Восставшие миры

Вилсон Фрэнсис Пол

Питер Ла Наг невольно оказывается во главе бунтарей, желающих разрушить прогнившую Империю внешних миров. Его поддерживают флинтеры, виртуозно владеющие всеми видами оружия, и миллиардер в летающем замке — он жаждет мести. Но планы революционеров висят на волоске. То из-за снайпера с лучевым ружьем, замурованного в колонне тронного зала, то из-за сумасшедшего сообщника, то из-за инопланетян тарков, курсирующих на границе Империи и шпионящих за людьми…

 

 

Примечание издателя

Перед вами литературное произведение. Все имена, персонажи, места действия и события выдуманы автором. Любое сходство с реальной личностью — живой или мертвой, событиями, местом действия чисто случайно.

 

 

Предисловие

Только в 1979 году, после выхода в свет романов «Целитель» и «Колесо в колесе», родившихся из рассказов, опубликованных издательством «Аналог», я собрался сочинить роман о начале. Решившись и дальше описывать будущую историю Федерации, хотелось показать ее корни, рассказать о ее основателе Питере Лa Наге — революционере поневоле.

Я представил себе человека, который не склонен к насилию и пытается свергнуть репрессивную власть без кровопролития — или хотя бы ценой совсем малой крови. Как это сделать?

В свое время я сам был радикалом, приверженцем «анархо-капиталистических» взглядов Людвига фон Мизеса, Марри Ротбарда и прочих. Все они единодушно считают душой свободного общества свободную экономику: если людям не позволено совершать друг с другом свободные сделки, люди не свободны. Меня сильно заинтересовала веймарская гиперинфляция в начале 1920-х годов (которой я снова пристально занялся через несколько десятилетий, работая над романом «Арийцы и абсент»), и мне пришло в голову: если правительство, преследуя свои цели, манипулирует экономикой, почему бы умному революционеру точно таким же образом не свалить правительство?

И как только я понял, что цель Питера Ла Нага и его орудие — одно и то же, сюжет сразу сложился.

Заодно он позволил мне выразить давнее отвращение к приевшемуся образу галактической империи в научной фантастике. Действительно, идея централизованной, сжатой в железный кулак власти, которая правит многочисленными мирами, разделенными десятками световых лет, абсурдна даже при перелетах со сверхсветовой скоростью. Мое представление чуть практичней: свободная конфедерация колонизированных миров, в основном предоставленных самим себе, над которыми висит «большая дубинка», предотвращая любые агрессивные и захватнические тенденции. Другими словами — руки прочь, делай что хочешь.

Вот такая концепция. Нынче она называется либертарианством. Сегодня существует либертарианское движение, Либертарианская партия, а в конце шестидесятых годов, когда я пришел — как бы лучше сказать — к своему Weltanschauung, оно не имело названия. В 1964–1968 годах я учился в вашингтонском Джорджтаунском университете и участвовал в маршах протеста, присоединялся к толпам вокруг Мемориала Линкольна, шагал вместе с прочими вдоль Потомака к Пентагону. Это было грандиозное представление, колоссальная тусовка. Мне, конечно, хотелось, чтоб война во Вьетнаме закончилась, но я был в той толпе одиночкой, политическим и философским сироткой.

Проблема заключалась в том, что я никак не мог увидеть особенных функциональных различий между социалистическим, коммунистическим и фашистским государством. Риторика, разумеется, разная, а по сути центральная власть в любом случае устанавливает контроль над бизнесом, производством, средствами массовой информации, образованием — то есть над личностью. Кто надевает на меня наручники — государство или коллектив, — не имеет значения, я все равно в оковах.

Поэтому я поспешно шарахнулся в другую сторону, подальше от лево-правой оси, и, позвольте сказать, очутился в полном одиночестве. Порвал с левыми, предпочитая свободную экономику (одна женщина на антивоенной демонстрации крикнула: «Видно, тебя на сотню лет заморозили!»), и с «молодыми республиканцами», которые только крестились, слыша от меня предложение легализовать наркотики и проституцию.

Мне с самого начала хотелось представить в фантастическом романе подобный непривычный, но в принципе здравый взгляд на мир. Почему бы и нет? Многие научно-фантастические произведения описывают инопланетян, а почти каждый, кого я знаю, наверняка признает эту безымянную философию инопланетной.

Взявшись в конце концов за «Восставшие миры», я решил превратить его в некий манифест. Но, не желая впадать в убийственную серьезность, немножко позабавился с эпиграфами, взятыми из самых разнообразных источников, начиная с Томаса Джефферсона и заканчивая Роджером Рамджетом. А когда ничего подходящего под руку не подворачивалось, сам выдумывал цитаты, приписывая их «Второй Книге Успр» (исправленному изданию Восточной секты).

Успр — мое слово (аббревиатура объясняется в тексте), которое, впрочем, кажется, зажило самостоятельной жизнью. Я секунду назад поискал его в Интернете и нашел 187 раз. Встречаются автомобильные номерные знаки с аббревиатурой «успр»; новички вставляют в свои файлы цитаты из «Второй Книги»; читатели обращаются ко мне с вопросом, где можно купить эту самую книгу (извините, нигде), предлагают ее написать и выпустить в продажу, а если мне некогда, то могут сочинить ее сами (извините, не сможете).

Многие сообщают, будто «Восставшие миры» изменили их жизнь. Страшновато! Изменив чью-то жизнь, не принимаешь ли на себя ответственность за дальнейшее?

Хуже того — после успеха «Восставших миров» меня начали называть «научным фантастом-либертарианцем». Протестуя против всяческих ярлыков, я решил отдохнуть от фантастики. Следующим моим романом стал «Замок», только это совсем другая история.

В 1980 году «Восставшие миры» в твердой обложке, если их удавалось найти, дороговато стоили. С учетом этого издательство «Стелс-пресс» исправило положение, выпустив новый тираж. В придачу к Ла Нагу здесь публикуется «Крысолов», которого я впервые издал самостоятельно, и рассказ о предке Питера Ла Нага, подпольном торговце жирами, упоминающемся в восьмой главе романа.

Ф. Пол Вилсон

Джерсийское побережье

1 ноября 2000 г.

 

 

Пролог

— …и я вам говорю — с нас хватит!

Лайза Кирович стояла вместе с мужем в первом ряду, приветственно кричала, притопывала ножкой, голосила вместе с остальными. В зал набилось около двух сотен сердитых людей, в накалившемся воздухе царил крепкий густой запах пота, на что никто не обращал особого внимания. Все жадно слушали хитроумно сплетенные речи оратора.

— …два с лишним стандартных столетия тому назад мы хорошим пинком вышвырнули земную милицию обратно в Солнечную систему. Она досуха нас выдаивала, начисто забирая продукты производства и отправляя на Землю. Поэтому наши прапрапрадеды взбунтовались и создали Империю, надеясь, что мы получим свободу. Но посмотрим теперь на себя — разве нам стало лучше? С момента образования Империя обложила нас налогами, а потом, если этого мало, додумалась объявить, что ее не устраивает валюта Ники — платите имперскими марками. Теперь вместо земной милиции на всей нашей планете имперская охрана, которая должна якобы нас защищать от возможных контратак Земли! Всех нас считают полными идиотами! Имперская охрана находится здесь по одной-единственной причине: чтобы гарантировать уплату налогов и позаботиться, чтоб они прямиком отправлялись в сундуки Метепа на Троне! Вот зачем она здесь. С меня, например, вполне достаточно — хватит!

Слушатели опять разразились буйными приветственными криками. По кругу передавались бутылки, белые приличные одежды были скинуты, строгие запреты отброшены. У Лайзы уже кололо иголками губы и кончики пальцев, поэтому на сей раз она оставила стакан нетронутым, с насмешливым удивлением наблюдая за собственным мужем Фреем, который надолго к нему приложился. Оба родились и выросли на Земле, хотя по их внешнему виду об этом факте нельзя было бы догадаться. Даже родители с большим трудом узнали бы своих детей под многослойным гримом и накладками.

Как и многих прочих молодоженов своего и предшествующего поколения, их соблазнила жизнь первопроходцев во внешних мирах. Теперь они уже почти пять локальных лет работают на ферме. Скоро накопят деньги, вступят на собственный путь, который сулит еще более тяжкий труд. Впрочем, они сами хотели оказаться на этом месте и радовались каждой минуте.

Хотя складывалась далеко не идеальная экономическая ситуация. Уровень жизни на Нике оставался низким даже в самые лучшие годы; имперские налоги усугубили положение. Если б не эти самые налоги, Лайза с Фреем, наверно, имели бы в данный момент собственное поместье. Невыносимо — налоги взимаются с каждого платежного чека… уплата налогов олицетворяет время, а время — это жизнь… Каждый платеж уносит кусочки их жизни, которые уплывают на Трон… крошечные частички жизни летят в космическом пространстве…

А теперь с Трона требуют новой дани: управленческий налог повышается на два процента для покрытия расходов на содержание гарнизонов имперской охраны на Нике.

Это стало последней каплей. Пускай эти самые гарнизоны катятся куда подальше. Оратор на трибуне сказал, что они не нуждаются ни в каких гарнизонах, и — Ядро свидетель — он абсолютно прав!

Лайза прекрасно себя чувствовала. По всему телу разливалось волнующее тепло. Она посмотрела на Фрея, чувствуя любовь к нему. С такой же любовью взглянула вокруг на обветренные, загорелые возбужденные лица. Настоящие, сильные люди, которые борются с инопланетной экологией при минимальной помощи техники, колоссальными физическими усилиями. Тут нет господ-фермеров — хозяева и работники трудятся бок о бок.

Зал начинал пустеть, люди расходились не бесцельно, неспешно и праздно, а целенаправленно. Наверно, оратор с трибуны что-то сказал слушателям — Лайза пропустила мимо ушей, — потому что все одевались и следовали за ним к двойным задним дверям. Фрей потянул ее за собой, и она покорно потопала. Все направились к местному гарнизону.

Холодный ночной воздух освежил Лайзу, прояснил мысли, обострил восприятие. Прикрывая голубые глаза на ветру, трепавшем каштановые волосы, она глянула в небо цвета оникса и поняла, что уже не землянка. Звездное небо выглядит нынче правильно. В первые годы после приезда все было не так — солнце неправильного огненного оттенка и неправильного размера, дневное небо непривычного синего цвета, по ночам две луны… Сегодня вышли оба спутника Ники. Маленькая игривая Мейна кружится за дальней строгой сестричкой Пало. Обе на своем месте. Теперь Лайза никейка.

Местный гарнизон располагался в безликом белом блоке на углу взлетно-посадочной площадки, где стояли два челнока, готовые при первой необходимости доставить отряд на крейсер на орбите. После разрыва внешних миров с Землей вероятность подобной необходимости с каждым десятилетием сокращалась и уже больше века считалась имперской фантазией. Земля по-прежнему жаждала прибрать к рукам внешние миры с их ресурсами, но ее останавливал риск и расходы.

Поэтому гарнизонные солдаты вели легкую жизнь. Держались довольно прилично, считая своей главной задачей во время дежурства на Нике борьбу со скукой. До нынешнего дня. С приближением толпы охранники высыпали из единственной двери, выходившей в город, и выстроились неуверенным полукругом между местными жителями и имперской собственностью. Командир отправил на собрание своего информатора, чтобы тот вовремя предупредил, если собравшиеся, раскипятившись, решатся на конфронтацию.

Кто-то в толпе принялся нараспев декламировать: «Возвращайтесь на Трон, оставьте нас в покое!.. Возвращайтесь на Трон, оставьте нас в покое!..» Остальные быстро подхватили, затопали в такт, маршируя, скандируя.

Лайзу в давке оттеснили от Фрея, в поисках которого она в толкучке пробилась в передовые ряды. Но там сразу забыла о муже, шагая длинными решительными шагами, подхваченная братской целеустремленной волной. Они собирались отправить Метепу послание: да, Ника считает себя отколовшимся миром, освободившимся от Земли; да, Ника по-прежнему входит в Империю. Но больше не будет платить дань Метепу. Не станет отправлять на Трон частички жизней.

С крыши гарнизона загремел мужской голос, усиленный динамиком:

— Разойдитесь, пожалуйста, по домам, пока кто-нибудь не сказал и не сделал того, о чем все мы потом пожалеем. Вам нечего с нами бороться. Если у вас есть жалобы, свяжитесь со своими представителями на Троне.

Обращение повторилось:

— Разойдитесь, пожалуйста…

Толпа проигнорировала и с удвоенной силой запела:

— Возвращайтесь на Трон, оставьте нас в покое!..

Суетливо дергавшиеся охранники — почти сплошь юнцы, уроженцы Трона, добровольцы в связи с безработицей на родной планете — взяли оружие на изготовку. До сих пор их военная подготовка сводилась к коротким занятиям на голографических имитаторах. Практически все считали местных жителей придурками, копающимися в грязи, которые тратят жизнь, горбатясь на бесплодной земле, потому что больше ничего не умеют; однако знали также, что это крутые ребята. У солдат имелось оружие, у местных — огромное численное превосходство, поэтому первые неуверенно себя чувствовали.

— Не подходите! — крикнул в ночь голос с крыши. — Остановитесь, или охране придется стрелять, защищая имперскую собственность!

Толпа упорно шла вперед.

— Возвращайтесь на Трон, оставьте нас в покое!..

Лейтенант на земле заорал подчиненным:

— Поставить глушители на все оружие! Нам сегодня тут мучеников не надо, — и, быстро оглянувшись на почти придвинувшуюся к нему толпу, отдал приказ: — Огонь!

По передним рядам пробежали плотные сильные ультразвуковые лучи, оказав немедленное воздействие. Люди, попавшие под невидимую звуковую волну, завертелись, падая на землю. Микровибрации, специально настроенные на человеческую нервную систему, проникали в нейронную цитоплазму. Первые ряды уже лежали, корчась в судорогах, задние напирали, перешагивая через упавших товарищей. Шествие пришло в полный хаос.

Не имея возможности продвигаться вперед, толпа отступила на безопасное расстояние и перешла к словесным атакам. Охранники отключили глушители, приведя оружие в боевое состояние. Вскоре лежавшие на земле начали подниматься, возвращаться, пошатываясь, к поджидавшим товарищам.

Все, кроме одной.

Лайза Кирович не дышала. Как впоследствии выяснилось, она, сама того не зная, страдала бессимптомным до той самой минуты заболеванием центральной нервной системы, связанным с разрушением изолирующей миелиновой оболочки нервных волокон. В результате у нее возникла слишком сильная реакция на ультразвуковые лучи, которая привела к временному параличу мозгового дыхательного центра. Без кислорода временный паралич быстро перешел в постоянный. Лайза Кирович умерла.

Обе стороны искренне сожалели об инциденте, считая его непредвиденной трагической случайностью. Однако это не имело ни малейшего значения для отца Лайзы, когда через полный стандартный год новость наконец достигла Земли. Он немедленно принялся искать способ расквитаться с Империей. Узнав об этом, Питер Ла Наг понял — пришло его время.

 

Часть первая

НИГИЛИСТ

 

ГОД ЧЕРЕПАХИ

Глава 1

Нынче ночью должен умереть человек.

Худой светловолосый мужчина сидел в темноте и думал об этом. Задолго до прибытия на Трон он знал, что кому-то суждено погибнуть, но обещал — клялся всеми святыми, — что никто не погибнет от его руки и по его приказу. А сегодня, в этот вечер, все переменилось.

Он приказал убить человека. Не важно, что это убийца, которого надо убить, пока он снова кого-нибудь не убил. Не важно, что уже слишком поздно искать другой способ остановить его и что в результате будет спасена другая жизнь.

Он приказал убить человека. Ужасно.

Пока Канья и Йозеф, тени среди теней, разминались у него за спиной, светловолосый мужчина сидел неподвижно, глядя перед собой в окно. Окно находится невысоко. Города во внешних мирах растут вширь, а не ввысь, и города на Троне, в старейшем из внешних миров, исключения не составляют. По вечерам круглые фонари заливают улицы бледно-оранжевым светом, накопленным за день от солнца. Люди нескончаемыми потоками движутся к Залу Свободы на торжественную церемонию в честь Дня Революции. Вскоре он с двумя своими компаньонами присоединится к ним.

Светловолосый мужчина глубоко вдохнул, задержал дыхание, медленно выдохнул, надеясь слегка разрядить внутреннее напряжение. Ничего не вышло. Его родной мисё на подоконнике, реагируя на тугую пружину этого напряжения, высунул из глиняного горшка прямой ствол, застыв в позе токкан. Оглянувшись на прыгавшие, изгибавшиеся, кувыркавшиеся позади него тени, мужчина открыл рот, но слова не шли с языка. Ему вдруг захотелось вообще все бросить. План ничего подобного не предусматривал. Хорошо бы его отменить, да только невозможно. Начался ход событий, завертелись колеса, люди поставлены в щекотливое и опасное положение. Через это надо пройти. План принесет плоды через годы, но нынешние действия одного-единственного человека могут все погубить. Его необходимо остановить.

Светловолосый мужчина сглотнул — оказалось, горло пересохло.

— Пора.

Тени остановились.

В доимперские времена зал именовался Земным; планета, где он находился, носила название Целум. После революции его переименовали в Зал Свободы, а планету — в Трон, центр новой Империи внешних миров. Впрочем, на сводчатом потолке по-прежнему изображались созвездия так, как видятся из материнского мира, и сейчас к этим самым созвездиям кондиционеры гнали жаркий воздух, пропитанный зловонием спрессованной внизу толпы.

Дэн Брунин не обращал внимания ни на жару, ни на празднующих, толкавшихся вокруг. Мысли его были заняты совсем другим. Он старался держаться позади, что довольно легко удавалось, ибо каждый присутствующий стремился пробиться вперед, чтоб поближе увидеть Метепа VII. Отмечался День Революции — годовщина разрыва внешних миров с Землей.

Брунину не составляло труда смешаться с толпой. Ростом он был около метра восьмидесяти; черные волосы и бородку коротко стриг по современной тройской моде; обладал плотным сложением, близким к пухлости; носил повседневный засаленный и поношенный комбинезон. Единственная отличительная черта — треугольный, размерами с ноготь большого пальца, шрам на правой щеке, с виду то ли от ожога, то ли от пореза. Только ему самому известно, что шрам образовался на месте жестоко сорванного отцом куска кожи, пораженного нолеветолским лишаем, когда Дэну было пять лет от роду.

Толпившиеся вокруг него добропорядочные граждане не замечали, что его внимание, в отличие от них, обращено не на трибуну. Метеп VII, «правитель внешних миров», произносил ежегодную речь в честь Дня Революции — двести шестого, — и Брунин точно знал, что она ничем не отличается от всех прочих, которые он с большим трудом выслушивал за прошедшие годы. Вместо этого он внимательно разглядывал резные колонны, обрамляющие Зал Свободы. Между колоннадой и наружной стеной оставался узкий проход, и, хотя Брунин никого не видел, ему было точно известно, что наверху прячется один из его повстанцев, готовый положить конец карьере и жизни Метепа VII.

Выбить дыру в верхней части колонны было не так-то просто. Колонны сделаны из тройского камня вроде гранита, и нишу, куда поместился бы человек, пришлось три дня выжигать высокоэнергетическим лазером. Гигантский амфитеатр почти всегда пустовал, предназначаясь для редких государственных событий. Тем не менее ежедневная отправка туда четырех человек с необходимым оборудованием изрядно истрепала всем нервы.

Вчера утром убийцу запрятали в нишу, заделанную потом термостойким эпоксидным клеем. Обеспечили небольшой запас еды, воды, воздуха. Утром в День Революции, просвечивая зал инфракрасными лучами, имперские силы безопасности его не заметили.

Сейчас он уже вылез, размялся с радостным облегчением, собрал легкое лучевое ружье с дальнобойным прицелом. Сегодня великий день, говорил он себе. Метеп в последнее время старается не появляться на публике, а при редких явлениях его со всех сторон прикрывают. Нынче, в День Революции, позволил себе по традиции на несколько минут остаться без охраны. Убийца хорошо знает, как этим воспользоваться. Метеп должен умереть — это единственный способ покончить с Империей.

За себя киллер не боялся. Они с Брунином пришли к общему мнению, что убийце Метепа нечего опасаться официальной кары. Империя мгновенно развалится, в лучшем случае его объявят героем, в худшем — он затеряется в воцарившемся хаосе. Так или иначе, выйдет из переделки целым — если сумеет убить Метепа, прежде чем его обнаружит охрана.

Он поставил простой телескопический прицел. На такое оружие устанавливается и самый современный самонаводящийся прицел, но такой вариант был отвергнут из-за слабой возможности датчиков уловить ничтожное количество энергии, потребляемое подобным устройством, после чего охрана его засечет. Выбрав удобную позицию, он установил ружье на двуноге на краю узенькой перемычки. Метеп стоит перед ним метрах в шестидесяти. Простое дело — не надо делать поправок на расстояние, не надо целиться. Протонный луч ударит прямо в цель со скоростью света.

Убийца посмотрел вниз на толпу. Он чуть-чуть высунулся, но виден был только тем, кто стоял в дальнем конце зала, а все они глядели на сцену. Кроме одного. Возникло неприятное ощущение, будто при каждом взгляде на толпу кто-то внизу — не разберешь, мужчина или женщина, — поспешно отворачивается. Наверняка не Брунин, который стоит позади в ожидании смерти Метепа. Нет, его кто-то заметил. Почему ж нет сигнала тревоги? Возможно, сочувствующий или зевака, принявший его за охранника.

Лучше покончить с делом. Один выстрел… и все будет кончено, больше ничего не потребуется. Как только он выпустит лучевой заряд, взвоют сирены тревоги, сканеры за микросекунды засекут позицию, к нему мигом бросятся силы безопасности. Один выстрел — и он снова спрячется в нише в колонне. Но Метеп уже будет мертв с аккуратненькой дырочкой, выжженной в черепе.

Он почти против собственной воли глянул направо и вновь испытал нехорошее ощущение, будто кто-то на краю толпы поспешно отвернулся. Кто — не смог разглядеть. Вроде бы стоит у стены… мужчина или женщина — невозможно сказать.

Нервно передернувшись, он опять устремил взгляд вперед, приник правым глазом к прицелу, навел самую чуточку — так! В перекрестие прицела попало лицо Метепа с серьезнейшим выражением и застывшей улыбкой. Подняв голову, чтоб оглядеться вокруг, убийца вдруг почувствовал острый укол справа в шею. Вокруг все внезапно окрасилось красным — руки, ладони, оружие… ярко-красные. С затуманенным взглядом он попытался подняться с перемычки, которая стала скользкой и липкой, потом полыхнул ослепительный белый свет, а за ним последовала полная вечная тьма.

Женщина внизу, в толпе, ощутила на левой щеке что-то мокрое, дотронулась для проверки. Средний и указательный пальцы слиплись, приобрели алый цвет. На левое плечо упала другая крупная капля, потекла непрерывная красная струйка. Женщина закричала, окружавшие тоже, церемония прервалась, Метеп VII поспешно убрался со сцены.

Из подсобки доставили выдвижную платформу, подняли к перемычке. Под аккомпанемент испуганных вздохов присутствующих на пол спустили обескровленное тело потенциального убийцы вместе с неиспользованным оружием. Причина смерти была очевидна: диск в форме звезды размером с ладонь с пятью закругленными лезвиями вонзился в горло, перерезав правую сонную артерию.

Когда труп унесли, голос в динамике объявил об отмене дальнейшей вечерней программы и попросил очистить зал. Имперская охрана, обученная обращаться с толпой, начала подгонять стадо к выходу.

Брунин быстро влился в людской поток, пристально взглянул на павшего соратника, когда толпа двигалась мимо.

— Кто это сделал? — тихонько пробормотал он сквозь зубы. И громче повторил: — Кто это сделал?

Прозвучавший справа голос заставил его испуганно вздрогнуть:

— Мы не знаем, кто стоит за покушениями на убийство, сэр. Но не бойтесь, найдем злоумышленников. А теперь проходите, пожалуйста, не задерживайтесь.

Это был один из имперских охранников, молодой парень, случайно услышавший и ошибочно истолковавший вопрос. Брунин кивнул и отвернулся, пряча лицо. Его подпольная организация не имеет названия, и о ней никому не известно. Империя даже не думает о существовании какой-нибудь единой революционной силы. Редкие отдельные случаи с заложенными бомбами и покушениями на Метепа привели специалистов к выводу, что это выходки не связанных между собой злоумышленников. Внезапное учащение инцидентов объясняется подражательством — один террористический акт нередко влечет за собой другие.

Тем не менее Брунин отвернулся. Осторожность никогда не мешает. Выйдя на холодную темную улицу, он сразу выбрался из толпы и быстрым шагом направился к Имперскому парку. Дойдя, плюнул в табличку с названием заповедника.

Имперский парк! Кругом все имперское. Неужели всех и каждого на планете от этого не тошнит, в отличие от него?

Он отыскал любимое дерево, под которым часто размышлял, и уселся под ним, прислонившись спиной к стволу, вытянув ноги. Надо посидеть, успокоиться. Оставаясь на ногах, обязательно сделал бы глупость, скажем, бросился в озеро под холмом. Прижавшись к твердому дереву кирни, Дэн Брунин закрыл глаза, борясь с отчаянием, которое практически всегда поджидало поблизости. Вся его жизнь была яростной долгой борьбой с этим самым отчаянием, и он предчувствовал, что сегодня проиграет битву. Тьма подступала, сгущалась в душе, пока он сидел и старался найти хоть какие-нибудь основания дождаться завтрашнего дня.

Хотелось разрыдаться. В груди застрял огромный комок, который никак не удавалось вытолкнуть.

Революция кончена. Прервана. Мертва. Организация обанкротилась. Последние финансовые средства ушли на приобретение инструментов для сверления колонны и оружия по подпольным каналам. Хотя, будь Метеп VII сегодня убит, окупилась бы каждая марка.

Услышав шаги на дорожке, бегущей вверх от озера, Брунин разогнал тьму усилием воли и слегка разлепил веки. По тропинке бесцельно брела фигура, явно убивая время. Он на секунду закрыл глаза, потом снова открыл, слыша, что шаги остановились. Праздный гуляка стоял перед ним, ожидая, пока его заметят.

— Дэн Брунин, если не ошибаюсь? — спросил незнакомец, удостоверившись, что добился внимания.

Тон спокойный, уверенный, произношение какое-то гнусавое, непонятно знакомое, но не поддающееся идентификации. Мужчина высокий — на пять-шесть сантиметров выше самого Брунина, худощавый, с вьющимися, почти курчавыми светлыми волосами. Встал он так, что ближайший круглый фонарь светил у него за правым плечом, и черты лица полностью оставались в тени. Фигуру тоже не особенно разглядишь под плащом до колен.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил Брунин, стараясь найти в мужчине что-нибудь знакомое, хоть как-нибудь его опознать.

Он подобрал под себя ноги, готовый в любую минуту вскочить, как пружина. Ничего нет хорошего в незнакомце, который пытается заговорить с тобой в такой час в Имперском парке. Тут что-то не то.

— Я много чего знаю, кроме вашего имени.

Снова этот дразнящий акцент…

— Мне известно, что вы с Нолеветола. Известно, что появились на Троне двенадцать стандартных лет назад и за два последних года организовали несколько покушений на жизнь нынешнего Метепа. Я знаю, сколько человек в вашем маленьком партизанском отряде, знаю их имена, адреса. Знаю даже, как звали убитого нынче вечером человека.

— Может быть, и убийцу его тоже знаете?

Пока незнакомец говорил, Брунин протянул правую руку к щиколотке, крепко схватившись за рукоятку виброножа.

Силуэт головы незнакомца кивнул.

— Его убил один из моих помощников. А я сейчас ненадолго встретился с вами, чтобы уведомить — покушений на Метепа VII больше не будет.

Быстро извернувшись, Брунин выхватил из чехла оружие, привел в действие, вскочил на ноги. Линейное лезвие шириной в два сантиметра и толщиной в шесть ангстремов вибрирует с частотой в шесть тысяч герц. Режет не все, но никакой органический материал определенно не устоит.

— Интересно, что подумают твои «помощники», — выдавил он сквозь стиснутые зубы, бросившись в полусогнутом положении к незнакомцу и взмахнув у него перед лицом ножом, — когда найдут голову в одном конце Имперского парка, а тело в другом?

Незнакомец пожал плечами:

— Пусть сами скажут.

Брунина внезапно схватили сзади за обе руки, ловко вывернули вибронож, крепко приперли спиной к тому самому дереву и придержали на месте, ошеломленного, трясущегося, абсолютно беспомощного. Взглянув вправо-влево, он разглядел две фигуры — мужскую и женскую — в каких-то черных хламидах. У обоих волосы собраны на затылке в узел, а на лбу нарисован красный кружок. Грудь и талия сплошь перепоясаны и перекрещены ремнями, на которых висит всякая всячина… Брунина вдруг отчаянно затошнило. Он понял, кто это такие… Видел голограммы несчетное множество раз.

Флинтеры!

 

Глава 2

Метеп VII развалился в кресле с высокой спинкой во главе стола заседаний. Четверо молчавших мужчин сидели вдоль длинной стороны в похожих креслах меньшего размера, поджидая последнего члена Совета. Официальная жесткая властная маска спала с лица «правителя внешних миров». Расшитое белое одеяние застегнуто только наполовину, умеренно тронутые сединой темно-каштановые волосы небрежно падали на лоб, рельефные черты лица обмякли от усталости, белки голубых глаз, которые он без конца протирал, покраснели от раздражения. Правитель был жутко напуган.

Стены, пол, потолок помещения отделаны панелями из кирни, стол тоже изготовлен из этого зернистого твердого местного дерева. Так пожелал Метеп И, при котором оформлялся зал заседаний. Сменить оформление — все равно что изменить историю. Поэтому зал остается в прежнем виде.

Заставив себя расслабиться, Метеп откинулся на спинку кресла, поднял глаза к потолку, где в воздухе парили голографические изображения шести его предшественников. Взгляд остановился на Метепе I.

«Кто-нибудь когда-нибудь пробовал тебя убить?» — мысленно спросил он у помятого, почти живого лица.

Настоящее имя Метепа I — Фриц Рендерс. Родившись фермером и сознательно став революционером, он собрал вокруг себя оборванцев и бросил их в безнадежную, казалось бы, атаку на представительство земных властей на Троне, тогда называвшемся Целумом. Его ждал успех. Фриц Рендерс провозгласил независимость внешних миров от Земли, а себя — их правителем. Было это двести шесть лет назад, в первый День Революции. Потом на других планетах восстали другие колонии, свергая своих надзирателей. Кончились времена господства Земли над далекими звездными колониями. Родилась Империя внешних миров.

Впрочем, в точном смысле слова совсем не «империя». Колонисты не потерпели бы ничего подобного. Однако считалось, что монархическая личина психологически важна, когда имеешь дело с Землей с ее колоссальной экономической мощью. Само название — Империя внешних миров — внушает ощущение вечности и монолитного единства. С ней нельзя шутить шутки, по крайней мере номинально.

В действительности же Империя представляет собой просто демократическую республику, пожизненно избирающую главу — разумеется, при возможности отзыва. Каждый руководитель получает титул Метепа с соответствующим порядковым номером, что подкрепляет впечатление власти и неприкосновенности.

Но как изменилось положение дел! Первое заседание Совета вроде нынешнего состоялось сразу после революции с участием компании крепко битых, сильно пьющих революционеров и примкнувших к ним радикальных мыслителей. Из них целиком состояло правительство.

А теперь посмотрите: за два кратких столетия Империя внешних миров превратилась из горстки рассерженных победоносных звездных колоний в… деловое предприятие. Вот именно, в производственное предприятие. Которое ровно ничего не производит. Правда, на нем занято больше народу, чем на любом другом предприятии внешних миров, и валовой доход гораздо выше, хотя обеспечивается не за счет свободной торговли и оказания услуг, а главным образом благодаря налогам. Это производственное предприятие никогда никому не докладывает о прибыли и вечно остается в долгах, постоянно делая займы для покрытия дефицита.

Миловидное лицо Метепа VII, мужчины среднего возраста, на миг озарила скорбная улыбка, когда он довел мысль до конца: предприятию повезло, что оно распоряжается печатными станками, с которых текут деньги, иначе давно бы уже обанкротилось!

Он не сводил глаз с портрета Метепа I, который в свое время знал каждого члена правительства в лицо, по имени и фамилии. А нынешнему Метепу хотелось бы знать хотя бы представителей исполнительной власти. Быть Метепом — нелегкое дело. Тяжкий и утомительный труд, наделяющий, тем не менее, властью и славой, достойной любого мужчины. Говорят, будто этот высокий пост дает больше власти, чем добрый человек пожелает и чем дурному нужно. Впрочем, это твердят занудные пророки судного дня, пристально наблюдающие за каждым шагом великого мужа. Да, он обладает властью, но не один принимает решения. Каждый цивилизованный отколовшийся мир, кроме нескольких совсем свихнувшихся, присылает своих представителей в законодательное собрание. У них есть номинальная власть… пустячная, если честно сказать. Реальная власть над внешними мирами принадлежит Метепу и Совету Пяти. Когда явится Хейуорт, все истинные вершители судеб Империи соберутся в этом зале.

В общем, быть Метепом очень даже неплохо. По крайней мере, было до недавнего времени… до покушений. До сих пор было только одно покушение на Метепа IV, который издал закон об официальных платежных средствах. Дурацкая история: чиновник из Министерства сельского хозяйства, не получив повышения, полностью возложил вину на царствовавшего Метепа.

Здесь и сейчас происходит совсем другое. Нынче вечером предпринята третья за год попытка. В двух первых случаях были заложены бомбы — одна в его личный флитер, другая в главный выход с посадочной площадки на крыше дворца, где жил каждый Метеп, начиная с Третьего. Слава Ядру, обе вовремя обнаружили. А вот третья, сегодняшняя попытка… действует на нервы. Неприятна уже сама мысль, что кто-то сумел протащить в Зал Свободы лучевое ружье и приготовился выстрелить. А обезвредивший его способ — перерезанное каким-то смешным примитивным орудием горло — привел в ужас главу государства.

Не только некая неизвестная, ничем не проявившая себя группа старается лишить его жизни, но еще и другая, столь же неизвестная, ничем себя не проявившая, старается сохранить ему жизнь. Не знаешь, какой больше бояться.

Тут вошел Дейро Хейуорт, глава Совета Пяти, разом прервав тихое бормотание за столом и раздумья Метепа VII. По слухам, ходившим в некоторых кулуарах, этот уроженец Дерби, получивший образование на Земле, обладает на Троне и во всей Империи не меньшей властью, чем сам Метеп. Подобная болтовня раздражала Метепа VII, в последнее время отчасти утратившего уверенность в себе. Впрочем, приходится признать дьявольски блистательный ум Хейуорта. В любом своде законов и правил он всегда умудряется найти лазейку такого размера, чтобы пропихнуть любой проект, задуманный Метепом с советниками. Не обращая внимания ни на дух, ни на букву конституционных сдержек и противовесов, изобретает способы сделать законным практически все — по крайней мере, придать окраску законности. При редких неудачах заставляет законодателей переписать неудобный закон, что они делают с большой охотой. Замечательный человек.

И внешность примечательная: дотемна загорелая кожа контрастирует с чисто-белыми волосами — декадентская черточка, которую он подхватил на Земле, сохранив навсегда. По ней его узнают с первого взгляда.

— К сожалению, не могу сказать ничего нового об убитом убийце, Джек, — сказал Хейуорт, садясь в кресло справа от Метепа.

Как все члены Совета Пяти, он называл Метепа VII по имени, данному ему родителями сорок семь стандартных лет назад, — Джек Милиан. Близкие друзья, давным-давно его знавшие и помогавшие занять нынешнее положение, тоже так к нему обращались, хотя исключительно наедине. На публике он для всех оставался Метепом VII.

— Не надо его так называть. Ему не удалось стать убийцей. — Метеп выпрямился в кресле. — Говоришь, ничего нового?

Хейуорт отрицательно покачал головой:

— Мы знаем его имя, фамилию, адрес, знаем, что он был безработным. Относительно всего прочего складывается впечатление, будто он существовал в полном вакууме. Никаких сведений ни о знакомствах, ни об образе жизни…

— Проклятые безработные! — проворчал кто-то на дальнем конце стола.

— Не проклинайте их, — молвил Хейуорт в привычной воспитанной хладнокровной манере. — Они составляют значительный слой избирателей. Оставьте у них в карманах чуточку денег, дайте им продуктовые карточки, чтоб набить брюхо, и никаких перевыборов никогда не случится… Но вернемся к несостоявшемуся убийце. Мы непременно найдем к нему ниточку, после чего покончим с компанией, которая стоит за всеми этими покушениями.

— А что за штуковина его убила? — поинтересовался Метеп. — Никто не догадывается, откуда она взялась? Я никогда не видел ничего подобного.

— Я тоже, — ответил Хейуорт. — Хотя мы выяснили, что это такое. Далеко не новинка. Фактически этому орудию пара тысяч лет. — Он в нерешительности помедлил.

— Ну?

Сидевшие за столом с нетерпением слушали.

— Нечто вроде бумеранга. Им пользовались на старушке Земле, когда люди еще не летали в воздухе.

Четверо других советников что-то забормотали.

— Древняя вещь? — уточнил Метеп.

— Нет. Новая. Изготовлена несколько лет назад. — Хейуорт вновь запнулся. — На Флинте.

За столом воцарилось полное глубокое молчание, как в открытом космосе. Его нарушил Кратер, раздражительный маленький тучный старый политик.

— Флинтеры? Здесь?

— Видимо, да, — подтвердил Хейуорт, барабаня перед собой по столу тонкими пальцами. — Или кто-то хочет навести нас на мысль о присутствии на нашей планете флинтеров. Так или иначе, судя по аккуратности, с какой было сделано дело, я бы сказал, мы столкнулись с реальной угрозой.

Лицо Метепа VII приобрело пепельный цвет, почти в тон костюму.

— Почему они на меня ополчились? Что флинтеры против меня имеют?

— Ничего, Джек, — успокоил его Хейуорт. — Ты не понимаешь. Бросивший бумеранг спас тебе жизнь. Разве не видишь?

Метеп видел только одно — роли полностью переменились. Тот, кто считал себя гроссмейстером, вдруг оказался пешкой на доске между двумя противостоящими друг другу силами — неизвестными и совершенно ему неподвластными. Самое страшное, что он утратил контроль над развитием недавних событий. В конце концов, затем он и Метеп, чтобы управлять событиями.

Он хлопнул по столу ладонью:

— Не имеет значения, что я вижу! Предпринимаются целенаправленные попытки меня уничтожить! До сих пор мне везло, но я не стану доверять удаче. Мне хотелось бы полагаться на опытную охрану. Уже были заложены две бомбы…

— …которые обнаружили, — тихо напомнил Хейуорт.

— Действительно, обнаружили. — Метеп VII понизил тон до уровня главного советника. — Хотя, в первую очередь, это следовало предотвратить! А нынешнее происшествие вовсе недопустимо! — Он снова перешел на крик. — Как мог кто-нибудь нынче внести лучевое ружье в Зал Свободы? Тем не менее кто-то внес. Как мог кто-нибудь взять меня на прицел? Тем не менее кто-то взял. И кто же не дал ему выстрелить? — Метеп оглядел сидевших за столом. — Не охранник, а некая неизвестная личность, как я теперь слышу, с Флинта! С Флинта! Тогда как без моего ведома на Троне вообще не должно быть ни единого флинтера! Вся моя охрана — чистый фарс, и хотелось бы знать почему!

К концу своей речи он буквально вопил. Совет Пяти уважительно внимал гневным крикам, замкнувшись в почтительном молчании.

Первым заговорил Хейуорт, озабоченно, по-деловому:

— Слушай, Джек. Нас это точно так же тревожит. Мы обеспокоены нисколько не меньше тебя. Сделаем все возможное для усиления и переобучения охраны, только для этого нужно время. Признаем: подобная угроза просто нам незнакома. Раньше таких проблем не было.

— Почему ж они возникли в данный момент? Почему на меня покушаются? Вот что мне хотелось бы знать!

— Пока не могу ответить на этот вопрос. Раньше нам всегда удавалось переадресовать любое недовольство к Земле, ткнуть пальцем в Солнечную систему и объявить: «Вот враг». Этот прием прекрасно срабатывал. Теперь я в нем не слишком уверен.

— Будь уверен, сработает.

Метеп VII уже взял себя в руки и снова развалился в кресле.

— Отчасти, конечно, сработает. Только кто-то здесь этого явно не слышит. — Хейуорт окинул взглядом остальных членов Совета. — Кто-то здесь думает, будто враг — это ты.

 

Глава 3

Проворные пальцы пробежали по волосам, ощупали одежду, обувь. Не найдя оружия, выпустили.

— Справа от вас Йозеф, — мужская фигура отвесила едва заметный поклон, — слева Канья. — Очередной поклон. — Канья собственноручно прикончила убийцу в Зале Свободы. Как я уже говорил, она бесподобно орудует бумерангом.

В данный момент Брунин думал только одно — все кончено. Если Метеп сумел заручиться подобной охраной, об убийстве нечего даже думать.

— Как же это ему удалось? — спросил он, обретая наконец дар речи. — Сколько он отвалил флинтерам, чтоб они сюда прилетели для грязной работы?

Светловолосый мужчина — лица так и не разглядишь — рассмеялся от чистого сердца:

— Бедненький Дэн Брунин! Никак не примирится с тем фактом, что и кроме него есть люди, не продающиеся ни за какие деньги! — После короткой паузы голос зазвучал сурово: — Нет, дорогой мой революционерчик, мы сюда прибыли не по просьбе Метепа. Мы сюда прибыли, чтоб его уничтожить. Причем не столько конкретного человека, сколько то, что он олицетворяет.

— Неправда! — воскликнул Брунин со всей громкостью, на какую осмелился. — Иначе не помешали бы нынче вечером!

— Даже не верится, что человек, сумевший создать столь эффективную террористическую группу прямо под носом имперской охраны, имеет столь наивное представление об Империи. Друг мой, вы столкнулись совсем не с монархией, несмотря на все внешние театральные признаки. Империя внешних миров — республика. Тут нет никаких кровных наследников. Метеп VII носит титул пожизненно, но, когда его не станет, преемника изберут, как когда-то его самого. А если Метепа VII убьют, его место до выборов займет временный заместитель.

— Нет! Империя рухнет! Народ…

— Народ придет в ужас! — резко, отрывисто перебил собеседник. — Ваша плохо законспирированная террористическая организация так его запугает, что он потребует ужесточить законы и принять более строгие меры против недовольных. В конечном счете вы только укрепите строй, против которого боретесь. Это надо немедленно прекратить!

Незнакомец умолк, давая собеседнику уяснить его мысль, а потом продолжал:

— В данный момент вы живы только потому, что мне нужна кое-какая помощь определенных членов вашей организации. Поэтому предлагаю выбор: либо вы действуете по моему плану, либо возвращаетесь на Нолеветол. Если предпочтете первое — встретимся сегодня вечером в самой последней кабинке таверны «Белый олень» на бульваре Роклинн. Если последнее, то должны сидеть к тому времени на борту орбитального челнока. Если попробуете выступить против меня, не проживете одного стандартного дня.

Незнакомец коротко быстро кивнул и направился туда, откуда пришел. Флинтеры с легким шорохом исчезли в темноте, и Брунин вдруг снова остался один под своим деревом. Как будто ничего не было. Как будто состоявшаяся беседа почудилась…

Ему внезапно захотелось вскочить, выбраться на яркий свет, замешаться в толпу. Покидая парк, он с шага перешел на бег в такт суматошно несущимся в голове мыслям. Флинтеры на Троне… хотят свергнуть Империю… Надо бы радоваться, но никакой радости это не вызывает. Прибыло подкрепление, хотя лучше бы вместо флинтеров его составили какие-нибудь инопланетяне из другой галактики.

О флинтерах никто ничего точно не знает, кроме того факта, что каждый представитель этой цивилизации вооружен до зубов и мастерски владеет практически любым оружием, которое изобрело человечество на протяжении своей письменной истории. Они тихо сидят в своем маленьком мире, иногда поступая, по слухам, в наемники. Когда и где — не засвидетельствовано ни в одном документе. Торговцам запрещено приземляться на Флинте, все сделки заключаются на орбите. Флинтеры не имеют сношений с Землей и вообще не признают законной имперскую власть. По всем общепринятым стандартам нездоровое общество, которое, однако, оказалось жизнеспособным и на удивление неагрессивным.

Дойдя до хорошо освещенного торгового квартала, Брунин замедлил шаг. По улицам слонялось немного народу. Даже здесь, в Примусе, центре Империи, столице самого космополитического из внешних миров, люди рано ложатся спать. Известия о попытке убийства Метепа прогнали их с улиц еще раньше. Разумеется, за исключением безработных. Любые волнения их оживляют, а поскольку завтра им нечего делать, можно шляться по городу сколько угодно. Иногда из-за этого возникают проблемы. Довольно серьезные, связанные с насилием. Невезучего чужака, а то и своего могут побить, пырнуть виброножом, подстрелить из бластера ради нескольких марок или просто развеивая тоску серого повседневного существования.

В любой другой вечер Брунин чувствовал бы себя неуверенно без оружия, проходя мимо кучек скучающих безработных. Однако подозрение, что из темных углов за ним следит флинтер, пересиливало все прочие страхи. Впрочем, юнцы на него внимания не обращали. Он сам безработный, живет и греется за счет ссуд на оплату жилья и покупку одежды, питается по бесплатным талонам. Вид потрепанный — вполне можно сойти за одного из них. Добравшись в конце концов до переулка, где находилась его однокомнатная квартирка, он крепко запер за собой дверь, рухнул на плоский надувной матрас в углу и затрясся.

Он больше не невидимка. Игра в партизана, неуловимого террориста, который наносит удар в темноте, бежит, снова бьет и стреляет, радостно возбуждала. Можно было оставаться тенью, безымянным символом бунта. Можно было пойти в публичное заведение, где есть видео, и, смешавшись со зрителями, посмотреть репортаж о собственных последних террористических актах в полном голографическом великолепии.

Теперь со всем этим покончено. Кому-то известно, как его зовут, откуда он и что делает. То, что знает один человек, вполне могут узнать и другие.

Флинтеры! Ничего не понятно. Для чего флинтерам рушить Империю? Они никогда не вмешивались в межпланетные дела. Им глубоко плевать, даже если б Земля вместе со всем освоенным космосом провалилась в галактическое ядро. Зачем теперь сюда явились?

А тот самый светловолосый мужчина… не с Флинта. Акцент почти узнаваемый, вот-вот вспомнится. Ну ладно. Не это сейчас волновало Брунина. Самая нехорошая деталь недавней сцены в Имперском парке заключается в том, что, похоже, светловолосый мужчина командует флинтерами. А флинтерам никто не указ. Они категорически не признают никакого намека на власть, едва помня о существовании прочего человечества… пожалуй, за исключением обитателей планеты Толива…

Толива! Брунин сел. Вот какой акцент у светловолосого мужчины — толивианский! Вот что связывает его с флинтерами. На память пришли школьные уроки истории внешних миров, умножая ассоциации.

Все началось с успр — непоколебимо индивидуалистической анархо-капиталистической философии, которая родилась на Земле еще до образования союза Востока и Запада. Ее приверженцы начали уходить из перенаселенного коллективистского мира, образуя крошечные замкнутые анклавы, стараясь отгородиться от окружающего глухой стеной. Невыполнимая задача. Вездесущее мировое правительство просачивалось в каждую щелку в их обороне, почти уничтожив движение.

Его спасла программа межзвездной колонизации. Любая достаточно крупная группа перспективных колонистов, отвечавшая установленным требованиям относительно среднего возраста и рудиментарных трудовых навыков, получала разрешение на свободное безвозвратное переселение на любую планету земного класса. Ей давали понять, что дальнейших контактов с Землей не будет и колония, попав в трудное положение, помощи не получит. Выплывай или тони — вот такое предложение. Земля без того по уши занята управлением собственным жутко умножившимся населением, колониями Солнечной системы и своими официальными звездными колониями. Она не имеет ни средств, ни возможностей взять на себя роль охранника только что образованных поселений.

Отклик оказался ошеломляющим. Приверженцы каждой утопической философии на Земле принялись отправлять на звезды делегации для строительства идеального общества. Отколовшиеся колонии, как их начали называть, множились во всех направлениях. Где бы разведывательная экспедиция ни обнаружила планету земного класса, там вскоре высаживалась отколовшаяся команда. Трагично, но вполне предсказуемо, что многим не удалось пережить полного оборота планеты. Впрочем, немалый процент удержался и выжил, превращая человечество в межпланетную расу в самом истинном смысле этого слова.

Программа служила двум целям. Во-первых, разнообразным философским теориям предоставлялась возможность проверить себя на деле. Если их создатели считают, будто они спасут человечество, пусть попробуют создать колонию в отколовшемся мире и посмотрят, что выйдет. Вторая цель непосредственно обеспечивала интересы нового единого земного государства — отправляя диссидентов на звезды, Земля выигрывала какое-то время на глобальную консолидацию. План работал прекрасно. Смутьяны получали непреодолимо заманчивое предложение, Земля вновь превращалась в теплое гнездышко для бесчисленной бюрократии. Решение необычайно легкое, на редкость эффективное… хотя Земле в будущем предстояло очень дорого за него заплатить.

К началу осуществления программы отколовшихся колоний успристы разделились на две отдельные, но абсолютно дружелюбные фракции. Каждая самостоятельно подала заявку на статус колонии, и обе были удовлетворены. Первая группа из рационалистов и чистых интеллектуалов вела себя тихо, замкнувшись на планете, которую они назвали Толивой. Вторая высадилась на суровую каменистую планету под названием Флинт. Ее составляли главным образом выходцы из Восточного Союза, которым как-то удалось привнести в успр пережитки древних азиатских культур. Каждый приверженец этой веры сам по себе представлял настоящую армию.

Обе эти отколовшиеся колонии, как и многие прочие, в первое столетие существования сталкивались с тяжелыми проблемами и одерживали победы; обе выжили, сохраняя в неприкосновенности свои версии философии успр. Именно эта самая философия позволила обеим планетам стоять в стороне, когда остальные отколовшиеся колонии принялись устанавливать связи с Землей, которая налаживала сеть торговых контактов с внешними мирами, а потом не участвовать в революции против экономической удавки, наброшенной на них той же самой Землей. Ни Толива, ни Флинт не присоединились к Империи внешних миров, игнорируя ее на протяжении двухсот лет.

А теперь, как прекрасно известно Дэну Брунину, обратили на нее внимание. Теперь Флинт и Толива изо всех сил стараются свергнуть Империю. Почему? Две планеты всегда поддерживали между собой культурные связи, чего не понимали и не разделяли другие отколовшиеся миры. Может быть, их сближает какая-то суть философии? Об успр Брунин не имел никакого понятия, не знал даже значения этого слова.

Или что-то еще? Похоже, у светловолосого незнакомца повсюду имеются соглядатаи. Может, ему известны какие-то тайные планы Метепа и Совета Пяти, чем и объясняется неожиданное появление на Троне толивианцев и флинтеров? Может быть, зреет что-то очень серьезное, раз они изменили многовековой политике невмешательства?

Брунин притушил свет, опрокинулся на спину на матрас. С Трона он улетать определенно не собирается. Ни за что — после таких трудов, потраченных на уничтожение Метепа. Впрочем, не собирается и случайно пасть жертвой какого-то дикарского флинтерского оружия.

Нет, завтра вечером он будет сидеть в «Белом олене», внимательно слушать, соглашаться на любые условия светловолосого мужчины, всячески ему подыгрывать, пока это соответствует его собственным целям. Так или иначе Дэн Брунин остается в живых.

 

Глава 4

— Это еще что такое?

— Листовки. Кажется, никто не знает, откуда они взялись, только ими обклеен весь город. По-моему, они тебя должны позабавить.

По рангу Метеп удостоился просмотреть листок первым, после чего Хейуорт раздал по столу экземпляры остальным членам Совета Пяти. После прошлой раздраженной вспышки Метепа за столом заседаний царила гораздо более спокойная атмосфера. Правитель смягчился, видя искреннюю заботу о его безопасности. В конце концов решено было свести к минимуму его и без того редкие появления на публике.

— Робин Гуд? — сардонически ухмыльнулся Кратер, просмотрев листовку, а потом взглянув на Хейуорта. — Неужели это…

— Верно. Старая земная легенда, — кивнул в ответ Хейуорт. — Робин Гуд грабил богачей и отдавал добро беднякам.

— Интересно, каких богачей он теперь собирается грабить.

— Надеюсь, не меня, — рассмеялся Беде, тощий министр путей сообщения. — А что это за эмблема внизу? Похожа на омегу со звездой внутри. Какой-нибудь красноречивый символ?

Хейуорт пожал плечами:

— Омега — последняя буква греческого алфавита. Если листовки выпустила некая революционная группа, возможно, она означает «последнюю революцию» или что-нибудь не менее драматическое. «Последняя революция звездных колоний»! Неплохо звучит?

— Очень плохо, — заявил Метеп. — Особенно если они совершают по вечерам покушения.

— Ох, сомневаюсь, что одно с другим связано, — медленно протянул Хейуорт. — В противном случае заранее отпечатанные листовки оповещали бы о твоей смерти. Тут же речь не идет ни о твоей гибели, ни о катастрофе. Может, кучка наркоманов, севших на земмелар… В любом случае я велел службе безопасности разобраться.

Беде вздернул брови.

— Но ведь омега к тому же обозначает ом — единицу электрического сопротивления. Сопротивления…

— По-моему, да, — подтвердил Крагер. — Даже если группировка Робина Гуда, которая, по всему судя, вообще может состоять из одного-единственного человека, считает себя революционной, листовка имеет чисто экономический смысл. И вполне компетентно составлена. Посмотрите на индекс цен. Прискорбно, но правда. Для покупки того, что в сто пятнадцатом году стоило сотню марок, нынче уходит сто пятьдесят. Марка сильно обесценилась за восемьдесят лет.

— Я бы, собственно, не сказал, будто сильно, — вставил Хейуорт, оторвав взгляд от записок, разложенных перед ним на столе.

— Конечно, — буркнул Крагер почти с явственным раздражением. — Земляне успели привыкнуть к инфляции.

— Земля недавно взяла под контроль экономику…

— …а мы, жители внешних миров, с прежней опаской относимся к этому.

Советник, старше Хейуорта по возрасту, перебил его, повысив тон и, пожалуй, чрезмерно подчеркивая местоимение «мы». Земное образование последнего до сих пор вызывало определенное раздражение в определенных имперских кругах.

— Ну и вам лучше бы привыкать, — посоветовал Хейуорт, не обращая внимания ни на какие подначки, — ибо нам еще долго придется мириться с инфляцией.

В поднявшемся за столом гуле прозвучал голос Метепа VII:

— Значит, как я понимаю, перед нами новые неприятные экономические перспективы.

— Далеко не приятные, — подтвердил Хейуорт. — Нынешний экономический спад — не циклический эпизод в экономике внешних миров, которые происходят время от времени на протяжении последнего десятилетия. У нас медленно, но неуклонно сокращается экспорт товаров на Землю при неснижающемся объеме импорта. Не стоит вам растолковывать, как это опасно.

Все слишком хорошо это знали.

— Есть у кого-нибудь светлые мысли насчет изменения положения дел, кроме наращивания инфляции? — спросил Крагер, вновь вернувшись к нейтральному тону.

— Есть. Только к этому я перейду позже. Тем из вас, кто следит за событиями, известно, что мы оказались меж двух развивающихся в данный момент тенденций. Жесткий контроль Земли над численностью населения наконец окупился. Она перестает нуждаться в зерне, в драгоценных металлах, причем гораздо быстрее, чем кто-нибудь думал. С другой стороны, население внешних миров умножается такими темпами, что имеющаяся ныне техника нас уже не спасает. Поэтому мы все больше нуждаемся в ее поставках из Солнечной системы.

— По-моему, ответ вполне ясен, — с полной уверенностью заявил Метеп VII. — Надо вкладывать в наши технические предприятия больше денег, чтобы они успешно конкурировали с земными.

— Может, форвардные субсидии? — предложил кто-то.

— Или налог на импортируемые с Земли товары? — добавил другой.

Хейуорт замахал руками:

— Надо действовать с предельной осторожностью, джентльмены. Если выделить кому-то субсидию, ее будут ждать и другие предприятия. А налог на импорт взбудоражит всю экономику — цены на технику взлетят на недосягаемую орбиту. Впрочем, Джек прав. Надо вкладывать деньги в полезное производство, но тайно. В полной тайне.

— Где же взять эти самые деньги? — снова встрял Крагер.

— Найдутся.

— Надеюсь, не с помощью очередного налога. Нынче мы забираем в среднем одну марку из каждых трех — семь из десяти по большому счету. Все видели, что случилось на Нике после объявления о повышении налога. Бунт. Девушка погибла. Здесь, на Троне, мне не хотелось бы этого видеть, большое спасибо!

Хейуорт снисходительно улыбнулся:

— Налоги — полезная, но жестокая вещь. Как всем вам известно, я предпочитаю регулировать денежную массу. Чистый итог тот же самый — у нас больше дохода, у денег меньше покупательной способности, — однако сам процесс почти незаметен.

— И очень опасен.

— Нет, если действовать правильно. Особенно сейчас, когда имперская марка еще сильна на межзвездном валютном рынке. Пока никто ничего не заметил, можно вкачивать в экономику гораздо больше денег, получая прибыль. Добрые граждане будут счастливы, видя лишние деньги в кармане. Цены, естественно, быстро будут расти, однако вину за это всегда можно свалить на безрассудные требования гильдий по повышению заработной платы или на стремление корпораций к прибыли. А можно и на Землю — обитатели внешних миров готовы винить ее в любой неприятности. Конечно, надо соблюдать осторожность. В первую очередь держать инфляцию на приемлемом уровне.

— Она уже около шести процентов, — буркнул Крагер, раздраженный назидательным тоном Хейуорта.

— Можно поднять до десяти.

— Слишком рискованно…

— Бросьте свои бессмысленные возражения, старина! — рявкнул Хейуорт. — Столько лет прожили при шестипроцентной инфляции — собственно, сами ее и устроили! А теперь протестуете против десяти. На кого вы работаете?

— Как вы смеете… — брызнул слюной побагровевший Крагер.

— Десять процентов безусловно необходимы. Чуть меньше — и экономику вообще оживить не удастся.

Метеп VII и остальные члены Совета Пяти переваривали данное заявление. Под руководством Хейуорта все они стали мастерами экономических манипуляций, хотя десять процентов… отмечают некую невидимую границу. Двузначная цифра инфляции как-то сильно пугает.

— Есть такая возможность, — заверил Хейуорт. — За нее, разумеется, надо благодарить Метепа IV. Если бы восемьдесят лет назад он не пробил закон об официальных платежных средствах, каждый внешний мир до сих пор пользовался бы своей валютой вместо имперской марки, и мы были бы бессильны. Теперь переходим к следующему вопросу…

Он открыл лежавшую перед ним папку, вытащил пачку банкнотов по одной марке и бросил на стол.

Метеп VII взял бумажку, внимательно присмотрелся. Чистая, ярко-оранжевая, только что с печатного станка, лоск атласный, благодаря специально обработанной пульпе дерева кирни, чтоб не салилась и не пачкалась отпечатками пальцев. По периметру с обеих сторон затейливая гравировка, на лицевой стороне красуется бюст Метепа I, на обратной — гордая крупная единица. После принятия в последние дни царствования Метепа IV закона о платежных средствах пробовали разные полимеры и от всех отказались. Только бумага из древесины кирни годилась почти идеально и обходилась гораздо дешевле. Он поднес бумажку к носу — хорошо пахнет.

— Надеюсь, ты не собираешься полностью перейти на электронные платежи по примеру Земли, — обратился он к Хейуорту.

— Как раз собираюсь. Это единственный способ поистине тонкого управления экономикой. Подумайте: центральный компьютер учитывает буквально каждый платеж! Мы говорим о субсидировании некоторых предприятий? С полной электронной системой расчетов можно дать, сколько нужно, тому, немножечко отнять у другого… Единственный способ действий на таких межзвездных расстояниях, с какими мы имеем дело. И с Землей тоже.

Метеп VII с продуманной рассчитанной медлительностью покачал головой. Насколько ему известно, именно в этом экономическом вопросе он разбирается лучше Хейуорта.

— Ты долго жил на Земле, Дейро, до тонкостей освоив управление экономикой. Но забываешь, с каким народом имеешь здесь дело. Во внешних мирах живут главным образом простые люди. Прежде они лишь обменивались товарами, пока кто-то не начал чеканить монеты из золота, серебра и прочих материалов, имеющих ценность для данной конкретной колонии. Метеп IV чуть не накликал на свою голову полномасштабный бунт, когда начал проталкивать законы о платежных средствах, превращая имперскую марку в единственную валюту, имеющую хождение во внешних мирах.

Он поднял бумажку достоинством в одну марку:

— Теперь ты даже ее хочешь у них отнять, обменяв на короткий гудочек в компьютерной банковской памяти? Хочешь объявить, что людям уже не позволено иметь деньги, которые можно держать в кулаке, пересчитывать, передавать из рук в руки, может быть, даже где-нибудь схоронить? — Метеп VII скупо, мрачно усмехнулся и вновь покачал головой. — Нет. И без того возникла кучка безумных маньяков, которые пытаются со мной покончить. Благодарю, с меня вполне достаточно. При одном намеке на твое предложение на меня ополчится каждый обитатель внешних миров, у которого имеется бластер. — Другой рукой он взмахнул «Хрестоматией Робина Гуда». — Лучше бы автор этой листовки предсказал мою смерть, чем повышение налогов. Нет, друг мой. Я не намерен стать единственным Метепом, свергнутым революцией. — Он поднялся, глядя прямо в глаза Хейуорту. — Считай свою идею запрещенной.

Хейуорт отвел глаза, осмотрел стол в поисках поддержки. Ничего не нашел. На заседаниях Совета Метеп обладал правом вето. Вдобавок досконально понимал психологию обитателей внешних миров — поэтому и стал Метепом. Так или иначе, вопрос закрыт. Хейуорт снова взглянул на Метепа VII, готовясь красиво пойти на попятный, но заметил на лице правителя изумленное озадаченное выражение. Метеп держал в руках два листка бумаги — в левой марку, в правой листовку Робин Гуда, — пристально их рассматривая и ощупывая.

— В чем дело, Джек? — спросил советник.

Метеп поднес к носу одну бумажку, другую, понюхал.

— Не было никаких краж гербовой бумаги? — обратился он к Крагеру.

— Нет, конечно. Мы храним бумагу столь же строго, как отпечатанные купюры.

— Листовка напечатана на гербовой бумаге, — объявил Метеп.

— Быть не может! — Министр финансов, схватил со стола листовку, помял, понюхал, рассмотрел на свет.

— Ну?

Старик кивнул ошеломленно и озабоченно, откинулся в кресле, которое принимало форму тела.

— Точно, гербовая бумага.

Надолго воцарилось полное молчание. Присутствующие вдруг поняли, что автор листовки, к которой они только что так легкомысленно относились, не обезумевший радикал, потеющий в каком-то грязном подвале где-то в Примус-Сити, а, скорей, человек или группа людей, которым удалось незаметно для всех украсть гербовую бумагу. И в высшей степени презирающих имперскую марку.

 

Глава 5

«Белый олень» стал совсем другим, понял худой светловолосый мужчина по имени Питер Ла Наг, переступив порог. Оформление прежнее: роскошные стенные панели, стойка бара из цельного дерева кирни, дощатый пол… В этом смысле все в целости и сохранности, наряду с запрещением допуска женщин. За пять стандартных лет, прошедших после его последнего приезда на Трон, когда он выпивал и закусывал в «Белом олене», с виду ничего не изменилось и не обновилось.

Изменилась атмосфера и уровень шума. Завсегдатаи не замечали, что за стойкой бара стихли разговоры. Никто не обращал на это внимания, кроме Ла Нага после пятилетнего отсутствия. С годами болтовня стала тише, паузы дольше. Дело не в увеличении среднего возраста посетителей и не в том, что старым знакомым практически уже нечего рассказать. Видны новые лица, кое-какие прежние исчезли. Тем не менее молчание неотвратимо расползалось.

В открытых барах это не так бросалось в глаза. Присутствие женщин как бы поднимало настроение, вносило в залы определенный оптимизм. Общаясь с противоположным полом, мужчины надевали другие маски, изображая крутых настоящих ребят, благополучных, уверенных, у которых все под контролем.

Но в заведениях вроде «Белого оленя», где не бывало женщин, маски оставались дома. Какой смысл пускать пыль друг другу в глаза? Поэтому атмосфера мрачнела, сперва незаметно, к концу вечера ощутимо. Отчаяния, безусловно, не чувствовалось. Времена не так плохи. Вряд ли назовешь хорошими, но и наверняка не плохие.

Плохим было будущее. Никто уже не ждет завтрашнего дня с решимостью и отвагой, не собирается выжать его до капли, чего-то добиться, бросившись в бой. Завтра придется бороться за то, что имеешь, или стараться отдать поменьше, с неохотой, с максимальным сопротивлением.

У каждого мужчины есть мечты: первостепенные, второстепенные и так далее. Мужчины, собравшиеся в баре «Белый олень», от них отказались. Не среди ночи с мучительным воплем, а понемногу теряя надежды, понемногу утрачивая перспективы. Первостепенные мечты отброшены полностью, настал черед второстепенных… Может, еще чуть-чуть подержимся за третьестепенные.

Возникало невысказанное, но уверенное впечатление, будто некая гигантская машина неустанно пожирает, перемалывает, преобразует в никому не нужную энергию все стремления, волю, отвагу и никто не знает, как ее выключить. Иногда в тишине люди действительно слышат, как крутятся шестеренки.

Ла Наг выбрал кабинку в дальнем конце зала, уселся один в ожидании. Пять лет назад он недолгое время был завсегдатаем этого бара, главным образом слушая окружающих. Сведения, собранные разведчиками, которых Тол ива издавна засылала на Трон, не шли ни в какое сравнение с тем, что можно было услышать за один вечер от собиравшихся здесь людей, изнутри досконально знающих местную общественную систему, общественные настроения, государственную политику. Сегодня некоторые постоянные посетители с долгим стажем бросали на него внимательный вопросительный взгляд, чуя что-то знакомое, но угадывая, что в компании он не нуждается.

Если Ла Наг все правильно понял, на что он надеялся, Дэн Брунин с минуты на минуту должен шагнуть в парадную дверь. С ним надо вести себя осторожно. Разумные доводы бесполезны. Страх — вот что на него подействует. Правильно отмеренная доза поставит на место; чуть переборщи — и он либо сбежит, либо ринется в атаку, как загнанный в угол зверь. Опасный, взрывоопасный человек, но, чтобы план осуществлялся по расписанию, помощь Брунина жизненно необходима. Удастся ли удержать его от отчаянного безумства? Наверняка не скажешь, и это очень плохо.

Ла Наг начал припоминать все, что знал о Брунине. Родился на обширных сельскохозяйственных землях Нолеветола, почти не получил образования, целыми днями собирал урожай на инопланетной родительской ферме. С отцом возникли трения, усилились и достигли пика, после чего юный Дэн Брунин бежал — предварительно избив отца до потери сознания. Он как-то умудрился добраться до Трона, где прожитые на улицах Примуса годы закалили и приучили его к городскому образу жизни.

По пути Брунин пришел к заключению, что Империю необходимо свергнуть, причем свергнуть ее должен именно он — любыми средствами, — и признал самым прямым путем к цели убийство правившего Метепа. Его обязательно надо остановить, ибо это грозит гибелью планам Ла Нага.

Когда Брунин вошел, и без того тихое бормотание у стойки бара совсем смолкло, как обычно бывает при вторжении чужака в обособленную компанию. Зная, что вид у него неуверенный и растерянный, он крепко стиснул под бородкой губы, обшаривая зал острым взглядом, и заметил в углу махнувшего рукой светловолосого незнакомца. Разговоры за стойкой постепенно вернулись к прежнему уровню громкости.

Напрягшись каждой мышцей, готовый в любую секунду отпрянуть при первом признаке опасности, Брунин осторожно прошагал к кабинке, уселся напротив Ла Нага.

Теперь он впервые по-настоящему его увидел. Вчера вечером разговаривал с неопределенной тенью — сейчас перед ним фигура из плоти и крови… по правде сказать, не слишком впечатляющая. Худое лицо с угловатыми чертами, с орлиным носом, торчащим между зелеными глазами с внимательным твердым взглядом, все это обрамлено непослушными, почти лохматыми светлыми волосами. Длинная шея, длинные ноги и руки с длинными тонкими, почти изящными пальцами. Без вчерашнего широкого плаща заметна чуть ли не болезненная худоба; на незнакомце только комбинезон и жилетка — то и другое темно-зеленого цвета.

— А дружки твои где? — поинтересовался Брунин, оглядывая помещение.

— На улице.

Незнакомец, уже заказавший себе темный эль, сделал знак бармену, который принес отставленный в сторону поднос, поставив перед Брунином рюмку с бесцветным крепким самогоном из тройского гибридного зерна и кувшин с водой.

Брунин вытер губы тыльной стороной ладони, стараясь скрыть потрясение: ему предложено выпить именно то, что он предпочитает! Один этот маленький фокус безнадежно лишил его всякой надежды держаться со светловолосым мужчиной на равных. Он был сокрушен полностью и хорошо это понял.

— Хочешь передо мной выпендриться?

— Безусловно надеюсь. Хочу, чтоб ты почувствовал полный и всеобъемлющий благоговейный страх перед моей организацией и мной самим… переменив… отказавшись от собственных планов и присоединившись ко мне.

— Не вижу особого выбора.

— Можешь вернуться на Нолеветол.

— Ничего себе выбор! Все равно что связаться с твоими прихвостнями флинтерами. — Брунин поднял рюмку. — За «новый порядок», или что ты там задумал.

Незнакомец приподнял за ручку свою кружку с элем, но пить не стал. Вместо того дождался, пока собеседник проглотит спиртное, и провозгласил свой собственный тост:

— За то, чтобы не было никакого «порядка».

— Выпью за это, — согласился Брунин, снова хлебнув из рюмки огненной жидкости, тогда как собеседник осушил пол кружки. Такой тост ему по душе. В конце концов, может, все будет не так уж и плохо.

— Меня зовут Ла Наг, — представился незнакомец. — Питер Ла Наг. — Он вытащил и положил на стол маленький кубик. — Мне его дали флинтеры. Устройство создает сфероидную оболочку, которая искажает любые звуковые волны, проходящие по периметру. В радиусе около метра. Вряд ли здесь кто-то сильно заинтересуется нашей беседой, но нам предстоит обсудить кое-какие деликатные вопросы, а после всех недавних покушений… — Тут он сделал паузу, неодобрительно скривив тонкие губы. — Нежелательно, чтобы какой-нибудь слишком бдительный гражданин обвинил нас в подстрекательстве к бунту.

Ла Наг нажал сверху на кубик, и разговоры у стойки внезапно смешались, заглохли. Нельзя разобрать ни единого слова.

— Очень хорошая вещь, — одобрительно кивнул Брунин, мигом вообразив десятки ситуаций, когда кубик весьма пригодился бы.

— Да, знаешь, флинтеры просто помешаны на обеспечении неприкосновенности личной жизни. Собственно, в технологическом смысле ничего нового. Кроме карманных размеров. Ну…

— Когда свалим Империю?

Вопрос Брунина, перебившего собеседника, звучал наполовину шутливо, наполовину смертельно серьезно. Он обязательно должен был это знать.

— Не через пару лет, — чистосердечно ответил Ла Наг.

— Слишком долго! Мои ребята ждать не могут!

— Лучше пусть обождут.

Фраза повисла в воздухе, как раскачивающаяся петля. Брунин ничего не сказал, глядя в рюмку, покачивая бесцветную жидкость. Напряженный момент миновал, и Ла Наг снова заговорил:

— Как я полагаю, почти все твои люди — тронцы.

— Все, кроме меня и еще одного.

— Для определенного очень важного пункта моего плана понадобится именно такая группа. Нужны местные жители. Согласятся помочь?

— Конечно… особенно если не будет другого выбора.

Голова Ла Нага быстро, энергично дернулась. Один раз.

— Мне не надо такого сотрудничества. Я тебя сюда позвал потому, что счел умным мужчиной, и потому, что у нас с тобой одна цель — покончить с Империей внешних миров. Ты создал своего рода подполье — инфраструктуру из верных людей. По-моему, им не стоит отказываться от возможности сыграть свою роль. Только ты и они должны играть ее по-моему. Я рассчитывал на ваше содействие. Мой план должны осуществить хорошо осведомленные энтузиасты. Если тебе с твоей когортой это не по силам, тогда вообще не участвуйте.

Брунин нутром чуял — тут что-то не так. Чересчур мало сказано. Где-то проскальзывает обман, а где — не угадаешь. И еще что-то видно в худом мужчине, сидевшем напротив него за столом, — нетерпение? В других обстоятельствах Брунин уклонялся бы от ответов, хитро выпытывая, в чем, собственно, дело. А у этого типа флинтеры стоят настороже, ждут сигнала. Вовсе не хочется играть с ними в игры.

— Что у тебя за план? Зачем толивианец явился на Трон совершать революцию?

Ла Наг улыбнулся:

— Приятно, что я не ошибся, оценивая твою сообразительность. Наверно, акцент меня выдал?

— И акцент, и флинтеры. Прошу отвечать на вопрос.

— Боюсь, в данный момент ты доверия не заслуживаешь. Будь уверен — готовится сцена оглушительного крушения Империи, но без кровопролития.

— Значит, ты фантазер и дурак! Нельзя свалить Империю, не убрав со сцены Метепа и Совет Пяти. А единственный способ убрать это дерьмо — прожечь в тупых башках дырки. Тогда увидишь, как все мигом развалится! Любой другой способ — пустая трата времени. Напрасный труд! Бесполезно!..

Лицо Брунина гневно перекосилось, в уголках губ скопилась слюна, угрожая брызнуть во все стороны. Постепенно повышая тон, он к концу краткой пламенной речи кричал во все горло, стуча кулаком по столу. Потом с усилием взял себя в руки, вдруг обрадовавшись, что Ла Наг принес с собой глушитель.

Толивианец медленно многозначительно покачал головой:

— Иначе ничего не добьешься, кроме смены охраны. Ничто существенно не изменится, точно так же как ничто существенно не изменилось по сравнению с доимперскими временами, когда внешними мирами управляла Земля.

— Ты забыл про народ! — воскликнул Брунин, понимая, что как бы взывает к древнему богу. — Народ знает, что дело плохо. Империи всего двести лет, а она уже загнивает! После убийства Метепа народ восстанет…

— Народ ничего не сделает! Империя надежно себя оградила от народного бунта на Троне, тогда как только здесь революция будет реально хоть что-нибудь значить. Бунты в прочих мирах вообще никому не нужны. На расстоянии в несколько световых лет они ничуть не опасны для власти.

— Никакое правительство не способно надежно обезопаситься от революции.

— Абсолютно согласен. Но подумай: больше половины — половины! — населения Трона полностью или большей частью получает деньги от Империи.

Брунин фыркнул и осушил рюмку.

— Не смеши!

— Как ни смешно, это правда. — Ла Наг принялся загибать пальцы левой руки. — Безработные, пенсионеры, учителя, полиция, чиновники, все, кто служит в вооруженных силах или как-нибудь с ними связан, — в ход пошли пальцы правой, — уборщики и техники, монтеры и ремонтники, налоговые инспекторы и сборщики, тюремное начальство с подчиненными, пройдохи, задействованные в бесчисленных бюрократических программах… — Пальцы на обеих руках кончились. — Тошнотворно длинный перечень. Водораздел был тихонько достигнут и тихонько пройден одиннадцать стандартных лет назад, когда пятьдесят процентов населения Трона попало в финансовую зависимость от Империи. Событие тайно отпраздновали. Публику не приглашали.

Брунин с обмякшим лицом неподвижно застыл под напряженно-внимательным взглядом Ла Нага, чуть коснувшись нижней губой ободка рюмки. Потом поставил ее на стол.

— Клянусь Ядром!..

Толивианец прав.

— Ах! Дошло? — удовлетворенно улыбнулся Ла Наг. — Понял теперь, что я имел в виду под безопасностью: государство предохранило себя от побоев, превратившись в кормящую руку. Оно внедрилось в жизнь максимального множества граждан в неизменной роли помощника и благодетеля, однако неизменно стараясь, чтоб от него зависел их уровень жизни. Пускай их не заставишь любить государство, можно заставить сильней и сильней на него полагаться. А разбить цепи экономических потребностей гораздо труднее, чем настоящие рабские.

— Невероятно! — хрипло пробормотал Брунин. — Я никогда и не думал…

— Впрочем, тут Империя внешних миров вовсе не оригинальна. В истории человечества разные государства с разным успехом проделывали то же самое. Просто Империи лучше других удалось это скрыть.

Ла Наг выключил глушитель, махнул официанту — разговоры за стойкой стали чуть разборчивей. Дождавшись спиртного и снова включив аппарат, он продолжил:

— Империя больше всего заботится о гражданах Трона, держа их в телячьей сонливости. Другие внешние миры, за примечательным исключением Флинта и Толивы, не получают ровно ничего, кроме оккупационных отрядов — виноват, кажется, их называют «охранными гарнизонами». Чем объяснить подобную несправедливость? Тем, что разъярившихся граждан других планет можно проигнорировать, тогда как разъяренные тронцы могут свергнуть Империю. Логичный вывод: чтоб свергнуть Империю, надо настроить против нее граждан Трона. Против государства! А не против безумца, убивающего избранных представителей, вызывая тем самым сочувствие к государству. В результате чего врагом становится он, а не государство.

Брунин обмяк на сиденье, не пригубив стоявшей перед ним второй рюмки с выпивкой. В душе его в пляске смерти кружились противоречивые чувства. Он понимал, что момент, безусловно, критический. Ла Наг внимательно наблюдал за ним, стараясь догадаться, согласится ли он обрушить Империю косвенным способом. Если по-прежнему будет настаивать на лобовой атаке, возникнут проблемы.

— Ясно я выражаюсь? — спросил Ла Наг, переждав несколько мрачных минут. — По-прежнему думаешь, будто Империя рухнет после убийства Метепа?

Брунин сделал долгий глоток спиртного, не сводя глаз с рюмки в своих руках, и уклончиво пробормотал:

— Даже не знаю, что мне сейчас думать.

— Прошу честно ответить. Вопрос слишком важный, чтоб хитрить, сохраняя лицо.

Брунин, резко подняв голову, взглянул прямо в глаза Ла Нагу:

— Ладно — не думаю. Убийство Метепа не свалит Империю. Только я все равно хочу его убить!

— Почему? По каким-нибудь личным причинам?

Ла Нага явно удивляло упорство Брунина.

— Нет… По принципиальным. Он главный!

— Поэтому ты хочешь свергнуть Империю? Потому что он главный?

— Да!

После этого воцарилось молчание.

— Признаю, — согласился Ла Наг. — И почти понимаю.

А ты сам почему за это взялся? — допытывался Брунин, напряженно подавшись вперед. — Только не надо рассказывать о каких-нибудь личных причинах — у тебя есть деньги, силы, флинтеры. Толивианские «гномы» сроду не возьмутся за то, из чего нельзя извлечь прибыль. На что они рассчитывают? И как, скажи, ради Ядра, мы со всем этим справимся?

Ла Наг слегка наклонил голову, слыша местоимение «мы», полез в карман жилетки и вытащил три бумажки по пять марок.

— Вот что хранит Империю. Мы покажем верхам и всем, кто на них полагается, насколько они ненадежны и дешевы. Отчасти эту задачу вместо меня уже выполнила сама Империя. — Он выбрал самую старую бумажку и протянул Брунину. — Прочти, что написано в правом нижнем углу.

Брунин, прищурясь, прочитал с запинкой: «Банковский билет по требованию обменивается имперским Министерством финансов на золото».

— Посмотри на дату. Давно это было написано?

Брунин опустил глаза и вновь поднял.

— Двадцать два года назад.

Он был озадачен и одновременно сердился на собственную озадаченность.

Ла Наг протянул другую бумажку:

— А вот этой всего десять лет. Читай.

— «Банковский билет служит официальным средством оплаты любого долга, государственного и частного, и обменивается имперским Министерством финансов на законные платежные средства».

По-прежнему абсолютно неясно, к чему идет дело.

Ла Наг сунул третью бумажку:

— А вот эта попалась мне в руки сегодня — последний образец.

Брунин без всякой просьбы прочел:

— «Банковский билет служит официальным средством оплаты любого долга, государственного и частного». — Пожав плечами, вернул все три банкнота. — Ну и что?

— Боюсь, сегодня больше ничего не смогу рассказать. — Ла Наг взмахнул самой старой бумажкой. — Просто подумай: чуть больше двух стандартных десятилетий назад это было, несмотря ни на что, золотом. А это, — он махнул новым банкнотом, — простая бумага.

— И поэтому ты стараешься свергнуть Империю? — Брунин недоверчиво помотал головой. — Да ты еще дурней меня.

— Все объясню на борту корабля.

— Какого корабля? Не собираюсь никуда лететь.

— Мы полетим на Землю. То есть если пожелаешь.

Брунин потрясенно вытаращил глаза:

— Шутишь?

— Ни в коем случае, — с раздражением бросил Ла Наг. — Полет на Землю — не тема для шуток.

— Зачем же… — Брунин на полуслове умолк, глубоко вздохнул и прищурился. — Землян сюда лучше не впутывай! Иначе я тебе мигом шею сверну на этом самом месте, и никакая шайка флинтеров не поможет!

На лице Ла Нага выразилось недовольство возникшей проблемой с Землей.

— Не хами. Есть на Земле один человек, с которым я лично должен увидеться. Возможно, от его ответа на некое предложение всецело зависит успех или провал моих планов.

— Кто такой? Главный Администратор или какой-то другой крупный кусок дерьма?

— Нет. Он широко известен, но абсолютно не связан с правительством. И уже знает о моем приезде.

— Кто же это?

— Узнаешь, когда прилетим. Едешь?

Брунин передернул плечами:

— Не знаю… Просто не знаю. Встречусь сегодня вечером с товарищами, обмозгуем. — Он подался вперед. — Только ты растолкуй, к чему клонишь. Мне мало пары туманных намеков.

Брунин обратил внимание, что с той минуты, как он вошел в таверну, Ла Наг старательно следил за выражением собственного лица, на котором отражался небогатый небрежный и легкий мимический репертуар, рассчитанный на желаемый эффект. А теперь прорвались подлинные эмоции. Глаза вспыхнули, губы напряженно-яростно сжались.

— К революции, дорогой мой Брунин. Я предлагаю тихую революцию без крови и грома, которая, тем не менее, потрясет этот мир и мировоззрение всех внешних миров так, что с ней не сравнится никакая буря насилия. В истории полным-полно косметических революций, когда на старую физиономию накладывается немного грима или, если взять более разрушительные и насильственные примеры, на старое туловище насаживается новая голова. Моя революция совсем другая. По-настоящему радикальная… то есть ударившая в самый корень. Я хочу преподать внешним мирам урок, которого они никогда не забудут. Когда я покончу с Империей и со всем, что с ней связано, народы внешних миров поклянутся во веки веков не допускать такого положения, в каком они находятся в данный момент. Никогда!

— Как же это сделать, черт побери?

— Уничтожить вот это, — Ла Наг бросил на стол бумажные марки, — и заменить вот этим.

Он полез в другой карман жилетки и вытащил металлический круглый диск, желтый, достаточного размера, чтобы уместиться в глазнице покойника, и тяжелый — очень тяжелый. С обеих сторон на нем была отчеканена звезда, вписанная в греческую букву омега — символ ома, единицы электрического сопротивления.

Кружок должен был собраться нынче вечером в обычном месте. Вслух Брунин всегда называл представителей своих крошечных революционных кадров «товарищами», а в мыслях и в душе — «группой Брунина». Состав смешанный — профессор Закария Брофи из Университета внешних миров; Рэдмон Сейерс, многообещающий видеорепортер; Сеф Вулвертон, служащий центра связи; Грэм Хутр из Министерства финансов; Эрв Сингх, работающий в одном из региональных центров доходов. Еще несколько временных членов присоединялись и покидали группу в зависимости от настроения. Двое первых, Зак с Сейерсом, недавно ушли, не признавая убийство приемлемым способом, остальные остались, явно не без колебаний. А с другой стороны, кто у них еще есть?

На крыше сидел лишь один человек — Сеф Вулвертон.

— Где остальные?

— Никто не придет, — сказал Сеф, крупный костистый мужчина, первоклассный наладчик компьютерной техники. — Ни один.

— Почему? Я всех предупредил, оставил сообщения. Сказал, разговор очень важный.

— Они тебя покинули, Дэн. После вчерашнего все считают тебя сумасшедшим. Я с тобой уже давно знаком и с уверенностью не скажу, что они ошибаются. Ты без нашего ведома, без нашего согласия потратил общие деньги на наемного убийцу… Все кончено, Дэн.

— Ничего не кончено! Я создал группу! Вы не можете меня просто выкинуть…

— Да никто тебя не выкидывает. Мы сами уходим.

В тоне Сефа сквозило сожаление, но и непреклонная решимость.

— Слушай… Может быть, я начну новое дело. Совсем другое… — Язык Брунина не поспевал за лихорадочной мыслью. — Только что познакомился с одним типом, который может придать нашему делу другой поворот. Предлагает новый способ развалить Империю. От такого шанса даже Зак с Сейерсом не отказались бы.

Сеф покачал головой:

— Сомневаюсь…

— Уговори их поймать этот шанс!

— Чтобы они тебе снова поверили, шанс должен быть абсолютно надежным.

— Будет. Я гарантирую.

— Объясни, о чем речь.

— Не сейчас. Сперва кое-куда надо съездить.

— Ладно, — пожал Сеф плечами. — У нас вагон времени. По-моему, Империя никуда не денется.

Он повернулся, не попрощавшись, шагнул в спусковой пневматический желоб, оставив Брунина одного на крыше. Поведение Сефа ему не понравилось. Пусть бы лучше сердито кричал и махал кулаками. Сеф смотрел на него так, будто он совершил недостойный поступок. Нехороший взгляд.

Брунин посмотрел на звезды. Хочешь не хочешь, видно, придется лететь на Землю. Другого выхода не остается, нет иного способа сберечь разрозненные остатки «группы Брунина». С помощью Ла Нага он снова всех соберет и продолжит с того, на чем остановился. Стоит только раскусить новичка, обязательно найдется способ направить его в нужную сторону.

Почему бы не слетать на Землю? Кому еще выпадает возможность совершить подобное путешествие даром? Мало кто из жителей внешних миров вообще там бывал. А его в данный момент так интересуют замыслы толивианца, что ради разгадки он готов отправиться куда угодно.

 

Глава 6

Венсан Стаффорд праздно висел у борта «Веселой Тилы», не улетая в бесконечное пространство только благодаря тонкому тросу. Восхитительная, хоть и непредусмотренная задача контроля над всем наружным навигационным оборудованием модуля была возложена на него, как на второго помощника штурмана. Для этого требуется определенное практическое знакомство с техникой, превышающее способности регулярной команды наладчиков. На это способен только член гильдии навигаторов. Поскольку Стаффорд имел самый низший чин, какой только можно представить, впервые получив от гильдии назначение, для этой задачи выбрали его.

Заполнив первый контрольный бланк, он не испытывал никакого желания вернуться в шлюз, где можно было бы снять снаряжение, вновь ощутить вес тела. Вместо того свободно парил без движения, не сводя глаз с кольца грузовых гондол вокруг модуля управления — изящно закругленного ожерелья из редких камней удивительной формы, связанных невидимой нитью, отражающих далекий свет.

Груз зерна готов отправляться на Землю. Многие сельскохозяйственные миры используют это место в критической точке гравитационного поля звезды Трона в качестве отправного пункта для транспортировки на Землю экспортных товаров. Грузовые гондолы сбрасываются и соединяются друг с другом пересекающимися по полукругу силовыми лучами. Когда ромашка становится достаточно крупной, чтобы гарантировать прибыльный прогон, подключается контрольный модуль с командой, и можно пускаться в путь.

Впрочем, нынешний полет не совсем обычный. На Землю вместе с грузом летят два пассажира. Случай из ряда вон выходящий. С Землей не контактирует почти никто из внешних миров, за исключением дипломатов. Дипломаты летают на официальных крейсерах, а все прочие — на чем придется. Видно, эти два пассажира богатые: полет к Земле даже с грузом зерна недешев. Хотя с виду не скажешь. Один в темной одежде, с темной бородой, в мрачном расположении духа, другой — светловолосый, внимательный, крепко держит под мышкой деревце в горшке. Странная парочка. Интересно, задумался Стаффорд…

…и вдруг понял, что зря тратит время. Это его первый полет в качестве навигатора — надо быть в наилучшей форме. Гильдия долго не предлагала ему места. Потратив положенные шесть стандартных лет на ускоренное подсознательное усвоение всех аспектов межзвездных полетов от космологии до подпространственной физики, от тонкостей протон-протонной тяги до последствий отказа термостата командного модуля, он жаждал ринуться в межпланетную бездну. К сожалению, бездна его не ждала. Транспорты отправляются не так часто, как раньше, поэтому новоиспеченный навигатор немыслимо долго числился первым в списке претендентов на должность.

Венсан Стаффорд не многого просил от жизни. Хотел лишь получить возможность летать от звезды к звезде, чтобы заработка хватило на самого себя и жену, а со временем, при экономии, может быть, на покупку собственного дома и на содержание полноценной семьи. Ему вовсе не нужно богатство, кубышки, набитые золотом.

Когда почти отчаялся получить назначение, пришло известие, что отныне он официальный космолетчик. Вот и начало карьеры. Стаффорд рассмеялся под шлемом, подтягиваясь на тросе к шлюзу «Тилы». Жизнь прекрасна. Он даже никогда не догадывался, как она порой бывает прекрасна.

— А куст для чего? Таскаешься с ним, как с младенцем.

— Это не куст, а дерево, — поправил Ла Наг. — Мой лучший друг.

Брунин не нашел в этой шутке — если поправка задумывалась как шутка — ничего смешного. Нервы были на пределе, он дергался, злился. На пути к Земле «Веселая Тила» трижды запрыгивала и выпрыгивала из подпространства, что каждый раз сопровождалось любопытной, тщательно изученной, но практически необъяснимой мучительной тошнотой.

Ла Наг не реагировал, по крайней мере внешне, но для Брунина, не ступавшего ногой на борт межзвездного корабля после бегства с Нолеветола, каждый прыжок превращался в нервирующее физическое испытание. Он обливался потом, внутренности старались вывалиться наружу одновременно изо всех имеющихся отверстий. Фактически весь полет был для него тяжкой мукой. Вспоминался фермерский дом на Нолеветоле, где он вырос, крошечный островок, заросший деревьями, посреди моря хлебных полей; кругом никого, кроме матери, брата и того самого идиота, который называл себя его отцом. На ферме он часто чувствовал себя точно так же — пойманным в ловушку, запертым в стенах, за которыми нет ничего. Брунин ловил себя на том, что без конца расхаживает по проходам контрольного модуля с неизменно влажными от пота ладонями, нервно дергавшимися пальцами, которые словно жили собственной жизнью. Порой казалось, будто стены сдвигаются, грозя раздавить его в смородинный кисель.

Когда психическое состояние дошло до того, что при быстром незаметном взгляде вправо или влево он мог бы поклясться, будто действительно видит, как движутся стены — непременно сдвигаясь, никогда не раздвигаясь, — то сунул под язык пару таблеток торпортала, закрыл глаза и стал ждать. Таблетки быстро растворились, проникли в подъязычную слизь и почти сразу же в кровеносную систему. Сердце несколько раз хорошенечко стукнуло, активный продукт обмена веществ поступил в мозг, подействовал на лимбическую систему, облегчил напряжение. Стены разошлись, можно было спокойно сидеть и практически вести связную беседу. Что он теперь и делал.

Непонятно, как Ла Наг умудряется сохранять полное душевное равновесие в узкой крошечной тесной каюте. При грузовых перевозках пространство ценится на вес золота: сиденья и стол, на котором стояло дерево Ла Нага, поднимаются из пола нажатием кнопки, койка при необходимости откидывается из стены. И в каюте Брунина напротив точно то же самое. Общий туалет и умывальник располагаются ниже по коридору. Все рассчитано на максимальное использование имеющейся площади, то есть до безумия сжато и сплюснуто. Ла Наг, тем не менее, выглядит невозмутимо, и, если бы Брунин не принял успокоительное, этот факт взбесил бы его и толкнул на насилие. Интересно, принимает ли толивианец когда-нибудь психотропные средства?

— Его зовут Пьеро, — объяснял Ла Наг, указывая на дерево, стоявшее на столе между ними, почти под рукой у Брунина. — Это мисё, карликовая разновидность толивианского эквивалента цветущей мимозы. Он сообщает, что чувствует себя хорошо и приятно, приняв позу банкан.

— Ты так говоришь, точно он тебе какой-нибудь родственник или что-нибудь вроде того.

— Ну… — Ла Наг помолчал, уголки его губ поднялись в намеке на озорную улыбку. — Можно сказать, что действительно родственник — мой прапрадед.

Не зная, как реагировать, Брунин перевел взгляд с Ла Нага на дерево. Оно стояло в роскошном коричневом глиняном горшке фукуро-сикибати с затейливой резьбой, высотой примерно от кончика среднего пальца до локтя взрослого мужчины. От ствола отходили узкие пятипалые отростки, широко разветвлявшиеся и обрамленные крошечными листиками, образуя над горшком мягкий зеленый зонтик. Слегка изогнутый ствол придавал общей картине мирный и безмятежный вид.

Брунину пришла в голову столь безобразная мысль, что, застряв в мозгах, она все сильнее его привлекала. Он знал, что превосходит Ла Нага физической силой, а флинтеров нет на борту. Теперь толивианца нечего бояться.

— Что ты сделаешь, если я вырву с корнями твое драгоценное деревце и превращу в кучу щепок?

Побелевший Ла Наг привстал, но, видя, что Брунин не протянул пока руку к Пьеро, снова сел.

— Огорчусь, — сухо ответил он дрожащим голосом (от чего — от страха или от злости, Брунин не разобрался). — Может быть, даже заплачу. Похороню останки, а потом… не знаю. Пожелал бы убить тебя, только не знаю, решился бы или нет.

— Не дал мне убить Метепа, а меня убил бы из-за поганого кустика? — Брунин собрался расхохотаться в лицо собеседнику, но ледяной взгляд Ла Нага остановил его. — Можешь завести другое.

— Нет. Не могу. Пьеро только один.

Брунин взглянул на деревце и удивился, что оно выглядит иначе. Пальцевидные отростки поджались друг к другу, а ствол стал прямым, словно лазерный луч.

— Ты испугал Пьеро, и он принял позу токкан, — укоризненно заметил Ла Наг.

— Может, я разнесу тебя в щепки, — продолжал Брунин, отвернувшись от возмутительного дерева, менявшего позу в зависимости от настроения, и вновь глядя на Ла Нага. — Сейчас у тебя нету флинтеров для грязной работы… Легко хребет сломаю. С большим удовольствием.

Он не просто старался запугать Ла Нага. Приятно было бы причинить ему боль, искалечить, убить. В некоторые моменты Брунин чувствовал необходимость что-нибудь уничтожить — все, что угодно. В душе росла тяжесть, буйно требуя облегчения. На Троне, когда тяжесть становилась невыносимой, он отправлялся бродить по самым темным закоулкам, где ютились безработные, и горе какому-нибудь несчастному наркоману, сидевшему на земмеларе, который пытался напасть на него ради нескольких марок. Завязывалась короткая жестокая схватка, не учтенная и не зарегистрированная полицией. После этого ему становилось гораздо лучше. В данный момент исключительно торпортал в кровеносной системе удерживал его от прыжка на Ла Нага.

— Верю, — совершенно спокойно кивнул Ла Наг. — Только лучше бы обождать до обратного рейса. Не забывай — мы летим в Солнечную систему. Как только совершим посадку, тебя препроводят в тюрьму, передадут Криминальному управлению. А в земном Криминальном управлении сидят крупные специалисты по психореабилитации.

Кипевшая в душе Брунина ярость мигом растворилась в леденящем содрогании. Психореабилитация начинается с полного очищения памяти и заканчивается созданием новой личности.

— Ну тогда обожду, — буркнул он, надеясь, что ответ прозвучал не так слабо, как ему самому показалось.

Последовала продолжительная неловкая пауза — неловкая, видимо, лишь для Брунина.

— На Земле с чего начнем первым делом? — спросил он, силой принудив себя прервать молчание.

Ему не нравилась сама идея полета на Землю ради закладки фундамента революции. Очень даже не нравилась.

— Быстренько слетаем на Южный полюс, чтобы получить подтверждение нескольких сообщений, которые я получил от знакомых землян. Если они подтвердятся — а чтобы поверить, я должен своими глазами увидеть, — тогда встретимся с третьим по богатству человеком в Солнечной системе.

— Кто он такой?

— Увидишь, когда встретимся.

— Мне сейчас надо знать! — крикнул Брунин и сорвался с сиденья. Хотел пройтись, но в любую сторону можно было сделать всего два шага. — Ты любой мой вопрос отфутболиваешь! Я участвую в осуществлении плана или нет?

— В свое время будешь посвящен во все детали. Только надо двигаться постепенно. Ты должен получить определенное базовое образование, прежде чем до конца поймешь мой план и сможешь эффективно участвовать в его осуществлении.

— Мне своего образования вполне хватает!

— Да ну? И что тебе известно о торговле между внешними мирами и Солнечной системой?

— Достаточно. Известно, что для Солнечной системы внешние миры — хлебный мешок. Зерно идет потоками вроде того, с которым мы сейчас летим, и спасает Землю от голода.

— Эти потоки раньше Землю спасали от голода, — поправил Ла Наг. — Потребность во внеземном источнике белка быстро сокращается. Скоро Земля сама сможет себя прокормить. Не пройдет много времени, как подобные транспорты уйдут в прошлое. Внешние миры перестанут быть хлебным мешком.

— Ну и что? — пожал Брунин плечами. — Нам больше еды достанется.

Ла Наг рассмеялся с раздражающим снисхождением:

— Тебе многому надо учиться… Очень многому. — Он подался вперед на сиденье и продолжал, рубя перед собой воздух рукой с длинными пальцами: — Посмотри вот с какой стороны: представь себе страну, планету, планетную систему как фабрику. На ней трудятся люди, что-то производят на продажу другим людям, не связанным с фабрикой. На рынке выпускаемых ею товаров происходят постоянные изменения. Производители находят новых потребителей, теряют старых, в целом уравновешивая объем производства со сбытом. Но время от времени фабрика совершает ошибку, продавая единственному заказчику слишком много собственной продукции. Правда, это удобно и безусловно прибыльно. Однако со временем фабрика попадает в слишком большую зависимость от этого потребителя. Если он где-то заключит более выгодную сделку, что, по-твоему, станется с фабрикой?

— У нее возникнут проблемы.

— Вот именно, — кивнул Ла Наг. — Серьезные проблемы. Может быть, даже банкротство. Вот что происходит с внешними мирами. Исключая Толиву и Флинт, которые никогда не входили в торговую сеть, пока Земля командовала внешними мирами, предпочитая справляться собственными силами, что обеспечило нам независимость от торговли с Солнечной системой, все вы, жители Империи внешних миров, составляете колоссальную фабрику, которая выпускает один продукт для одного потребителя. А этот потребитель учится обходиться без вас. Вскоре вы по уши будете утопать в зерне, которое каждый выращивает и которого никто не станет покупать. Даже сами съесть не успеете!

— И когда это «вскоре» настанет?

— Через восемнадцать-двадцать стандартных лет.

— По-моему, ты ошибаешься, — возразил Брунин. Хотя в мысли о хаотичном экономическом коллапсе было что-то непонятно привлекательное, он не верил. — В смысле еды Солнечная система всегда будет зависеть от внешних миров. Сама не может производить столько продуктов, чтобы всем хватило, а где их еще брать?

— Земляне нашли новый источник белка… да и голодных ртов у них становится меньше, — объяснил Ла Наг, откинувшись на спинку сиденья.

Загрязнение давно исключило земные моря из перечня источников пищи. Человечеству пришлось есть то, что можно растить на земле и на многоэтажных искусственных фермах. Но поскольку кривая численности населения по-прежнему круто шла вверх, ненадолго время от времени замедляясь и все-таки неуклонно ползя еще выше, земледельческие угодья сокращались. Пока число голодных ртов росло, занимая все больше и больше жизненного пространства, земное Сельскохозяйственное управление изо всех сил старалось выжать максимальные урожаи из меньшего количества акров. Несколько помогали спиральные орбитальные плантации, но потребности голодных людей превосходили все ожидания. Синтетические продукты, которые можно было бы производить в изобилии, с негодованием отвергались; приемлемых продуктов питания жестоко недоставало.

Тогда и была создана сеть торговли с внешними мирами. Колонии были поставлены на службу Земле, превратившись в гигантские фермы. Когда выяснилось, что переброска в подпространстве целого кольца груженных зерном гондол обходится не намного дороже, чем прыжок одной, начались поточные поставки зерна из внешних миров в Солнечную систему. Казалось, наконец найдено приемлемое решение.

Какое-то время система работала. После восстания внешних миров положение переменилось. Солнечная система по-прежнему получала зерно, только по справедливым рыночным ценам. Земля, потерпевшая слишком тяжкий удар, перестала устраивать новые поселения, создавать новые фермерские колонии, замкнулась в себе и принялась наводить порядок в собственном доме.

Первым делом была введена генетическая регистрация. Каждый, у кого обнаруживался дефектный и даже потенциально дефектный генотип, включающий в себя мириады рецессивных характеристик, подвергался стерилизации. Поднялись вопли, грозя домашней революцией, однако на сей раз земное правительство не уступило. Новое Управление по контролю над численностью населения было наделено полицейскими полномочиями и получило приказ их использовать в полном объеме.

Примером послужила Арна Миффлер: женщина, в генотипе которой не выявилось никаких отклонений. Молодая бездетная одинокая идеалистка организовала кампанию протеста против политики Управления, на первых порах успешную, быстро набравшую силу. Тогда Управление снова исследовало генотип Арны Миффлер и отыскало определенный признак одного из редких дефицитов мукополисахаридов. В один прекрасный вечер ее взяли в собственном доме и доставили в клинику Управления. На следующее утро она вышла оттуда стерилизованной.

Адвокаты, генетики, активисты, поднявшиеся на ее защиту, вскоре узнали, что их собственные генотипы наряду с генотипами родственников проходят тщательную перепроверку. Когда некоторые сторонники Арны начали попадать в клинику Управления и подвергаться стерилизации, движение протеста споткнулось, остановилось и умерло. Всем стало ясно, что у Управления по контролю над численностью населения есть сила и оно не боится ее применять. Сопротивление стихло до шепота.

И опять завопило после объявления о следующей мере: ограничении воспроизводства до уровня статус-кво. Двоим людям разрешается произвести на свет лишь двоих новых людей. Мужчине позволено стать отцом двоих детей, и не больше; женщине разрешено родить или отдать яйцеклетку для производства двоих детей, и не больше. После рождения второго живого ребенка они оба обязаны добровольно стерилизоваться.

Стерилизация отца и матери, родивших второго ребенка, была почти столь же добровольной, как земная система добровольной уплаты налогов: соглашайся или пожалеешь. Генотип каждого новорожденного вводился в компьютер для перекрестного анализа родительских генов. Как только анализ указывал на существование второго ребенка с данным генотипом, запрашивался индивидуальный номер того и другого родителя, которых немедленно обнаруживали и препровождали в ближайшую клинику Управления, где единственная инъекция навсегда лишала их возможности выработать хоть одну жизнеспособную половую клетку.

Управление считало подобный подход мастерским компромиссом. Каждому гражданину по-прежнему предоставлялась возможность произвести на свет ребенка, который со временем его заменит, что многие — слишком многие — объявляли своим неотъемлемым правом. Однако допускалась лишь единоличная замена. Рождение ребенка было тяжким проступком; мать или отец по жребию обрекались на смерть, «освобождая место» для новорожденного.

Население начало сокращаться. Редкая смерть от болезней все-таки кое-кого выкашивала, несчастные случаи уменьшали численность более быстрыми темпами. Умерших новорожденных, даже нескольких секунд от роду, заменять не позволялось. Правило «один человек — один ребенок» догматически соблюдалось. Добровольно стерилизованным, которые не произвели на свет новой жизни, предоставлялись налоговые льготы; те, кто настаивал на рождении ребенка, облагались повышенными налогами.

Закон принес свои плоды. Благодаря строжайшему контролю на протяжении двухсот лет, население материнского мира все быстрей таяло. В мегаполисе еще время от времени вспыхивали голодные бунты, но далеко не так часто, как прежде. Вновь возникла возможность дышать — не особенно, но после пережитого планетой кошмара казалось, будто кругом открылось широкое пространство.

— Солнечная система быстро движется к самообеспечению, — продолжал Ла Наг, — когда имеющихся сельскохозяйственных земель, орбитальных плантаций и нового источника протеина будет достаточно, чтоб прокормить сократившееся население. Тогда прекратится импорт зерна из внешних миров. Тогда начнет разваливаться Империя. От наших действий в ближайшие дни, недели и годы будет зависеть, останется ли от нее хоть что-то, заслуживающее спасения.

Брунин ничего не сказал, стоя у своего сиденья, обдумывая услышанное. Как ни противно признать, Ла Наг говорит разумные вещи. Империя так или иначе развалится. Теперь точно видно. Тут, по крайней мере, можно с ним согласиться.

А вот насчет чего-то, заслуживающего спасения, он с толивианцем поспорит. Ничего не намерен спасать от полнейшего краха.

 

Глава 7

Иглу выдернули из пальца Ла Нага, и на месте укола выступила капелька крови. Лаборантка ее промокнула, смазала палец стат-гелем, останавливающим кровотечение.

— Все в порядке, сэр. Впрочем, проведем небольшую проверку, чтобы наверняка убедиться. — Она набрала несколько цифр на консоли слева от себя, потом указала на небольшое отверстие вроде трубы. — Вставьте сюда палец.

Ла Наг повиновался, и на мониторе вспыхнул зеленый огонек.

— Получилось?

Лаборантка кивнула:

— Прекрасно. Теперь вы официально зарегистрированы в кредитной сети Солнечной системы.

— С виду, может быть, не похоже, — пробормотал Ла Наг, скривив губы, — но душа моя ликует в беспредельном экстазе.

Брунин наблюдал за улыбнувшейся лаборанткой. Очень милая улыбка, хорошенькая девушка. Правильно истолковала бормотание Ла Нага. Он повернулся к гигантской прозрачной плоскости, которая представляла собой основную часть наружной стены промежуточной станции. За ней висела Земля.

«Веселая Типа» завершила последний прыжок в подпространстве с опережением расписания, выскочив к северу от вращающегося диска планет, газовых гигантов и всяческих обломков, составляющих Солнечную систему. Гондолы с зерном вывели на околоземную орбиту, а двух пассажиров доставили на Бернардо де ла Пас — орбитальную станцию для людей и грузов, отправляющихся с Луны. В данный момент людей там было мало: кроме группы отдыхающих, направлявшихся в Вулавиль на зимней границе северной ледяной шапки Марса, Брунин с Ла Нагом почти все время оставались на станции в одиночестве.

Прежде чем спускаться вниз на планету, Ла Наг первым делом оформил на себя кредит. Отдал чиновнику в бюро обмена стопку толивианских агов, чтобы открыть балансовый счет в земной электронной денежной системе. Серебряные монеты были охотно приняты, пересчитаны в солнечные кредитки, введены в компьютерную сеть. С помощью иглы с восемнадцатью шипами Ла Нагу имплантировали закодированный именной чип под кожу толстой подушечки большого пальца правой руки. Пока счет открыт, можно купить все, чем на Земле легально торгуют. Когда будет исчерпан, на такой же панели, что стоит рядом с миленькой лаборанткой, вспыхнет красный огонек.

— Скажешь, не гениальное изобретение? — спросил Ла Наг, любуясь своим большим пальцем и подходя к Брунину, стоявшему у обзорной стены. — Я даже ничего там не чувствую.

Брунин оторвался от созерцания планеты внизу.

— Чего такого гениального? Отхвачу тебе палец, сразу стану таким же богатым.

— Тут тебя, к сожалению, предупредили. Маленький чип реагирует на изменение кровотока в пальце. Наверно, поэтому спрашивали, не страдаю ли я болезнью Рейно. Его дезактивирует даже слишком надолго наложенный жгут.

Брунин вновь всмотрелся сквозь стену. По обыкновению невозмутимый Ла Наг успел учесть и отбросить вероятность отрезанного пальца. Брунин поклялся, что когда-нибудь найдет способ его достать. Единственный раз удалось пробить броню, пригрозив уничтожить проклятое деревце. В данный момент даже это невыполнимо, ибо оно находится в карантинном отделе промежуточной станции. В один прекрасный день он своего добьется…

А пока просто стоит, завороженный вертевшимся за окном материнским миром.

— Подумай, — произнес Ла Наг у него за плечом. — Вот здесь человечество впервые выбралось из тины и стало прокладывать дорогу к звездам.

Брунин, посмотрев, увидел нечто вроде синей ягоды нолеветолского крыжовника в коричневых пятнах гнили, со струпьями белой плесени. И чуть не шарахнулся от окна.

После прибытия в челноке в космопорт на мысе Горн большой палец Ла Нага быстро пошел в ход. Багаж сдали на хранение, взяли напрокат двухместный флитер. Только когда поднялись в воздух и направились дальше на юг, Брунин осознал щекотливость собственного положения.

— Думаешь, ты сильно умный, да? — буркнул он.

— Что имеется в виду?

— Твой большой палец. Получается, ты богач, а я нищий. Летишь куда хочешь, по своей свободной воле, а я должен следом тащиться. Вот что задумал…

В душе его крепла злоба.

— По правде сказать, никогда и не думал, — с абсолютно невинной миной признался Ла Наг. — Мы тут пробудем всего пару дней, поэтому нет никакого смысла открывать два счета. Кроме того, — он вздернул большой палец, — это никакой свободы воли не обеспечивает. Ровно наоборот. С помощью имплантатов и электронной кредитной системы земное правительство порабощает население гораздо эффективней любого режима в истории человечества.

— Не старайся сменить тему…

— Я и не стараюсь. Просто пойми, что делает встроенный чип. При каждом его использовании — беря напрокат флитер, расплачиваясь за обед, снимая жилье — в сети регистрируется мое имя, фамилия, потраченная сумма денег, отмечается, где, на что, когда она потрачена! — Он сунул большой палец под нос Брунину. — Причем на всей планете это единственное законное платежное средство! Монеты и бумажные деньги объявлены вне закона — запрещено расплачиваться оставшимися настоящими деньгами. Видишь, что это значит?

Изумленный столь страстной тирадой, Брунин запнулся.

— По-моему…

— Это значит, что вся твоя жизнь записана голографической видеокамерой, причем, располагая определенными связями, запись может просмотреть любой, кого она интересует. Это значит, что где-то фиксируется каждый обыденный повседневный шаг. Сведения о том, где и как ты проводишь свободное время и что покупаешь, позволяют сделать заключение о твоих вкусах, сексуальной ориентации, любимой одежде, любимых напитках, привязанностях и изменах!

Ла Наг опустил руку, откинул голову на мягкий подголовник кресла, закрыл глаза и заметно расслабился. Через какое-то время глубоко вздохнул, не раздвигая веки, купаясь в тускневших лучах заходившего солнца, игравших на острых чертах лица.

Наконец он молвил:

— Если действительно хочешь, открою небольшой балансовый счет на твое имя, как только прибудем на полуостров.

— Не надо, — ответил Брунин, ненавидя себя за покорный бараний ответ. — Куда летим?

Ла Наг открыл глаза.

— Я взял курс на Южный полюс, хотя нам до него не добраться. Нас остановят задолго до Южного полюса.

Флитер нес их через пролив Дрейка, над краешком Антарктического полуострова, вдоль западного побережья моря Уэдделла. Понятия «восток» и «запад» постепенно теряли смысл с приближением к точке, где смысла не имело даже понятие «юг» — со всех сторон был один север. Тьма поглотила их в холодном воздухе над однообразной белой пустыней шельфового ледника Роне. Когда все кругом объяла безликая чернота, Брунин наконец признался в душе, что боится. Сомнительно, что они проживут даже час в этой тьме, на ветру, если флитер вдруг рухнет.

— До чего же дурацкая мысль, — пробормотал он.

— Какая? — по обыкновению невозмутимо переспросил Ла Наг.

— Взять напрокат флитер. Надо было лететь обычным пассажирским рейсом. Вдруг мотор заглохнет?

— Пассажирский рейс не доставит нас в нужное место. Я уже говорил, что должен увидеть новый источник белка собственными глазами, прежде чем поверю.

— Какой белок ты ищешь во льдах? Тут же все вымерзает!

С каждой минутой полет представлялся все более идиотским.

— Не все, уверяю тебя, — возразил Ла Наг, вытянув шею и вглядываясь в небо сквозь пузырчатый смотровой колпак. Потом ткнул пальцем вверх, на пятнадцать градусов влево по борту. — Смотри. Как по-твоему, что это?

Брунин почти сразу увидел. В черном небе неподвижно висели три эллипса, длинных, узких, необычайно ярко светившихся, призрачных.

— На какой высоте, как ты думаешь? — допытывался Ла Наг.

Брунин прищурился. Казалось, очень высоко, почти на самом небе.

— Я бы сказал, на орбитальной.

— Верно. На строго полярной орбите.

— А свет откуда?

— От Солнца.

— Ядро мое! — охнул Брунин.

Теперь ясно, что это такое — зеркала. Солнечные рефлекторы действовали на орбите почти с момента рождения самой идеи орбитальных зеркал. До начала межзвездных полетов их использовал пояс богатых заснеженных городов для смягчения зимних жестоких метелей. С разработкой климатических технологий способ устарел, большинство зеркал разбилось или было забыто.

— Понятно! Они топят лед, чтобы можно было выращивать хлеб на Южном полюсе?

Ла Наг отрицательно покачал головой:

— Близко, но не точно. Вряд ли подо льдом найдется достаточно плодородной почвы. А если найдется, мне ее не удастся увидеть собственными глазами. Как же…

Контрольный монитор вспыхнул красным, из динамика регулировки движения раздался голос:

— Запретная зона! Запретная зона! Если вы не имеете специального допуска, поворачивайте! Запретная зона! Запретная…

— Повернем? — спросил Брунин.

— Нет.

Ла Наг покрутил какие-то ручки на панели управления.

— Тогда, может, выключим?

Монотонно повторяющееся в записи предупреждение действовало Брунину на нервы. Уяснив, что регулятор громкости звука не приглушает гнусавый голос, он замахнулся кулаком на динамик. Ла Наг остановил его:

— Динамик нам еще понадобится. Не надо ничего ломать.

Брунин раскинулся в кресле, накапливая нараставшую злость. Заткнув пальцами уши, смотрел, как солнечные зеркала выпячиваются посередине, принимают вместо эллипсоидной круглую форму, с приближением флитера к югу приобретают почти нестерпимую яркость.

Кабину неожиданно залил ослепительный свет, однако не зеркальный. Прямо над ними завис милицейский перехватчик, двигавшийся с такой же скоростью. Голос в динамике наконец умолк, чей-то новый сказал:

— Вы незаконно проникли в запретную зону. Следуйте на юг на одиннадцать километров двести метров, приземлитесь на освещенной площадке рядом с постом охраны. При отклонении от указанного курса я буду вынужден остановить ваш корабль.

Ла Наг выключил запрограммированный автопилот, перейдя на ручное управление.

— Сделаем как приказано.

— Видно, тебя это не удивляет.

— Нисколько. Это единственный способ добраться до плато на Южном полюсе, не будучи сбитым из бластеров в воздухе.

Перехватчик летел над ними всю дорогу до поста охраны, вися над смотровым пузырем даже после посадки.

— Высаживайтесь и идите на пост, — велел голос в динамике.

Ла Наг с Брунином без всяких возражений открыли герметичный пузырь, неловко спрыгнули на землю и помчались как сумасшедшие на ледяном ветру к дверям. Через минуту их догнал охранник, молодой, представительный и одинокий. По мнению Брунина, шансы были на их стороне, однако у Ла Нага явно имелись другие идеи.

В кабине сторожевого катера было гораздо просторней. Брунин вытянул ноги и задремал.

— Не спи! — встряхнул его Ла Наг. — Мне надо, чтоб ты тоже все видел.

Брунин с трудом выпрямился в кресле, испепелив взглядом толивианца. Он устал, раздражался сильнее обычного, вообще не любил, чтобы кто-то к нему приставал по какому бы ни было поводу. Впрочем, раздражение быстро утихло при воспоминании, с какой ловкостью Ла Наг разобрался с патрульным.

— Всех землян так легко подкупить? — спросил он.

Ла Наг улыбнулся — невесело.

— Ничего удивительного. Я ему сунул две упаковки монет, толивианских агов, в каждом из которых содержится одна тройская унция чистого серебра девятьсот девяносто девятой пробы. Этими серебряными монетами он сможет расплачиваться, минуя электронную денежную систему. Официальный обменный курс составляет примерно шесть солнечных кредиток за аг, а на черном рынке монета в десять раз дороже. Причем, уверяю тебя, по масштабам и разнообразию с земным черным рынком ничто не сравнится.

Брунин помнил, как патрульный таращил глаза на серебряные монеты, чуть не облизываясь от предвкушения. Похоже, даже не слышал Ла Нага, который растолковывал, чего просит взамен.

— На черном рынке товары дороже, — заметил он. — Зачем туда ходить?

— Конечно, дороже. Потому что там есть что продать. Смотри: на Земле все цены и зарплаты фиксированы, все товары нормированы. То, что выбрасывается на рынок по официальным ценам, мигом уходит, как правило, в руки родных и друзей тех, у кого имеются политические связи. Родные и друзья сбывают добычу барышникам с черного рынка, а те уже — простым людям. Цена вырастает на каждом этапе.

— И я говорю то же самое…

— Нет. Ты сути не понял. В государственном магазине трехмерный монитор для домашнего компьютера стоит «икс» солнечных кредиток. Это фиксированная продажная цена, но в государственном магазине подобного монитора днем с огнем не найдешь. А у барышника с черного рынка их полным-полно, только он просит за каждый «икс, помноженный на два». В успристской экономике есть аксиома: чем жестче контролируется экономика, тем черный рынок крупней и богаче. Земная экономика полностью управляется сверху, поэтому нет такой вещи, которую нельзя купить на земном черном рынке. Он самый большой и богатый! Кроме того, на здешнем черном рынке никто за тобой не следит. Можешь приобрести все, что хочешь, причем ни одна душа не узнает что, где и когда. Естественно, патрульного было легко подкупить! Ему ничего не стоило нас пропустить, а смотри, что он получил взамен…

Патрульный с ними не полетел. Не счел нужным. Обыскал на предмет оружия, видеокамер, не нашел ни того ни другого, посадил их в катер, запрограммировал бортовой компьютер на низкий маршрутный полет. Гости из внешних миров медленно без остановок облетят интересующий их район. Любой, кто проследит за флитером, ничего необычного не заподозрит — рутинный дозорный полет. Возможность, что катер с чужаками на борту остановят, практически нулевая. Ничуть не рискуя, патрульный набил себе полный карман серебром.

Солнечные зеркала теперь выглядели почти идеально круглыми и невыносимо яркими на ночном небе. Ла Наг ткнул пальцем в легкое свечение на горизонте:

— Вон… Наверно, оно!

Свечение усиливалось, ширилось влево и вправо, пока весь горизонт перед ними не окрасился мягкой желтой дымкой. Они вдруг оказались над ней, в ней, нырнув в пушистые облака светового тумана. А когда туман рассеялся, увидели далеко внизу огромное зеленое поле. За ним стояла стена чистого льда, образуя с обеих сторон гигантские ледяные арки.

— Клянусь Ядром! — тихо охнул Брунин. — Долина прямо во льду вырезана!

Ла Наг возбужденно кивнул:

— Да! Большой круг диаметром тридцать километров, если верны мои сведения — а информаторы никогда еще меня не подводили. Хотя настоящий сюрприз внизу.

Брунин внимательно присматривался, пока катер медленно снижался ко дну долины. Тонкая дымка, накрывавшая сверху гигантскую рукотворную выемку на плато Южного полюса, рассеивала свет солнечных зеркал, равномерно распространяя его в воздухе. Действуя как прозрачный экран, туман задерживал максимальную долю теплового излучения. Долина была колоссальной теплицей. Глядя вниз, Брунин увидел, что казавшийся сплошным зеленый ковер на дне в действительности представляет собой густую рощицу из каких-то гигантских однолистных растений. Потом заметил, что у растений есть ноги. И некоторые передвигаются.

— Правда! — изумленно шепнул Ла Наг. — Первые эксперименты начались несколько веков назад, и теперь наконец землянам удалось получить результат!

— Какой? Ходячие растения?

— Нет. Фотосинтетический скот!

Такого скота Брунин никогда в жизни не видел. Сплошь сине-зеленые слепые восьминогие животные постоянно наталкивались и терлись друг о друга. Носов не видно, маленькие рты, похоже, предназначены лишь для питья воды из бесчисленных ручейков, пересекавшихся на дне долины. Тела в виде длинного, сужающегося на концах цилиндра увенчаны огромной зеленой скошенной назад ромбической лопастью длиной около двух метров. Несметные тысячи лопастей расположены так, что широкая плоскость все время обращена к солнечным зеркалам, улавливая как можно больше света. Похоже на тихую бесконечную регату яхт с зелеными парусами…

— Добро пожаловать в Изумрудный город, — тихо пробормотал Ла Наг.

— Чего?

— Ничего.

Патрульный катер завершал низкий медленный облет долины, пролетев в конце над стадами зеленых телят поменьше, которые содержались в загонах отдельно от основного стада, пока не подрастут, чтоб держаться наравне со взрослыми. Катер легко поднялся, долина скрылась под туманным покрывалом.

— По-моему, вряд ли одна костлявая скотина много народу накормит, — сказал Брунин, когда улеглось изумление от увиденного.

— Ты не поверишь. В официальных докладах сказано, что даже кости съедобны. А таких потайных долин много.

— Где ж тут выгода?

— Скот не надо пасти и кормить! Понял, что отсюда следует? Он не занимает землю, на которой можно выращивать продукты, не съедает зерно, которое могут съесть люди. Ему требуется только вода, солнечный свет и температура воздуха от пятнадцати до двадцати градусов.

— Да ведь он же совсем худосочный!

— Таково обязательное условие фотосинтеза. Для питания хлорофиллом необходимо, чтобы площадь тела значительно превосходила массу. Не забывай, на них практически нет жира — ты ешь то, что видишь. Когда зеленое стадо достигает зрелости, его забивают, смешивают полученный белок с наполнителями и поставляют на рынок, как сорт мяса. Потом клонируется новое стадо, проходя тот же путь.

Брунин кивнул, подтверждая, что понял, однако с лица его не сходило озадаченное выражение.

— Все равно не пойму, почему это держится в строгом секрете. По-моему, Земле надо хвастаться достижением перед всем освоенным космосом.

— Она пока не хочет, чтобы об этом стало известно во внешних мирах. Земля хорошо понимает, что зеленые коровы, которых мы видим внизу, сулят внешним мирам экономическую катастрофу. А чем дольше держать их в неведении на сей счет, тем хуже им придется после полного прекращения импорта зерна.

— Зачем…

— Затем, что Земля никогда не теряет надежды снова прибрать внешние миры под свое крыло.

— Собираешься рассказать об увиденном?

— Нет.

Какое-то время они молча летели в полярной тьме, каждый про себя задумавшись.

— По-моему, — сказал в конце концов Ла Наг, — как только просочатся слухи — не позже чем через несколько стандартных лет, — земляне переведут стада в менее гостеприимные пустынные районы, где они, может быть, будут быстрее расти. Воды, разумеется, больше потребуется из-за высокого испарения. Но именно тогда Земля начнет реально сокращать поставки импортного зерна. Быстро сможет прокормить свои миллиарды.

Впереди показались огни дозорной станции.

— Кстати, — спросил Брунин, — где эти миллиарды? Космопорт забит не был, тут внизу ничего, кроме снега. Помнится, ты мне рассказывал, что на Земле использован каждый сантиметр жилого пространства. А здесь на целом континенте никого нет. Лапшу вешал на уши?

— Побережье континента на Южном полюсе сплошь заселено. Антарктический полуостров битком набит. Только, как я понимаю, в центре запрещено селиться. Жить можно. — Ла Наг бросил взгляд на безликую пустошь, проносившуюся под катером. — С помощью современной технологии можно сделать эти места пригодными для обитания, хотя пришлось бы активно плавить слои льда.

Брунин пожал плечами, умудрившись выразить в этом жесте враждебность:

— Ну и что?

— А то, что расплавленные массы льда приведут к затоплению низких земель, где живут миллионы и миллионы людей. Из-за нескольких тысяч квадратных километров жилого пространства мир лишится огромной площади. Невыгодный обмен. Кроме того, здесь хранится восемьдесят процентов запасов питьевой воды. Поэтому Антарктида остается нетронутой.

Катер замедлил ход, завис над станцией, спустился. Приготовившись выходить, Ла Наг повернулся к Брунину:

— Хочешь видеть миллиарды людей, друг мой? То, что я тебе покажу, превзойдет всякое воображение. Следующая остановка — Восточный мегаполис Северной Америки. Там ты сильно пожалеешь об одиночестве в той самой каюте, в которой прилетел из внешних миров.

 

Глава 8

— Точно знаешь, куда летишь?

— Абсолютно. А что?

— Я как-то не думал найти в таком месте «третьего по богатству человек а в Солнечной системе».

— Правильно. Мы просто делаем крюк.

Такой давки Брунин никогда даже не представлял. Под слабым оком полуденного солнца люди были везде и повсюду, шли по дорогам, проталкиваясь на запруженные тротуары, только когда по проезжей части осмеливался проползти самый мощный наземный автомобиль. Упитанных не видно, на самих улицах безукоризненно чисто в соответствии с этикой голодания, согласно которой все подлежит вторичной переработке. В воздухе стоял гул, густой запах — ощутимые признаки спрессованного в тугой комок человечества. Даже за высокими, быстро и дешево возведенными квартирными стенами из пористого бетона, каньонами обрамлявшими улицу, явственно чувствовались невидимые миллионы.

— Мне чего-то не нравится, — сообщил он Ла Нагу.

— Я тебя предупреждал.

— Да я не про то. Чую что-то нехорошее.

— Просто толпа. Не обращай внимания.

— Что-то не так! — крикнул Брунин, схватив Ла Нага за рукав и дернув к себе.

Тот внимательно, пытливо взглянул на него:

— Что именно?

— Не могу объяснить. — Брунин в испуганном отчаянии вытер потные ладони. Подмышки вспотели, во рту пересохло, шея окостенела так, что натянулась кожа. — Скоро что-то случится. Толпа что-нибудь выкинет.

Ла Наг вновь окинул его долгим взглядом и резко кивнул:

— Хорошо. По опыту знаю — не следует игнорировать инстинкты бывшего уличного мальчишки. Сейчас быстро управимся и уберемся отсюда. — Он посмотрел на диск указателя координат у себя на ладони и махнул направо: — Сюда.

Вернувшийся на оконечность южноамериканского континента флитер сел в кейптаунском космопорту. Оттуда стратосферный лайнер стрелой помчал их на север к космопорту Бозиоркингтона в дальнем конце Лонг-Айленда, носившего прежде название Хамптон. Дальше триста километров на другом флитере к северо-западу до жалкого ручейка, по-прежнему именовавшегося рекой Делавэр, над непрерывной бесконечной сетью забитых битком улиц с ущельями многоквартирных домов до самого неба. С виду все так тщательно спланировано, так хорошо продумано и исполнено… Почему же Брунину казалось, будто они спускаются в первый круг Ада, когда флитер садился на крышу муниципального гаража?

В космопорту Ла Наг приобрел указатель координат, пользовавшийся огромным спросом у туристов и у желающих отыскать свои корни. Последним модным увлечением на Земле были поиски точного места, где когда-то жил чей-нибудь родственник, родилась или скончалась какая-нибудь знаменитость, произошло какое-нибудь историческое событие. С помощью голограммы или сенсорно-когнитивной кнопки можно отдать дань почтения, оживить исторический момент.

— Так куда мы теперь, если не к твоему богачу? — нетерпеливо допытывался Брунин.

Атмосфера стала такой напряженной, что дышать было трудно.

Ла Наг не отрывал глаз от указателя.

— В докосмические времена в этих местах жил мой предок по имени Гарни. В своем роде мятежник, первый в истории нашей семьи. Подпольный торговец жирами. Из чистого упрямства и задиристости не признавал родное правительство — а тогда было много правительств, не одно земное, как нынче. — Он улыбнулся каким-то своим мыслям. — Тот еще был типчик.

Немного прошли пешком дальше на север. Там вроде бы было меньше людей, но напряжение не ослабевало. Ла Наг, кажется, не замечал ничего.

— Вот и пришли! — объявил он, и вместо улыбки на его лице появилась негодующая гримаса при виде все тех же однообразных фасадов с битком набитыми людьми квартирками, которые так угнетали их после выхода из муниципального гаража.

— Ладно. Нашел, и отваливаем. — Брунин тревожно оглянулся вокруг.

— Некогда здесь была прекрасная сельская местность, — задумчиво сказал Ла Наг, — с деревьями, живой дикой природой, с дождями, туманами. А теперь посмотри-ка: сплошной синтестон. Согласно моему указателю, универмаг Гарни стоял прямо посреди этой улицы. Весь район был национальной зоной отдыха, заповедником под названием «Делавэрское ущелье». Как же…

Он прервался, услышав какой-то звук, издаваемый человеком, человеческими голосами, на которые накладывалось столько других голосов, что нельзя было разобрать ни единого слова. Источник определить невозможно… Голоса как бы шли отовсюду, невидимо их обволакивая. Однако эмоциональная окраска безошибочно злобная.

Люди кругом начали разбегаться, подхватывая детей на улицах. За ними плотно смыкались раздвижные двери многоквартирных домов. Ла Наг бросился к закрывавшемуся магазину по левую руку, но не успел — дверь заперлась и не пожелала открыться, несмотря на отчаянный стук. На глазах у Брунина фасадная стена магазина растаяла, быстро превратившись в ровную плоскость, слившуюся с синтестоновыми стенами соседних домов. Теперь Ла Наг словно бился в прочную стену.

— Что творится? — завопил Брунин, слыша неуклонно усиливающиеся голоса, быстро приближавшиеся неизвестно откуда, кажется с севера.

— Голодный бунт! — крикнул Ла Наг, возвращаясь к нему. — Видно, крупный. Надо уносить ноги. — Он вытащил из кармана жилетки справочник величиной с игральную карту, набрал код. — Гараж чересчур далеко, хотя рядом, по-моему, квартал успристов. — На плоском мониторе вспыхнула запрошенная информация. — Точно! Бегом успеем.

— Почему туда?

— Потому что никто больше нам не поможет.

И они побежали на юг, останавливаясь на каждом перекрестке, где Ла Наг сверялся с указателем. Переполненные минуту назад магазины исчезли, замаскированные голографическим изображением сплошных синтестоновых стен, прячась от приближавшейся толпы. Их обнаружил бы только мятежник, досконально знакомый с кварталом.

— Догоняют! — пропыхтел Брунин, когда они снова остановились для уточнения координат.

Он почти двадцать лет прожил на Троне, мышцы за это время привыкли к тяготению приблизительно на пять процентов ниже земного. Разница не играла роли, пока он сидел, дремал, прохаживался. А когда пришлось бежать, сильно чувствовалась.

Ла Наг, весивший на Земле примерно на семь килограммов меньше, чем на Толиве, бежал с легкостью.

— Уже близко… Осталось всего…

Тут из-за угла у них за спиной выкатилась толпа, с ревом устремляясь вперед. Несчастный пустой наземный автомобиль тормознул у тротуара, мятежная масса набросилась, разнесла его в клочья. Оторванные куски металла превратились в орудие, с помощью которого бунтовщики били витрины, обнаруженные под голографическим камуфляжем. Витрины были крепкие, эластичные, антиударные. Чтоб ворваться в магазины, надо было сначала расколотить их вдребезги.

Ла Наг с Брунином зачарованно застыли на месте, во все глаза глядя на горстку мятежников, атаковавших синтестоновую с виду стену — импровизированные тараны и колья проваливались в пустоту, будто перед ними вообще никакой стены не было. Что фактически соответствовало действительности. С внезапным воплем первые ряды прорвались сквозь воображаемую стену и исчезли из вида. Наверно, сразу нашли голограммный проектор, так как камуфляж испарился, и толпа радостно навалилась на стену, которая вновь превратилась в фасад. Изнутри вдоль по улице полетели товары, растоптанные под одобрительный рев.

— Там не еда! — заметил Брунин. — Кажется, ты говорил про голодный бунт.

— Просто общепринятое выражение. Ради еды уже никто не бунтует. Бунтуют просто так. Согласно теории, толпа иногда подвергается временному помешательству.

Мятежники вновь покатились вперед — слепо, жадно, быстро, убийственно.

Брунин вдруг понял, что больше ничего не боится, чувствуя вместо страха непривычное возбуждение.

— Пошли с ними!

Воющая кровожадная ярость подстегивала. Ему тоже хотелось сквозь что-то пробиться. Обычно после этого самочувствие улучшается.

— Они тебя в клочки разорвут! — воскликнул Ла Наг, оттаскивая его от толпы.

— Нет! Пойду с ними!

— Дурак, ты ж пришелец из внешних миров! Они сразу поймут. А когда тебя схватят, никто не поможет. Бежим!

И они побежали. Конкретно за ними толпа не гналась, просто двигалась следом. Бунт одной улицей не ограничился. На перекрестках Ла Наг с Брунином видели добавочные толпы слева и справа. Начинались поджоги, дым густел в воздухе.

— Скорей! — крикнул Ла Наг. — Если окружат, нам крышка!

Лишнее замечание. Брунин летел изо всех сил. Мышцы возмущенно вопили, из перенапряженных легких шел дым. Ла Наг замедлял бег, держась с ним наравне, подгонял его криками. Брунина злила легкость, с которой несся тощий толивианец. Дойди дело до последней крайности, бросил бы его толпе, которая находилась в каких-нибудь сотнях метров, и взял бы ноги в руки.

— Уже рядом! — предупредил Ла Наг. — Не спеши теперь. — Он глянул на указатель у себя в руке. — Давай прямо!..

Сначала Брунин не заметил ничего особенного, а потом разглядел, что улица за вторым перекрестком другого цвета… желтая… на ней люди… дети играют. На углах выстроились мужчины. И женщины. Те и другие вооружены до зубов.

Успристы стояли небольшими мирными кучками, со спокойным любопытством глядя на двух бегущих представителей внешних миров. Не считая дальнобойных бластеров на плечах и ручных на бедрах, они с виду ничем не отличались от остальных землян, встреченных после приземления. Оживились, когда точно поняли, что Ла Наг с Брунином рвутся к желтому тротуару.

На них сразу нацелился десяток бластеров. Брунин посмотрел на детей, бросивших игры. Некоторые постарше тоже вытащили маленькие ручные бластеры. Ла Наг махнул рукой, веля спутнику переходить на шаг, потом вышел вперед, вытянул перед собой руки и вне поля зрения Брунина, кажется, начал сигналить стоявшим на правом углу успристам. Те переглянулись и опустили оружие. Один вышел навстречу, они быстро переговорили, коротко кивнули друг другу, и Ла Наг повернулся к Брунину:

— Скорей! Нам предоставляют убежище.

Брунин быстро шмыгнул за ним на желтый тротуар.

— Где спрячемся? — еле слышно спросил он, тяжело пыхтя.

— Нигде. Просто встанем вон там, у стены, и отдышимся.

— Останемся на улице?

Ла Наг кивнул:

— Иначе пришлось попросить бы, чтобы нас впустили к кому-нибудь в дом. Это слишком.

Толпа надвигалась неуклонно, неудержимо, выплескиваясь из узкой улочки на перекресток. Успристы сомкнулись, сдернули с плеч, вытащили из кобуры оружие, в спокойной готовности глядя на стремительную человеческую волну.

Хотя Ла Наг, стоя рядом, вроде бы не тревожился, Брунин никак не мог успокоиться. Прижался спиной к стенке, уперся ладонями, задыхаясь, готовясь при необходимости рвануть вперед. Точно знал: скоро придется. Толпа приближается, несколько взрослых и ребятишек с бластерами ее не остановят. Она намерена прорваться на желтый тротуар и уничтожить все на своем пути.

Выяснилось, что Брунин был прав только наполовину. Толпа не остановилась, но и не хлынула на улицу успристов. Она раскололась. Вылившись на перекресток, половина бунтующих повернула направо, половина налево. Ни одна нога не ступила на желтый тротуар.

Дэн Брунин только глаза таращил.

— Я же сказал, что мы в безопасности, — самодовольно напомнил Ла Наг.

— Но почему? Огневой силы на улице не хватило бы, чтоб даже припугнуть толпу, а тем более остановить!

Ла Наг оглянулся на окружающие дома:

— Ну, не думаю.

Брунин проследил за его взглядом. На крышах, в каждом окне на каждом этаже стояли успристы с оружием. Вновь посмотрев на толпу, которая по-прежнему выливалась и расплескивалась в конце улицы, он не видел ни малейшего признака сомнений или колебания бунтарей, огибавших желтый тротуар. Видимо, неприкосновенность квартала считалась сама собой разумеющейся. Почему?..

— Долгие годы гибло множество бунтовщиков, — ответил Ла Наг на невысказанный вопрос, — прежде чем люди вспомнили так называемое «чувство общности», давно позабытое на Земле и во внешних мирах. Мы, успристы, отличаемся от других своим образом жизни и принципами, составляя тесно связанную семью… У нас есть даже тайная система жестов, по которым мы узнаем друг друга. С помощью такого жеста я попросил убежища. — Он указал на толпу, которая наконец начинала редеть. — Нам не хочется общаться с людьми, которые наших принципов не разделяют, поэтому мы собираемся вместе в подобных кварталах или на таких планетах, как Толива и Флинт. Но это добровольная изоляция. Стены наших гетто возводятся изнутри.

— Разве Криминальное управление разрешает…

— Здесь никто не спрашивает разрешения Криминального управления. Девиз Восточной секты успристов гласит: «Оружие в обеих руках, свобода со всех сторон». Они охраняют и патрулируют улицы, не одно столетие предупреждая, что в обиду своих не дадут. Публичные беспорядки вроде тех, что нас нынче чуть не раздавили, в их кварталах не допускаются. Давно было сказано: в своем обществе делайте что хотите, но, вторгшись в наше, рискуете смертью.

Брунин наконец отдышался, оторвался от стены.

— Иными словами, они защищаются, совершая убийство.

— Это называется самообороной. Их оставляют в покое и по другим причинам. Тебя, к примеру, не удивляет, что ни один патруль Криминального управления не прилетел для подавления бунта? На Земле пока еще слишком много народу. Пара-тройка бунтовщиков убита — меньше голодных ртов надо кормить. Что в полной мере относится к глупым бунтовщикам, осмелившимся вторгнуться в подобный квартал. Преступников среди самих успристов карает свое правосудие, быстрее и часто гораздо жестче, чем тюрьмы Криминального управления. И наконец, с чисто прагматической точки зрения, помни — наши люди растут, обучаясь сражаться любым способом, любым известным оружием. — Ла Наг мрачно усмехнулся. — Не хочешь пойти и попробовать кого-нибудь арестовать?

— Прямо какая-то банда флинтеров, — проворчал Брунин, оглядываясь вокруг и вновь чувствуя ту же тревогу, которая на него накатила в Имперском парке на Троне.

— Действительно! — рассмеялся Ла Наг. — Просто они не сбежали на Флинт. В конце концов, флинтеры на самом деле пуристы Восточной секты в церемониальных одеждах, прибравшие к рукам целиком всю планету. А толивианцы — успристы Западной секты на собственной планете.

— Где живут на Земле эти типы из Западной секты?

Улыбка погасла.

— Почти все погибли. Мы… они… сторонились насилия… и поэтому были проглочены… уничтожены. Толива остается чуть ли не единственным местом, где жива Западная секта успристов. — Ла Наг повернулся. — Пошли.

Кратко переговорив на углу с небольшой кучкой взрослых — видимо, поблагодарив за помощь, — он направился к опустевшей улице, жестом поманив за собой Брунина.

— Вперед. Пора встретиться с богачом.

Поднявшись на три километра в затянутое тучами небо, они на полной скорости мчались к юго-востоку. Мегаполис Бозиоркингтон остался позади вместе с тесными поселениями на побережье и несметными флотами плавучих домов. Теперь внизу ничего не было, кроме супа из зеленых водорослей, который по-прежнему именовался Атлантическим океаном.

— Он на яхте живет?

Ла Наг отрицательно помотал головой.

— Тогда куда летим? — допытывался Брунин, переводя взгляд с карты на видеоэкране на высококучевые облака, которые флитер пронзал, как игла бусинку. — Тут ничего нету, одна вода. А до другого берега сроду не долететь.

Ла Наг взглянул на приборы.

— Смотри вперед.

Брунин глянул вниз на океан.

— Нет, — поправил Ла Наг, — вперед смотри. Прямо вперед.

Прямо спереди только туч и. Нет… еще что-то… Флитер вырвался на открытое место, и прямо перед глазами, о чем твердил Ла Наг, возник просторный тюдоровский особняк с идеальным газоном, затейливо, на манер лабиринта, обсаженным английским кустарником, подстриженным до двухметровой высоты. Композиция парила в небе на высоте трех километров.

— Ах, — тихо вздохнул Ла Наг рядом с Брунином. — Вот и скромная хижина Эрика Бедекера.

 

Глава 9

Дом Эрика Бедекера стоял в углублении на продолговатом диске в шесть акров, по краям которого располагались батареи противовоздушных орудий. Широкая публика считала воздушные усадьбы глупыми игрушками бесстыдных богачей, лишенными всякой практической ценности. Широкая публика, как всегда, ошибалась.

— Похоже на крепость, — заметил Брунин на подлете.

— Так и есть.

Представители высших слоев наивысшего земного класса давно стали привычной мишенью организованных преступных картелей, политических террористов и просто голодных людей. Сезон охоты на богачей был объявлен открытым, их с пугающей частотой принялись отлавливать, требуя за освобождение выкуп. Конечно, электронная платежная система ограничивала возможность денежного выкупа, поэтому баловней судьбы держали в плену и обменивали на имевшие спрос на черном рынке товары, золото, серебро, говядину.

Гигантские небесные острова на низкой высоте давно служили местом отдыха с гарантированно хорошей погодой в любое время года, не подверженным ни штормам, ни зимним морозам. Получая заявки от богачей, некая предприимчивая компания начала конструировать острова поменьше для их новых жилых домов, обеспечивая беспрецедентную безопасность. Приблизиться к острову можно только по воздуху, защитить его от нападения очень легко.

Были, конечно, и неудобства — в первую очередь удаленность от населенных мест, то есть вообще от любого клочка земли на планете. Острова удерживали в воздухе мощнейшие антигравитационные поля, а никто не знал, как продолжительное воздействие такого поля отражается на человеческой физиологии. Добровольцев для проверки не нашлось. Поэтому все воздушные острова висели над открытым морем.

Перед флитером Ла Нага внезапно вспыхнуло голографическое предупреждение. Строгие крупные буквы приказывали не приближаться под угрозой расстрела в небе. Для пассажиров флитера освобождена частота, если они пожелают представиться. Ла Наг вышел на указанную частоту и сказал:

— Меня зовут Питер Ла Наг. Мне хотелось бы лично встретиться с Эриком Бедекером по вопросу, представляющему взаимный интерес.

Видеоответа не последовало, с пустого экрана кратко прозвучал мужской голос:

— Одну минуту.

После недолгой паузы голос снова сказал:

— В аудиенции отказано.

— Передайте, я привез известие с Флинта! — поспешно добавил Ла Наг, пока не прервалась связь, и кисло взглянул на Брунина. — Отказано в аудиенции! Не будь наше свидание жизненно важным, я бы…

На крыше низенькой постройки слева от главного корпуса замигал ярко-красный свет. Вновь заговорил мужской голос, на сей раз сопровождаемый изображением молодого человека, слегка озадаченного, если верить выражению его лица.

— Можете совершить посадку на красный маяк. Не выходите из флитера до прибытия сопровождения.

Они праздно бродили по огромному залу копии тюдоровского особняка в ожидании Бедекера. После тщательного сканирования в целях обнаружения любого спрятанного предмета, способного служить оружием, их впустили сюда, где им предстояла счастливая встреча с великим человеком.

— Не сильно он спешит с тобой встретиться, — заметил Брунин, разглядывая роспись позолоченного потолка, роскошные стенные панели, действующий, но не разожженный камин — никто на Земле не сжигает уже настоящее дерево.

— На самом деле сильно, — равнодушно ответил Ла Наг. — Только изо всех сил старается этого не показывать.

Он прошелся по залу, скрестив на груди руки, рассматривая собрание картин, главным образом изображавших сатиров и нимф.

— Ты, наверно, считаешь Бедекера героем? — сказал Брунин, стараясь уловить реакцию Ла Нага и не видя ничего ожидаемого.

Ла Наг дернул головой и злобно стиснул губы еще крепче, чем раньше.

— Чего ты добиваешься? Хочешь меня оскорбить? Если…

— Даже я слышал об Эрике Бедекере, — перебил Брунин. — Единолично заправляет всей горнорудной промышленностью на астероидах Солнечной системы. Богатый, могущественный, крупный предприниматель… как раз то, что нравится толивианцам!

— Ах, вот что, — быстро остыл Ла Наг, даже не потрудившись ответить.

Брунин решил его еще немножечко завести.

— Разве он не конечный продукт того, к чему вы изо всех сил стремитесь, — свободной торговли, свободной экономики, отмены всяких запретов и ограничений? Не идеальный капиталист? Не идеальный толивианец?

Ла Наг вздохнул и заговорил с расстановкой, как бы объясняя очевидное слабоумному ученику. Брунин разозлился, но слушал.

— Эрик Бедекер никогда в жизни не выходил на свободный рынок. С помощью взяток, вымогательства и насилия пробил определенные законы, которые наделили его и принадлежащие ему компании особыми возможностями и правами в области добычи полезных ископаемых. Заставил земное правительство раздавить почти всех независимых старателей, фактически принудив их продавать руду только через компанию Бедекера. На свободном рынке ничего подобного не выйдет. Он побеждал своих рыночных конкурентов не с помощью новых решений и методов — друзья в правительственных ведомствах нашли способы выкинуть их из дела. Он испоганил все, что дорого толивианцам! Это не капиталист, а экономический роялист! — Ла Наг прервался, чтобы перевести дух, потом улыбнулся. — Впрочем, есть на Земле один закон, который даже ему никакими хитроумными путями не удалось обойти: один ребенок на одного человека.

— По-моему, его легче всего обойти.

— Нет. Из этого закона нет исключений. Он касается каждого и применяется к каждому. Он абсолютен и непререкаем, насколько себя помнит любой живущий. Разреши одному завести лишнего ребенка — независимо от обстоятельств, — и как только об этом прослышат, мигом рухнет вся тщательно выстроенная, строжайше соблюдаемая программа контроля над численностью населения.

— Да у него ведь двое детей, правда? Зачем ему еще один?

— Первенцем был сын, очередной Эрик, от второй жены. При разводе они боролись за опеку над ребенком. Бедекер дернул за ниточки, не дав жене ни малейшего шанса оставить у себя сына, хотя по земным законам он по праву принадлежал ей, выносившей его в утробе. В приступе отчаяния она отравилась и отравила ребенка.

Женившись в третий раз, он вторично стал отцом — девочка по имени Лайза была зачата в пробирке во избежание потенциальных юридических проблем в случае расторжения третьего брака, которое со временем и последовало. Дочка должна была стать гордостью всей его жизни, он заботливо готовил ее к роли императрицы своей горнорудной империи…

— Девчонку? — удивленно переспросил Брунин. — Отдать в руки девчонки управление промышленными предприятиями Бедекера?

— Жизнь заставила первопроходцев внешних миров навязать женщинам роль домохозяйки-наседки, от которой они не скоро откажутся. На Земле совсем другое дело. Так или иначе, Лайза встретила и полюбила мужчину по имени Фрей Кирович, и они решили отправиться во внешние миры. Только прибыв на Нику в целости и сохранности, она известила об этом отца, послав ко всем чертям предприятия Бедекера. Эрик старался вернуть ее всеми возможными способами. Пошел бы, наверно, и на похищение, если б Лайза случайно не погибла во время выступления против имперского гарнизона на Нике.

— Помню! — вставил Брунин. — Почти два года назад…

— Точно. Это была дочь Эрика Бедекера. Теперь у него нет наследников. С момента бегства Лайзы он пытался добиться для себя исключения из закона «один ребенок на одного человека», но даже за свои деньги не смог его купить. И не мог улететь во внешние миры, чтоб родить там ребенка, который считался бы их гражданином, не имеющим права на частную собственность в Солнечной системе. У него осталась единственная возможность спасти свою честь.

— Какая же, позвольте спросить? — сказал Эрик Бедекер, войдя в дальнюю дверь.

— Месть.

Подобно большинству землян, Бедекер был чисто выбрит. Брунин оценил его возраст в шестьдесят-семьдесят стандартных лет, хотя двигался он как совсем молодой человек. Вид и манеры типичные для людей, попадавшихся им на глаза после прибытия из внешних миров. Отличался он только объемом. Видно, магнат астероидной горнорудной промышленности обладал не меньшим аппетитом к еде, чем к деньгам и власти. Усевшись, занял почти половину старинной банкетки, указав гостям на два кресла перед холодным камином.

— Вы оба не похожи на флинтеров, — заметил он, когда Брунин с Ла Нагом сели напротив.

— Мы не флинтеры, — подтвердил Ла Наг. — Я — толивианец, связанный с представителями Флинта.

— Как я догадываюсь, Флинт передумал насчет моего прошлогоднего предложения.

— Нет.

— Значит, нам говорить больше не о чем.

Бедекер приподнялся с диванчика.

— Разве вы не желаете свергнуть и уничтожить Империю внешних миров? — быстро спросил Ла Наг. — Разве не предлагали жителям Флинта немыслимо крупную сумму за помощь в этом деле?

Магнат снова сел, озабоченный и встревоженный.

— Это секретные сведения.

— Флинтеры рассказали о сделанном предложении группе, в которую я вхожу, — объяснил Ла Наг, передернув плечами. — Поэтому я сюда прилетел. Я могу вам помочь, хотя мне не нужны ваши деньги. Хочу только узнать, желаете ли вы стать участником и свидетелем краха Империи?

Бедекер дважды медленно кивнул:

— Желаю. Сильней, чем когда-либо думал. Она меня лишила единственного оставшегося ребенка. Теперь у меня нет наследников, нет возможности продолжить династию и начатое дело.

— И все? Вы задумали свергнуть двухсотлетнюю власть исключительно из-за несчастного случая?

— Да!

— Почему же не думали свергнуть земное правительство после смерти первого сына?

Бедекер прищурился:

— В ней я считаю виновной бывшую жену. Кроме того, земную бюрократию не свергнешь… Чтобы развязать этот узел, нужна планетарная бомба.

— Наверняка есть другие причины. Я должен знать какие, ибо мой план во многом зависит от вас. Вдобавок я рискую своими людьми и собственными средствами…

— Вы не поймете.

— Попробуем.

— У вас есть дети?

— Дочка.

Судя по выражению лица, Бедекер удивился не меньше Брунина.

— Никогда не думал, что у революционеров имеются семьи. Ну ладно… В таком случае вам будет ясно, что значит всю жизнь готовить к предназначенной роли дочь, которая удирает на ферму на самом краю мироздания!

— Дочь — не собственность. Вы от нее отреклись?

— Она не обращала на это внимания! Без конца твердила… — Голос магната прервался.

— Старалась помириться?

Бедекер кивнул:

— Приглашала приехать ее навестить, как только они заведут собственное хозяйство. — Глаза его наполнились слезами. — А я отвечал, что до моего приезда она успеет умереть и лечь в могилу…

— Понятно, — тихо пробормотал Ла Наг.

— Теперь хочу видеть Метепа с его толстой задницей и прогнившей Империей мертвыми и забытыми! Похороненными, как моя Лайза…

Брунин смотрел, слушал и восхищался Ла Нагом, умело свернувшим беседу в нужное ему русло. Он пришел к чрезвычайно могущественному человеку и все-таки полностью контролировал ситуацию.

— Значит, мы это устроим, — с ошеломляющей дерзостью объявил Ла Наг. — Но для успеха мне нужно ваше содействие. То есть, я имею в виду, полное содействие. Которое может вам стоить всего состояния.

Бедекер в свою очередь передернул плечами:

— Мне некому что-нибудь оставлять. Когда я умру, родственники накинутся на предприятия Бедекера, разорвут их в клочки и утащат остатки домой. Я с большим удовольствием им вообще ничего не оставлю. Пусть предприятия Бедекера послужат мне памятником. Долго еще будут жить после моей смерти. Ну что же…

— Предлагаю сделать вашим памятником рухнувшую Империю. Нравится?

— Может быть. — Бедекер пристально посмотрел на Ла Нага. — Только, прежде чем отдавать свои деньги, мне хочется услышать гораздо, гораздо больше громогласных обещаний.

— Мне не нужны ваши деньги, ни единой солнечной кредитки. Вам просто надо будет перераспределить активы, которые навсегда останутся вашими.

— Любопытно. Как именно перераспределить?

— Охотно объясню в конфиденциальной беседе, — ответил Ла Наг, бросив взгляд на Брунина. — Не хочу тебя обидеть, но ты пока еще не имеешь допуска к подобной информации.

— То есть ты мне не доверяешь? — Брунин сорвался с места.

— И так можно сказать, — согласился Ла Наг с равнодушием, доводившим до бешенства.

Брунин с трудом сдержал желание вцепиться в тощую шею толивианца и придушить, пока глаза не вылезут из орбит. Однако сумел повернуться и выйти.

— Дорогу сам найду.

Впрочем, ничего искать не потребовалось. За дверью большого зала ждала вооруженная охранница, показала, где выход, оставила его одного, хоть он знал, что за ним все время наблюдают из окон.

Снаружи было холодно, ветрено, ясно, но тяжело дышалось разреженным воздухом. Все равно, назад нельзя возвращаться. Надо подумать, а думать окутанным злобным туманом непросто.

Шагая по самому краю сетчатой ограды по периметру, Брунин поглядывал вверх и вниз на облака вокруг воздушного острова. Внизу в просветах то и дело мелькал океан. Вдали на западе, куда двигалось солнце, виднелось темное пятно — должно быть, земля, где люди вроде него живут в такой тесноте и давке, что периодически переживают позывы к насилию, краткие взрывы безумия, после чего опять ведут себя нормально. Брунин их понимал. Отлично понимал.

Он оглянулся на особняк и площадку, стараясь вообразить невообразимое богатство, олицетворяемое воздушной усадьбой. Ненавидел богачей за то, что у них всего больше, чем у него. Посмотрел в сторону мегаполиса, который совсем недавно угрожал лишить его жизни, и сообразил, что равно ненавидит и бедняков… Потому что терпеть не может неудачников, всегда испытывая желание вытащить их из нищеты.

А больше всех ненавидит Ла Нага. Обязательно убьет самодовольного выскочку на обратном пути. Лишь один из них вернется во внешние миры живым. Как только совершится первый прыжок в подпространстве…

Нет. Ла Нага поджидают флинтеры. Не хочется объяснять им смерть толивианца от его руки.

Остыв, Брунин убедился, что не верит Ла Нагу. Если, как тот утверждает, грядущий экономический крах Толиве и Флинту ничем не грозит, для чего им ввязываться в революцию? Почему попросту не сидеть у себя, ни во что, по обыкновению, не вмешиваясь, пока дела идут своим чередом?

Было ощущение, что Ла Наг его хитро куда-то подталкивает. Так хитро, что он не имеет понятия, в какую сторону… хотя чувствует, как тот его направляет. Если толивианец все держит под полным контролем, зачем тратит столько времени на Брунина? Что ему готовит?

— Мистер Ла Наг ждет вас у флитера на взлетной площадке.

Брунин вздрогнул, услыхав за спиной голос. Это была та же самая женщина, которая провожала его из дома.

— В чем дело? — спросила она.

Он ее проигнорировал и зашагал к площадке.

— Обратно полетишь один на «Пентоне и Блейке», — объявил Ла Наг.

Брунин вмиг преисполнился подозрений.

— А ты?

— А я на «Адзеле» лечу на Толиву. Надо сделать там одно дело, прежде чем возвращаться на Трон.

Они сидели у обзорной стены на промежуточной станции Бернардо де ла Пас, глядя на проплывавший под ними земной шар. Ла Наг забрал свое дерево из карантина и теперь держал его на коленях.

— Что мне до тех пор делать?

— С тобой свяжутся вскоре после прилета.

— Флинтеры?

Ла Наг улыбнулся испугу Брунина, но без насмешливой гримасы. Он вообще казался спокойным, уверенным, чуть ли не дружелюбным. Словно перспектива возвращения в родной мир превратила его в другого человека.

— Флинтеры на Троне составляют лишь малую часть моей армии. И на глаза никому стараются не попадаться. — Он придвинулся и тихо спросил: — Слышал когда-нибудь про Робин Гуда?

— Он в Примусе живет?

Ла Наг тихо, добродушно рассмеялся:

— В определенном смысле — да! Думаю, вы станете близкими друзьями. И если все пойдет хорошо, люди вас примут за одну и ту же личность.

— Это еще что значит?

Новый, легкомысленный и веселый Ла Наг озадачил Брунина. С ним трудней иметь дело, чем со скрытным суровым всеведущим мудрецом-заговорщиком, с которым он непрерывно общался после отъезда с Трона. Какой из них настоящий?

— Всему свое время. — Ла Наг поднялся на ноги. — Мой корабль отправляется раньше, чем твой. Счастливого пути. Увидимся на Троне.

Брунин смотрел вслед удалявшемуся толивианцу с чертовым кустом под мышкой. Ла Наг явно собирается его использовать. Ну и ладно. Охотно будем какое-то время подыгрывать в ожидании своего шанса. Пусть живет, пока приносит пользу. В подходящий момент Брунин выйдет вперед и опять возьмет верх. А потом разберется с ним раз навсегда.

 

Часть вторая

АНАРХИСТ

 

ГОД РОСТКА

Глава 10

Первое бурное лихорадочное объятие утолило отчаянную взаимную жажду коснуться знакомого тела, но было столь кратким, что уже стало смутным воспоминанием. При втором — вдумчивом — радостно узнавались привычные движения и реакции. Третье — искреннее любовное приветствие в родном доме — окончательно удовлетворило и лишило сил.

— Как долго тебя не было, Питер, — вздохнула Мора.

— Слишком долго.

Они помолчали, обнявшись до потери дыхания.

Потом Питер сказал:

— Ты ничего не спрашиваешь о поездке.

— Знаю. Решила, что обождет.

— Боишься снова поссориться?

Он почувствовал, как она кивнула в темноте рядом с ним.

— Наверняка. Хочется начать новый год рука об руку, а не с оружием.

Он с улыбкой еще крепче стиснул жену.

— Ну что ж, он на пороге, мы тоже. Так и следует начинать новый год.

— Ты уехал в начале года Черепахи. Прошло много времени. В год Малака тебя рядом не было.

— Сейчас я здесь, а остальное утром обсудим. Хватит пока разговоров.

Первой заснула Мора, положив голову ему на плечо. Несмотря на усталость, Питер долго лежал, прислушиваясь к грохоту штормовых волн за стенами. До чего хорошо дома… уютно, надежно. Он понял, что больше не сможет уехать. Пусть отныне другие заботятся о положении дел на Троне. С него хватит. В первый день нового года и во все последующие он останется здесь, в доме в дюнах. На том размышления оборвались.

Приняв решение, он погрузился в сон.

Сначала явилась женщина. Шмыгнула в открытую дверь спальни, подобралась к кровати с двумя большими мешками в руках. Пристально всмотрелась в лицо, убедилась, что это действительно он, и с маниакально вспыхнувшими глазами вывалила на него содержимое. Ядовитым снегом посыпались тысячи оранжево-белых имперских марок. Женщина глянула через плечо, что-то беззвучно крикнула, и в дверь сразу хлынул бесконечный поток незнакомых людей с ненавидящим взглядом, со свертками и тюками, откуда сыпались и сыпались марки. Ла Наг только вертел головой. Мора исчезла. Он остался один перед молчавшей толпой убийц, которая множилась, с головой засыпая его деньгами. Уже нечем дышать… вот сейчас он умрет, умрет, погребенный под имперскими марками…

Проснувшись, он рывком сел в постели, обливаясь потом. Опять то же самое. Этот сон его преследует во всем освоенном космосе. Все! Завтра объявит членам Совета, пусть ищут кого-то другого для совершения революции.

— Давай, пап! Скорее!

Дети… думал Питер, взбираясь по серовато-зеленой дюне следом за семилетней дочкой. Уедешь на полтора года, вернешься и не узнаешь — так выросли. В первый день чуточку тебя стесняются, а назавтра ведут себя так, будто не уезжал никогда.

— Иду, Лайна.

Девочка с развевавшимися на крепком ветру светлыми волосами, худенькая, гладкая, стройненькая, красивая, стояла на гребне дюны, глядя на море. Он смотрел на нее стиснув зубы, с комом в горле. Дочь растет без отца. Питер Ла Наг взбирался на вершину дюны, не смея остановиться.

Наверху на него налетел порыв ветра. Погода нисколько не облегчала тяжелого настроения. В подобные серые дни свинцовое небо тонет в свинцовом море, белые облака напоминают клубы пара, заволакивающие железнодорожный узел… Через два шага откроется берег: Лайна не преувеличивала.

— Папа, это правда малак?

— Похоже на то, — пробормотал Питер, вглядываясь в гигантскую тупоголовую массу рыбьей плоти, неподвижную и безжизненную на песке рядом с верхней отметкой прилива. — Я в последний раз видел такого приблизительно в твоем возрасте. Как минимум тридцать метров длиной! Подойдем поближе, посмотрим.

Лайна вскочила, собираясь сбежать вниз по дюне, Питер ее подхватил и забросил на плечи. Голые ножки оседлали шею. Она любила ездить на нем верхом — по крайней мере, до отъезда, — а он хотел, должен был чувствовать прикосновение дочки.

Морской ветер забивал уши, глаза туманила соль.

Они подошли к рыбе.

— Полосатый малак, отряд левиафанов, — подтвердил Питер и принюхался. — Почти протух. До истребления эти животные напоминали земных гладких китов. Только киты не рыба, а наш малак — настоящая рыба.

Лайна почти потеряла дар речи в благоговейном ужасе перед гигантской рыбой.

— Какой большой! Почему же он умер?

— Может быть, умер в море от старости, и его прибило к берегу, хотя я не вижу, чтобы над ним стервятники хорошо поработали. Или сбился с пути во время вчерашнего шторма и выбросился на землю. Я где-то читал, что у выброшенного на берег малака внутренности превращаются в кашу, раздавленные собственным весом.

— Наверно, ел много рыбы, раз такой вырос.

— На самом деле малак вообще не ест рыбу. — Он подвел ее ближе к щелястому рту, прорезавшему голову. Приближаясь, они вспугнули собравшихся попировать на останках киндаров, которые закружились в воздухе, раскинув во всю ширь крылья. — Видишь большие костяные пластины с щетинками вдоль верхней челюсти? На гребешок похоже. Это сито. Малаки на плаву процеживают через него морскую воду и съедают крошечных животных, застрявших в щетинках. Этих животных, собравшихся вместе, называют планктоном.

Он опустил Лайну на песок, чтобы она посмотрела как следует, но девочка быстро вернулась — из пещерной пасти мертвой рыбы слишком несло тухлятиной.

— Что такое планктон? — спросила она, снова стоя с ним рядом. — Никогда раньше не слышала.

— Давай поднимемся на дюну, где не так скверно пахнет, и я тебе все расскажу.

Взявшись за руки, они побрели по синим влажным упругим зернистым песчинкам к месту рядом с водой, куда все-таки не доносилась трупная вонь, и минуту глядели в молчании на круживших с криками киндаров.

— Еще интересуешься планктоном?

Получив в ответ кивок, Питер медленно, почти задумчиво заговорил, подбирая выражения, понятные детскому разуму, однако стараясь, чтоб Лайна немножечко шевелила мозгами.

— Планктон — главный продукт питания в море. Составляют его миллиарды крошечных живых организмов. Среди них есть животные, есть растения, только все они очень и очень маленькие. В открытом море собираются в гигантские стада, причем одни просто кочуют, а другие крошечной ручкой вроде кнута, которую именуют «ресничкой», направляют их в ту или другую сторону. Вот так они живут, умирают, служат пищей практически для всего океана — и больше ничего. Может быть, думают, будто сами точно знают, куда плывут, даже не понимая, что гигантскую массу планктона постоянно гонят ветра и течения. Планктон глотают огромные малаки, не видя, что проглотили, а планктон понятия не имеет, что съеден, пока с ним раз навсегда не покончено.

— Бедный планктон! — сочувственно воскликнула Лайна.

— Нет, по-моему, он на свой лад счастлив. Пока малаки вырывают из его рядов огромные куски, подчиняется старым хлыстам-«ресничкам» и наслаждается жизнью. Даже если попробуешь объяснить, что его без конца пожирают малаки и другие морские животные, он тебе не поверит.

— Откуда ты столько знаешь о планктоне?

— Наблюдал за ним очень внимательно, — ответил Ла Наг, припоминая Землю.

Лайна взглянула на длинные щетинки на челюсти малака.

— Хорошо, что я не планктон.

— Если это от меня зависит, — сказал Питер, заботливо обняв дочь, — никогда им не станешь. — Он встал, бросив последний взгляд на безжизненного левиафана. — Приятно знать, что малаки тоже умирают. Пойдем. Мама наверняка суп успела сварить, а остывший суп нам совсем ни к чему.

Повернувшись спиной к океану, они двинулись по синей дюне к дому, обмениваясь короткими фразами сквозь порывистый ветер, несшийся назад к берегу, где киндары издавали крики, от которых пошло их название, и выклевывали устремленные в землю, открытые и навеки ослепшие глаза малака.

— Уезжаешь? — сказала Мора, сидя с Питером в Роще Предков под деревом его прапрадеда.

Он не сообщил ей о принятом на рассвете решении остаться и был теперь этому рад. Дневной свет быстро высветил массу изъянов в мыслях, казавшихся в темноте столь простыми и верными. Придется вернуться. Иного пути нет.

— Я должен.

Он набрался силы для этого заявления, прислонившись к дереву — гораздо более крупному варианту Пьеро. В день смерти прапрадеда между корнями выкопали могилу, похоронив там останки без гроба. За год дерево впитало и усвоило питательные вещества из разложившегося тела, высоко выросло на уникальном органическом удобрении. Созревшие к следующей весне семена берегли до появления на свет в семействе Ла Нагов очередного ребенка. В день рождения Питера посадили два семени — одно в Роще Предков, другое в глиняном горшке. Второму деревцу суждено было остаться маленьким, а мальчику расти.

Известное под названием толивианской мимозы, оно обладало уникальной способностью подражать человеку. Саженец — мисё, — постоянно находясь рядом с взрослевшим ребенком, настраивался на него, чутко улавливая реакцию и настроение мальчика или девочки. Детей старательно обучали подрезке ветвей и корней, необходимой для ограничения роста деревца. На Толиве было принято растить детей с мисё, хотя общего распространения этот обычай не получил. Семья Моры считала его довольно глупым, поэтому у нее никогда не было своего деревца, а теперь его уже не заведешь, ибо для этого обязательно надо вместе расти. Она не понимала, какие узы, не поддающиеся словесному описанию, связывают ее мужа с Пьеро, не понимала, почему Лайна все крепче привязывается к собственному мисё, но знала, что от этого они оба богаче, а она без этого беднее.

Питер посмотрел на жену в полуденном свете. Ничуточки не изменилась. Блестящие волосы цвета темной глины впитали и излучают теперь золотистый свет толивианского солнца. Простое платье-«рубашка» не скрывает зрелых форм женской фигуры. Она вроде спокойно сидит рядом с ним, хотя это наверняка только видимость.

— Перчатки готовы? — спросил он, поспешно заводя разговор.

— Сотня пар. Давно уж готовы. — Мора упорно отводила взгляд.

— А монеты?

— Спешно чеканятся. Ты же знаешь.

Питер молча кивнул, разумеется зная. Видел поступавшие домой сообщения. Мора отвечала за выпуск монет. Собственно, это она придумала звезду, вписанную в греческую омегу — символ ома, единицы сопротивления.

Можно еще отказаться, — коротко бросила она, повернувшись к нему.

— Нельзя. Тебе захотелось бы жить со мной, если б я отказался?

— Конечно!

— По-моему, я стал бы плохим спутником жизни.

— Наплевать! Ты меня хорошо понимаешь. Вообще затея с революцией — колоссальная ошибка. Нам надо было просто спокойно сидеть на своем месте, пока все само собой не развалится. Мы никому ничего не должны. Они сами пожар устроили — пусть горят!

Не одна Мора придерживается подобного мнения; многим толивианцам не нравится идея революции.

— Мы ведь тоже сгорим, как тебе превосходно известно. Обсуждали это как минимум тысячу раз. Когда рухнет имперская экономика, которая уже движется к краху, начнутся поиски способов укрепить марку. Для этого у банкрота есть лишь две возможности — либо найти новый обширный рынок, либо раздобыть огромное количество золота и серебра, превращая его в полноценные деньги. Всем известно, что на Толиве крупнейшие в освоенном космосе запасы драгоценных металлов. На нас навалятся не с просьбами, а с требованиями, пустят в ход всю силу имперской охраны, осуществят любую угрозу, на какую осмелятся.

— С таким союзником, как Флинт, с ними можно бороться, — горячо возразила Мора. — Со временем Империя сама рухнет. Надо только держаться от нее подальше…

— А потом? После падения Империи вперед выйдет Земля, завладеет внешними мирами без единого выстрела. В неизбежном хаосе лицемерно объявит, будто печется об общем благе. Только на будущее на сей раз позаботится лишить свободы любой внешний мир. Больше не допустит никакой самостоятельности таких планет, как Толива и Флинт. Когда будут исчерпаны наши ресурсы, потраченные на изматывающую войну с Империей, мы полностью лишимся возможности противостоять направленным против нас могучим земным силам. Революция должна совершиться сейчас, иначе Лайне не суждено жить на свободной Толиве.

— Почему ты так уверен, что Земля нас захватит? — спросила Мора, возобновляя давние споры. — Хочешь освободить внешние миры от Империи, чтобы они шли своей дорогой… Есть у тебя на это право? Имеешь ли ты право предоставлять народам свободу? Ты отлично знаешь, что многим ее не вовсе не требуется. Масса людей боится ее до смерти. Им нравится, чтобы над ними кто-нибудь постоянно стоял, утирал нос в горестные минуты, шлепал по попке за нарушение правил.

— Они все получат. У них будет возможность замкнуться в отдельных анклавах, установив ту власть, какой им хочется. Это меня ничуть не волнует. Только не причисляй к ним меня, мою семью, мою планету и прочих, считающих, что так жить нельзя! Мы имеем полное право обеспечить надежное будущее своей планете, где люди будут существовать спокойно, сохраняя дорогие для нас идеи и принципы!

Несмотря на невыносимую боль, Мора все-таки соглашалась с мужем, исповедуя ту же самую веру, дорожа теми же принципами. С полными слез глазами беспомощно стукнула кулаками по корням дерева:

— Почему именно ты? Пусть кто-нибудь другой едет! Не обязательно ты…

Питер обнял ее, притянул к себе, коснулся губами уха, страстно желая сказать то, что она хотела услышать, но не имея никакой возможности.

— Только я. Устав, Фонд подстрекательства — всё задумали и разработали многие поколения моих предков. Именно я должен свергнуть Империю, и мы знаем — когда-нибудь это случится. — Он встал, легко поднял жену на ноги, обнял за плечи. — Провожу тебя домой. Потом отправлюсь к попечителям Фонда.

Мора какое-то время молчала, пока они шли по тихой, испещренной солнцем Роще Предков. А потом сказала:

— Загляни по пути в кооператив к амам. Адринна больна.

Питер вдруг содрогнулся от страха:

— Умирает?

— Нет. Поправляется. Тем не менее возраст… Кто знает?.. Может быть, к твоему возвращению ее уже не станет.

— Первым же делом сегодня заеду.

При каждом визите Ла Наг обязательно удивлялся крошечным размерам кооператива, наверно, потому, что все представления об асимметричном ансамбле приземистых построек, где жили преподаватели философии успризма, получил в детстве. Он назвал себя в домофон во дворе и был сразу же впущен. Все знают, кто он такой, знают, что на планете пробудет недолго. Питер нашел свою аму — воспитательницу и наставницу в философии — в ее собственной комнате. Сидя в низком кресле, она смотрела в окно.

— Добрый день, ама Адринна, — проговорил он с дверного порога.

Она оглянулась на голос, прищурилась:

— Выходите на свет, чтоб я вас разглядела как следует.

Питер повиновался, подошел к окну, присел рядом на корточки. Ама улыбнулась, покачав головой:

— Стало быть, это все-таки ты, наконец. Пришел попрощаться со своей старой амой.

— Нет, поздороваться. По пути к попечителям решил заскочить повидаться. Слышал, что ты болела или что-нибудь вроде того.

— Что-то вроде того, — подтвердила она.

Сильно постарела, хотя почти не изменилась.

Сплошь теперь поседевшие волосы по-прежнему зачесаны на прямой пробор, строго с обеих сторон обрамляя лицо. Лицо сморщилось, подвижные губы запали, тело болезненно исхудало. Только глаза столь же яркие, умные, непоколебимо честные, те самые, что с юности по сегодняшний день вдохновляют его.

В последнее десятилетие Питер редко виделся с амой. Адринна всю жизнь преподавала и разъясняла философию успр, а он перестал всецело полагаться на ее советы. Взял то, что она ему дала, и пустил в дело. Тем не менее то, кем он стал и кем станет, во многом определялось годами, которые он просидел у ее колен. Человечество, внешние миры, Толива и Питер Ла Наг осиротеют, лишившись ее.

— К попечителям? — прищурилась Адринна. — Фонд подстрекательства теперь твоя игрушка, Питер. После запуска механизма, который должен совершить революцию, мысли, слова и действия опекунов не имеют никакого значения. Последнее слово принадлежит тому, кто действует на Троне. Тебе, Питер. Бесчисленные поколения толивианцев не оставляли наследникам ни единого ага, завещая все свое имущество Фонду. Их вера, деньги, плоды всей жизни отправятся с тобой на Трон, Питер Ла Наг.

— Знаю.

Незачем напоминать. Память об этом ежедневно лежит на нем тяжким грузом.

— Я не обману их, Адринна.

— Может быть, под обманом мы с тобой имеем в виду совсем разные вещи. Помнишь цитату из древнего земного писателя Конрада о корабле, который прежде всего надо в целости и сохранности привести в порт? Значит, знаешь, что он имел в виду не Толиву. Наш мир думает и помнит о штормах, через которые тебе придется пройти. Нас интересует не только успех твоей миссии. Мы спросим, как ты добился успеха. Мы спросим, какие нравственные запреты ты вынужден был преступить, и не примем ответ — «никаких».

— Ты хорошо меня выучила. Сама знаешь.

— Я одно только знаю, — провозгласила старуха со звеневшей в голосе лихорадочной верой, — чтобы революция приобрела какое-то реальное значение, она должна следовать принципам успр. Без всякого кровопролития и насилия, кроме самозащиты; без всякого принуждения! Мы должны провести ее по-своему, только по-своему! Иначе предадим тех, кто веками боролся и тяжко трудился. Прежде всего — успр. Забудь о ней, стараясь победить врага, и сам станешь врагом… хуже прежнего, который просто не знал, что способен на лучшее.

— Знаю, Адринна. Я слишком хорошо это знаю.

— Берегись флинтеров. Все-таки они придерживаются порочной версии успристской философии. Слишком свыклись с насилием, могут перестараться. Присматривай за ними точно так же, как мы за тобой будем присматривать.

Он кивнул, поднялся, поцеловал ее в лоб.

Не слишком приятно знать, что за твоими поступками будут пристально наблюдать. Впрочем, ничего нового — к этому с младых ногтей привык каждый житель планеты.

А теперь к попечителям.

Три человека следом за своими многочисленными предшественниками были выборными хранителями Фонда, который создали предки Ла Нага вскоре после образования колонии. На Толиве не существовало достойной упоминания власти, и задача борьбы против тоталитаризма возлагалась на отдельных людей, которых должен был поддерживать этот самый Фонд подстрекательства. Во время его создания никто даже не думал ни о какой Империи внешних миров, имея в виду только Землю. И до недавнего времени деятельность попечителей — по решению, принятому голосованием вкладчиков, — сводилась к чисто бухгалтерской. Теперь ситуация переменилась. Отныне они держат в руках финансовые ниточки революции.

Адринна в свойственной ей открытой и прямолинейной манере, с какой она резала правду-матку лучше любого виброножа, увидела все, что Питер проглядел. Фактически задуманная революция должна совершиться усилиями одного человека. Питеру Ла Нагу предстоит принимать сиюминутные решения и по мере продвижения корректировать курс. Попечители будут на расстоянии в несколько световых лет, а революцию сделает Питер Ла Наг.

Мнение Адринны наверняка сыграло главную роль при его назначении агентом-провокатором — ама знала своего питомца лучше, чем родители собственное дитя. Конечно, из уважения к семье, создавшей Фонд подстрекательства, разрабатывавшей на протяжении многих поколений устав новой организации, которой предстоит возникнуть на революционном пепелище, кандидатура ее представителя — мужского или женского пола — всегда значилась первой в списке, при условии его согласия, способности выполнить задачу и моральной устойчивости. В таком деле открывается масса возможностей для злоупотреблений, начиная с простого злодейства и заканчивая прямым предательством общей цели, поэтому его нельзя поручать человеку по одному признаку происхождения.

Видимо, Питер Ла Наг отвечал всем критериям. И согласился. Работал садовником-декоратором, когда руки заняты, а голова подолгу свободно размышляет. Зная, что скоро его призовут, он выдумывал мириады способов нанести удары в слабые места Империи. Складывавшиеся обстоятельства, инцидент на Нике, предложение, которое Бедекер сделал флинтерам, сузили горизонты, приведя его к окольной стратегии, которая должна поразить Империю в самое сердце. На стадии планирования все было ясно, просто и восхитительно. А когда дошла очередь до неприятных деталей реального и успешного исполнения плана, он не находит в себе ни капли прежнего энтузиазма. Хочется только покончить с этим раз и навсегда.

Трое попечителей уже поджидали Ла Нага, приземлившегося возле двухэтажной постройки, одиноко стоявшей на огромной северо-западной равнине второго по величине континента Толивы. Строители окрестили ее «Центром подстрекательства». Именно сюда, к этим людям явились флинтеры с известием о предложении, с которым обратился к ним Эрик Бедекер в обмен на свержение Империи. После чего жизнь Питера Ла Нага радикально переменилась.

Обменявшись приветствиями, налив рюмки, уселись на открытой площадке. Старший попечитель Уотерс заговорил о деле:

— Все мы прослушали твой отчет и признали убийство убийцы оправданным и неизбежным.

— Будь другой способ, я бы его испробовал. Но если бы мы немедленно не вмешались, он убил бы Метепа. Вопрос стоял так: жизнь за жизнь.

— Как насчет соглашения с Бедекером? Он действительно ставит на тебя все свое состояние?

— Почти ничем не рискует, — кивнул Ла Наг. — Просто превратит товарный капитал в денежный, который при нем и останется.

— В случае твоего успеха он погибнет, — заметил самый эрудированный попечитель по фамилии Коннорс. — И наверняка это знает. Никогда не достиг бы нынешнего положения, идя на подобный риск!

— Ему наплевать на свое положение. Он мечтал построить монолитную финансовую империю для собственной семьи. Потерял детей, а земное правительство не позволит начать все сначала. Мой план дает ему возможность с помощью своей империи уничтожить другую, ту самую, которая уничтожила последнюю надежду на осуществление его мечты. Он согласен.

— Значит, решено! — заключил Уотерс. — Все готово…

— По-моему, да.

— А как насчет того самого Брунина, о котором ты упоминал? — спросил Силвера, самый молодой из троих, в прошлом, до избрания попечителем, выдающийся архитектор. — Он меня беспокоит.

— Меня тоже, — признался Питер. — Впрочем, думаю — надеюсь, — что сильно его озадачил, сбив на какое-то время с толку.

— Похоже, он опасен, — вставил Коннорс. — И склонен к насилию.

— Темная лошадка. Опасен и непредсказуем. Только без его связей я не смогу совершить революцию в нужное время. Он мне не нравится, я ему не доверяю, но без его помощи не будет революции.

Трое попечителей молча обдумывали заявление. Один Коннорс продолжал допытываться:

— Пятилетний срок установлен так строго? Нельзя два-три года добавить и за это время поставить на ключевые позиции наших людей?

— Ни в коем случае! — Питер энергично затряс головой. — Экономическое положение само по себе стремительно ухудшается. Если отложить удар на семь, даже на шесть лет, то, скорей всего, нечего уже будет спасать. Даже если оставить в покое Империю, она, по нашим оценкам, через двадцать лет придет в такое состояние, что Земля без всякого труда займет ее место. Нам необходимо быстро ее обрушить и быстро возродить, прежде чем Земля успеет сделать шаг. Этого можно добиться за пять лет. Через семь вряд ли удастся опередить землян. — Он поднял правую руку, расставив пять пальцев. — Пять лет, не больше. Причем осталось всего четыре.

— Разве нельзя привлечь группу Брунина без него самого? — не унимался Коннорс.

— Можно, но рискованно. Нас могут заподозрить в сговоре с Империей. После чего мы вообще никакой помощи не получим. У Брунина имеются ценные контакты почти в каждой торговой гильдии, в имперском центре связи, в самом Министерстве финансов. Приплюсуем к тому же видеорепортера, профессора из Университета внешних миров, которые, может быть, пригодятся. Они лишь частично связаны с группой Брунина, далеко не всегда одобряют его методы, однако не имеют другой возможности выразить свой протест. Без Брунина мне на них не выйти.

— Понятно, выбирать не приходится, — сокрушенно вздохнул Коннорс. — Только я чую что-то нехорошее и беспокоюсь.

— Не вы один.

Несмотря на усиленные старания, слезы неудержимо катились из глаз. Мора отворачивалась от ровной сплошной ограды космопорта с терпеливо ожидавшим за ней космическим челноком.

— Не хочу, чтобы ты улетал, — пробормотала она, прильнув к груди мужа. — Знаю, что-то случится.

— Империя рухнет, — объявил Питер со всей уверенностью, на какую был способен. — Вот что случится.

— Нет. С тобой случится что-то ужасное. Я предчувствую. Пусть кто-нибудь другой полетит…

— Невозможно.

— Возможно! — Она подняла голову, взглянув ему прямо в глаза. — Ты выполнил свой долг — перевыполнил*. Основы заложены. Отныне конец Империи — вопрос времени. Пусть другие доводят дело до конца!

Питер мрачно покачал головой. Больше всего на свете ему хотелось остаться на этом самом месте. Решительно невозможно.

— Это мое дело, Мора. Мой план. Я должен претворить его в жизнь. Сам обязан там быть.

— Наверняка есть другой человек, которому ты доверяешь! — Слезы высохли от нараставшего гнева. — Неужели ты думаешь, будто один способен совершить революцию? И не вздумай меня уверять!

— Я должен точно знать, что происходит! Не могу сидеть на расстоянии нескольких световых лет, доверив работу кому-то другому. Она слишком тонкая. На кону целиком стоит будущее, все, ради чего мы трудились. Я не могу бросить дело. Хочу, но не могу!

— А нас с Лайной бросаешь? Это значительно легче?

— Мора, перестань, пожалуйста! Это несправедливо…

— Разумеется, несправедливо. А чтобы дочь тебя не видела много лет, справедливо? Или, может быть, вообще никогда не увидела… Она так переживает очередную разлуку, что даже не поехала провожать тебя в космопорт! Что касается моего мужа… — Она вырвалась из объятий.

— Мора!

— Пожалуй, Лайна правильно сделала. — Мора отстранилась еще дальше. — Наверно, нам обеим лучше сидеть дома, отпустив тебя на волю. Так или иначе, мы теперь отошли в твоей жизни на второе место…

Она вскочила и пошла прочь.

— Мора! — крикнул Питер сорвавшимся голосом.

Бросился за ней, пробежал два шага и остановился. Сейчас ее не успокоишь, не уговоришь. Они оба упрямцы, живут в страстных спорах и страстной любви. Он знает по долгому опыту, что пройдет не один час, прежде чем с ней можно будет нормально разговаривать, а часов на Толиве у него уже не осталось. Его ждет непростой межзвездный путь с пересадками, в который надо отправляться немедленно. Задержка отсрочит прибытие на Трон на целый стандартный месяц.

Он смотрел вслед жене, пока та не завернула за угол в коридоре, надеясь, что она хоть раз оглянется. Не оглянулась.

Питер Ла Наг нырнул в посадочный туннель, который должен забросить его в поджидавший челнок. Ни общение с Дэном Брунином, ни надзор за флинтерами, ни совершение революции, успех которой кардинально изменит историю человечества, хотя еще зависит от слишком многих неопределенностей, — ничто не тревожило его так, как ссора с неуступчивым, вспыльчивым, порой несносным созданием по имени Мора. Иногда она катастрофически отравляет жизнь, в то же время придавая ей смысл и ценность. Ничего не поймешь.

Немножечко полегчало, когда он заметил ее на площадке башни, откуда она смотрела на готовый к взлету челнок, наверняка крепко, до боли, стиснув перила. Полегчало, но не развязало болезненный тугой узел в груди, не облегчило тяжесть свинцового кома в желудке.

Не следовало позволять себе заезжать к Море и Лайне. Чтобы эффективно действовать на Троне, надо полностью отгородиться сплошной стеной от семейной жизни. Пока челнок поднимался к звездам, Питер отвел жене роль Фортунато, а сам принялся разыгрывать Монтрезора, закладывая камни.

Очень больно.

 

Глава 11

Это был просто очередной склад на окраине Примус-Сити, ничем не отличавшийся от десятков других вокруг. Вывеска на фасадной стене «Импортная компания Ангуса Блэка» ничего не говорила прохожим ни о компании, ни о содержимом склада. Может, стоят коробки с видеотехникой, или висят на вешалках полуфабрикаты одежды, готовые к автоматической подгонке по фигуре покупателя, или хранятся деликатесные морепродукты с таких планет, как Френдли и Джелк… Самый обычный склад. Что и требовалось Ла Нагу.

Нынешним вечером совершается первый шаг, Империи наносится первый удар, впервые начинается настоящее подстрекательство. Присутствуют все главные действующие лица вместе с немногочисленными наблюдателями, явившимися посмотреть, как пойдет дело, и пожелать удачи. В широком пустом складском помещении повсюду виднеются незнакомые месяца три назад лица. Вернувшись с Толивы, Ла Нагу пришлось познакомиться с ними поближе, завоевать доверие, самому им поверить. Теперь, когда он вошел с коробкой под мышкой, они — сначала поодиночке, потом парами, потом всей гурьбой — потянулись к нему.

Первый — Закария Брофи, профессор экономики из Университета внешних миров, очень высокий костлявый жилистый шестидесятилетний мужчина, — сунул прямо в лицо Питеру узловатый кулак.

— Либо берете меня с собой, либо сейчас нос расквашу!

Ла Наг рассмеялся:

— Прошу прощения, док, не нашлось у нас голографического костюма ваших размеров. Даже если б нашлось, боюсь, кое-кто из бывших студентов все равно вас узнал бы.

— Эх-х! — с преувеличенным отчаянием вздохнул профессор, разжал кулак, положил руку на худое плечо собеседника. — Вы сразу предупреждали, что не все пойдут. Видно, правда.

Ла Наг к нему искренне привязался, очарованный искренностью, образованностью, умом. И док Зак, как его издавна называли студенты, тепло к нему относился. В Ла Наге ему нравилось многое, чего он искал и не находил в Брунине. Профессор не скрывал своей радости, когда место последнего занял толивианец.

— Может, займетесь листовками? — предложил Питер. — Мы выбились из графика, печатая сегодня визитные карточки. Набросайте следующий номер хрестоматии Робин Гуда, пока мы в свои игры играем.

— Вполне справедливо. В любом случае приобщусь к Вольным стрелкам. — Профессор стиснул плечо Ла Нага: — Желаю удачи, — и направился к копировальным аппаратам у дальней стены.

Затем ненадолго рядом задержался на выходе Рэдмон Сейерс, писаный красавец с идеальными чертами лица, тщательно ухоженный, вроде кинозвезды. В блестящих черных волосах, гладко прилизанных по последней моде, отражается верхний свет. Взгляд сегодня не такой расчетливый, как обычно, а неподдельно возбужденный.

— Неужели действительно начинаем? — воскликнул он, потирая руки в перчатках.

— По-вашему, все эти приготовления делались для развлечения? — ровным тоном ответил Ла Наг, стараясь не проявлять раздражения.

Он считал Сейерса высокомерным и несимпатичным. Рэдмон вел программу новостей на маленькой независимой тройской видеостанции. Хорошо вел, не хуже любого другого — объективно, уверенно, озабоченно, однако был обречен на сравнительную безвестность, так как почти все население Трона смотрело имперский канал, который давным-давно оккупировал лучшие частоты и передавал самый мощный сигнал. Впрочем, если Ла Наг преуспеет, безвестность Сейерса очень скоро кончится.

— Нет, конечно, — пожал он плечами. — Все равно очень трудно поверить, что я нынче не просто рассказываю о событиях, а и сам в них участвую. Для разнообразия замечательно. Просто прекрасно.

— Выездная бригада готова?

Репортер кивнул:

— Мы постоянно просматриваем и прослушиваем официальный канал. Как только придет сообщение о налете, я вышлю бригаду к началу дождя.

— Хорошо. Только точно рассчитайте время.

Звучали добрые пожелания взволнованным напряженным мужчинам, собравшимся вокруг большого закрытого грузового флитера, стоявшего посреди склада. Специалисты-компьютерщики, техники-связисты, флинтеры, крутые уличные парни, тянулись к человеку, который позволил им нынче проявить себя, сделать нечто полезное. Один Брунин, подозрительно равнодушный, держался поодаль.

— Ну ладно, — сказал через какое-то время Ла Наг. — Уже совсем стемнело, пора отправляться. Первым делом наденьте вот это.

Он открыл коробку, которую держал под мышкой, и принялся раздавать тончайшие прозрачные перчатки.

— Зачем? — спросил кто-то.

— Перчатки послужат двум целям. Во-первых, никто за собой не оставит опознавательных следов эпидермы. Если имперские следователи найдут хоть одну клетку кожи при завтрашнем осмотре угнанных кораблей — будьте уверены, они их осмотрят самым что ни на есть тщательным образом, — в руках у них окажется генотип, который они сопоставят с каждым зарегистрированным образцом. Чей-нибудь генотип обязательно зарегистрирован при поступлении на ответственную работу. Как только вашу клетку идентифицируют, считайте себя пойманным. Во-вторых, перчатки необходимы из-за маленьких завитушек на ладонях и пальцах. Они изготовлены из микропористого материала, который пропускает пот и кожную смазку, оставляя прекрасные четкие отпечатки.

Ла Наг махнул рукой, успокаивая сразу возникший возмущенный гул:

— Не беспокойтесь. Отпечатки принадлежат моему прапрадеду. Он верил в грядущую революцию и хотел в ней участвовать. Поэтому перед смертью просил, чтобы кто-нибудь эти перчатки надел, приступив к действиям, и он мог бы сказать, что тоже приложил руку к свержению Империи.

Полтора десятка мужчин с облегчением посмеялись, быстро, с готовностью погрузились в флитер. Один Ла Наг не испытывал облегчения. Ладони вспотели, боль стреляла от шеи в затылок… Первое открытое выступление должно пройти удачно. Он старательно скрывал опасения, делая вид, будто полностью контролирует ситуацию, демонстрируя уверенность, компетентность, чего сам в себе вовсе не чувствовал.

Флитер вел Йозеф — после высадки Вольных стрелков корабль приведет обратно другой пилот. Флитер выскользнул в ночь через широко открывшиеся двери склада. До городской черты летел медленно, низко, потом поднялся на тридцать метров, где можно набрать скорость, не натыкаясь на кроны деревьев.

— Проекторы у всех в порядке? — спросил Ла Наг, как только флитер разогнался до крейсерской скорости. Сбившиеся в кучку посреди грузового отсека мужчины утвердительно забормотали. — Хорошо. Давайте проверим.

Голографические костюмы представляли собой затейливое изобретение, предназначенное для людей с богатой фантазией, любителей выступать в разнообразных ролях. Наибольшей популярностью пользовались сексуальные модели, которые пришлось соответственно переделать. Стандартный образец включал в себя шесть деталей — две ленты на запястьях, две ленты на щиколотках, пояс и облегающую шапочку. В активированном состоянии они создавали вокруг носителя голографическую световую завесу, под которой он выглядел кем пожелает — мужчиной, женщиной, чертом, любовником. Конечно, в зависимости от введенной в устройство программы.

Костюмы один за другим оживали, люди исчезали, сменяясь тощими, как голодные волки, разбойниками, одетыми в ярко-зеленые кожаные костюмы, в лихо заломленных на макушках шапочках с перьями. Любой современник принял бы мужчин из головного флитера за инопланетян из другой галактики. Особых поправок не требовалось — только у одного члена команды не сработала шапочка, оставив на виду настоящую голову и плечи. Неполадку быстро исправили, приведя его к общему виду.

— Что за дурость!

Успевший выключить свой костюм Брунин мрачно стоял у стены напротив Ла Нага, скалясь сквозь бороду.

— Ничего больше я от тебя и не ждал, — ни секунды не медля, ответил Ла Наг. — Может быть, объяснишься? Еще есть время послушать.

Брунин вразвалку направился к остальным. Хотя фактически командовал толивианец, он до сих пор считал себя непризнанным лидером, выступал в прежней роли крутого безжалостного непреклонного революционера. Раньше удавалось неплохо, почему же сейчас не удастся?

— Мы тут в маскарадных костюмах в игрушки играем, а летим не на бал-маскарад — на реальное дело. За костюмы призов не дадут, охрана мигом нас обнаружит и, чего доброго, разнесет в клочья из бластеров. Мы должны нанести сильный удар, чтобы все хорошенько запомнили. Пускай знают — мы делаем настоящее дело. Пускай по ночам спят при свете. Пусть всегда помнят — мы рядом, готовы к атаке в любую секунду без всякого предупреждения!

— Значит, по-твоему, надо сбросить костюмы, ударив лоб в лоб? — уточнил Ла Наг, на которого ораторские таланты Брунина не произвели впечатления.

— Конечно!

— На каждом судне, за которыми мы сегодня охотимся, стоит множество видеокамер. Как только ступим на борт первого инкассаторского корабля, имперская охрана получит наши изображения. И мы сразу же превратимся в мишень.

— Зачем ступать на борт? — рявкнул Брунин. — Разнесем их в клочья. Потом камеры могут передавать что угодно!

— Люди на кораблях погибнут.

— Имперские лакеи… Так им и надо — у них выбор был. В этот раз проиграют.

— А твой собственный человек на втором корабле? Его тоже в клочья?

— Разумеется, нет! Своего вытащим, остальных разнесем…

Уверенность Брунина заражала. Он предлагал легкое решение, быструю впечатляющую победу. Однако оставил Ла Нагу лазейку.

— Тебе, безусловно, понятно, что твоему человеку — единственному, кто остался в живых, — придется мгновенно пуститься в бега. Каждый имперский охранник примется искать участника убийства своих товарищей. Такой судьбы ты ему желаешь?

Брунин на секунду задумался и за эту секунду лишился внимания слушателей.

Ла Наг продемонстрировал, что обдумал проблему гораздо внимательней, чем оппонент, прежде всего заботясь о жизни охранников инкассаторских кораблей, а заодно и тех, кто во время налета окажется рядом. Однако на том он не успокоился. Надо безоговорочно перетащить людей на свою сторону. Чтобы при вдруг возникшем вопросе о выборе между Питером Ла Нагом и Дэном Брунином все выбрали первого.

— Костюмы предназначены вовсе не для маскарада, — продолжал он, формально обращаясь к Брунину, но по очереди оглядывая всех сидевших во флитере. — Нас не должны узнать — вот главное условие успеха. Если у нас не будет возможности беспрепятственно передвигаться по Трону, ничего хорошего не выйдет. Вдобавок всегда есть вероятность, что одного из нас — или всех — схватят, после чего дальнейшее будет во многом зависеть от нашего обращения нынче с имперской охраной, а также от нашего к ней отношения в будущем. Запомните это. Значит, оставляя живых очевидцев налета, надо маскироваться. А если уж маскироваться, то почему не сделать красноречивый намек?

Он помолчал, чтобы все усвоили мысль. Наметил логическую дорожку в надежде, что с нее никто не собьется. Все уставились на него. Даже Брунин.

— Я не случайно остановился на образе Робин Гуда, благородного разбойника из старых земных легенд, который якобы грабил богатых и раздавал добро бедным. Эта версия отредактирована и одобрена властями, но каждый читающий между строчек видит в Робин Гуде типичного противника налоговой системы. Он действительно грабил богатых, которые случайно поголовно были сборщиками налогов, служившими королю Джону. Он действительно раздавал добро бедным, однако благодетельствовал исключительно тем, кого обобрали те самые сборщики. Попросту возвращал людям их собственные деньги.

Нынче ночью, — продолжал он, понизив тон до заговорщицкого шепота, — мы вновь разыграем старую историю. Метеп — король Джон, мы с вами — Робин Гуд и Вольные стрелки, которые сейчас ограбят самого богатого: имперское Министерство финансов. К рассвету бедные — то есть народ — получат назад свои деньги. — Питер улыбнулся. — Несомненно, намек будет понят.

Все кругом тоже заулыбались. Он задумался, стоит или не стоит разъяснять остальные причины обращения к Робин Гуду. Пожалуй, не время, не место.

Голос Йозефа перебил размышления и заставил принять окончательное решение:

— Мы над посадочной площадкой. Снижаемся.

На Троне настало время уплаты налогов. В течение двух месяцев законопослушные граждане обязаны подсчитать, сколько они задолжали Империи за прошлый год, вычесть из итога уже удержанные деньги и возместить разницу. Империя называет такую налоговую систему «добровольной». Однако не желающих платить штрафуют или заключают в тюрьму.

Население Трона ютится на единственном крупном клочке земли в четыре тысячи километров от берега до берега, на серединном плато которого стоит Примус-Сити. Жители центральных районов отправляют налоги прямо в столицу. Региональные центры доходов собирают награбленные марки вдоль побережья и посылают в центр, в Управление Министерства финансов, где отбраковываются и заменяются старые денежные знаки. После чего остальные исчезают в ненасытной пасти имперской бюрократии.

В данный момент нагруженный деньгами конвой из трех кораблей шел из регионального центра доходов западного побережья, пролетая над бесплодными землями между морским берегом и центральным плато. Вооруженные до зубов грузовые суда сопровождала имперская охрана. Впрочем, дело было привычное, хорошо отработанное, ибо с самого начала регулярных рейсов никто никогда не пытался угнать инкассаторский флитер.

Эрв Сингх ждал. Если время рассчитано правильно, в цепях с минуты на минуту произойдет замыкание. Он почувствовал легкий толчок, незаметный для того, кто его не ждет. Однако толчок чувствовался, значит, матушка-гравитация покрепче прихватила корабль. Он проследил за падавшими показателями альтиметра, поддал чуточку жару антигравитационному двигателю без всякого толку. Лампы аварийной сигнализации вспыхнули красным. Корабль снижался. Точно по расписанию.

— Второй корабль ведущему, — сказал Сингх в переговорное устройство. — У нас проблемы. Двигатель не слушается. По-моему, перегрузка.

— Второй, включи запасной, — последовал спокойный ответ.

— Есть. — Он привел в действие вспомогательный антигравитационный генератор, но корабль нисколько не набрал высоты. После нескольких попыток снова заговорил: — Прошу прощения, ведущий, мы все тяжелеем. Набрали сорок пять десятых от нормальной массы, идем вниз. Думаю, лучше назад повернуть.

— Назад не добраться, второй, раз вы такими темпами набираете массу. Лучше поищи посадочную площадку и там разберись, в чем дело.

— Слушаюсь. Найти нетрудно. — Эрв Сингх хорошо знал, что нисколько не трудно. Посадочная площадка давно намечена. Будем только надеяться, что внизу все успели укрыться. — Впереди неплохое местечко в полукилометре. Что сканер показывает?

Ответ последовал через несколько бесконечных секунд:

— Ничего, кроме крупных камней и кустов. Никакого движения, никаких существенных источников тепла, никаких, даже мельчайших, форм жизни. Вроде бы безопасно. Садись, а мы сверху прикроем.

— В чем дело? — вынырнул сзади охранник. — Почему снижаемся?

— Генератор сдох. Почти набрали нормальную массу, — объяснил ему Сингх.

— Эй, слушай, хочешь сказать, что не можешь без аварийной посадки долететь до Примуса даже из пригорода? Какой же ты пилот?

Эрв подобающим образом возмутился:

— Хочешь — сам веди. А я с удовольствием деньги покараулю, вместо того чтоб пилотировать ржавое корыто!

— Не беспокойся, Эрв, — ухмыльнулся охранник. — Караулить там все равно нечего. Все глухо у паковано в коробки.

— Тогда иди присматривай, чтоб не распаковались.

Сингх отключил контрольную программу, перешел на ручное управление, мягко посадил второй корабль на лужайке среди кустов с красными листьями, типичными для континентальных тронских земель. Два конвойных корабля осторожно кружили над ним. Открыв из центра управления предохранительные запоры смотровых люков антигравитационного генератора, он вышел из кабины, посветил в оба люка ручным фонариком, поспешно вернулся обратно и объявил в переговорное устройство:

— Слушай, ведущий, я крепко сел.

— Плохо дело?

— Все перегорело.

— Похоже на саботаж?

— Откуда мне знать? Знаю только, что не починю.

Ответа не последовало. Эрв дал собеседнику время на размышление, потом высказал предложение, бросив заранее заготовленную приманку:

— Может, останетесь тут настороже, пока дожидаемся другого корабля из центра? Когда я свой груз переброшу, летите куда пожелаете.

— Нет, — ответил ведущий после краткой паузы. — Слишком долго.

Эрв хорошо представлял себе ход рассуждений ведущего: нынешний рейс должен был совершиться легко и просто. Вылетели пораньше, разгрузились в Примусе в Министерстве финансов, переночевали в городе. Если полночи ждать корабля на замену, прощайте забавы и игры в столице.

— Пожалуй, мы сядем.

— По-твоему, это разумно?

— Это уж мое дело. Кругом чисто. Перенесем твой груз в первый и в третий. Потом направимся в Министерство, а ты жди подмоги.

— Большое спасибо, ведущий.

Эрв старался не выдавать облегчения, зная, что каждое его движение фиксируется. Наживка проглочена.

— Извини, конечно, второй, но с тобой кто-то должен остаться.

Эрв дождался посадки двух инкассаторских флитеров. Строго следуя правилам, приказал одному из трех охранников грузового отсека взять на себя ручное управление контрольной панелью наружных орудий, открыл задний люк корабля, откуда на землю спустился транспортировочный пандус. То же самое было проделано на других флитерах, и вскоре люди начали переносить груз из второго корабля в первый и третий, сбрасывая по наклонной плоскости водонепроницаемые коробки, толкая их по грязи и траве в открытые трюмы.

Сначала мужчины двигались осторожно, опасаясь возможного налета. Со временем, видя, что дело идет, сканеры не обнаруживают поблизости ничего подозрительного, успокоились, принялись переговариваться и подшучивать друг над другом. В разговорах описывались почти суперменские подвиги, которые они совершат ночью в Примусе, шутки касались главным образом Эрва с командой, которые пожалеют о вынужденной посадке.

Вскоре деньги из второго флитера были выгружены, в другой корабль втащили последнюю коробку. Пока его собственная команда сидела в пустом грузовом отсеке, ворча, что ее там позабыли, Эрв стоял в люке, наблюдая, прислушиваясь. Увидел, что остальные рассаживаются по флитерам, услышал, как кто-то на орудийной консоли у него за спиной крикнул:

— Эрв! Там что-то копошится! Живое! Целая куча взялась неизвестно откуда! Прямо на нас бегут!

— Скорей закрываемся! — заорал он в ответ. — Только ни в коем случае не стреляй, чтоб в своих не попасть!

Люк начал задвигаться, но бегущая фигура успела прошмыгнуть мимо и что-то в него бросить. По борту застучали крошечные металлические серебристые шарики. Зная, что будет дальше, Эрв невольно зажал ладонями уши. Впрочем, как ни затыкай, все равно слышен звук, начинавшийся с глухого воя и набравший такую силу, что уже не слышался, а физически чувствовался. Чувствовалось, как он растет, ширится, распирает черепную коробку, которая вот-вот треснет. И действительно треснула.

Температура в куполе из теплоотражаюшего материала быстро достигла уровня удушливой духоты. Снаружи его грубая неправильная поверхность оставалась холодной, инертной — ни один сканер не уловит тепла, движения, признаков жизни. Внутри — совсем другое дело. Теплу, излучаемому пятнадцатью человеческими телами, некуда деться. Мужчины сидели в темноте неподвижно и молча. Ла Наг наблюдал за поляной в смотровое устройство в стене. Увидел, как второй корабль со своим агентом на борту звучно приземлился в нескольких метрах, пилот вышел, заглянул в смотровые окна, вернулся в кабину.

Вскоре к нему присоединились два других флитера, начался процесс перегрузки. Решено было предоставить тяжелую физическую работу имперским служащим, чтобы у Вольных стрелков осталось больше времени до прибытия подкрепления из Примуса. Когда второй корабль разгрузили, Ла Наг разделил горстку круглых металлических горошин между Каньей и Иозефом.

— Смотрите не уроните, — шепнул он.

Предупреждение было излишним. Готовясь к этому моменту, Ла Наг с двумя флинтерами тренировались на прошлой неделе в коротком спринте, и все трое отлично знали, что звуковые бомбы у них в руках активируются при ударе — один хороший шлепок, и взорвутся.

— Включайте костюмы, — велел он остальным. — Каждый осмотрите соседа справа, надел ли перчатки, полностью ли работает маскировка.

Приведенные в действие голографические костюмы залили внутренность купола слабым светом. Все проверив, Ла Наг раздвинул створку, и огромный «камень» открылся. Сразу же закипела лихорадочная напряженная деятельность. Он сам вместе с флинтерами сломя голову бросился в центр треугольника, образованного инкассаторскими кораблями. На руку им играла внезапность нападения и тот факт, что каждый корабль стоял на линии огня двух других. Флитеры были готовы отразить нападение с воздуха и с земли, но не изнутри по периметру. Трое налетчиков побежали к своему заранее назначенному кораблю, швырнули в не успевшие задвинуться люки по горстке звуковых бомб и упали на землю. Никто не сделал ни единого выстрела.

Инкассаторские суда обладали защитой от внешней ультразвуковой атаки, но в тесном внутреннем пространстве тридцатисекундного действия одной-единственной звуковой бомбы было достаточно, чтобы все находившиеся на борту потеряли сознание. Шарики бросали горстями, к минимуму сводя шансы на промах и на взрыв всех бомб при ударе о борт. Вольные стрелки на поляне не пострадали — бомбы не имели направленного действия, а звуковые волны быстро гасли на открытом воздухе. Никому из членов экипажа не удалось выбраться из кораблей, хотя на всякий случай несколько Вольных стрелков стояли с ультразвуковыми ружьями наготове.

Как только выяснилось, что сопротивления не будет, Вольные стрелки разделились на рабочие группы по предварительной договоренности. Одни вытаскивали бесчувственных членов экипажа из первого и третьего флитеров, тащили к второму, укладывали на палубе. Другие волокли из «камня» к грузовым отсекам двух исправных кораблей мешки с маленькими бумажками. Третьи направились в контрольный отсек расстреливать мониторы из бластеров. Ла Наг включил Брунина в третью группу, предоставив возможность хоть что-нибудь уничтожить, пока он совсем не рехнулся. Мимо промелькнул Вольный стрелок с бластером. Узнав по походке Брунина, Ла Наг следом за ним двинулся к третьему флитеру.

Брунин подошел к центральному пульту связи, помахал рукой перед камерой, поднял бластер, разнес панель вдребезги мощным протонным лучом. Последним, что видел связист на другом конце, был мужчина в каком-то дурацком костюме, прижавшийся щекой к ружейному прикладу. Сейчас взвоет сирена тревоги, сюда ринутся флитеры имперской охраны. Хотя выражение лица Брунина не читалось под голографической маской, Ла Наг видел — он страшно доволен, расхаживая по всему кораблю и расстреливая глазки мониторов. И Ла Наг был доволен, что дал ему выпустить пар, но тут один из членов экипажа зашевелился, пытаясь подняться на четвереньки.

— Нет! — воскликнул толивианец, перехватывая руку Брунина, который приставил дуло бластера к голове почти очнувшегося мужчины.

Они не сказали друг другу ни слова, стоя рядом над корчившимся охранником. Брунин не разглядел, кто именно помешал ему выстрелить, хоть в душе точно знал. Конфликт не получил продолжения, ибо чуть не опомнившийся член экипажа вновь внезапно лишился сознания. Ла Наг не выпускал запястье Брунина, пока безжизненное тело не выволокли из корабля.

— Если еще раз увижу что-нибудь подобное, — рявкнул он, — до самого конца революции будешь сидеть под замком на складе в заднем чулане! Я не допущу убийства!

Брунин ответил дрожавшим от ярости голосом:

— Если еще раз меня тронешь, убью!

И тут Питер Ла Наг совершил поступок, который потом считал самым храбрым во всей своей жизни, — повернулся к Брунину спиной и пошел прочь.

Уложив всех членов экипажей во второй корабль, закрыли и заперли люки, воткнув прежде в подушку пилотского кресла длинную стрелу со стальным наконечником, на стволе которой было вырезано: «Привет от Робин Гуда!» Затем Вольные стрелки поспешно погрузились в два исправных инкассаторских флитера и поднялись в воздух. Новые пилоты ввели в панель управления кассеты с заранее подготовленными программами полета и уселись, следя за приборами.

Два корабля Министерства финансов пошли разными курсами — один на северо-восток, другой на юго-восток. Маршрутные программы, тщательно, метр за метром разработанные на прошлой неделе, держали флитеры как можно ниже и вели как можно быстрее. Каждый своим путем летел к Примусу. Можно было их обнаружить, засечь, но с трудом и неточно. Кроме того, никто не ожидал, что они направляются в Примус-Сити с крупнейшими на планете полицейскими и милицейскими гарнизонами.

— Ну ладно, — сказал Ла Наг после взлета первого флитера, — приступаем к делу.

Почти все успели выключить голографические костюмы и сразу принялись вскрывать коробки с оранжевыми денежными бумажками, вываливая содержимое на пол грузового отсека. Сплющенные пустые картонки передавали мужчине, который стоял у бортового люка и выбрасывал их на темневшую внизу траву. На третьем корабле, летевшем к северу, то же самое делали Канья, Йозеф и Брунин.

Полностью ссыпав деньги в огромную кучу посреди отсека, люди отступили назад, разглядывая богатство.

— Как по-вашему, сколько тут? — спросил кто-то с благоговейным страхом, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Около тридцати миллионов марок, — ответил Ла Наг. — И на другом корабле приблизительно столько же. — Он наклонился и поднял один из заранее приготовленных мешков. — Пора добавить визитки.

Мужчины, разобрав другие мешки, высыпали на кучу марок тысячи крошечных белых листочков, сотворив нечто вроде гигантского оранжевого торта с белым мороженым. Потом начали перемешивать кучу ногами, руками, швырять бумажки в воздух горстями, равномерно перемешивая деньги с визитками.

Ла Наг посмотрел на часы:

— Сейерс должен уже приготовиться высылать выездную команду.

Первый сброс запланирован возле видеостудии. Остается надеяться, что репортеру удастся дождаться.

Прошла вечность, прежде чем флитер набрал высоту, а гудок на панели управления предупредил, что полетная программа подходит к концу. Корабли пересекли границы Примус-Сити, пилоты перешли на ручное управление.

— Открыть грузовой люк, — приказал Ла Наг.

Задняя стенка грузового отсека медленно поднялась. Когда образовалась щель высотой в метр, он велел остановиться. В отсек ворвался, закрутился холодный ветер, все ждали сигнала пилота. Наконец тот крикнул:

— Первая цель под нами!

Сперва нерешительно, потом с нарастающим энтузиазмом люди стали пинками, охапками выбрасывать в щель кучи марок, перемешанных с визитными карточками.

Вскоре хлынул оранжево-белый дождь.

Сперва он решил, что наконец рехнулся. Тоска мало-помалу подточила рассудок — начались галлюцинации.

Почему бы и нет, нерешительно думал Венсан Стаффорд. В конце концов, вот он я, стою в глухой ночи на своем огороде.

В последнее время маленький садик стал важной деталью жизни. Его все реже и реже привлекали к транспортировке зерна, а с последнего рейса попросту выкинули. Две мелкие поставки слили в одну, и младший по чину остался без дела. Грузов становилось меньше, перерывы между транспортировками дольше… Трудно поверить, но так оно и есть.

По крайней мере, появился свой дом. Совершив шесть подряд рейсов, он попросил и получил банковскую ссуду. В результате возник одноэтажный коттедж на синтестоновой плите. Не много, да все же какая-то отправная точка. И собственный дом.

Потом дело совсем замедлилось. Хорошо, жена подрабатывает по вечерам, иначе пришлось бы по-настоящему туго. Сначала ему не хотелось, чтоб Салли бралась за работу, но она сказала, что чем-нибудь надо заняться, пока он летает туда-сюда между звездами. Не желает сидеть одна дома. Ну и посмотрите теперь, кто сидит дома! В полном одиночестве, не успев еще наскоро завести по соседству приятелей. И поэтому так дорожит огородом. Одиночество и тоска в ожидании назначения довели его до попытки вырастить собственными руками кое-какие овощи, тем более при таком повышении цен на продукты. На прошлой неделе посадил семена овощей, клубни, которые только что как раз взошли.

Поэтому и стоит в темноте над своей овощной новорожденной грядкой, как чересчур заботливый отец. Впрочем, садик успокаивает, облегчает гложущее опустошающее предчувствие, которое его преследует, словно тень. Звучит дико, поэтому он об этом помалкивает. И точно так же будет помалкивать о галлюцинации… хотя мог бы поклясться, будто пошел денежный дождь.

Стаффорд оглянулся. При свете, лившемся из окон дома, видно, что весь задний двор усыпан деньгами. Наклонился проверить, а вдруг настоящие… нельзя ли взять в руки… Оказалось, что можно. Настоящие деньги — старые, новые, бумажки в одну, пять, десять марок — сыплются с неба. И еще что-то…

Он подобрал маленький белый листок, упавший вместе с банкнотами.

ВАШИ НАЛОГИ ВОЗВРАЩЕНЫ,

КАК И БЫЛО ОБЕЩАНО.

Робин Гуд и Вольные стрелки

Посмотрел в небеса, ничего не увидел. Денежный дождь прекратился. Никогда в жизни не слышал ни о каком Робин Гуде… Или слышал? В какой-нибудь старой легенде? Надо спросить у Салли, когда она вернется домой.

Расхаживая по двору, где собрал, как впоследствии выяснилось, одну тысячу пятьдесят шесть марок, Стаффорд лениво гадал, не краденые ли это деньги. Серьезных финансовых проблем не решат, но лишние наличные, безусловно, кстати, тем более при обустройстве нового дома.

Даже если их никогда не удастся истратить, он поблагодарил Робин Гуда, кем бы он ни был, за неожиданно просветлевшую мрачную ночь.

 

Глава 12

— Долго будут крутить эту запись?

Метеп VII сорвался с кресла, забегал по небольшой полутемной комнате, всем своим видом и каждым движением демонстрируя раздражение.

Дейро Хейуорт рассеянно и лениво ответил, полностью сосредоточив внимание на стоявшем посреди комнаты большом сферическом экране с резким фокусом:

— До тех пор, пока зрители смотрят. Учти, они раздобыли эксклюзивный материал. Кроме них, никто не вел прямой репортаж с улиц, где начался денежный дождь.

— Как-то слишком уж им повезло, не считаешь?

— Органы безопасности разобрались. Получили логичное объяснение. На студии, как и на двух других видеостанциях, прослушивали официальные частоты, услышали сигнал тревоги. Не имея при малом бюджете запасной съемочной группы, всегда позже конкурентов добирались до места действия. Деньги случайно начали сыпаться, когда они готовились выйти в эфир. Хороший пример, как порой окупается неэффективность.

На экране крупным планом возникла знакомая физиономия Рэдмона Сейерса. Вокруг летели оранжевые марки, присыпанные белыми бумажками, до того реальные, настоящие, что зритель, сидевший у большого голографического приемника, испытывал искушение протянуть руку, схватить горстку. На лице Сейерса экстатический восторг смешивался с почти нескрываемым торжеством.

«Леди и джентльмены, — провозгласил он с экрана, — если бы кто-нибудь рассказал мне об этом, я назвал бы его лжецом. И вот собственной персоной стою на улице рядом со студией, где идет денежный дождь! Нет, это не розыгрыш и не шутка. С неба падают деньги!»

Камера пошла вверх по стене здания в темное небо, из безликой черноты которого сыпались оранжевые и белые бумажки, потом вновь представила Сейерса, взяв пошире. Он держал в руке белую бумажку. Видно было, как позади и вокруг него мечутся люди, подбирая деньги.

«Помните, полгода назад в городе появились глупые листовки с какой-то «Хрестоматией Робин Гуда»? В одной из первых было обещано вернуть налоги — «смотрите в небеса», говорилось там, если я не ошибаюсь. И в данный момент, можно сказать, нахожусь среди возвращаемого потоком налога».

Он поднял белую бумажку, на которую наехала камера, произведя впечатление, будто увеличенная рука репортера в самом деле просунулась в комнату. Надпись на карточке виделась четко: «Ваши налоги возвращены, как и было обещано. Робин Гуд и Вольные стрелки». Для неграмотных и слабых зрением Сейерс сам прочел написанное.

«Видимо, Робин Гуд свое слово держит, — заключил он под иссякшим бумажным дождем. — Было получено неподтвержденное сообщение о совершенном сегодня вечером налете на конвой имперского Министерства финансов. Если это правда и деньги краденые, боюсь, мистера Гуда с Вольными стрелками ждут серьезные неприятности».

Камера отъехала, показав Сейерса в полный рост и широкий план улицы. Вокруг него повсюду стояли люди, запрокинув голову, с надеждой глядя в небо, крепко зажав в кулаках пачки денег. Сейерс подошел к женщине средних лет, обнял за плечи. Она его явно узнала и улыбнулась в камеру.

«— Давайте спросим эту женщину, что она думает о подобном событии.

— Ох, по-моему, просто прекрасно, — проворковала та. — Не знаю, кто такой Робин Гуд, но для него мои двери всегда открыты!

— А если эти деньги украли?

Улыбка слиняла.

— У кого?

— Может быть, у правительства.

— Ох, это было б ужасно. Просто ужасно.

— А если правительство подтвердит, что эти самые деньги похищены из инкассаторских кораблей Министерства финансов, и попросит всех добропорядочных граждан вернуть все, что они сегодня собрали… вы согласитесь?

— То есть отдам ли обратно?

— Вот именно.

— Ну конечно!

При этом лицо ее было абсолютно непроницаемым, лотом она улыбнулась, потом захихикала.

— Конечно. — Сейерс тоже позволил себе улыбнуться, отошел от собеседницы, встал перед камерой. — Что ж, кажется, денежный дождь кончился. А я, Рэдмон Сейерс, желаю вам доброй ночи после сцены, которую ни окружающие меня горожане, ни представители имперского Министерства финансов наверняка не скоро забудут. Кстати, может быть, стоит вам выглянуть в окна. Вдруг в данный момент Робин Гуд возвращает ваши налоги…»

Сферический экран посерел, возникла голова другого репортера. Хейуорт нажал кнопку на ручке кресла, и шар погас.

— Мы все выглядим дураками! — воскликнул Метеп, по-прежнему расхаживая по комнате. — Эти самые благодетели послужат образцовым примером, как только мы их поймаем.

— Боюсь, это будет не так-то легко.

— Почему?

— Потому что они не оставили за собой никакого следа, по которому их можно было бы опознать. Во флитерах обнаружены бесчисленные отпечатки — сплошь одинаковые, незарегистрированные, явно липовые, — и ни одной кожной клетки, кроме принадлежащих членам команды. Естественно, голографические костюмы, в которых они это проделали, исключают идентификацию по внешнему виду.

— Опознание не составит проблемы! — рявкнул Метеп. — Мы бросим их в тюрьму!

— Нет, не бросим, и нечего вопить и беситься по этому поводу. Прошлой ночью они совершили несколько очень хитрых маневров, причем самый ловкий приберегли напоследок, когда охрана гналась за пустыми транспортными кораблями чуть не до самого западного побережья.

— Идиоты! Нас всех выставили идиотами)

— К сожалению, именно так, — подтвердил Хейуорт, поднимаясь на ноги, растирая лоб обеими руками, проведя ладонями по белоснежным волосам. — Впрочем, мы будем выглядеть еще хуже, когда станет известно о результатах проекта Крагера по добровольному возврату денег. Предложил людям сделать «патриотический жест»! Старый дурак…

— Почему? По-моему, мысль хорошая. Может, даже получим назад несколько миллионов.

— Ничего мы назад не получим, кроме нескольких символических марок, и вот тогда действительно окажемся полными идиотами.

— Думаю, ты ошибаешься.

— Правда? Что бы ты сделал, найдя у себя на заднем дворе свободную от налогов премию и зная, что она украдена у того самого правительства, которое недавно лишило тебя существенной доли дохода за счет налогов? Что бы ответил, если б оно попросило вернуть назад деньги, не имея точных сведений, у кого они есть? Как бы поступил?

Метеп задумался.

— Я тебя понимаю… Что будем делать?

— Врать. Что еще? Объявим, будто девяносто процентов денег возвращено и лишь несколько жадных изменников не хотят отдать то, что по праву принадлежит соотечественникам.

— Звучит неплохо. Простым гражданам всегда полезно внушить легкое чувство вины.

Хейуорт сардонически усмехнулся:

— При условии, что они себя почувствуют виноватыми. — Улыбка погасла. — А вот Робин Гуд — если это вообще реальная личность — сильно меня беспокоит. Чего он добивается? Не призывает убить тебя, силой свергнуть Империю… Просто рассуждает о деньгах. Ни пламенной риторики, ни четкой идеологии. Одни деньги…

— Это тебя беспокоит? А меня нет! Пускай лучше толкует о деньгах, чем грозит лишить меня жизни. В конце концов, вполне мог обокрасть военную базу и засыпать нас нейтронами.

— Это беспокоит меня потому, что я не понимаю, к чему он клонит. Чувствую, что в его безумии есть система. Он преследует какую-то цель, а я ее не вижу. Может, в листовках сам все объяснит.

— Мы их уже, разумеется, запретили. Отныне тот, у кого обнаружат «Хрестоматию Робин Гуда», будет арестован и допрошен.

— И это меня тоже тревожит. Мы превращаем Робин Гуда в миф, официально объявив вне закона его самого и дурацкие бумажонки.

— Но ведь у нас нет выбора! Он совершил вооруженное ограбление. Нельзя закрывать на это глаза!

Хейуорт словно не слушал. Подошел к стене, сделав ее максимально прозрачной. Перед глазами открылась северная часть Примус-Сити.

— Как ты думаешь, сколько народу схватило прошлой ночью горстку-другую денег? — спросил он Метепа.

— Ну… шестьдесят миллионов марок на двух кораблях… Должно быть, тысячи. Много тысяч.

— И лишь ничтожная доля вернула. — Он повернулся к Метепу VII: — Знаешь, что это означает, Джек? Понимаешь, что он сделал?

Метеп смог лишь пожать плечами.

— Обокрал нас.

— Обокрал нас? — Хейуорт не скрыл огорчения тупостью собеседника. — Он сделал тысячи людей своими сообщниками!

— Примите мои поздравления, сэр! — Док Зак взмахнул стаканом хлебной водки со льдом перед Ла Нагом, с которым они вдвоем сидели в одной из маленьких конторок, располагавшихся в ряд у задней стены склада Ангуса Блэка. — Вы не только провели Империю за нос, но и успешно завоевали радостное сочувствие публики. Мастерский удар. Да здравствует Робин Гуд!

Ла Наг поднял в ответ свой стакан:

— За это я выпью!

Однако лишь тихонечко пригубил, считая местные тронские спиртные напитки слишком жгучими и крепкими. Предпочитал толивианские белые сухие вина, но импортировать их в большом количестве было бы экстравагантной глупостью. В любом случае сегодня он не нуждается в этаноле. И так уже парит в небесах. Получилось! Действительно получилось! Первый открытый акт подстрекательства совершен безупречно, без каких-либо непредвиденных осложнений с обеих сторон. Все целы, все на свободе.

Было, конечно, несколько напряженных моментов, особенно после сброса денег над разными районами Примус-Сити, когда на хвост почти сели крейсеры имперской охраны. Опустившись на уровень улиц, пилоты помчались зигзагами к границам города, остановив инкассаторские корабли в заранее выбранной точке городского квартала безработных. Вся команда столпилась у грузовых и бортовых люков, люди грузно соскакивали на землю, поднимались на ноги, бросались врассыпную. Пилоты покинули флитеры в последнюю очередь, получив задание запустить последнюю маршрутную программу, чтоб крейсерам преследования было за чем погоняться. Пилот корабля, в котором летел Ла Наг, видно, замешкался, ибо первый флитер поднялся уже над землей на целых три метра, прежде чем он появился в бортовом люке. Впрочем, ни секунды не медля, спрыгнул на ходу на дорогу. Потом все стремительно разбежались по переулкам, подъездам, поджидавшим наземным автомобилям. За несколько секунд угнанные грузовики прибыли, высадили людей и отбыли, оставив улицы в прежнем виде без всяких следов своего пребывания.

Теперь участники налета в полной безопасности. Да, получилось! Волнующее ощущение. Колоссальное облегчение.

— Что же будет с Брунином после появления Робин Гуда?

— Он будет принимать участие в революции, — ответил Ла Наг. — Я ему обещал.

— Вы всегда исполняете данные обещания?

— Обязательно. Я обещал Брунину место в первом ряду при крушении Империи, если он передаст мне своих людей на Троне и не станет вмешиваться в мои планы. И намерен сдержать свое слово.

— Боюсь, Дэн — больной человек.

— Зачем же вы тогда вошли в его группу?

Док Зак рассмеялся:

— Вошел в его группу? Слушайте, сэр, вы меня оскорбляете! Он сам ко мне явился, когда широкой публике стали известны кое-какие мои критические замечания по поводу недальновидной имперской политики. Мы пару раз встретились, пару раз бессвязно побеседовали… Приятно было поговорить с человеком, который ненавидит Империю не меньше меня, — академические аудитории на Троне заполнены конформистами, которые боятся высказывать свое мнение, выбирая самый безопасный путь и придерживаясь соответственно тривиального поведения. Но я видел, что под самой кожей Брунина кипит смертельная ненависть, и держался от него поодаль.

— А Рэдмона Сейерса что с ним связывает?

— Не могу сказать, не знаю. Кажется, они знакомы с юности, когда Брунина еще не обуяла идея свергнуть Империю, а Сейерс не имел известности в обществе. Ну, хватит о Брунине, о Сейерсе и обо мне. Скажите, друг мой, — попросил Зак, откинувшись на спинку кресла и блаженствуя после третьей порции спиртного, — не кроется ли в образе Робин Гуда нечто гораздо большее чисто внешнего вида? То есть я вижу некие архетипы, но, по-моему, дело значительно глубже.

— Что именно имеется в виду? Конкретно.

Ла Наг готов был охотно открыться профессору, только хотел проверить, сумел ли тот самостоятельно прийти к точному заключению.

— Насколько я понимаю, гамбит с Робин Гудом предоставляет среднему обитателю внешних миров главного героя из плоти и крови, который выражает его недовольство. Личность Робин Гуда олицетворяет и проявляет на деле агрессивность обывателя. Таков был ваш замысел?

— Возможно, — улыбнулся Ла Наг. — Об этом я не думал, док. Сначала была у меня мысль дать жителю внешних миров конкретную идею, в которую можно поверить. Однако ему трудно живется, а на протяжении рабочего дня остается не так много времени для абстрактных раздумий. Он гораздо скорее откликнется не на логический довод, а на живого человека. Надеюсь, таким человеком окажется Робин Гуд.

— И чем кончится дело? Вы хотите, чтоб жителям внешних миров — по крайней мере, обитателям Трона — пришлось сделать выбор между Метепом и Робин Гудом. Как этого добиться?

— Пока точно не знаю, — медленно протянул Ла Наг. — Надо посмотреть, как развернутся события. Любой разработанный ныне определенный план впоследствии безусловно потребует корректировки… Поэтому я его не разрабатываю.

— А я чем смогу вам помочь?

— Пока ничем. Необходимо сначала слегка укрепить репутацию Рэдмона Сейерса, чтобы он послужил вам надежным прикрытием. — Ла Наг взглянул на светящийся циферблат настенных часов. — С нынешнего вечера рейтинг нашего репортера начнет медленно, но неуклонно расти.

— Собираетесь его снабдить очередными эксклюзивными материалами?

— Нет… Снабжу преданными друзьями, которые имеют доступ к рейтинговым компьютерам.

Док Зак кивнул и просиял, поняв мысль.

— Ну конечно! Поэтому Сефа сегодня отправили на работу…

— Как раз сейчас должен взяться за дело.

У него имелся служебный пропуск в видеоцентр, но без официального вызова трудно было бы объяснить свое присутствие именно в этом конкретном отделе, где оценивались зрительские предпочтения и мгновенно вносились соответствующие поправки. В каждый видеоаппарат, изготовленный на Троне, встроен крошечный монитор, который сообщает рейтинговому компьютеру, когда какой приемник включен, какую принимает программу. Ни для кого это секретом не было; из купленной аппаратуры монитор можно спокойно вытащить. Хотя мало кто его трудился вытаскивать. Империя уверяла, будто он позволяет составить программу, наиболее отвечающую современным вкусам, так что лучше оставить, избавившись от трудов и затрат на изъятие.

Поскольку всем прекрасно известно, что видео служит мощным орудием пропаганды, любая откровенно пропагандистская попытка привычно пропускается мимо ушей. Но Империя, требуя обязательного лицензирования любого приемника, с легкостью непосредственно и насильственно диктует видеокомпаниям свою волю. Впрочем, в том даже не было необходимости. Империя заручилась многочисленными видимыми и невидимыми друзьями во всех средствах массовой информации, которые страшно гордятся своей принадлежностью к элитарным кругам, любыми доступными способами формируя и мобилизуя общественное мнение. Актуальные темы звучат в драмах и комедиях, популярные личности, дикторы произносят ключевые слова и фразы. Вскоре взгляды общества начинают меняться, сперва незаметно, потом неуклонно по градусам, потом совершается грандиозный скачок, после чего никому даже в голову не приходит, будто он когда-нибудь думал иначе. Пристрастившиеся к видео, как к наркотику, люди не подозревают о происходящем; только те, кто игнорирует назойливую вездесущую развлекательную машину, видят, что творится, но их предупреждающих криков никто не слышит.

Сеф Вулвертон заперся в помещении, где стоял главный рейтинговый компьютер, и стал менять плату над смотровым окном. Здесь начинаются все операции, оказывающие влияние на зрителей. Именно в этом компьютерном центре подсчитывается число приемников, настроенных в данное время на данную программу. Критически важная процедура — легче всего до людей достучаться через любимую передачу.

Он выложил на ладонь черную маленькую коробочку. При нажатии крышечка отскочила, под ней обнаружились два отделения. Одно пустовало, в другом лежал крошечный шарик, черный, как оникс. Сеф не одну неделю его программировал, пора пускать в дело.

Нацепил на лоб, включил плоский фонарик, влез по пояс в смотровое окно — перед глазами открылся мир мелких геометрических форм, собранных в непостижимые с виду схемы и матрицы. Держа в правой руке изолированный инструмент с муфтой на кончике, извлек с его помощью черный шарик из матрицы, заменив принесенным с собой. Старый сунул в коробочку для сохранности, закрыл окно. Через несколько минут направился по коридору в свой собственный отдел.

Скоро новый чип заработает, слегка перестраивая чувствительные магнитные поля, позволяющие компьютеру запоминать новую информацию и отыскивать старую. Сеф перепрограммировал матрицу так, чтобы определенный процент зрителей популярной вечерней комедии «Сладко, сладко!» о злосчастных приключениях во внешних мирах помешанного на сластях карлика пришелся на выпуск новостей Рэдмона Сейерса. После прямого репортажа о «денежном дожде» его рейтинг взлетит в любом случае, однако ненадолго, поскольку никакая сенсация не выдержит конкуренции с шоу «Сладко, сладко!». Проделанная сейчас махинация должна убедить соответствующих специалистов, что Рэдмон Сейерс вскоре наверняка окажется новым вундеркиндом среди репортеров, которому, пожалуй, разумно предложить работу в крупной видеокомпании, выделив лучшее время, чтобы он проявил себя в полную силу.

Сеф взглянул по пути на экраны на станции мониторинга. Точно, везде идет программа Сейерса.

«…перейдем к сфере бизнеса. Сегодня в ходе торговли ценными бумагами на Солнечной фондовой бирже возникла легкая паника в связи с известием, что Эрик Бедекер, крупный магнат астероидной горнорудной промышленности, выбросил на рынок все обычные и привилегированные акции из своих многочисленных портфелей. На протяжении нескольких последних месяцев он через разных брокеров понемногу продавал их за наличные. Общая сумма составляет миллиарды солнечных кредиток! Никому не известно, вкладывает ли он куда-нибудь полученные деньги. Возникло опасение, что на редкость проницательный и безжалостный Бедекер узнал то, чего никто больше не знает. Поэтому многие инвесторы помельче начали продавать нынче акции, ощутимо снижая их стоимость. Впрочем, в данный момент ситуация, кажется, стабилизировалась после многократных заверений консультантов по инвестициям и брокерских контор, что тревоги напрасны — земная экономика гораздо здоровее прежнего.

Эрик Бедекер упорно отказывается от каких-либо комментариев по этому поводу.

Вернемся на домашний фронт. Тронские власти до сих пор ищут участников вчерашнего дерзкого ограбления инкассаторских флитеров Министерства финансов, рассыпавших после налета деньги над Примус-Сити. Полиция утверждает, что у нее есть несколько верных способов установить личность так называемого Робин Гуда и Вольных стрелков, но в подробности не вдается.

Прошлой ночью я стал очевидцем знаменитого ныне «денежного дождя», и мы вновь повторим репортаж для тех, кто случайно его пропустил…»

 

Глава 13

Ла Наг сидел молча, неподвижно, прислушиваясь к забродившему недовольству. Слишком скоро. Вот на что способна гибель четверых великолепных мужчин…

— Мы отомстим! — воскликнул Брунин, стоя посреди конторки. — Обязаны отомстить!

По первому побуждению Ла Наг был готов согласиться. Может быть, из-за того, что несколько часов назад произошло у него на глазах, может быть, из-за того, что день был очень долгий, а ему предшествовала бессонная ночь… Так или иначе, некий темный уголочек в душе тоже требовал мести.

Нет… Нельзя позволять себе роскошь откликнуться на соблазнительный призыв сирены. Однако четыре жизни погибли! Так рано… Прошло лишь три четверти года Ростка, и четверо живых потеряны. По его вине.

В течение трех месяцев после первого налета все шло по плану. Робин Гуд старался не показываться, напоминая о себе лишь с помощью «Хрестоматии». «Хрестоматия» распространялась удачно — благодаря запрету после «денежного дождя» интерес к ней резко вырос, тираж, соответственно, тоже. Метеп и Совет Пяти совершали ожидаемые шаги, экономика точно по графику все быстрей скатывалась по нисходящей спирали. Наконец пришло время снова встряхнуть Империю, пробудив от самодовольного сна. Робин Гуду с Вольными стрелками предстояло совершить следующий налет. Снова должен был пролиться «денежный дождь».