Отиса. Тот, правда, сделал было попытку снова отвоевать лидерство, но ничего не вышло. Бугер опередил его и добрался до финиша с отрывом на целых полтора корпуса. Оба они скрылись в зарослях.

Дядя Сагамор в очередной раз поскреб ногу.

— Надеюсь, парни не подцепили этот самый тиф, — сказал он, поднимая с пола кувшин, который они так и забыли взять на анализ.

Он неспешно поставил кувшин за дверь и заменил его первым. Они с папой по очереди отпили оттуда.

Дядя Сагамор отставил дробовик к стене и потянулся.

— А знаешь, — заключил он, — из этой штуки могло бы таки выйти неплохое лекарство. Если и не поможет с девчонками, то уж точно так отвлечет, что тебе и самому не до них станет.

* * *

Ну, а после того, как Бугер с Отисом наконец вышли из-за деревьев, сели в машину и уехали восвояси, дядя Сагамор выкатил из сарая свой грузовичок. Они с папой погрузили туда корыта со шкурами и отвезли их в лесок за кукурузным полем.

— Думаю, хватит им уже жариться на солнце, — заявил дядя. — Это кожевенное дело страх какое муторное. Только и следи, чтоб они мокли правильно, сперва на солнце, а потом в теньке.

Я все никак не мог понять, почему бы с самого начала не поставить их жариться где-нибудь подальше, но не стал удивляться вслух. Похоже, мне тут с вопросами не развернуться.

Дядя Сагамор с папой обговорили, не остаться ли нам тут на все лето, и дядя сказал, что это будет просто здорово, только нам придется самим заботиться о провизии. А то он был так поглощен возней со шкурами, что весной начисто забыл разбить огород, а как переставил сюда лоханки, так и куры бросили нестись.

— Ну разумеется, — просиял папа. — Мы прям сейчас и съездим в город разжиться продуктами.

Так что мы отцепили наш трейлер, оставили его под деревом, а сами поехали обратно. Когда мы проезжали мимо дома мистера Джимерсона, он беззаботно валялся на крыльце перед домом и с улыбкой помахал нам рукой.

— Судя по всему, на этот раз они не сбили его поросенка, — заметил папа.

— Как ты думаешь, а почему они все время стараются спасти от чего-нибудь дядю Сагамора? — спросил я.

— Он прославленный налогоплательщик, — ответил папа. — И потом, думаю, он им просто нравится.

Примерно мили через две грунтовка выводила на большую дорогу. Но не доезжая одного поворота дотуда, папа вдруг нажал на тормоз и остановился. Прямо посреди дороги стоял большой, сверкающий серебряно-голубой жилой трейлер.

Папа поглядел на него. В общем-то, конечно, ничего особенного, но, согласитесь, странно повстречать этакий шикарный трейлер в таком неподходящем месте. Ведь грунтовка вела всего лишь к нескольким захудалым фермам, вроде фермы дяди Сагамора, что стояли вдоль глубокой лощины. А в автомобиле, который тянул трейлер, никого не было.

— Наверное, они заблудились, — произнес папа.

Мы вылезли из машины и обошли вокруг трейлера. Дверь была заперта, а занавески на окнах спущены. Не слышалось ни единого звука. Здесь, среди соснового леса, царили тишина и покой, лишь изредка раздавался рев машины, проносившейся по шоссе за поворотом.

Ну просто чудеса в решете. На вид и с автомобилем, и с трейлером все было в полном порядке. Они не увязли в песке, не прокололи шины. Складывалось такое впечатление, будто кто-то попросту поставил их здесь, а сам взял да и ушел. Мы только диву давались.

А потом мы увидели мужчину.

Он стоял как раз на повороте, но только на обочине, под деревьями, вот мы его сразу и не углядели. Тем более что стоял он спиной к нам и тихо-претихо, высматривая что-то на шоссе.

— Верно, ждет кого-то, — предположил папа. И вдруг тот тип обернулся и увидел, что мы стоим возле трейлера. Он так и подпрыгнул и бегом помчался к нам. Несмотря на жару, он вырядился в двубортный фланелевый пиджак, панаму и коричневые с белым башмаки. На бегу он то и дело оглядывался.

— Какого дьявола вы тут вынюхиваете? — заорал он на папу, едва подбежал на расстояние окрика.

Папа небрежно прислонился к нашей машине.

— Да мы, собственно, просто проезжали мимо, — говорит он, — вот и подумали, что, может, у вас какая-нибудь неисправность или еще что в этом роде.

Мужчина внимательно посмотрел на нас. Папа был одет так, как всегда одевается на скачки, — в джинсы, обшарпанные ковбойские ботинки и соломенное сомбреро. Он говорит, что это придает его клиентам (как он их называет) уверенность в том, что человек, к которому они обратились, связан с Большой Игрой. Так он и получил свое деловое имя “Нунан — Знаток Лошадей”, которое печатает в заголовках рекламок. Словом, когда тот тип оглядел нас с головы до ног, он, похоже, тоже ощутил эту самую уверенность и вроде как малость поостыл.

— О, — сказал он. — Да нет. Никаких неполадок. Я просто остановился остудить мотор.

Он зажег сигарету и продолжал оглядывать нас, словно что-то прикидывая. Он был изрядно смуглый, с холодными голубыми глазами и жидкими черными усиками. Из-под панамы выбивались пряди темных волос. Видно было, что он весь изжарился в своем двубортном пиджаке, да и вообще этот пиджак выглядел донельзя нелепо посреди соснового леса. Левую руку он держал как-то неуклюже, чуть-чуть оттопыривая, а когда зажигал сигарету, полы пиджака наверху слегка разошлись, и я заметил там узкую кожаную полоску поперек груди. Наверное, рассудил я, он носит какой-то корсет. Должно быть, переболел полиомиелитом.

— Вы живете поблизости? — поинтересовался он.

Папа кивнул:

— Чуть дальше по дороге. Мы с братом Сагамором владеем большой хлопковой плантацией. А вы собираетесь навестить кого-то в наших краях? Должно быть, родственников?

Глаза мужчины сузились, точно он напряженно что-то обдумывал.

— Не совсем, — покачал он головой. — Сказать вам правду, я подыскиваю, где бы остановиться на несколько месяцев. Какое-нибудь тихое местечко вдали от наезженных дорог, где не будут тревожить назойливые туристы.

Я подметил, что и папа в свою очередь начал лихорадочно соображать.

— Вы имеете в виду этакий укромный уголок? Где вы сможете спокойно загорать, а то и рыбачить, и где вас никто не потревожит?

— Именно, — подтвердил мужчина. — И вы знаете подобный уголок?

— Ну, точно не скажу, — протянул папа словно бы в нерешительности. — Возможно, мы с братом Сагамором и сможем сдать вам в аренду место для лагеря. У нас там есть озеро, полно деревьев, но туда трудновато добраться, вот никто к нам и не забредает.

Лицо этого типа просветлело.

— Звучит заманчиво, — произнес он.

— И никакого тебе движения, — добавил папа. — Тупик. А вы один?

— Ну, не совсем, — сказал незнакомец. Я заметил, что все время разговора он то и дело оборачивался через плечо — следил за поворотом. — Со мной моя племянница.

— Племянница? — переспросил папа. Мужчина кивнул.

— Но давайте-ка отойдем с солнцепека, — предложил он, и мы вслед за ним сошли с обочины и уселись в тени сосны сбоку от фургона. Причем сам он умудрился сесть так, чтобы держать дорогу в поле зрения.

В последний раз затянувшись сигаретой, он отшвырнул ее прочь и указал на трейлер.

— Наверное, мне следует представиться. Доктор Северанс. Специалист по нервным расстройствам и анемии. Со мной моя племянница, мисс Харрингтон. Именно ради нее я и подыскиваю уединенное место для лагеря. Бедняжка больна и находится под моим попечением. Она нуждается в длительном отдыхе на лоне природы и вдали от шумного общества.

— Ясно, — кивнул папа.

— Сами понимаете, — продолжал доктор Северанс, — я сообщу вам кое-что строго конфиденциально. Мисс Харрингтон происходит из очень старой и очень богатой новоорлеанской семьи. Она деликатная и крайне чувствительная девушка со слабым здоровьем, ей предписан абсолютный покой и тишина. Этой весной ее жених погиб в автомобильной катастрофе, и с ней приключился нервный срыв, перешедший в редкую форму анемии. Лучшие специалисты Соединенных Штатов и Европы сочли ее безнадежной, так что я вынужден был передать свою нью-йоркскую практику ассистентам и сам заняться этим случаем. За всю историю медицины было зарегистрировано всего три случая этой редкой формы анемии, и она считается неизлечимой, но мне довелось прочесть одну статью фон Хофбрау, австрийского специалиста в области анемии… — Тут он внезапно замолчал и помотал головой. — Думаю, не стоит надоедать вам всеми этими медицинскими тонкостями. Суть в том, что мисс Харрингтон необходимо полнейшее уединение, вдоволь свежих овощей и яиц, чистый воздух и — никаких родственников и репортеров. Так что если вы считаете, будто ваша плантация удовлетворяет всем этим условиям…

— Еще бы, — приосанился папа. — Наша ферма — именно то, что вам нужно. Там прямо-таки уйма свежих овощей и яиц и абсолютный покой. Что же до цены…

Доктор Северанс махнул рукой:

— Любая. Любая в пределах разумного. Папа окинул взглядом сперва его костюм, а потом машину и трейлер.

— Скажем, пять.., то есть шестьдесят долларов в месяц?

— Вполне подходит, — тут же согласился доктор Северанс и похлопал по карману. — Подождите минутку, я только достану новую пачку сигарет из машины.

Он повернулся и скрылся за трейлером. Папа сокрушенно покачал головой и поглядел на меня.

— В этом-то вся и загвоздка, — пробормотал он. — Отойди от дел хоть на недельку, и тут же начинаешь терять хватку и уже не можешь с первого взгляда определить, на сколько потянет клиент.

Доктор Северанс вернулся, на ходу вскрывая пачку сигарет.

— Вы, разумеется, понимаете, — уточнил папа, — что это за одного человека. А поскольку вас двое, то выходит сто двадцать долларов.

— Хм, — хмыкнул доктор Северанс, снова покосившись на папины джинсы и соломенное сомбреро, но потом пожал плечами. — Что ж, идет. Если, конечно, место именно такое, как вы говорите.

Папа начал было что-то отвечать, но замер, разинув рот.

Дверь трейлера приоткрылась, и на пороге появилась девушка, высокая, черноволосая, с ярко-красными губами и голубыми глазищами. Одежды, считай, на ней не было вовсе — только крошечные белые шортики и малюсенькая кофточка типа широкой ленты с застежкой сзади. Да и шортики ни капельки не закрывали ее длинные ноги.

Волосы у нее чуть растрепались, словно она только что встала, а в руке она держала длинную сигарету. Вся она была просто прелесть.

Грудь у нее оказалась почти такая же пышная, как у благотворительных дам, только, разумеется, эта девушка была куда моложе. И вообще, вся она почему-то напоминала свежий сочный персик, так туго обтягивали ее шортики и эта кофточка на груди и такая она была вся розовенькая и гладенькая.

— Пресвятая Дева, — пробормотал папа тихонько, словно говоря сам с собой.

Девушка оглядела нас с ног до головы и повернулась к доктору Северансу:

— Что это за сельский сход? Доктор Северанс кивнул на нее.

— Моя племянница, мисс Харрингтон, — представил он. — Познакомься с мистером.., м-м-м…

Папа вроде как встряхнулся, словно выходя из транса.

— Ах да, — спохватился он. — Нунан, леди. Сэм Нунан.

Мисс Харрингтон помахала ему сигаретой.

— Привет, папочка, — пропела она. — Подбери язык. Рубашку заслюнявишь.